Пепел семи ветров

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ТУМАН

Пролог. Тот, кто тонет в тумане

Город Тонбэк, Нижний город, район Сухих доков.

Три месяца назад.

Человек впадает в кому не сразу. Сначала он тонет.

Ли Хана стояла на пирсе и смотрела, как с реки Туманов поднимается молоко. Густое, холодное, оно лизало сваи, глотало фонари и подбиралось к ее ботинкам.

– Опоздала, – сказал полицейский, даже не обернувшись. – Тело полчаса как выловили.

Хана промолчала. Она всегда опаздывала. К смерти – тем более.

– Родственники? – спросила она, достав из рюкзака помятый блокнот и уголек. Полицейский, пожилой мужчина с уставшими глазами, наконец повернулся.

– Мать. Ждет в машине. Денег нет, квартиру снимают в трущобах. Ты… – он запнулся, глядя на ее руки в въевшейся графитовой пыли. – Ты только с ней помягче. Пацану шестнадцать было.

– Мне всегда шестнадцать, – ответила Хана, шагая в туман. – Когда я рисую.

Тело уже увезли, но запах остался. Речная вода, мазут и что-то сладковатое – последнее, что вдохнул мальчишка, прежде чем легкие наполнились грязью.

Хана нашла мать в старенькой "Дэу", припаркованной у разрушенного склада. Женщина не плакала. Она сидела, вцепившись в руль, и смотрела сквозь лобовое стекло в никуда.

– Я могу узнать, о чем он думал в последнюю минуту, – тихо сказала Хана, присев на корточки у открытой двери. – Видеть ничего не обещаю, там часто просто… цвет или звук. Но если вам станет легче…

Мать перевела на нее взгляд. Глаза были сухими, как старая бумага.

– А ты кто? Гадалка?

– Художник.

Тишина. Где-то в тумане завыл буксир.

– Рисуй, – выдохнула женщина. – Хуже уже не будет.

Хана закрыла глаза. Она не любила это показывать – слишком интимно, слишком похоже на раздевание перед чужими. Но работа есть работа.

Она взяла мать за руку. Холодная, шершавая ладонь. И нырнула.

Сначала была боль. Не ее, чужая, но от этого не менее реальная – рваная, ледяная, разрывающая грудь изнутри. Легкие горели, в ушах стоял звон. Потом картинка.

Туман. Пирс. Место, где доски кончаются и начинается черная вода.

Мальчишка стоит на краю. Он не прыгает. Он смотрит вниз, и в руке у него… бумажный кораблик. Белый, аккуратно сложенный.

За его спиной кто-то есть. Фигура в темном плаще с высоким воротником. Лица не видно, только блеск – блеск металла на пальце. Перстень с острым камнем.

Фигура делает шаг вперед. Мальчик вздрагивает, оборачивается. Губы шевелятся: "Вы… вы обещали…"

Толчок. Всплеск. Пузыри воздуха, уходящие вверх, в серое небо.

И последнее, что видит мальчишка перед тем, как сознание гаснет – тот самый кораблик, плывущий по воде, медленно намокающий и уходящий на дно.

Хана открыла глаза. Ее трясло.

– Ну? – спросила мать. В голосе впервые зазвучала надежда. – Ты что-то видела? Он… он мучился?

Хана посмотрела на свои руки. Они дрожали так, что уголек выпал.

– Его убили, – сказала она хрипло. – Там был кто-то. Мужчина. С перстнем.

Женщина замерла.

– С каким перстнем?

– Металл. Темный. На камне – иероглиф.

Мать вдруг схватила ее за запястье так сильно, что останутся синяки. Глаза ее расширились, но это был не ужас. Это был страх. Дикий, животный страх.

– Замолчи, – прошипела она. – Ты ничего не видела. Поняла? Ничего. Утонул он. Сам. Слабоумный был, вот и полез в воду.

– Но я могу пойти в полицию, я могу описать…

– Замолчи, дура! – женщина тряхнула ее. – Ты хоть знаешь, чей это может быть перстень? Это "Хвэ". Это кланы. Если ты пикнешь, тебя найдут. И меня найдут. И закопают там, где даже туман не достанет.

Она отпустила Хану и отвернулась, вцепившись в руль.

– Убирайся. Денег у меня нет. И забудь, что сюда приходила.

Хана вышла из машины. Туман сомкнулся вокруг, холодный и липкий. Она сунула руки в карманы и наткнулась на сложенный лист.

Она сама не заметила, как нарисовала это. Пальцы помнили раньше, чем голос.

Портрет мужчины. Размытый, но четкий: острые скулы, тяжелый взгляд, тонкие губы. И перстень. На безымянном пальце правой руки – черный камень с иероглифом "Металл".

Она порвала рисунок в клочья и бросила в реку.

Глава 1. Художница

Три месяца спустя. Настоящее время.

В дверь мастерской постучали.

Хана подняла голову от холста. На часах – половина второго ночи. В окна хлестал дождь, смешанный с туманом. Кто приходит в такое время?

Стук повторился. Три удара. Ровных, спокойных, тяжелых.

Она открыла.

На пороге стоял мужчина в черном пальто. Дорогая ткань, идеальная осанка, лицо – как высеченное из мрамора. И глаза. Глаза человека, который не спит уже очень давно. Красные прожилки, темные круги, но взгляд острый, как лезвие ножа.

Он снял перчатку. На безымянном пальце правой руки блеснул черный камень с иероглифом "Металл".

– Вы Ли Хана? – спросил он. Голос низкий, усталый, но властный. Привыкший приказывать.

Хана вцепилась в дверной косяк так, что побелели костяшки.

– Кто спрашивает?

Мужчина чуть склонил голову. В уголках губ мелькнуло подобие улыбки. Холодной, опасной.

– Юн Джинхо. Глава клана Металла. Мне нужен художник, который видит то, чего нет.

Хана перевела взгляд на его руку. На перстень.

– Я не работаю с кланами.

– Я заплачу столько, что вы сможете уехать из этого города навсегда. – Он выдержал паузу. – Или вы предпочитаете, чтобы я вошел без спроса?

Дождь хлестал по карнизу. Туман за спиной мужчины клубился, как живой.

Хана отступила на шаг, впуская его внутрь.

В комнате пахло масляной краской, скипидаром и дешевым кофе. Хана пожалела, что не прибралась – на единственном стуле громоздилась стопка старых газет, на полу валялись тюбики, а в углу стоял недописанный портрет старухи с рынка. Старуха была похожа на сморщенное яблоко, но заказчица – внучка – просила сделать её «помоложе и покрасивее». Хана так и не придумала, как врать кистью.

– Проходите, – сказала она, пряча руки в карманы, чтобы он не заметил, как они дрожат. – Только стульев нет. Садитесь на пол, если не брезгуете.

Джинхо не сел. Он стоял посреди мастерской, возвышаясь над хламом, как памятник самому себе, и рассматривал её картины.

– Это вы?

– Я.

– Похоже на вскрытие, – заметил он без эмоций. – Каждый портрет – как труп. Вы сдираете с людей кожу и оставляете мясо.

Хана хмыкнула.

– Вы пришли поругать моё творчество или по делу? Потому что за оскорбления я беру вдвойне, а наличных у вас, судя по пальто, хватит.

Джинхо медленно повернулся к ней. В полумраке комнаты его глаза казались почти черными – две бездны, в которых тонул свет единственной лампочки.

– Моего брата убили три недели назад, – сказал он. – Вы будете рисовать его сны.

– Я рисую только последние мысли умерших. – Хана скрестила руки на груди. – Если он умер три недели назад, его мозг давно остыл. Я не экстрасенс, я просто… копирую то, что вижу. Отпечаток. След. Это работает только первые сутки.

– Его мозг не остыл, – перебил Джинхо. – Потому что он не мертв.

Тишина повисла в комнате, густая, как тот туман на пирсе.

– В смысле?

– Он в коме. Тело живо, мозг работает, но сознание заперто. Врачи говорят – вегетативное состояние. Клан говорит – добить. Я говорю – найти того, кто это сделал.

Он шагнул к ней. Ближе, чем нужно. Хана почувствовала запах его одеколона – дорогой, с нотками дерева и дыма. И под ним – что-то еще. Металлический привкус силы. Магия кланов всегда пахла кровью.

– Вы будете рисовать его сны, – повторил он. – Каждую ночь. Пока не увидите лицо убийцы.

– Я не могу войти в чужой сон по заказу, – Хана отступила к окну. – Это не краны включить. Нужен контакт, нужно касание, нужна…

– Нужна кровь, – закончил за нее Джинхо. – Я знаю. Я всё про вас знаю, Ли Хана. Бывшая наследница клана Воды. Потеряла дар в двенадцать лет. Мать погибла при загадочных обстоятельствах. Отец исчез. Вы живете в трущобах, рисуете покойников за еду и прячетесь от всех, кто носит перстни.

Он снова шагнул. Теперь между ними было меньше метра. Хана уперлась спиной в подоконник.

– Откуда… – начала она.

– Я глава клана, – усмехнулся он одними уголками губ. – Я знаю всё про всех. Кроме одного. – Он наклонил голову, вглядываясь в её лицо. – Я не знаю, почему вы отказались от дара. И не знаю, зачем рисуете мертвых, если можете рисовать живых.

Хана сглотнула. В горле пересохло.

– Я не отказывалась. Я его потеряла.

– Ложь, – спокойно сказал Джинхо. – Дары не теряют. Их забирают. Или прячут.

Он протянул руку. Медленно, давая ей время отшатнуться. Она не отшатнулась. Его пальцы коснулись её виска – холодные, сухие, и Хана дернулась, потому что в голову ударило чужое.

Картинки. Обрывки. Крики.

Он видит смерть брата. Глазами брата.

Туман. Пирс. Мужчина в плаще.

– Вы… вы обещали…

Толчок. Вода. Холод.

Джинхо убрал руку. Его лицо осталось невозмутимым, только на скулах дрогнули желваки.

– Теперь вы знаете, что я не вру, – сказал он тихо. – Это не просто расследование. Это всё, что у меня осталось. Рисуйте его сны. Я заплачу любую цену.

Хана молчала, пытаясь отдышаться. В голове всё еще плескалась ледяная вода.

– Я согласна, – выдохнула она. – Но на моих условиях.

– Каких?

– Первое: я работаю одна. Никакой охраны, никаких сопровождающих из ваших людей. Второе: я имею доступ к телу вашего брата в любое время суток. Третье…

Она запнулась. Джинхо ждал.

– Третье: вы скажете мне правду. Зачем я вам на самом деле? Есть десятки магов, которые видят сны лучше меня. Есть провидцы, есть некроманты, есть… – Она махнула рукой. – Почему я?

Джинхо молчал долго. Так долго, что Хана решила – не ответит.

Потом он расстегнул пальто. Достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, пожелтевший по краям, и протянул ей.

– Это нашли в кармане брата, когда он упал в воду.

Хана развернула.

И замерла.

Это был её рисунок. Тот самый, который она порвала три месяца назад и бросила в реку. Портрет мужчины с перстнем. Клочки склеили скотчем, кое-где не хватало кусков, но лицо было узнаваемо.

Лицо Юн Джинхо.

– Он носил это с собой, – сказал Джинхо. – Три месяца. Спросите меня, почему мой брат хранил ваш рисунок, на котором изображен я, за три недели до того, как его сбросили в воду?

Хана подняла на него глаза. В них плескался ужас.

– Я не знаю, – прошептала она.

– Я тоже не знаю, – ответил Джинхо. – Но собираюсь выяснить. И вы мне поможете. Потому что, Ли Хана, если мой брат хранил ваш рисунок – значит, вы уже были там. Значит, вы уже видели то, чего не должны были видеть.

Он шагнул к двери.

– Завтра в полночь я пришлю машину. Будьте готовы.

– Куда? – спросила Хана, всё еще глядя на рисунок.

– В Башню Металла. В гости к моему брату, который спит и никак не проснется.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Хана осталась одна в мастерской, сжимая в руках собственный рисунок, который должен был давно сгнить в речной воде.

Она подошла к окну. Внизу, под фонарем, стоял черный автомобиль. Джинхо садился на заднее сиденье. На секунду он поднял голову, и их взгляды встретились сквозь пелену дождя.

Хана отдернула штору.

Сердце колотилось где-то в горле.

Она посмотрела на свои руки. На пальцах – въевшаяся графитовая пыль, старая краска, мелкие шрамы от канцелярского ножа.

И слабое, едва заметное голубое свечение под кожей.

То, чего не было двенадцать лет.

Дар возвращался.

Глава 2. Гость

Хана просидела у окна до рассвета.

Дождь кончился, туман поредел, и Нижний город проступил из серой мути – кривые крыши, ржавые пожарные лестницы, редкие огни в окнах таких же неудачников, как она. Где-то залаяла собака, загремело ведро – бродяги начали шариться по помойкам в поисках еды.

Она всё смотрела на свои руки.

Голубое свечение пропало так же быстро, как появилось. Но память о нем осталась – жжение под кожей, будто по венам пустили ледяную воду.

Этого не может быть.

Дар Воды. Мать говорила, он просыпается у девочек рода в четырнадцать лет. У Ханы проснулся в двенадцать – рано, ярко, пугающе. Она могла остановить кровь, могла слушать мысли утонувших, могла видеть в воде прошлое.

А потом мать убили, и дар пропал.

Хана помнила тот день с пугающей четкостью. Мать лежала на кухне их квартиры в Верхнем городе, и кровь – красная, густая – растекалась по белому кафелю. Хана держала её за руку и звала на помощь, но горло перехватило, и вместо крика выходил только шепот.

– Беги, – сказала мать. – Забери мой дар и беги.

И Хана забрала. Нечаянно, сама не понимая как. Втянула в себя силу матери, как утопающий втягивает воздух. А потом потеряла всё.

Двенадцать лет тишины. Двенадцать лет она была пустой.

И вот теперь – свечение.

Хана сжала кулаки. Ногти впились в ладони.