Доктор Ланской: Тайна Кондитерской фабрики Елисеевых. Часть 2

Глава 1

Ноябрь в Троелунье выдался довольно – таки тяжелым как для пригородов, так и для крупных городов.

Морозы ударили неожиданно, намного раньше, нежели в прошлых годах, а потому многие предприятия и котельные оказались не готовы к перепадам температур. Лошадей экстренно перегоняли в зимние стойла, дома утепляли, а дворников выгоняли на час раньше, лишь бы они успели расчистить площади и главные транспортные улицы городов от снега.

Даже у схода к воде на набережной в Столице образовалась кромка тонкого льда, омывающийся ледяными солеными водами. В лесах выбрались зимние животные на охоту, птицы клиньями устремлялись на юг, а рыбаки выходили все реже в море, так как оказались не готовы к столь ранним холодам, от этого в промышленных центрах почти исчезла вся рыба.

И в такие времена, пока города перестраивались на временные рельсы консервов с фермерских хозяйств, Феликс был искренне рад, что гости именно у Киприана.

Канцелярский глава не был запасливым, однако даже в его кладовой нашлись рыбные консервы очень неплохой сносности. Даже Лидия, придирчивая к рыбе, оценила качество сельди, тунца и форели.

Феликс сам не страдал от дефицита рыбы, так как не особо и ел ее, однако подрастающему организму Михаила, а также окончательно выдохшемуся Киприану, подхватившему где – то грипп, был просто необходим и рыбий жир, и омега, и кальций…

— Это как вам удалось так заболеть? — удивлялся Феликс, смотря на градусник. — Вроде и на карете своей катаетесь, и в кабинете отдельном сидите…

— Да сто процентов из бухгалтерии пришла зараза… Эти девчонки где только не шатаются…

Киприан зашелся кашлем и сжался, завернувшись сильнее в плед.

Драгоновский почти три дня не выходил из комнаты, чтобы не разносить заразу по дому, а Феликс почти неделю бродил по особняку в тканевой маске, иногда прокашливаясь, но не заходя в крыло к Лидии и Михаилу. Общались они исключительно через слуг и письма.

— Еще и вас впутал… во все это… боже… когда это закончится… что это?..

— Грипп ходит, уже говорил вам, — спокойно сказал Феликс, растворяя очередной порошок от кашля в теплой воде.

— Опять пить?! — возмутился Драгоновский, прикрыв рот при кашле. — Я уже не успеваю бегать… Доктор Ланской, вы собрались меня вылечить или посадить мне почки?

— Не волнуйтесь, если ваши почки пережили институтские пьянки — то им уже не страшны никакие испытания, — Феликс протянул одну из чашек с отваром Киприану, и тот ее беспрекословно взял и начал пить.

Сам Ланской уселся в кресло рядом и, вытянув устало ноги, почти в три глотка выпил сладкий отвар. Эту смесь трав принесла Лидия и, хоть Феликс и желал отругать ассистентку, все – таки должен был ей сказать «спасибо». Отвар из хвои, чабреца и коровяка выполнял свою миссию не хуже уколов, от который почти все ягодицы Киприана были синими.

— И все равно спасибо, доктор, — вдруг сказал Киприан, тихо кашлянув два раза. — Все лучше, чем я позавчера тут валялся бы в бреду.

— Лидию будете благодарить, — заметил Феликс, потягивая остатки отвара. — Но вам все равно еще нужно лежать. И желательно — до послезавтра. Так как вам вести нас до Огарева.

— Довезу, не беспокойтесь, — усмехнулся Киприан. — Я подал прошение в Министерство. И оно выдало нам немного бюджета. И на эти деньги я смог снять небольшое имение вблизи усадьбы Елисеевых.

Феликс в изумлении поднял брови, и отхлебнул отвара. А Киприан, наслаждаясь реакцией доктора, улыбнулся и, отставив чашку, указал Ланскому на свой рабочий стол у противоположной стены.

Феликс тут же подошел, взял лежавшие листы и папки, отдал все Драгоновскому и через пару минут получил в руки письмо от некоего министра в звании генерала – майора К.Л. Люстера:

«Уважаемый К.К. Драгоновский,

Рад вас известить, что Экономический Комитет одобрил ваше прошение, в связи чем вам будет выделено ровно двадцать тысяч лир ассигнациями. Комитет изъявил прошение об отчете на эти деньги в течение всего расследования.

Помимо этого, Экономический Комитет просит Вас не растрачивать казенные ассигнации на нужды госизменников и их пассий.

С уважением и благодарностью за службу,

Генерал – майор, Карл Людвиг Люстер»

Феликс наскоро прочел, усмехнулся про «госизменников» и «их пассий», после чего передал письмо обратно в руки Киприану. Драгоновский же, также улыбнувшись, убрал письмо и, сев ровно в кровати и поправив одеяло, вдруг сказал:

— Люстер стал что – то часто вас поминать «добрым» словом.

— Видимо, снюсь ему каждую ночь.

— Держите свои фантазии при себе, — поморщился Киприан, но больше демонстративно, для смеха. — А вообще… мне крайне не нравится эта его активность. Люстер… это, конечно, не Разуминин, он не так опасен… но!.. Но… и у него есть козыри. И я боюсь, что знаю не о всех.

Киприан вновь закашлялся, после чего допил отвар и вернул чашку в руки Феликса. Но прежде, чем уйти, Ланской заметил:

— Знаете, во время войны меня трижды чуть не убили. И угроза четвертого моего эшафота уже не кажется мне чем – то страшным. Нет… мне даже интересно.

— Что именно? — удивился искренне Киприан.

— Смогут ли мне снести голову на эшафоте в этот раз… или моя миссия на этой земле еще не окончена?

***

—На Ярмарку? — удивилась Лидия, когда только услышала о намерении доктора прогуляться. — Но ведь вам нельзя пока выходить. Ваше здоровье…

— Все в порядке, — он улыбнулся девушке и, взяв из шкафа пальто, натянул, сразу поправив висевший на той же вешалке белый шарф. — Лида, ты не хочешь? Тогда скажи, что купить…

— Я хочу, — возразила строго Лидия, встав с кресла. — Но я не могу оставить Мишу. Господин Киприан болеет, а Саранта пока что занята своими прямыми обязанностями.

— Значит, Михаил идет с нами.

— Да что с вами?

Лидия подошла и со всей серьезностью приложила тыльную сторону ладони ко лбу, а потом и щекам Феликса. Они были слегка горячими, но в пределах нормы. Более того, глаза доктора сияли как никогда ярко, словно Ланской получил крупное наследство или прекрасные вести насчет своей карьеры.

Лидии оставалось лишь гадать, отчего взгляд Феликса засиял, однако она не стала спрашивать. Молча собралась сама, пригласила из покоев Мишу и, предложив прогулку до Универмага, около которого и развернулась ярмарка, увидела на лице мальчика удивление.

— Ты чего? Не хочешь? — уточнила Лидия, искренне изумленная такой реакции ребенка.

— А что такое ярмарка? Феликс Аристархович, это какая – то больница?

И в этот момент удивился уже сам Ланской.

В свое время он побывал всего на двух Столичных Ярмарках: на Мартовской и Рождественской. Отец тогда вывез его в город за прилежную учебу и отличные оценки. И Феликс запомнил навсегда: карусели, пальбу из игрушечных луков по мишеням в виде уток, множество сладостей, скоморох и танцоров в универмаге, которые приготовили для всех представление не хуже, чем в цирках.

Конечно, прошло время, и Ярмарка стала своеобразным базаром, где можно было купить что – то с южных берегов у торговцев или же приобрести себе в гардероб восточные пальто, западные украшения или северные меха.

Феликсу же хотелось присмотреть себе новую шляпу, так как предыдущую он благополучно забыл на кладбище. А когда вернулся — ее, конечно, уже украли. А вещица была хорошей, французской, сшитой на заказ и инкрустированная именной вышивкой на внутренней подкладке.

— Нет, это точно не больница, — усмехнулась Лидия, подав Мише его пальто и шапку. — Ярмарка — это веселье, танцы и много вкусностей. Ты что любишь?

На это Миша тоже промолчал, подняв голову, чтобы «мисс Лидия», как он ее звал, завязала ему под подбородком шнурки шапки. а Феликс, посмотрев в окно на прохожих, пожертвовал мальчишке свой теплый шарф, купленный в Швейцарии.

— Куплю ему что – нибудь, — пообещал доктор, протягивая руку мальчишке. — Пошли? Покажу тебе кое – что красочнее книг по биологии.

Миша протянул руку, и Феликс, взяв ее, помог Шелохову – младшему спуститься по длинным лестницам особняка, потом осторожно сойти на дорогу в саду и забраться в приготовленный экипаж.

Феликс заранее распорядился, чтобы подготовили транспорт, так как морозы ударили нешуточные. Даже ему, в теплом пальто с меховым воротником, но без шарфа и свитера на рубаху сверху, было неприятно находится на улице. Но доктор сдержался, чтобы не вернуться в дом и переодеться.

Они не были на улице больше недели из – за оформления бумаг в Канцелярии, а потом — из – за простуды Драгоновского. И сейчас выход на ярмарку был для Феликса как истинное новогоднее чудо, до которого парню было далеко.

Экипаж их вскорости высадил на Центральной площади, прямо перед Универмагом.

Массивное серое здание с золотыми вставками уже украсили гирляндами и бантами с лентами, а вдоль длинных стен расположилось множество ларьков с лампочками, горячими вкусностями и разложенными для Столичных светских дам нарядами, украшениями и восточными духами.

Лидия, только выйдя на улицу, раскрыла рот от радости. Она сама не заметила, как засияли ее глаза. Феликс это увидел и, не отпуская Михаила, вставшего неподвижно рядом с доктором, предложил левую руку девушке. И Ильинская, изогнув элегантно бровь в недоумении, приняла его руку, выпрямив спину и подняв гордо голову.

Ярмарка была в самом разгаре. Они еще и пришли в пятницу вечером, отчего народу на площади было достаточно. Около ларьков с едой было не протолкнуться, ближайшие кафе и рестораны оказались переполнены. В бутиках одевались дамы для грядущего Рождественского бала во Дворце Короля, а особо искушенные подходили к торговцам в надежде, что окажется их размер заграничного платья.

Лидия было порывалась куда – то отойти, но сразу себя останавливала. И Феликсу было как – то неудобно ей намекнуть на то, что деньги он ей выделит.

— Что ты хочешь? — уточнил доктор, вновь почувствовав порыв Лидии отойти.

Но Лидия отвернула голову, и Феликсу не составило труда проследить диапазон, куда бы мог быть направлен ее взгляд. Девушку явно не интересовал ларек с оружием, значит, оставались два: павильон с охотничьими шкурами и ювелирный шатер.

— Сережки хочешь? Или колье?

— Господин Феликс, держите себя в руках, — заметила строго Лидия. — Вы больны, и я не стану пользоваться вашим временным помутнением рассудка. Не так меня воспитывали.

— Лида, мне кажется, что бредишь тут ты, — с улыбкой сказал Феликс, посмотрев в глаза девушке. — Я хочу сделать тебе подарок. У тебя тоже не так давно был день рождение. И я не успел ничего подарить.

— И не нужно.

— Лида.

— Господин Феликс, прошу вас, пойдемте.

И вдруг доктор понял: Лида его торопит. Она не смотрела на ларьки и украшения. Ее организм был в позиции защиты: она осматривалась, выслеживала и наблюдала. Она не искала себе колье или духи. Ильинская торопилась уйти от чего – то… или кого – то?

Феликс уже было сделал шаг, как вдруг услышал справа от себя:

— Неужто?! Лида! Ильинская!

И тут Ланской почувствовал, как девушка чуть не осела на колени. Он выпустил на минуту руку Миши, чтобы придержать ассистентку, и в эту минуту к ним подошел незнакомец в соболиной шубе, с зализанными назад воском черными волосами и пронзительными синими глазами.

Молодой человек держал в руке трость с набалдашником в форме золотой обезьяны, его туфли сверкали рубиновыми пряжками, а на брюках присутствовала идеальная стрелка, по линии которой шел золотой шов.

Кого – то этот незнакомец напомнил Феликсу, но доктору было не до воспоминаний. Лидия оказалась почти у него на руках, так как резко ослабела и опустила взгляд. При этом девушка вцепилась в рукава пальто доктора и так крепко сжала, что ткань на спине натянулась до предела.

— Лидия…

— С кем имею честь, сударь? — уточнил Феликс, ослабив шарф Лидии и осматривая покрасневшие щеки ассистентки.

Незнакомец одарил доктора строгим взглядом, который вскоре перерос в пренебрежительный. Словно Ланской уже заведомо был чем – то виноват перед неизвестным.

— А вы еще кто?

— Доктор Ланской, — тихо представился Феликс, придержав Лиду. — Что вы хотели от моей ассистентки?

— Ассистентки?! — изумился незнакомец. — Не стыдно ли вам звать эту прекрасную даму просто «ассистенткой»?

— А как мне ее назвать?

— Служанкой.

И тут уже настала очередь Феликса удивляться. Он заранее встал в боевую стойку, так как почувствовал: от этого молодого человека стоило ждать беды. За красивой оберткой уже явно не скрывалось ничего хорошего.

— Простите?

— Прощаю. Вы в курсе, кто сия девушка?

— Повторюсь: моя ассистентка, — гнул свое Феликс. — А вот кто вы такой? Хотя бы с кем имею честь, если что, стреляться?

— Дуэль? — незнакомец расхохотался в голос.

Пока он смеялся, Лидия оклемалась, встала ровно и, поправив и шарф, и шляпку, посмотрела исподлобья на неизвестного. Феликс взял девушку за руку, но она резко дернула. Да так сильно, что сам доктор не ожидал. Он отпустил Ильинскую, и чудом успел ее вновь схватить за плечи, когда она замахнулась, чтобы ударить по улицу ухмыляющегося незнакомца.

— Держите свою служанку ближе к себе, — вдруг рыкнул парень, покрутив набалдашник трости и еле оголив клинок. — Иначе я ей все – таки снесу голову.

— Держите и вы свой язык при себе, — заметил Феликс, выйдя вперед и уже стянув перчатку. — Иначе…

— Что? Вы мне угрожаете?! — возмутился наигранно молодой человек.

— Предупреждаю.

— Меня?! Да вы… ты… Что ж, — как – то резко смягчился незнакомец, поправив и так идеальную прическу, — ты всегда хорошо приспосабливалась, Лидия… А сейчас отхватила себе, судя по всему, лакомый кусочек из медицинского корпуса?

— Молчи, — прорычала Лидия, сжав пальцы в кулаки.

— В отличие от тебя, я имею право голоса. Ибо не предавал свою страну.

— И я не… предавала…

— Да что ты? — его плечи вновь содрогнулись от смешка. — А чьих родственников вздернули десять лет назад прямо тут, на площади? М? Не подскажешь? Лично видел, как они дергались… а у твоего старика, так и вовсе, выпучились глаза… и…

Он не договорил.

Феликс, не выдержав, со всей силы заехал наглецу в солнечное сплетение, чем заставил того согнуться. После чего Ланской толкнул незнакомца в кучу убранного дворниками снега, перемешанного с грязью и песком.

Парня, казалось, парализовал ужас, так как он смотрел на доктора немигающим взглядом и как будто пытался осознать невероятную вещь: его смогли ударить.

— Я предупреждал, — потирая запястье, сказал строго Феликс.

Лидия прикрыла рот от ужаса, а Миша, все это время молча наблюдавший, прижался к Ильинской и схватился за подол ее шубки.

Феликс же, развернувшись на каблуках туфель, уже было направился в другую сторону, потянув за собой и Лидию, и Мишу, как вдруг почувствовал мощную хватку на плече. Его грубо развернули, заехали в челюсть — и повалили на мостовую.

Феликс и сам не понял, как завязалась драка.

Как он начал бить, как сам получил три хороших удара по ребрам и как вскоре их разняли вызванные жандармы — всего этого Феликс почти не запомнил. Осознание содеянного пришло к нему, когда в лицо полетела кожаная дорогая перчатка незнакомца, а до ушей донесся его поросячий визг:

— Дуэль! Немедленно! Сейчас же!

— Да ради бога! — Феликс бросил в ответ перчатку. Она упала поверх той, что бросил незнакомец. — Место и время.

— Вам скажут в приватном письме, — прошипел парень, утирая платком кровь с лопнувшей губы. — И не опаздывайте, доктор… За свою шавку будете отвечать лично!

И в следующую секунду Лидия, выхватив свой револьвер, сняла предохранитель и пустила в воздух пулю. Над Ярмаркой так прогрохотало, что у незнакомца зашевелились на висках приглаженные пряди, а у Ильинской не дрогнул ни один мускул.

— Прочь, — приказал стальным тоном Лидия.

И на удивление Феликса, незнакомец тут же ринулся бежать. Он даже забыл свою перчатку.

Лидия же, обернувшись к Феликсу, мочал посмотрела ему в глаза и, спрятав револьвер под шубку, сжалась, словно приготовившись к удару. Но Ланской не стал ей ничего высказывать.

Отряхнув брюки и пальто, поправив выбившиеся из хвоста волосы и утерев платком кровь с лица, Феликс выбросил недавно купленную ткань в мусорное ведро и заметил:

— Сделаем вид, что это досадное недоразумение.

— Недоразумение?.. Недоразумение?! — закричала Лидия.

— Лида, прекрати.

— Нет! Этот подонок! Он должен быть… он не мог…

— Лида!

Феликс редко повышал голос. Настолько редко, что Лидии было непривычно даже слышать его крик. Тем более в отношении себя. С ней доктор всегда общался либо спокойно, либо так тихо, что ассистентке приходилось напрягать слух.

А тут крик…

Феликс подошел к Лидии и, взяв двумя пальцами ее подбородок, заставил поднять голову. Девушка посмотрела ему в глаза, но не увидела и тени злобы.

— Лида, выдыхай. Не порть мне вечер. И Мише — тоже, — Феликс посмотрел на застывшего мальчика. — Поговорим дома. А пока — пошли. Нужно показать Михаилу оставшуюся часть Ярмарки.

Феликс не помнил, сколько они еще ходили между рядов и ларьков, однако, когда забирались обратно в экипаж, в руках у Лидии был пакет из парфюмерной лавки, у Миши — увесистый кулек с конфетами фабрики тех самых Елисеевых и Панкратовых, а также несколько затянутых в новогоднюю обертку петушков.

Михаил даже сначала и не понял, что перед ним сладости, пока Феликс не подсказал, какие вкуснее и не дал мальчику по дороге назад попробовать пару штучек. Ланской не собирался портить себе последний спокойный вечер перед кончиной скандалами и руганью.

При этом Феликс не мог сказать, что он боится. Нет, страха уже не существовало. Его сердце успокоилось, дыхание выровнялось, а ранки на лице присохли на морозе.

Доктор даже и забыл на какое – то время о случившемся, пока не переступил порог особняка Драгоновского и не столкнулся в гостиной лицом к лицу к хозяином.

— Что случилось? — беззаботно спросил Феликс, отдавая пальто белой от страха Саранте.

Но вместо ответа Киприан поднял руку с небольшой запиской.

Он протянул ее Феликсу, и тот, быстро открыв сложенный вдвое лист, увидел короткое послание:

«Чертова Пустошь, около Вознесенского кладбища. В одиннадцать вечера. Секунданта можете не брать, я обеспечу вас.

Доктору Ф. Ланскому от К. Елисеева»

Лицо Киприана исказила гримаса злобы, а у Лидии побелело лицо не хуже, чем у Саранты, когда она увидела Феликса с запиской. Она все сразу поняла, но, как только вышла вперед и открыла рот, чтобы объясниться перед Драгоновским, тот остановил ее жестом.

После этого, подойдя к Феликсу, Киприан посмотрел доктору в глаза и тихо спросил:

— Вы осознаете свою ошибку?

— Да. Но не жалею о ней.

Киприан отвернулся, опустив взгляд и зло цокнув языком.

После чего подошел к вешалке, снял с нее пальто, шарф и, повесив на пояс рапиру с кобурой, приказал строго Лидии:

— Уведите ребенка в комнату. Саранте я дам указания, она накормит и уложит Михаила. А вам, мисс Лидия, я запрещаю покидать особняк. Охрана также в курсе.

— Господин Драгоновский!..

— Поздно, — вдруг сказал парень. — Вы подписали доктору Ланскому смертный приговор.

— С чего это? — Феликс вновь глянул в записку. — С каких пор кондитеры научились стрелять?

— С тех пор, как получили ордена за военные заслуги, — еле сдерживаясь, прорычал Киприан. — А Константин Николаевич Елисеев, как на беду, еще и снайпером был в Шестой войне. Поверьте, стреляет он прекрасно.

Феликс ощутил, как его сердце замерло в груди, а дыхание остановилось. По спине пробежал холодок, а руки задрожали.

Лидия же, упав на колени, закрыла лицо руками и, не сдержавшись, зарыдала.

Глава 2

На удивление в ту ночь метель улеглась.

Снег расстелился пушистым покрывалом, небо озарилось от сияния полной луны и россыпи звезд, а лед на мелких речушках и озерах казался таинственными зеркалами, которые, коли в них глянуть, могли бы и отправить в иные миры.

Машина Киприана остановилась на небольшой поляне около лесополосы, где автомобиль и остался. Сам же Драгоновский, выпустив с заднего пассажирского Ланского, указал доктору на белоснежный проблеск среди высоких сосен.

Феликс, вдохнув еловый аромат и ощутив покалывание в носу, потер указательным пальцем под ним, а потом, обернувшись, увидел, как с переднего сидения выходит поднятый по звонку из Канцелярии Эдгар.

Цербех откровенно клевал носом, хотя и был уже вторые сутки выходной на работе, однако он сразу же собрался и даже нашел в своем арсенале нужные ампулы для сердца и дыхания, чтобы реанимировать коллегу в случае угрозы жизни.

Однако сам Феликс, как только Эдгар с ним поравнялся по дороге к поляне, уточнил:

— Фонарик есть?

— А ты что, ослеп?

— Есть?

Эдгар обернулся и, посмотрев в глаза Феликса, остановился.

Открыв свой ридикюль, Эдгар порылся в вещах и достал небольшой белый фонарик на батарейках. Передав устройство Феликсу, Цербех тихо спросил:

— А зачем оно тебе?

— Хочу убедиться кое в чем.

Драгоновский, все это время следовавший впереди и не обернувшийся ни разу, резко остановился. Его спина напряглась, плечи выпрямились, а из горла вырвался нервный кашель, согнувший канцелярского главу пополам.

Феликс и Эдгар тут же поспешили к нему, но, когда подбежали и посмотрели на небольшую поляну в заснеженной низине, сразу все поняли. Внизу, где дорога плавно переходила в пригорок, стояло два новых автомобиля дорогой марки, дежурили двое охранников, а вокруг прибывшего раньше Константина Елисеева вились три врача, секунданты и распорядитель в виде его же младшего братца Игната.

Драгоновский, прижав руку к груди, начал жадно глотать ртом воздух, а Эдгар, схватив его за запястье, прошипел:

— Еще тебя тут только не хватает…

Феликс же, быстро расстегнув пальто и размотав с шеи шарф, начал медленно спускаться вниз.

Киприан было протянул руку, чтобы его остановить, но вместо этого, ведомый Цербехом за руку, пошел следом. Его сердце колотилось на пределе, боль под ребрами была настолько колючей, что нормально вдохнуть было невозможно, однако Киприан все равно не желал отпускать Феликса на верную смерть в одиночку.

Киприан спустился за Феликсом — и почти сразу встретился со всеми своими главными занозами, которые ему зачастую очень сильно мешали то в Парламенте, то в Совете.

Эдгар успел подбежать и, еще раз проверив состояние Киприана, тихо сказал:

— Успокойся, или тут прибавится трупов…

Но Драгоновский лишь отодвинул доктора, встретившись взглядом с секундантом Константина.

Игнат Елисеев, о котором Киприан не так давно разговаривал с Феликсом, стоял в черной соболиной шубе, темно – серых брюках и зимних туфлях, его руки покрывали кожаные перчатки, а поверх — сверкали два фамильных перстня и обручальное кольцо с рубином.

Иссиня – черные волосы теребил ветер, прищуренные глаза смотрели ястребиной сосредоточенностью за процессом подготовки Константина к дуэли, а взгляд не выражал ничего, кроме презрения. Даже Драгоновский был для Игната не авторитетом: для Елисеева – среднего Киприан был такой же проблемой, как для самого канцелярского главы вся эта семейка.

Феликс спокойно стоял в стороне, смотря в упор лишь на Константина.

Тот только периодически фыркал, смотря в сторону, а после того, как его руки обнажились, а перчатки перекочевали к брату, Феликс и сам стянул свои.

Для Ланского все происходило как в замедленной кинопленке.

Он давно не был на дуэли, а потому забыл и порядки, и традиции, и правила. Но ему быстро напомнили, когда поставили напротив Константина, открыли перед ними ларец с одинаковыми однозарядными револьверами.

Один перекочевал в руки Игната, который его быстро зарядил, а второй был отдан Киприану.

— Вообще – то, вы нарушаете правила, — вдруг сказал Игнат, отдавая револьвер брату. — Служивые люди, тем более — такие высокопоставленные, не могут быть секундантами.

— Покажите, где такое писано в кодексе? — сразу оскалился Киприан, зарядив предложенной распорядителем пулей револьвер Феликса.

Игнат промолчал, а вот Константин, смотря на Ланского и ехидно ухмыляясь, прорычал:

— Пора платить по счетам, доктор…

— Пора, — спокойно ответил Феликс, приняв из руки Киприана револьвер.

Еще со школьных времен доктор помнил, как нужно было расходиться. Не более чем на сорок пять шагов. Но распорядитель, приведенный с собой Константином, определил минимальный диапазон: двадцать пять.

Барьеры были установлены, Киприан и Игнат отошли на три шага в сторону.

Эдгар встал за спиной Драгоновского, приготовившись к любому исходу.

Сам же Ланской, почувствовав, как колотится его сердце, невольно приложил руку к груди. Эдгар было раскрыл рот, чтобы остановить дуэль, но Киприан его остановил, прижав ладонь ко рту вампира.

Игнат вновь одарил их презрительным взглядом и, взглянув на братца, улыбнулся как дьявол, словно знал секрет победы Константина.

— Сходитесь, господа! — дал команду распорядитель.

Феликс сделал пару шагов, уже сжав револьвер, чтобы поднимать руку, как вдруг Константин, остановившись, выпростал вперед руку — и выстрелил первым.

Над темным лесом прогрохотало так, что Феликсу на мгновение показалось, что его душа покинула тело, а потом со свистом ветра и под карканье слетевших с веток воронов вернулась обратно.

Боль доктор ощутил не сразу.

Киприан с трудом удержал Эдгара, схватив парня за руки и пригрозив ему чем – то, что шепнул на ухо, а Игнат, уже не скрывая своей радости, наклонил вправо голову, посмотрев на вышедший из – за облаков месяц.

Феликс пошатнулся, схватившись за простреленное левое плечо, но стиснул до того зубы, что челюсть отозвалась болью, а мышцы на шее заныли. Дыхание он задержал, чтобы не заорать и вытерпеть первый шок от боли, а потом, взглянув на стоявшего неподвижно Константина, увидел, как Елисеев бросил в сторону револьвер и рассмеялся.

— Что, доктор, слабо? Или ручка болит так, что вы упадете тут в обморок?

— Вы не имеете права, — прошипел Эдгар, смотря с беспокойством на Феликса.

Снег между ног Ланского начинал окрашиваться в розовый от падающих капель крови. Левый рукав рубашки промок за считанные минуты, а правая ладонь, сжавшая больное место, и древко револьвера стали алыми от стекающих бордовых струек.

Но Феликс держался.

Киприан видел, как ему тяжело сохранять равновесие и смотреть в глаза насмехающемуся Константину, однако Драгоновский верил: Ланской справится. Не раз уже увидев, на что способно тело доктора, канцелярский глава готов был класть голову на эшафот, что Феликс выдержит и эту пытку.

— Ну что же? Мы так и будем тут стоять до рассвета? — поторопил Константин, расправив руки в стороны, словно птица крылья. — Доктор, ну же! Сделайте свой выстрел. Вот он я, как на ладони…

— Право слово, сколько ждать! — вырвалось с раздражением у Игната, доставшего свои карманные часы. — Время скоро час. Нужно ехать по домам. Проиграли — так признайте, а коли нет…

Ему пришлось замолчать, но раскрыть от изумления рот.

Феликс, наконец – то продышавшись и привыкнув к боли, выпрямился и поднял руку с револьвером. Ланской вполне мог похвастаться своей меткостью, так как стрелял он неплохо и на войне, и на охоте в гостях у своих друзей, однако сейчас, когда тело колотило от боли, словно в лихорадке, а пазл в голове Феликса сложился, доктор принял решение.

Направив револьвер прямо в грудь Константина и уже приготовившись нажать на спусковой крючок, Феликс резко отвел руку вверх — и нажал на курок.

Еще один грохот оглушил лес, а также смог напугать стоявшего неподвижно в изумлении Игната. Елисеев дернулся так сильно, что споткнулся о сугроб — и повалился на пятую точку. Константин лишь поежился при звуке выстрела, рефлекторно начав себя ощупывать и искать рану, однако Феликс спокойно сказал:

— Я не стреляю по калекам… предав всех, я не изменил своим принципам, господин Елисеев.

И в этот момент настал момент изумляться Константину.

Он сделал шаг в сторону, также оступился — и рухнул в снег.

Феликс отбросил пустой револьвер в сторону — и осел обессиленно на колени.

В этот момент Эдгар и Киприан, окружив его, закрыли тем самым от косых взглядов всех людей Елисеева.

— Феликс, осторожно сядь, — приказал Эдгар, помогая коллеге сменить положение. — Сейчас перетяну, до города дотянешь. А там уж вытащу и зашью. Жить точно будешь. А пока — вдохни и терпи.

Эдгар выудил из внутреннего кармана пальто металлический кейс с ладонь размером и, открыв его, выудил один из припрятанных внутри шприцев с уколом обезболивающего. Убрав мешающую ткань, Эдгар, не задумываясь, вколол иглу рядом с дыркой от пули — и Феликс, закинув голову назад, ощутил у себя во рту подсунутый Киприаном шарф.

— Вот так, все хорошо, сейчас легче будет, одевайся.

Киприан принес пальто и шарф Феликса, набросил их на плечи доктора и вместе с Эдгаром повел Ланского к пригорку, откуда они и пришли. Однако Драгоновский сам себе бы не простил, если бы не обернулся к Елисеевым, проходя мимо, и не сказал:

— Ждите письмо. Дуэль была проведена со всеми нарушениями.

— Но ведь… господин Драгоновский… неужто за предателя вы так будете впрягаться!? — изумился Игнат, одевая на плечи брата пальто. — Пусть гниет, как сгнили те, на кого он наслал беду!

— Вы сейчас доиграетесь до второй дуэли, — заметил строго Киприан. — А я — не доктор Ланской. Мои принципы куда менее… гуманистические. И да, кстати, за сокрытие факта инвалидности вашего брата и разрешение ему участвовать в дуэли, вы ответите лично.

И тут Игнат побелел до того, что Феликс, увидевший это все, еле улыбнулся. Ему было больно и плохо, он почти не стоял на ногах и не чувствовал пальцев на ногах и руках из – за мороза, но Ланской был только рад: даже, если ему конец, в чем лично доктор сомневался, то хотя бы перед смертью он увидит страх на лице того, кто считался всемогущим.

***

Сколько ехали обратно, Феликс не запомнил.

В машине Киприана он согрелся, Эдгар приложил сразу три платка к ране, чтобы Феликс не терял кровь, и Ланской, к своему удивлению, задремал. Правда — ненадолго.

Его разбудили, когда машина подъехала ко входу в дом Драгоновского.

Эдгар и Киприан помогли доктору выйти, подняться по лестнице до входа и, скинув в сенях верхнюю одежду, крикнуть Саранту, появившуюся за считанные секунды.

— Горячую воду, срочно! — приказал Эдгар, усадив Феликса в кресло около камина. — И принеси травы, чтобы обеззаразить. Кир, есть спирт и хлоргексидин?

— Да.

— Тащи!

Киприан умчался куда – то наверх, а вместо него вниз сбежала Лидия.

Напуганная, белая от страха, с опухшим от слез лицом и красными глазами, она подбежала к Феликсу, упала рядом на колени и, схватив доктора за руку, сосчитала быстро пульс.

— Феликс… Господин Феликс… живой… господи…

Но Ланской этого даже не почувствовал.

Эдгар специально кивнул на красное пятно на плече и посмотрел с укором на Лидию:

— Вот, к чему могут привести не те связи, мисс Лидия…

Но она пропустила его слова мимо ушей. Встав с колен, она наклонилась к лицу Феликса и, взяв свой платок, утерла со лба и скул холодный пот. И Ланской, с трудом различив силуэт девушки в общей гамме цветовых пятен и услышав знакомый цветочный флер, протянул здоровую руку к ней.

И Лидия тут же ее подхватила, прижав к груди.

— Кир, — Эдгар обратился к вернувшемуся со второго этажа Драгоновскому, — есть свободная комната и стол в ней? Пуля на вылет прошла, кость целая. Тут только обработать и зашить.

— Слава богу, — выдохнула Лидия, посмотрев в потолок и потом закрыв глаза.

— Не бога благодарите, а слепого Константина, — заметил строго Киприан, отдав необходимое Эдгару. — А вообще… это и правда чудо, что Елисеев так промахнулся. Правда, доктор, — ледяная рука Киприана легла на горячее, но здоровое плечо Феликса, и доктор приоткрыл глаза и посмотрел на него, — вас прямо оберегают некие силы.

Промыв наскоро рану и стянув с Феликса окровавленную рубашку, Эдгар и Киприан дотащили Феликса до одной из гостиных, которой Киприан уже давно не пользовался — только изредка в ней сидел и что – то писал по работе, — после чего положили доктора на вытертую Сарантой спиртовым раствором поверхность стола.

Свет вспыхнул, выхватив комнату из сумрака, а Эдгар, воспользовавшись набором из кейса Феликса, который любезно предоставила Лидия, уточнил у девушки:

— Будете ассистировать?

Но Лидия сразу помотала головой.

Она подняла руки и вытянула ладони к молодым людям. Эдгар и Киприан сразу заметили, что девушку бьет тремор.

— Я вас попрошу покинуть комнату, — строго приказал Эдгар.

И Лидия подчинилась, что не смогло не насторожить Киприана. Чтобы Ильинская была послушнее циркового пуделя — да не в жизнь бы он не поверил в такое.

— Мисс Лидия, последите за Мишей, — попросил Киприан, дав девушке на прощание указания. — Саранта, последи за ними. И смотри, чтобы ребенок сюда даже не вздумал идти.

— Будет исполнено!

В этот момент Феликс, на собственное удивление, придя в себя, посмотрел относительно осознанным взглядом на Эдгара, надевшего маску и перчатки, а также на оставшегося рядом с ним по правую руку Киприана.

Драгоновский был весь красный, его также трясло, однако он старался держаться: кусал губы, ломал пальцы, потирал плечи — делал все, чтобы тело пришло в норму.

Эдгар же, увидев, что пациент начал реагировать на внешние раздражители, вновь вобрал в шприц обезболивающее и сказал:

— Будет больно, но ничего, потерпишь, — Эдгар протер смоченной в спирте ватой вокруг раны на плече, и Феликс поморщился. — Но потом иди в храм и ставь свечку всем святым, что пуля прошла насквозь, а кость целая осталась.

— Обязательно – о – а – а!..

Феликс дернулся, когда ощутил иглу рядом с раной.

Киприан схватил его и удержал в лежачем положении, но от вспышки в плече, от собственного ора и от гневного комментария Эдгара, Феликс в итоге отключился.

А очнулся уже под утро, когда ощутил боль в плече.

Ноющая, где – то в спине даже колючая, отдающая в левое предплечье и ключицу. Феликс приоткрыл глаза, думая, что все еще в машине, однако увидел над собой лишь балдахин кровати, справа — занавешенное тюлем высокое окно своей комнаты, а слева — тусклый свет керосиновой лампы.

До слуха донесся треск дров, однако до разума так и не дошло до конца: где он. Комната была ему знакома, но Феликс упорно не признавал ее, а далекие голоса, слышавшиеся как из – за стенки, заставляли его напрягать слух и мучиться от боли в голове.

И единственным спасением в этом полумраке предрассветного часа, оказалась фигура подошедшей бесшумно Лидии.

Она перенесла керосиновую лампу на подоконник, но прикрыла ее шторой, чтобы свет не бил по глазам Феликса. Лидия присела на край кровати доктора и, ничего не боясь, прикоснулась ледяной рукой к горячему виску Ланского.

— В… вре… время…

— Без пяти шесть утра, — тихо, с хрипом, напрягая каждую сязку, прошептала Лидия. — Все хорошо, не говорите. Вам надо отдыхать. Рана пустяковая, Эдгар зашил. Сказал, что пару дней вас полихорадит, а потом можете даже и бегать…

Она гладила его по волосам, ловила каждый взгляд, направленный то в сторону, то на нее саму, улавливали все тяжелые вдохи и выдохи доктора, и Феликс, вытянув здоровую руку из – под теплого одеяла, положил Лидии на коленку.

Она тут же покрыла своей ладонью его и, утерев быстро выступившие в уголках слезы, склонилась к Феликсу и коснулась шершавыми и ледяными, как у покойницы, губами скулы доктора.

Ланской приобнял девушку за плечо — и не дал ей подняться, разрешив Лидии лежать у себя на груди.

— Ты можешь… до утра…

— Остаться? — шепнула Лидия, — Конечно. Я посижу с вами. Ничего не бойтесь, все хорошо. Спите. Вам надо набраться силы.

Ее слова не были магическими и не имели особого смысла, но на Феликса подействовали лучшего всякого снотворного. Он закрыл глаза, какое – то время помучился, привыкая к боли в плече, а затем упал в лихорадку — и до полудня даже не открывал глаз, смотря свои сумеречные галлюцинации от температуры в различных сновидениях.

Глава 3

(2 дня спустя)

Если Огарев Феликс запомнил очень даже неплохо после дела Шелоховых, то вот пригород Пирогово стал для Ланского новой точкой на личной карте Троелунья.

Доктор плохо знал в целом и Лурино, и Огарев, и простиравшуюся за ними территорию в районе северо – востока, однако, когда Киприан проехал Огарев и свернул на знакомой Феликсу дороге направо — Ланской окончательно расслабился.

Изначально скорая поездка напрягала его не только торопливостью Драгоновского выяснить суть случившегося в детском лагере близ фабрики Елисеевых, но и болю в плече. Хоть Эдгар и выдал несколько ампул хорошего обезболивающего, Феликс понимал: много колоть тоже нельзя, иначе риск запачкать всю комнату своим завтраком и обедом превратиться в гадкую реальность.

Лидия все время была рядом, сопровождала Феликса везде, даже в ванной, так как каждую ночь перед отъездом находила доктора в лихорадке. Да и сам Ланской осознавал: ему плохо, он не восстановился, моральное истощение добивало, как вонзенный в спину клинок. Но делать было нечего: он согласился на сию авантюру, а теперь еще и должен был Киприану.

Все – таки Драгоновскому удалось не только остановить начавшуюся волну негодования в семье Елисеевых из – за дуэли, но и пригрозить встречным иском в суд.

До Пирогово было уже не более пятнадцати километров, однако Киприан, остановившись на крестообразной развилке, заглушил мотор автомобиля и сказал:

— Выйдите, подышите.

— О чем вы, господин Драгоновский? — удивилась Лидия, осмотревшись.

Феликса также напряг суровый тон Киприана, однако он повиновался негласному приказу главы канцелярии и покинул автомобиль.

И почти сразу ему в нос ударили убойные смеси запахов: сера, уголь, сгоревший шоколад, сахароза, свинец… И все это шло со стороны темных дымчатых облаков, которые неслись по чистому голубому небу и растворялись ближе к далекой белоснежной кромке леса.

— Это еще что? — возмутилась Лидия, чихнув.

— Это фабрика Елисеева, — легко ответил Киприан, присев на длинный капот автомобиля и закурив через мундштук купленные в Огареве сигареты. — Несмотря на все кампании, которые проводит семейство, они используют в производстве мышьяк, свинец и множество других соединений, которых около детских сладостей, в целом, быть не должно.

— То есть вы думаете…

— Пока вы валялись в лихорадке, мои кое – что раздобыли, — губы Драгоновского искривились в дьявольской улыбке. — Они обнаружили связь: все жертвы отравлений ели конфеты двух фабрик: Елисеевых и Панкратовых. Последняя не функционирует уже полгода, значит, остается только прямой конкурент.

— Они травят детей?! — изумилась Лидия.

— Да. И самое главное, как обнаружила госпожа Ларсен, перебирая архивы в редакции, за последние полгода уже было возбуждено три уголовных процесса против Елисеевских предприятий. Больнее всего ударили по центральной фабрике вблизи Столицы, но дело замяли. Как — не ведаю. Если я о нем не знал, значит, еще на этапе формирования отчетов кто – то спустил все это на тормоза.

— Но это значит, что у Елисеевых появился мощный покровитель, — сухо заметил Феликс, смотря на дым. — Раз вы ничего не слышали, имея такие связи…

— Вот это меня тоже обеспокоило, — не сал скрывать Драгоновский. — Однако я списал это все на предрассудки. Так как остальные два дела все – таки пошли в суд. Правда… были выиграны самими Елисеевыми.

— И что вы предлагаете? — уточнил Феликс вкрадчиво.

— Предлагаю следующее…

Киприан залез на пару минут в машину, открыл бардачок, достал оттуда свою папку и, раскрыв ее, показал Лидии и Феликсу текст на бумагах. И почти сразу Ланской и Ильинская переглянулись, посмотрели на Киприана как на сумасшедшего — и взяли в руки папку с документами.

— Вы в своем уме?! — вырвалось у Феликса. — Господин Драгоновский! Да вас знает каждая собака! А меня… после ваших интервью — каждый таракан в самой отдаленной больнице!

— Нас знают Елисеевы, которые уведомлены о нашем визите, — подтвердил Киприан. — Но! — он поднял палец вверх, — На фабрике нас никто толком не знает. Думаю, даже управляющие наняты тут из местной шелухи. А посему — нам будет легко слиться с толпой.

— Особенно — вам, — фыркнул Феликс, закрыв папку и потерев занывшее от резкого движения руки плечо. — Господин Драгоновский, нас узнают.

— Для этого у нас и есть документы, подготовленные в Канцелярии.

Не дожидаясь ответных реплик, Киприан выудил из – под черного оборота папки готовые три паспорта.

Внутри уже были измененные фотографии, а заодно и наглядные прообразы будущих лазутчиков на фабрику, а также вписаны фамилии и отчества, которые никак не соответствовали реальности. Единственное, что осталось у обоих — их имена.

Феликс также заметил, что ему изменили дату и место рождения, а вот Лидии оставили как есть.

Не удержавшись, доктор перелистнул три страницы и, где должен был быть штамп о заключении брака, а потом о разводе, оказалась хорошо подделанная печать какого – то поселка под Дельбургом, а под ней приписка: «Женат. Супруга…».

У Феликса приподнялись брови, после чего голова сама повернулась к Лидии. Она также заглянула на пятую страницу паспорта — и с ужасом обнаружила такой же штамп, в котором она была глубоко замужем, а супругом являлся…

— Объяснитесь, господин Драгоновский, — сурово потребовал Феликс, помахав перед главой Канцелярии подделкой. — Это как понимать?

— Ну а куда я могу деть мисс Лидию? — насмешливо развел руками Драгоновский, показав и свой новый паспорт. — Я вот вообще, судя по фантазии наших специалистов, был трижды женат.

— Так вот и женились бы еще раз на Лиде! — вырвалось больше с издевкой, чем со злобой, у Феликса. — На кой черт этот спектакль?!

— Дабы вопросов не было, — серьезнее пояснил Драгоновский. — К супругам, сбежавшим от родительского гнета, а также их верному другу поверят куда больше, чем в троих пришедших из Столицы в поисках работы на фабрике в Пирогово товарищам.

Лидия топнула ногой, не желая кричать или выражать словесно свое негодование, а Феликс, спрятав паспорт во внутренний карман пальто, взял замерзшие пальцы Ильинской и, крепко сжав их, уточнил у Киприана:

— Но где мы будем принимать новый облик?

— О, за сие я тоже договорился! — радостно заметил Драгоновский. — Помните, я говорил, что смог снять нам дом?

— И?

— Так вот, это имение находится тут в пяти километрах. Плюсом — старый запорожец, на котором я, хоть и никогда не ездил, но думаю, что справлюсь. Так что до работы через поля ходить точно не будем.

— Ну хоть тут бог нас миловал, — сурово прошептала Лидия.

Несколько минут они еще утверждали определенные правила и детали взаимодействия друг с другом в имении под Пирогово, а затем, сев в машину, направились к серому контуру на горизонте, который был ничем иным как…

Когда – то давно когда Феликс только – только пошел в Гимназию, его тогда еще живой и здравствующий батюшка, Аристарх Герченев, талантливый и опытный фармацевт, направился в командировку под Пирогово и, поскольку младшего сына девать было попросту некуда, забрал его с собой.

Феликс помнил огромные сугробы белоснежного снега, примороженную и обкатанную дорогу, а также хрустящий снег под двойкой вороных коней. Они домчали тогда отца и приемыша до Цветаево за каких – то пару часов, а после — оставили там на две недели, пока Герченев – старший работал с коллегами над новым препаратом от тифа.

Феликс запомнил, что городок был крошечным, с одной единственной улице, тянущейся на десять километров к заливу, отчего тут зачастую подхватывали пневмонию или простуду даже самые стойкие рыбаки и охотники.

С залива дул ледяной ветер, дома, стоящие в одной линии, друг против друга, казались единым нечто разного цвета и с отличающимися по уровню достатка дверями и окнами. Позолоченные белые наличники говорили о высоком доходе семейства, а вот деревянные с затолканной в щели ватой — о среднем.

Тротуаров тут не существовало, только единая асфальтированная тропа, по которой и ходили, и ездили. Из развлечений Цветаево мог предложить лишь небольшой камерный театр, пару ресторанов, а также иногда заглядывающих сюда артистов бродячих цирков.

Но все остальное было только в Пирогово, потому почти у каждой семи тут были кони или подержанные старые автомобили, которые ездили только летом и ранней осенью в районный центр и оттуда завозили продукты, одежду и торговцев.

Ребенком Феликс тут грустил: если бы не отец, который часто пускал его к себе в лабораторию, то у Ланского была бы одна участь: бежать к заливу через всю улицу или поехать с кем – то на лошади, там поиграть в снежки на заснеженных склонах — и вернуться в город к ночи.

И единственное, чем жил городок, были ярмарки с рыбной продукцией. Близость залива, а также исторический промысел основателей Цветаево оказался спасением для выживания. Отсюда везли консервы, рыбу и икру в Дельбург, а уже оттуда — в Столицу.

Феликс невольно поморщился, когда Киприан остановил машину и они вновь вышли из салона. В нос ударил рыбный душок, а щеки закололо морозом. До слуха донеслись песни на несколько изменённом языке, который смутно напоминал Феликсу помесь итальянского и латинского, а над головой пронеслись две чайки.

— Вот и добрались.

Киприан указал на возвышавшийся желтый дом с облупившейся шпаклевкой, отпадающими элементами лепнины под балконами, а также деревянными окнами, в щели коих было затолкано столько ваты и сена, что у Феликса пробежали по коже мурашки: сколько же ему сегодня ночью вставать, чтобы топить печку или камин…

Имение оказалось брошенным домом купца Павлова, который разорился еще лет десять назад, продал имущество с аукциона, а дом оставил местным властям — и убрался подальше на юг. Дом выкупили, но вскоре также отдали на откуп губернатору, который устроил там что – то наподобие съемного жилья для приезжающих поохотиться или порыбачить барских семейств.

Киприан же разыграл карты, как посчитал Феликс, как нельзя лучше. Пользуясь неосведомленностью людей и редкой корреспонденцией из большого города, Драгоновский представился фамилией, указанной в ложном паспорте, и заметил:

— Это — кузен, Феликс Вилозский.

— А сия мадам? — уточнил управляющий, заполняя бумаги в холле имения.

— Так это… супруга его, — выдал легко Киприан, и Лидия ударила его немым проклятием вспыхнувших злостью зеленых глаз. — Лидой звать.

— Цель приезда?

— Порыбачить, да поохотиться, — не моргнув глазом, ответил Киприан, ведя себя как наивный дурачок. — Говорят, у вас тут сейчас сезон тетерева? А еще куропатки в этом году пошли, мне сказали…

— Есть такое дело, — старик заполнил бумаги, отдал на подпись всем троим, и вдруг, взглянув на паспорта Лидии и Феликса в графу семейного положения, зацокал языком.

— Что – то не так? — удивился Киприан, уже готовя оправдательные речи.

— Нет, просто… в мое время... — он посмотрел на Лидию и Феликса, — в мое время, молодые люди, в вашем возрасте уже думали о пятом. А у вас во, — он указал на пустую страницу, где вписывали детей, — голая бумага. Неужто хворые?

— Нет, что вы, — всплеснул руками Киприан, — они просто просвещённые. Вот живут уже сколько, а детей не желают заводить. Говорят, мол, «надо для себя пожить»,

— Что вы несете, госпо… господь всемогущий, — выкрутился Феликс, вовремя себя остановив и приняв роль кузена. — Дорогой мой друг, Киприан Велимович, будьте так добры, не распространяться о моей жизни посторонним господам. Уж извините, — Феликс кивнул старику, но тот и усом не повел.

— Что – то еще? — уточнил Киприан, кивая на бумаги.

Но вместо ответа старик лишь передал ему два комплекта ключей, показал быстро, где дрова и где их можно наколоть, провел короткую экскурсию по четырем комнатам одноэтажного имения и распрощался с гостями, взяв плату за две недели вперед.

И стоило старику закрыть за собой калитку, как все трое, усевшись в гостиной, расхохотались.

Даже Лидия, которой было все это действо неприятно до глубины души, не могла не признать, что Киприану нужно было идти не в следователи, а в актеры. Так прекрасно играть и врать настолько, что даже у знающих ситуацию, на секунды возникало ощущение реальности происходящего, было высшим пилотажем.

— Я тебе припомню, кузен… ай! — Феликс схватился за плечо, так как от смеха активизировались вновь нервные окончания.

— Господь с тобой, Феликс Дмитриевич… аха – ха – ха…. Иди, лучше, детей заводи…

— Мы же просвещенные! — напомнил сквозь слезы от смеха Феликс.

— Ну вот и просветитесь в постели…

В Киприана полетела подушка с дивана, но Драгоновский ее быстро поймал и, отложив в сторону, откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу.

Лидия продолжала сверлить канцелярского главу недовольным взглядом, в то время как сам Киприан, обратив свой взор на Феликса, приподнял правую бровь в немом вопросе. И доктор не мог не отреагировать. Слегка подавшись вперед и уперев ладони в колени, Феликс уточнил:

— Вижу в ваших глазах, дорогой кузен, вопрос. Не касается ли он призраков?

— А вы теперь еще и пророком у нас заделались? — усмехнулся Драгоновский. — Но да, вы правы. Неужели тут совсем нет ничего паранормального?

Феликс мельком осмотрел гостиную.

Обычная комната, с потемневшим от времени камином, запылившимся стеклом зеркала над ним, поставленной по кругу кожаной мебелью, деревянными столиками, подставками и шкафами около стен. Окна оказались завешены плотными красными портьерами, за которыми красовался спокойный белый тюль.

И только в этот момент Феликс осознал: они находились в гостиной не менее часа, пока подписывали документы и осматривали особняк, а ему не было холодно. Даже Лидия, чувствительная к температурам, ни разу не поежилась и не пожаловалась на холод.

Значит…

— Призраков тут точно нет, — заметил Феликс, встав и начав ходить по комнате. — Но почему тут тепло? Мы же даже камин не развели…

— В Цветаево провели отопление год назад. Но особняк к нему подключили буквально три месяца назад.

— И поэтому…

— И поэтому мы можем не ютиться в одной комнате с камином на втором этаже, а жить сразу в трех! — обрадовал Киприан.

Однако ни Феликс, ни Лидия этому не обрадовались.

У доктора невольно заныла рана на плече, и он сразу сжал руку, скривившись от боли, а Лидия, выпрямив спину и максимально расправив плечи, что свидетельствовало о ее невероятном напряжении, встала и подошла к Ланскому.

— С вашего дозволения, господин Драгоновский, мы бы желали занять большую комнату с ванной, которую нам показал приказчик, — заметила девушка. — Феликс нужен покой и уход, все – таки вы выдернули его в поездку прямо из кровати.

— Ну не из могилы же, — ляпнул Киприан. — Но вы правы. Доктор Ланской, идите пока отдыхать. Вечером мы выберемся тут недалеко в ресторанчик, где можно хотя бы не отравиться.

Он встал и отправился куда – то по делам, закрыв за собой дверь, но не забыв оставить Феликсу запасной комплект ключей.

Однако, стоило только доктору получить связку, как он и Лидия увидели сразу три ключа. На каждом были выгравированы буквы, но Феликс даже предположить не мог, что от чего может быть.

Поэтому, чтобы занять Лидию и отвлечь ее от мыслей о его больной руке, Ланской предложил:

— Усадьба довольно большая, так почему бы нам не осмотреться?

— Да что тут глядеть, — фыркнула Лидия, проведя пальцем по каминной полке и потом сдув слой пыли. — Вон, только разве что бактерии изучать. Но кстати… пока мы шли по тропинке от калитки, я приметила одно здание справа от усадьбы. Похоже было на оранжерею.

— Вот там давай и осмотримся, — сразу согласился Феликс.

Лидия только пожала плечами и, отправившись следом за доктором на улицу, не смогла удержаться от озноба, когда под юбку и теплую шубку забрался колючий мороз и ледяной ветер, примчавшийся мощным порывом со стороны залива.

Усадьба была центральным украшением прямоугольного участка, однако вокруг нее был выстроен целый ансамбль: три фонтана перед лужайкой с аккуратно постриженными кустами роз, ныне укрытых снежной шапкой, и небольшой садик с клумбами и статуями древнегреческих богов — позади дома, как тихий уголок для летних прогулок и встреч.

Сама усадьба была относительно небольшой: в ней было четыре комнаты и большой зал, где принимали гостей. На чердаке было почти не развернуться, поэтому он служил как склад для ненужных вещей, а в четырех погребах возле двух комнат слуг хранилась закатанная лично приказчиком и смотрителем дома.

Мол, усадьбой пользуются лишь летом как временными апартаментами, а зимой она стоит ненужная, вот старик и приспособил ее закрома под свои нужды.

Феликс, только выйдя на улицу и вдохнув на крыльце воздух, пощипывающий нос йодом, чихнул. Лидия же, глубоко вдохнув, скривилась и заметила:

— Фи, рыбой пахнет отовсюду… словно опять прибыла в Герштадт.

— Ну а что ты хотела, — Феликс оперся на каменные постаменты и ощутил странный укол в груди. Это было не больно, а скорее напомнило колючий сигнал шестого чувства. — Рыбный край. Когда я был маленький, мы сюда приезжали с отцом. И знаешь, он заставлял меня есть икру. Прямо силком.

— Так вот, откуда у вас такое отвращение к ней, — усмехнулась Лидия, поправив свой платок и шапку. — А я все гадаю, как вас заставить съесть хоть ложку.

— Я что, дите малое? — с нужной интонацией произнес Феликс, посмотрев строго на Ильинскую. — Если я отказался от продукта, значит, не надо в меня его толкать насилу. Поверь, ничего хорошего не выйдет.

— Ладно вам, не злитесь, — елейно протянула девушка, посмотрев на покрывшиеся инеем ветви деревьев. — Красиво тут, конечно… только очень тихо.

— Не сезон, — пожал плечами Феликс, спустившись на дорожку и осмотревшись.

Сначала он даже не заметил постройки справа, так как оранжерея была скрыта густыми зарослями пихт и елей, но благодаря скрипучему флюгеру в форме карася, а также указке Лидии на темную решетку, которую девушка увидела со своего ракурса, Феликсу удалось пробраться сквозь неубранные сугробы к строению.

Оранжерея была в разрушенном состоянии: стекла покрылись грязью и пылью, внешняя дверь была приморожена намертво, петли заржавели, а в скважину замка были натолканы то ли бумажки, то ли еще какой мусор, дабы уже никто не попал внутрь.

Усугублял обзор того, что было внутри, прилипший намертво сухой плюс, который пустил давно корни рядом с постройкой, стал не просто стеблем, а превратился в плотную древесину. Феликс было дернул пару ветвей, чтобы сорвать плющ, однако не получил ничего, кроме как красных полос на коже от натуги.

— Попадем внутрь? — уточнила Лидия, пробравшись сквозь сугробы к Феликсу.

— Пока, скорее всего, нет. Хотя…— Феликс посмотрел на массивное сооружение оранжереи, взглянул на свои карманные часы и прикинул, сколько бы ему потребовалось времени если бы… — Лидия, а помнишь, нам показывали кладовку с инструментами?

— Помню, — загадочно, но уже предчувствуя действия доктора, протянула Лидия.

— Секатор там был?

— Да…

Феликс коварно улыбнулся и, крутанув на пальце кольцо с ключами от дома, заметил:

— Что ж, кажется, я нашел нам досуг до ресторана, — Феликс распустил шарф и снял перчатки, начав осматривать замок на двери. — И что – то мне подсказывает, что не зря тебя привлекла эту оранжерея…

— Что вы имеете в виду? — удивилась Лидия.

Но вместо ответа Феликс указал ей на дверь и на стекло прямо за замком.

И тут же Лидия увидела, о чем говорил доктор: на чугунной решетке, как и в уголках и щелях между рамками и стеклом, виднелись застывшие красные массы, похожие на…

Глава 4

Феликс быстро расправился с засохшими и затвердевшими от сильного мороза толстыми стеблями и ветвями, стянул их и, услышав жуткий хруст, словно переломались кости, отбросил мусор в сторону.

Перед ним и Лидией открылась стеклянная дверца с железными ромбовидными оправами для стекол, а также чугунным замком в форме сердца. Петли, как и думал Феликс, были ржавыми, однако, осмотрев их тщательнее, доктор увидел очищенные головки самого поворачивающего механизма. Да и шурупы были, на удивление, довольно чистыми.

Доктор выудил из принесенной Лидией сумки кошелек с отмычками и, подобрав нужную, быстро расправился с замком — и вновь искренне изумился. Крюк выскользнул из замка так легко, что у Феликса невольно появилось ощущение, что за оранжереей ухаживали.

— Он что, чистый? — удивилась Лидия, осмотрев замок.

— Ну… отчасти да… Отойди.

Феликс надел перчатки — и со всей силы толкнул дверцу.

И она поддалась, не издав ни единого стона, похожего на вековой скрип несмазанных петель или застывших на морозе ржавых поворотных механизмов.

Сама по себе оранжерея оказалось небольшой: всего в пятьдесят метров в длину и двадцать — в ширину. Для господских домов такой размер был достаточно мизерным, и Феликс знал, что в данных оранжереях выращивали либо декоративные цветы, либо экспериментировали с фруктами или овощами, выводя новые виды не для науки, а ради собственного интереса.

Но Феликс поразил не размер теплицы, а то, что было внутри.

На грязных стеклах застыли красные подтеки, на земле в грядках валялись засохшие и желтые листья, лепестки роз и пионов, а также множество веток, принесенных сюда явно из вне. Феликс решил дотронуться до грязи на стекле, осторожно провел перчаткой и поднес палец к носу.

И тут же скривился, так как от перчатки пахло…

— Кровь, — выдал Феликс. — Лида, возьми образцы. Может повезет — и тут забили просто животное.

— Но господин Феликс…

— Идем дальше. Упаси боже тут…

И в этот момент Феликс сам прикусил язык и вскрикнул от боли. Его живот пронзила острая боль, которую бы Ланской ни с чем не перепутал, и Феликс, подняв взгляд, увидел перед собой призрачный силуэт.

И вновь душа сжалась в тугой узел и спряталась за сердцем, замершем на несколько секунд.

Перед ним стоял парень, лет одиннадцати, не более, с кипой светлых волос, подстриженных под горшок, голубыми воробьиными глазами и светлой, словно сделанной из фарфора, кожей. Детский костюм морячка не мог не заставить идти по спине Феликса мурашки, так ка кон сам некогда ходил в таком же…

Но почему ребенок так одет? Он же…

— Господин Феликс! — голос Лиды напугал его больше, чем сам призрак.

Доктор повернулся к ней, выдохнул и, схватив девушку за рукав пальто, вцепился в него пальцами так, словно это был последний шанс уцелеть. И Лидия, все понимая, присела рядом с упавшим на колени Ланским и посмотрела в ту же сторону, куда был устремлен взгляд Феликса.

— Он там? — уточнила Лидия.

Ланской, боясь дышать, кивнул.

Он был счастлив, что приступ несильный, раз он не потерял сознание и может еще говорить с Лидой. Вспомнив слова Киприана, доктор начал долго вдыхать и также выдыхать, чтобы успокоиться, и чуть не заорал от восторга, когда почувствовал легкость.

Сердце перестало сдавливать, дышать стало проще, а горло как будто отпустили железные тиски. Лидия помогла ему встать, положив первых замерших на рукаве ее пальто пальцев свою ладонь, после чего Феликс попробовал сказать:

— Там… призрак… мальчика…

— Описать можете? — сходу сориентировать девушка.

— Форма морячка… светлые волосы… голубые глаза…

И в этот момент мальчик, взмахнув рукой, заставил Феликса вновь вскрикнуть от боли в желудке. Он все – таки вновь осел на колени и, сжавшись, уперся рукой в промерзшую землю.

Он посмотрел на призрака, и в этот момент ужаснулся: мальчик сжался точно так же, как и сам Ланской. Ребенка явно что – то мучило в животе, но Феликс никак не ожидал, что кульминацией этого небольшого видения будет вспыхнувшее во всей теплице зеленое пламя.

— Что за… Ай!

— Феликс!

— Лида… любое… с дротаверином… срочно!..

Феликс почувствовал, как хватка пальцев Лиды ослабла, и он остался один в оранжерее лежать на ледяных каменных полах.

Ледяной воздух врывался с улицы, отовсюду слышался отдаленный аромат цветов и пожухлой травы, мокрой земли и сырости, отчего у Феликса появился в горле рвотный комок.

Призрак никуда не пропадал…

Сколько бы Феликс ни пытался отвлечься, сознание отказывалось сфокусироваться только на боли в животе, отчего приближение призрачного мальчика показалось Ланскому какой – то невероятно изощренной пыткой от души умершего.

Приподнявшись и опершись на локоть, Феликс поднял взгляд на мальчика — и в этот момент увидел, что находится в той же самой оранжерее, только много лет назад.

Сейчас тут цвели кусты роз, гиацинтов, пионов и тюльпанов, повсюду к основной каменной тропе, отделанной камнем и галькой, склонялись ветви магнолий, а около самых стеклянных стен тянулись ввысь аккуратно подстриженные пихты.

В самой середине оранжерее, где Феликс до этого приметил некий пустой бассейн, находилось искусственное озеро, в центре коего стоял на постаменте величественный амур с направленной в сторону стрелой, а вокруг него из своих каменных ртов испускали тонкие струйки вытесанные из гранита рыбы.

И как раз на бортике этого импровизированного озера в райском саду заседали двое.

Молодой человек с золотыми волосами и белоснежной аристократической кожей, чьи голубые глаза сияли искренней нежностью, и молодая леди, чьи рыжие локоны были убраны под элегантную шляпку с вуалью, а зеленые глаза блестели от искренней радости.

Феликс попытался вслушаться в их диалог, но почему – то понял, что не слышит их. Хотя подошел достаточно близко, чтобы услышать не только вопрос блондина, но и восторженный ответ незнакомки.

Радуясь, что боль в животе отпустила, Феликс пытался дышать, как учил его Киприан, но не помогало. Видение становилось только плотнее и реалистичнее, отрезая доктора от реального мира. Но врача это не пугало. Отчасти он и ожидал увидеть в этой оранжерее, просто не думал, что призрак выйдет на контакт так скоро и начнет показывать картинки прошлого первому встречному.

Радостные мгновения в оранжерее сменились со скоростью карусели, к которой Феликс уже привык, а потому просто закрыл глаза и дождался, когда его перестанет тошнить из – за слабого вестибулярного аппарата, и он вновь увидит продолжение истории.

На сей раз местом действия оказалась комната.

Обстановка Феликсу была знакома: это оказался интерьер особняка, который снял Драгоновский. Значит, призрачный мальчик — это бывший хозяин данного дома, а люди в комнате роженицы — это его родители.

Крик младенца разрезал гробовую тишину воспоминания, и Феликс, невольно дернувшись, чтобы осмотреть младенца, случайно пронзил насквозь рукой силуэт какой – то тетушки, стоявшей перед ним в толпе служанок и помощниц акушера.

Доктор тут же прижал руку к груди, слегка испугавшись, однако быстро понял, что его никто не видит и не чувствует. Да и как такое было бы возможно, ведь сие всего лишь воспоминание…

Но вдруг прямо на его глазах из тьмы показалась рука с револьвером, направленным в затылок принявшему в руки навороженного блондину. И только чудом молодой человек сориентировался, увернулся от выпущенной пули — и ударил какого – то старика.

Ребенок завопил, доктор забился за шкаф, а роженица потеряла сознание от страха, как и пара ее служанок. Блондин же, вырвав из руки старика пистолет, нажал три раза на курок и, не обращая внимания на женские визги и аханья прислуги, заставил несостоявшегося убийцу стать жертвой.

После этого Феликс ощутил, как у него самого внутри все похолодело.

Его сердце пропустило пару ударов, а легкие забыли, как раскрываться, отчего перед глазами поплыло. Нет, Ланской не испугался крови. Ему было абсолютно все равно, однако то, с каким хладнокровием и каменным лицом выстрелил трижды блондин, заставило Феликса прижаться к стене и сползти на пятую точку от неожиданности.

— Что за…

— Запомните! — вдруг донеслось до слуха Феликса эхом, — В этом доме я хозяин! Это, — блондин поднял в руках сверток с орущим младенцем, — доказательство моей причастности к новой главе данного рода! Я подниму и фабрику, и сыну дам все, что тот захочет! А кто решит мешать…

Очередной выстрел, но уже в потолок, от которого оставшиеся на ногах девушки и женщины осели на колени, оглушил комнату, а блондин, опустив руку, посмотрел с невероятной гордостью на сверток с ребенком.

— Моя жена родила ваше спасение, глупцы…

И в этот момент Феликса вновь ударило в живот — и он очнулся.

Глава 5

Пришел в себя доктор вновь на полу оранжереи, находясь при этом в полном одиночестве. На дворе все еще стоял день, сквозь грязные стекла потолка струился серый свет, а высохшие растения и скрипучие деревья отбрасывали причудливые тени на дно бассейна и постамент исчезнувшей статуи купидона…

Феликс поднялся и, присев на ближайший уцелевший бордюр, уронил гудящую голову на холодную ладонь. Кровь стучала в висках, словно колеса вагона о рельсы, и доктор, ощущая легкое головокружение, закрыл глаза.

Но в ту же секунду его слух уловил цокот каблуков, и Ланской почти сразу узнал этот звук семенящих из – за неудобного платья шагов.

Обернувшись к двери, Феликс не без радости увидел мчащуюся к нему с бокалом воды и пластиной с таблетками Лидию.

— Господин Феликс! Слава богу!

Она упала рядом с ним на бордюр и, протянув ему лекарство и бокал с водой, вдруг замерла, словно испугавшись лица доктора. Феликс даже толком ничего не успел сообразить: Лидия приложила обе руки к щекам врача и начала их трогать, словно никогда раньше не чувствовала тепла человеческой кожи.

— Лида, ты что?

Но вместо ответа девушка лишь убрала прядь пепельных волос от лица доктора, посмотрела ему в глаза — но в какой – то момент Феликсу даже показалось, что в самую душу, — и только потом отстранилась, убрав ладони и сжав пальцы в кулак.

— Лида, что случилось? — Феликс встал и, заглотив таблетку, запил ее водой.

Но девушка просто молчала, словно разучившись говорить.

Она смотрела перед собой, но как будто не видела пространства. Только постоянно сильнее сжимала пальцы в кулаки, скрипела зубами и пыталась разжать искусанные от волнения и страха губы.

И тут у самого Ланского екнула душа.

Он подошел к девушке, осторожно притронулся к скованным судорогой рукам, попытался разжать пальцы, но вместо нужной реакции почувствовал, как тело Лидии дернулось, покачнулось — и упало ему в объятия.

Глаза Ильинской закрылись, дыхание участилось, но мышцы остались в напряжении, хоть пальцы и перестали впиваться в кожу ладоней идеальной формой подточенных ноготков.

— Лида… ты чего? Лида…

Феликс похлопал ее по щекам, но потом все – таки решил отнести обратно в дом.

Прикрыв каблуком ботинка дверь в оранжерею и пообещав себе вернутся сюда позже, Феликс быстро пронес Лидию по двору, внес в теплую гостиную и уложил на один из диванов. Расшнуровав ее плотный корсет под пальто, надетый поверх платья по моде, а также стянув нервирующую его шляпу с тканевыми плотными лоскутами вместо лент, Феликс приоткрыл ближайшее окно и, оставив ставни на проветривании помещения, взял из чемодана свой кейс с лекарствами.

И каким бы варварским способом пробуждения не считал сам доктор нашатырный спирт, все – таки в условиях мира, где еще не изобрели никакого более щадящего метода, препарат помогал как нельзя лучше.

Лидия, только услышав ненавистный ей аромат, закашлялась и отвернулась.

Феликс же, придержав ее в положении лежа, взял правую руку девушки и, нащупав на тонком запястье толстую вену, прижал палец и стал быстро считать, смотря на наручные часы.

— Как и думал, — в конце концов выдал Феликс, положив ладонь Лидии ей на живот. — Низкое давление. Скажи, мышцы где – то болят?

Феликс взял из кейса фонарик и, включив, быстро посмотрел глаза и слизистые ассистентки, после чего вдруг увидел вновь потерянный взгляд Лидии.

И это вновь насторожило доктора. Да, его Лидия никогда не была оптимисткой или озорной козочкой, которая бы скакала по замку, но и настолько подавленной Ильинскую никто и никто не видел. Более того, Феликс и сам иногда заряжался от ее скептицизма, а порой — от обычной логической цепочки фактов, в которую Лидия добавляла шутку или интересное наблюдение.

А сейчас та, что лежала перед ним на диване, была тенью себя самой. Но с чего вдруг?

И стоило Феликсу только подумать в сторону каких – то психо – эмоциональных причин, как Лидия, с трудом поднявшись и свесив ноги на пол, глухо произнесла:

— Так срывать корсеты с дам неприлично, — она наклонилась, чтобы подобрать сброшенное с нее доктором одеяние, но Феликс остановил сам.

— Лида, полежи. У тебя низкое давление. Сейчас я сделаю чай. У тебя вон, руки холодные все…

— Вас не смущает, господин Феликс, что я бегала вам за таблетками по морозу?

— Но не голой же…

— Без перчаток.

— Так, хватит.

Феликс посадил Лидию ровно и, взяв ее подбородок двумя пальцами, заставил девушку смотреть на себя.

Черные кудри волос, убранные в прическу, белоснежная кожа, тонкие зубы сиреневого цвета, на которых красовалась помада, а также подведённые идеальные лисьи глаза и изумрудные радужки, которые могли сиять как два драгоценных камня на солнце.

— Лида, это приказ, — сурово сказал доктор, понимая, что сейчас говорить ласково нельзя. — Ты ложишься и отдыхаешь. А вечером спускаешься к ужину. Если будет плохо, я тебе принесу в комнату. Благо, идти не в соседний корпус.

— Все в порядке, — она осторожно убрала его руку, — я просто немного устала. Думаю, сон это решит.

— Что же, тогда прости…

— За что… Что вы творите?! Господин Феликс!

Но было поздно.

Он подхватил ее на руки, прижав голову девушки к своему плечу, и направился на второй этаж.

Лидия замерла…

Феликс также не решался говорить.

Сиюминутный порыв разума, который заставил мышцы организма совершить такой поступок, заставил тело и присохший во рту язык расплачиваться за глупость.

Нет, Лидия была совсем не тяжелой. Феликс вообще не помнил, когда ее куда – нибудь тащил, так как Ильинская не особо любила прикосновения. Особенно мужские… особенно чужие… И Ланской каждый раз удивлялся, как она может находится в окружении множества парней в замке Шефнеров: ведь каждый второй там был молодым и статным, подобранным специально для защиты семьи графа, а также прекрасным примером молодой крови, которая не умела контролировать руки, тянущиеся к любой юбке…

И вдруг Феликс вспомнил, как чуть не набил морду одному из новых стражей, который вечером зажал Лидию в углу и начал развязывать ей ленты на корсете. Ильинской повезло как никогда: Феликс задержался у графа Шефнера и возвращался в свои покои непозволительно поздно, и лишь поэтому услышал ее приглушенные крики из темного коридора.

Ситуация тогда чуть не дошла до поножовщины, а затем и до суда со стороны дружкой охранника, однако Феликс, вспомнив данный инцидент, вдруг улыбнулся и еле сдержался, чтобы не прыснуть.

— Что вам рассмешило? — испуганно уточнила Лидия, не смея шевелиться в объятиях доктора.

— Да так… вспомнил кое – что…

Он внес ее в их большую комнату, где уже был растоплен камин, а также стоял противный аромат сырости: включили отопление в ванной, отчего горячая вода, пошедшая по промерзшим трубам, понесла с собой все, что накопилось в полстях за три месяца простоя особняка.

Гостиная была самой обычной, с красными обоями, чугунной люстрой под потолком, а также двумя диванами, на которых расположились пыльные подушки. Черный камин, облицованный гранитными плитами, источал приятный жар, разнося по комнате треск и запах вишневых поленьев, а справа ждали распахнутые для проветривания двери спальни.

И тут Феликсу и Лидии невероятно повезло.

У бывшего купца было три сына, и двое последних — близнецы. И для них как раз и была оборудована данная комната с гостиной и ванной.

Мальчики были неразлучны, а потому и кровати им поставили рядом, в одной спальне, разделив лишь камином, ковром и раздвигающейся ширмой. И Феликс, в очередной раз поблагодарив Киприана за предусмотрительность, положил Лидию на кровать, стоявшую ближе к стене, чтобы девушку не продуло сквозняком, который гулял около второй постели. Даже балдахин и одеяло неприлично колыхались, выдавая трещины в отделке и ставнях.

— Господин Феликс?

— Отдыхай. Я сейчас все принесу тебе. А лучше… что ты хочешь?

— В каком смысле? — удивилась Лидия, и ее брови слегка сдвинулись к переносице.

— В прямом. Рядом есть магазины, я мог бы…

— Ничего, — отрезала Лидия, сев на кровати и потерев лоб. — Только чай… с вареньем…

— Персиковое?

— Любое. Тут вы такой роскоши не найдете.

— Уверена?

— Да.

Феликс лишь цокнул языком и, осмотрев комнату еще раз, вышел.

Он знал, что Лидия не любила показываться в слабом или непристойном, по ее мнению, виде перед другими. Перед ним — в особенности. Однако и Феликс уже привык к своей ассистентке, а потому он прекрасно знал, чем можно отбить такие упаднические настроения и вернуть его Лидии легкую улыбку и маску «благодетельности».

Спустившись в гостиную, Феликс подошел к окну, чтобы закрыть ставни, так как в помещении стало уже холодновато, но, как только руки коснулись ледяных шпингалетов, как его спину пронзила боль, а в голове застучала кровь.

Обернувшись, он вновь увидел светловолосого мальчика в матросском костюмчике. Призрак смотрел на Феликса с требовательностью, как умеют только дети, которые не знают такого слово, как «приличие» и «мера», и после этого поднял ручку и указал маленьким пальцем на двери.

Доктор, ощущая, что может двигаться и даже нормально дышать, сделал три шага, оглянулся на входные двери и хрипл уточнил:

— Что?

И в ту же секунду призрак переместился на крыльцо, и Феликс, через боль в спине и ногах, пошел за ним. Мальчишка постоянно перемешался, появляясь сначала в саду, а затем возникнув у входа в оранжерею.

— Все – таки туда…

Прихватив пальто и шарф, Феликс осторожно спустился по лестнице, крепко держась за перила, так как его хорошо так шатало, и направился сквозь сугробы сада к оранжерее.

Призрачный мальчик вновь встал на прежнем месте, только теперь он указывал на небольшой кусочек земли среди гортензий и засохших пионов, где все было усыпало кладбищенскими розами.

Феликс подошел ближе, но почти сразу же прикрыл ладонью рот, так как из желудка полез наружу завтрак.

Доктор невольно упал на колени, сжавшись от боли в животе и глубоко дыша, а призрак мальчика, ступив на землю с розами, остановился перед Феликсом и строго посмотрел на Ланского. В этом взгляде ребенка было что – то, что заставило кожу доктора покрыться мурашками, а волосы на затылке встать дыбом.

— Дара…

— Что?!..

Феликс сам не понял, как крикнул, но после этого ему пришлось быстро отползти к клумбе и все – таки дать завтраку выйти. Голова пошла кругом, кишки в животе свернулись и пронзились тупой болью, как при спазмах, а во рту появился мерзкий привкус…

— Боже ты правый, — раздалось над правым ухом доктора, и Ланской повернул голову. — Ни на минуту оставить нельзя… Одна лежит с давлением, а второй тут оскверняет завтраком клумбы…

Феликс ничего не успел сказать.

Сознание его резко покинуло, а грудную клетку пронзил холод, словно его проткнули насквозь огромной сосулькой…

Глава 6

— Господин Павлов, пора вставать… Господин Павлов!

— Аркаша, ну сколько можно спать?!

Феликс сначала поморщился, так как звук голосов раздражал его барабанные перепонки. Доктор перевернулся на другой бок, потер рефлекторно нос — и вдруг широко раскрыл глаза.

Он подскочил на кровати, посмотрел вокруг и чуть не заорал…

Не его тело, не его лицо, не его комната, а вокруг — чужие люди, которые смотрели на него с некоторым беспокойством. И Ланской понял: как и в случае с Горским, он просто переместился в прошлое и вновь оказался заперт в теле чужого человека.

Только кто на сей раз?

— Аркаша, ну ты чего? Совсем, что ли, плохо было ночью?

К нему на огромную кровать присела девушка с черными прямыми волосами, заплетенными в длинную косу, яркими карими глазами, которые на свету отдавали коньячным оттенком, а также слегка смуглой кожей, что дало Феликсу основания предположить о южном происхождении красавицы.

В дверях продолжал стоять и ждать старый дворецкий, а вскоре появилась и пожилая женщина в черном платье с белым воротником. Увидев двоих в комнате, ее добродушное и милое лицо перекосилось от неприязни, а в голосе появились скрипучие интонации:

— А ну – ка, Дилара, вон пошла. Иш че удумала: с утра да к молодому господину!

И только сейчас Феликс, присмотревшись к незнакомке, увидел в ней что – то восточное. Некую арабскую красоту, лисий коварный взгляд и длинные ресницы, какими славились обольстительницы востока. Дилара с безразличием посмотрела на старуху, после чего встала и, сделав книксен, отошла от кровати.

Старуха же наоборот — приблизилась и посмотрела на Феликса как бог на грешника. Ее осуждающий взгляд, полный ярости, пронзил доктора в самое сердце, однако более телом он не контролировал, поэтому не смог придать ладонь к горячей груди.

Некто встал и, спустив ноги на ледяной пол, обошел старую женщину и приблизился к стоявшей в стороне Диларе.

Девушка победно взглянула на старуху и вдруг заявила:

— Не отнять вам, валиде, моего Аркашу. Любит он меня.

— Хватит меня так звать, турецкое ты отродье, — вдруг рыкнула старуха, положив руку на грядушку кровати и со злобой посмотрев на невестку. — Никакая я тебе не валиде! А Анна Семеновна! Выучи сие наконец!

— Как прикажете, валиде Анна Семеновна…

— Хватит! — старуха перешла на крик и указал пальцем на девушку, — Сынок, ну скажи ты ей! Ты же знаешь их это басурманский язык! Так и вталдычь ей это уже наконец!

— Мама, прошу вас…

Хотя Феликс почувствовал, как его губы двигаются, он осознавал, что не контролирует ни поток мыслей юноши, ни его эмоции. Он вновь является ли обычным наблюдателем. Однако Ланскому и такой роли было достаточно, чтобы ощущать каждой клеточкой напряжение в комнате.

Анна Семёновна подошла ближе, посмотрела со злобой на девушку, а после тихо заявила сыну:

— Раз ты сделал выбор, тогда… ноги моей не будет в этом доме.

— Валиде, что вы! — вырвалось наигранно у Дилары.

— Замолчи! Пока я говорю, ты молчать обязана! — вдруг разразилась криком старуха. — Или твои родители не обучили тебя этикету? Али в вашей восточной стране ты…

— Прекратите обе!

Голос у Аркадия был достаточно мягким, как и его внешность.

Феликс увидел ее в отражении дверцы стоявшего рядом шкафа. Светлые волнистые волосы до плеч, острые черты лица, присущий аристократам высокий лоб и широкие голубые глаза. Он чем – то был похож на свою матушку, однако, как думал доктор, именно форму носа и разрез глаз взял от отца.

Телом Аркадий был тощий, однако его талия была настолько узкой, что даже не обросшие мускулатурой плечи и руки создавали иллюзия силы и защиты в образе молодого человека.

На пальцах Аркадия покоились драгоценные перстни, один из которых был обручальным, в левом ухе сверкала элегантная серьга в виде полумесяца на цепочке, а на шее блестела золотая цепочка с крестиком.

А вокруг… Феликс чуть не ахнул, когда увидел вокруг себя настоящие турецкие покои: все в росписи красок, красное и золотое, со стоявшими на тумбах лампами и вазами с фруктами. На подоконнике покоилась золотая курильница, на каминной полке горели палочки с благовониями, а во всей комнате витал аромат жженного воска, муската и амбры.

— Матушка, я вас люблю и уважаю, — Аркадий взял под руку Дилару, и девушка коварно улыбнулась, посмотрев на свекровь, — но вы правы: выбор я сделал. И не стоит меня пытаться переубеждать. Дилара скоро перекреститься, будет христианкой, и подарит вам внука.

— Что? — у старушки широко распахнулись глаза от испуга. — Ты что же… чужеземка… понесла, что ли, уже?!

Дилара лишь положила руку на плоский живот и с победной улыбкой промурлыкала:

— На все воля бога… и вашего, и нашего. Он даровал мне право родить Аркадию шехзаде…

— Кого?! — завизжала старуха.

— Наследника, первенца, — перевел быстро Аркадий. — Матушка, все хорошо. Вы же просили скорее внуков. Ну так вот, Дилара готова подарить мне хоть пятерых.

— Да кровь же… кровь испортится… не наша она…

— Наша, — Аркадий обнял жену и провел рукой по ее темным волосам. — А скоро совсем будет нашей… Да, Даша?

— Как прикажете, мой повелитель…

Феликс уже пожелал отвернуться, но не смог. Он закрыл глаза, дабы не видеть сего ужаса елейной жизни Павловых, но стоило ему вновь открыть их, как перед ним уже была другая картина.

Та же комната, только в вечерних сумерках, вокруг горят свечи и керосиновые лампы, повсюду суетятся доктора и повитухи, а Дилара тяжело дышит и пытается вытужить младенца.

На сей раз Феликс оказался сторонним наблюдателем, и увидел Аркадия со стороны.

И если в отражении он показался Ланскому просто слабым и тихим человеком, то в игре света и тени, в коварных всполохах вечерних сумерек за окном, а также из – за дыма и белых клубов от горящего ладана в курильнице, лицо Аркадия приобрело дьявольский окрас.

Его хищный взгляд смотрел на мучающуюся супругу как на обычную машину, которая вот – вот должна была дать результат. И сколько бы Дилара не тянула руки к мужу, сколько бы ни молила о помощи и сколько бы не кричала в пустоту на восточном языке, ее никто не слышал.

Даже врачи требовали от нее лишь тужиться и дышать, но никак не пытались как – то успокоить роженицу.

От этого зрелища Феликса замутило, но он сдержался, понимая, что должен досмотреть. Как призрак вновь показал ему то, что случилось еще до его рождения, доктор так и не понял, хотя в деле Разуминина уже столкнулся с этим, однако относился к таким интимным воспоминаниям с уважением.

Значит, неупокоенная душа ему настолько доверилась, что решила рассказать историю с самого начала. А как знал Феликс от Лидии, которая много читала о некромантии и духах, у блуждающих призраков, если и сохранились воспоминания, то они напрямую связаны с их проблемами…

Долгожданный крик матери переглушил ор младенца, которого подняли наконец – то повитухи, быстро обтерли, положили в простыни и протянули Аркадию. И парень, протянув к младенцу руку, вдруг уточнил:

— Мальчик?

— Мальчик, батюшка, мальчик…

И после этого Павлов сразу взял в руки младенца, прижал к себе — и удалился из комнаты, оставив ослабшую и уставшую супругу на докторов.

И Феликс, убедившись, что Дилара в порядке и будет жить, направился следом за Аркадием. И был искренне удивлен, когда увидел в соседнем помещении сидевших на диване Павловых. Анна Семеновна в компании солидного мужчины, который выглядел моложе своей супруги, однако разменял явно пятый десяток, так как и в его бороде, и в волосах проклюнулась седина, а лицо исполосовали морщины.

Аркадий положил сверток с младенцем перед ними на кофейный столик, и старуха, набросившись на малыша, сразу схватила его и прижала к себе. Словно коршун, нашедший добычу, она посмотрела на супруга, ища в нем подтверждения какого – то своего вопроса…

И глава рода не стал медлить.

Он выудил из внутреннего кармана пальто стянутую красной лентой и печатью бумагу, протянул Аркадию и заметил:

— Договор есть закон для дельца. Имение и магазины твои. Но только на южной стороне.

С благоговением раскрыв бумагу и прочитав ее, Аркадий вдруг упал на колени перед отцом и поцеловал перстень на его правой руке. Но старик быстро отдернул ладонь, протер кольцо платком и натянул поверх перчатку.

— Живи с кем хочешь, хоть гарем себе заведи. Да только учти: в жизни Николая не смей появляться.

— Николая? — удивился Аркадий, подняв глаза на отца.

— Да. Не позволю я, чтобы внука звали вашими басурманскими кличками. Наш он! Николай Степаныч Павлов!

— Степанович?! Побойся бога, отец! — вырвалось у Аркадия.

— А ты что же, паршивец, думал, что дите свое отдашь, а отцом ему будешь? — Павлов схватив сына за волосы и поднял с колен. — Да не бывать тому никогда! Упустил я тебя, Аркашка, ох упустил… да все мать твоя, треклятая, все боялась тебя бить да воспитывать… тряслась над тобой, как над святыми мощами… А вот оно что выросло! Паршивец!

Он отбросил Аркадия к камину, и после этого удалился с супругой во тьму коридора, а Феликс, увидев перед глазами вновь вращающиеся со скоростью света события, рухнул на что – то теплое и мягкое, и ощутил, как кишки вновь выворачиваются прямо в животе и заставляют его съеживаться от боли в позу эмбриона…

— Феликс! Господин Феликс!

— Ай… больно…

— Что стоишь?! Воды срочно неси!

— Помогите его поднять!

— Не надо… не надо… Лида!

И только в этот момент и Киприан, и Лидия посмотрели в лицо доктора и увидели его трезвый взгляд. Драгоновский сразу же приподнял доктора и придержал под спину, а ассистентка поднесла к губам Ланского бокал с ледяной водой, за что Феликс готов был расцеловать девушку.

Пить хотелось больше всего…

Пока Феликс жадно поглощал воду, Лидия сжала его запястье, слушая пульс. Киприан внимательно следил за лицом доктора, однако, когда вода кончилась и Феликс откашлялся, его взгляд прояснился до того, что у канцелярского главы возникли новые подозрения насчет дара Ланского.

Но озвучивать он их не стал.

Молча положил Феликса на подушки и спросил:

— Кого вы видели? Неужели призрака Павловых?

— А что, тут и они есть? — уточнил Феликс, сам удивившись, насколько ему легко говорить.

— Ходили разные слухи, что после пожара тут нашли тело сына Павлова… маленького Николая, которого почему – то после родов забрали родители Аркадия Степановича, — отчеканил Киприан. — Неужто не врали?

— Ничуть. Есть чай?

— Чай?! — изумился Киприан, невольно тронув лоб Феликса. — Вы что? Вам лучше?

— Да, — Феликс сел в кровати и, упершись спиной в подушки, потер двумя пальцами переносицу. — У меня есть, что вам рассказать. Причем, история крайне неприятная.

— Ну, собственно, с другими вы к нам не приходили.

Лидия лишь вздохнула и, достав из своего чемодана небольшой пакетик с чаем, который прихватила из Столицы, быстро подогрела воду в обычном черпаке в зеве камина и наполнила кипящей водой фарфоровый чайник, который отыскала вместе с Киприаном вечером в гостиной на первом этаже. Чай получился не такой уж и плохой, так как даже Драгоновский похвалил ум ения Лидии сотворить из непристойности роскошь.

— Полевые условия приучили вторить чудеса, — усмехнулась девушка, услышав комплимент. — Господин Феликс, вам с лимоном?

— Да. Давление же повысилось, верно?

— Когда вас принес господин Драгоновский, у вас был пульс больше ста двадцати, — сказала Лидия, положив дольку лимона в чашку Феликса, а также поставила ему на прикроватную тумбу блюдце с нарезкой. — Но в любом случае, в этот раз вы быстро стабилизировались. Даже пульс у вас за минут десять выровнялся.

— Тело привыкает в перегрузкам, — вырвалось тихо у Киприана. — Поздравляю, доктор, скоро вы совсем легко будете входить в контакт с призраками.

— Какое счастье, — прорычал Феликс, отпив кислого чая.

Не тратя время на пререкания, Ласнкой наскоро пересказал все, что увидел, и каждый раз при новых поворотах сюжета видения лицо Киприана меняло выражение: то удивление, то ужас, то испуг, то искренняя заинтересованность.

Однако под конец рассказа Феликса на лице канцелярского главы была лишь озадаченность.

Сидя в кресле около кровати Феликса, Киприан подпер рукой голову и, поставив чашку себе на ногу так, чтобы фарфор не соскользнул на паркет, Драгоновский стал тихо мешать в чашке остатки сахара и уже после того, как Ланской окончил рассказ, подытожил:

— Значит, слухи оказались правдой в полной мере.

— Какие именно? — уточнила Лидия, которая так увлеклась историей, что забыла о чае и он остыл, отдав тепло лишь рукам Ильинской.

— Мара мне как – то рассказывала, что нашла свидетелей, мол, якобы этот особняк горел трижды, — Киприан начал загибать тонкие бледные пальцы, — Первый — сразу после рождения первенца Аркадия. Второй — когда он сильно избил Дилару и желал скрыть побои пожаром и ожогами жены. А третий… Когда сама Дилара, в порыве безумства, сожгла заживо мужа в спальне.

— Господи, — выдохнула Лидия.

— В пожаре чуть не погиб второй сын Павловых, Алексей. После этого мальчишку забрали дедушка и бабушка.

— А Аркадий? — уточнил Феликс.

— Сгорел. Его хоронил в закрытом гробу, это я помню, — Киприан отпил еще чая. — Была новостная заметка в «Вечернем Дельбурге». Я тогда еще осудил жену его… но если верить вашему рассказу…

— Смотреть всегда нужно с трех граней вопроса, — вдруг протянул Феликс, вспомнив лекцию по философии в медицинском корпусе. — Для чего? Как? И почему… Где сейчас Дилара? — уточнил доктор, посмотрев на Драгоновского.

— Никто не знает… Я просил ради интереса Мару узнать информацию. Но даже ей сие не удалось.

— Дилара что, испарилась? После такого – то скандала? — удивился Ланской.

— Опять же… есть факт: Павловы замяли все дела. Не желали позора. И по официальной версии Дилара уехала в их отдаленное имение на севере, где воссоединилась с сыновьями.

— Откуда она вообще тут взялась? — удивилась Лидия. — Восток нас не почитает. И их дамы не особо тянутся в нашу часть. Как Дилара оказалась в доме Павловых?

— На сей вопрос, возможно, узнает ответ доктор Ланской, но точно не мы, — с меланхолией протянул Киприан. — Но что же, время скоро будет позднее, а мы не обсудили детали завтрашней вылазки на фабрику.

— Может, отложим? — робко спросила Лидия.

— Мисс Лидия, вы можете остаться дома. Ваш организм пока не окреп, вы правы.

Но на это Ильинская лишь зло фыркнула и замолчала, закинув ногу на ногу.

И Феликс еле улыбнулся. Чтобы Лидия пропустила хоть что – то, куда бы влез ее начальник, да никогда в жизни. На то Ланской и звал ее «ассистенткой», а не слугой.

— Предлагаю все отложить до утра, — поддержал Феликс, посмотрев на Киприана. — Право слово, господин Драгоновский, все готово. Нам останется лишь переодеться и тронуться в путь.

— По факту, конечно, да, но…

Феликс посмотрел специальным взглядом на Киприана, и только тогда канцелярский глава понял, зачем Ланской потакает ассистентке. А резкий кашель Лидии, который насторожил доктора и на который он сразу же встал и приблизился к Ильинской, заставил Драгоновского замолчать, встать и направиться к выходу.

— Что же, господа, тогда до завтрашнего утра. Мара все равно задерживается, сегодня прислала телеграмму. Опять поезда на Южном вокзале стали опаздывать.

— С чего бы, интересно, — протянул Феликс, развернув к себе лицо Лидии.

— Бог их знает… отошлю запрос, конечно, в Министерство железных дорог, но, чую, без проверки я буду послан за три версты.

— То есть домой? — съязвил доктор, усмехнувшись.

На эту шпильку Киприан никак не отреагировал. Лишь коротко послал Феликсу посылающий жест и скрылся за дверью гостиной, а после и Лидия, и Ланской услышали шаги Драгоновского в коридоре.

— Ну говори, пила холодное? — уточнил Феликс, беря чайную ложку и нажимая на кончик языка Лидии. — Горло все красное. Сопли есть?

— Немного, — девушка прижала руку к рту, чтобы прокашляться.

— Что – то взяла с собой?

— Да. Все лекарства. Думала, вас прихватит от мороза.

— Учитывая, что я вырос на севере, — многозначительно заметил Феликс, разводя в еще теплой воде отвары от кашля, — меня вряд ли чем – то можно убить. А уж мой дар — это как броня от всего.

— Ничего мне говорите о вашем даре, — вдруг вырвалось у Лидии со злобой. — Вы им прикрываетесь, но когда – нибудь фортуна вас покинет.

— А коли она меня оставит, так и волноваться не будет иметь никакого смысла, — произнес спокойно Феликс, протянув Лидии отвар. — Давай, постарайся сразу все выпить. И иди спать. Однозначно, сегодня ты свой лимит исчерпала.

— А вы?

— А я в душ и тоже буду отдыхать, — он демонстративно надел свой халат и взял полотенце из чемодана. — Я же так понимаю, мыло и гель ты взяла с собой?

— Конечно. В моем чемодане справа в пергаментном пакете. Найдете?

— На аромат пойду.

Лидия усмехнулась и, пока Феликс боролся с бечевкой, которой девушка перетянула пакет с мылом и туалетными принадлежностями, выпила успокаивающий отвар до последней капли. Он оказался сладким и разогревающим: в груди растекся жар, который почти сразу прекратил кашель девушки.

Феликс быстро принял душ, умылся и, почистив зубы, осмотрел себя в зеркале. После чего принял решение побриться. Щетина у него отрастала очень медленно, но порой показывалась в самые неудобные моменты. В Троелунье еще не изобрели электробритв и пластиковых станков, а потому пришлось по – старинке: лезвие бритвы с древком, пена, лосьон и масло для кожи, чтобы не покрыться прыщами и ранками.

— Вы прямо на бал собираетесь, — заметила Лидия, уже лежа в кровати и читая очередной роман, прихваченный из Столичной книжной лавки.

— Только там меня и не хватает, — Феликс утер подбородок и шею полотенцем, оставил его на стуле около теплой батареи и улегся снова к себе на кровать.

Еще пару минут они смогли поговорить о всяких мелочах, обсудить свое взаимодействие на завтрашнем спектакле внутри фабрики, после чего мирно уснули. Феликс даже не заметил, как задремал, устало растянувшись под пуховым одеялом, и не услышал, как Лидия, встав спустя пятнадцать минут, погасила на прикроватной тумбе доктора лампу.

Глава 7

Ночью ему не спалось.

То метель начинала выть слишком громко, то наоборот — казалось, будто сама комната замерла в вакууме: ни звуков, ни движения. Феликсу даже чудилось, что узор от деревьев, проецировавшийся на стены, застыли, словно нарисованная неумелым художником клякса.

Феликс долго ворочался. Сначала неактивно, задерживаясь подолгу то на левом, то на правом боку, потом и вовсе — перевернулся на спину и стал смотреть на мечущиеся по белому потолку тонкие тени от ветвей. Сквозь щели ставень сильно дуло, поэтому доктору пришлось положить на подоконник декоративный плед, коим устилалась кровать днем.

Но даже после того, как тепло от огня камина победило холод, Феликс все равно продолжал лежать на правом боку и, потирая левое, сшитое, плечо, смотреть во тьму.

В полумраке из – за проникающего в комнату света уличного фонаря выделялось белое покрывало, под которым уснула Лидия. Вымотавшаяся, уставшая, измученная переживаниями и беготней, Ильинская мирно спала и, как казалось Феликсу, видела счастливые сны о прошлой жизни.

Даже во сне Лидия все еще оставалась приверженкой дворянского стиля: белоснежная сорочка с рукавами – фонариками, полностью закрытая, убранные в специальную прическу волосы, нанесенный крем «от морщин», над которым Ланской часто смеялся, а также не снимаемая Ильинской золотая цепочка на правом запястье.

Это был подарок матери. Прощальный. Как утверждала сама Лида: это было все, что смогла ей отдать матушка прежде, чем спрятать дочь в тайной комнате особняка, и прежде, чем ее с мужем заковали в кандалы и повели в пыточные Дворца.

Феликс привстал на кровати и, осторожно свесив ноги на пол, потянулся за своим халатом. Набросив шелк на пижамный костюм, доктор завязал узел пояса и, передвигаясь так бесшумно, как только позволяли старые скрипучие половицы, двинулся в сторону кровати Лидии.

Она ничего не услышала и не почувствовала.

Феликс привык еще со Швейцарии, что у Лиды достаточно крепкий сон. Но именно такой позволял ей порой увидеть будущее, предостеречь или уберечь от необдуманных поступков.

Ланской остановился в паре сантиметров от постели девушки, посмотрел на тлеющие в камине дрова, после чего обернулся к окну. Мело довольно – таки сильно, крупные хлопья бились о стекло, справа доносился треск дров, а где – то в коридоре слышались шаги: видимо, Киприану также не спалось в такую прекрасную ночь…

Не вовремя Феликс заметил, что Лидия выпростала руки из – под одеяла во сне, однако ее сознание, в отличие от организма, пребывало даже не в этом измерении, а потому еще не до конца осознало, что терморегуляция уже начала подавать сигналы мозгу.

Увидев гусиную кожу и слегка побледневшие пальцы девушки, Феликс аккуратно, словно прикасался к хрусталю, подтянул одеяло — и покрыл им руки Лидии.

Девушка тут же отреагировала: что – то промычала во сне, но не очнулась. Лишь перевернулась на левый бок и сжалась под одеялом.

Феликс же, набросив поверх одеяла плед и докинув в камин дров, покинул комнату, дабы прогуляться по особняку, но на свою беду почти лоб в лоб столкнулся в коридоре с бродящим в полумраке с керосиновой лампой Киприаном.

— А вам чего не спится? — шепотом уточнил Драгоновский.

— «Ночь темна, ветер в улице дует широкой…Тускло светит фонарь, снег мешает идти…Я устал, а до дому еще так далеко...» [1]

Киприан обомлел, несколько секунд молча стоял и хлопал ресницами, которые в темноте казались еще длиннее и, как будто бы, насыщеннее от наложенной краски, однако потом, осмелившись, канцелярский глава подошел, тихо принюхался и удивился еще больше.

— Да нет, вроде не пьяны…

— А вы считаете, что я способен цитировать классиков только в пьяном бреду? — усмехнулся Феликс.

— Да я в целом не считал, что вы…

— Что – то знаю?

На это Киприан промолчал.

Вместо этого он кивнул в сторону, тем самым приглашая Феликса к себе в комнату.

И Ланской, сам не зная зачем, согласился.

Комната Драгоновского оказалась намного меньше, чем его и Лидии, но и того хватило Феликсу и Киприану, чтобы усесться за круглый дубовый стол, откупорить привезенную канцелярским главой бутылку коньяка и выпотрошить казенный сервант с хрустальными рюмками.

Феликс почти не пил, и даже не потому, что знал о циррозе печени во всей красе, а лишь затем, чтобы не попадаться в ловушки. Когда Лидии не было рядом, он мог полагаться лишь на свой разум, однако в обществе Киприана, несмотря даже на тайны Драгоновского, Феликсу было так же спокойно, как и рядом с Ильинской.

Необъяснимым образом он ощущал некие вибрации и тепло, которые исходили от «безопасных» людей.

— За что пьем? — шепотом уточнил Феликс, смотря на свет керосиновой лампы сквозь жидкость в рюмке.

— За окончание дел и мой отпуск.

— Ну это повод, да…

— Ну и за вас, доктор, — вдруг сказал Киприан с какой – то искренностью.

— Не понял…

— Знаете, порой, я проклинаю тот день, когда Король запросил помощи у вашего графа, — Киприан с меланхолией посмотрел на бутылку, — ибо с вашим приходом в Троелунье произошли перемены, до которых бы нам всем было так же далеко, как до наших лун пешком.

— «Все изменения, даже самые долгожданные, имеют свою меланхолию; ведь то, что мы оставляем позади, — это часть нас самих».

— А это еще откуда? — удивился Киприан.

— Фраза Анатоля Франса, это наш французский писатель и критик, — Феликс усмехнулся, сам удивляясь, откуда ему в голову пришли знания из Гамбургского Университета.

— Даже писатели ваши сказали круче, чем наши, — меланхолически заметил Киприан, подняв рюмку. — Ну что же, дай бог, чтобы мы не утопали в унынии и шли вперед.

— До дна.

Они тихо чокнулись — и выпили.

Киприан тут же закашлялся, так как спирт обжег больное горло, которое все еще драло после лихорадки, а Феликс, спокойно просмаковав вкус, поставил рюмку на стол и приложил к носу тыльную сторону ладони. На ней все еще был аромат его одеколона.

— Доктор, можно вопрос? — уточнил вдруг хрипло Драгоновский, уже наливая новую порцию в рюмки.

— Да.

— Как вы поняли, что Константин слеп? И зачем просили у Эдгара фонарик?

Феликс лишь усмехнулся, но тут же поморщился, так как воспоминания выстрела, острой вспышки в плече и его крики в доме Киприана при извлечении пули ударили п сознанию и нервной системе слишком отрезвляюще.

Ланской прижал руку к раненому плечу и, пожалев, что не захватил с собой обезболивающее из комнаты, стиснул зубы, пережидая накатившую волну тянущей боли.

— Когда на площади мы катались по асфальту, я заметил, что Константин почти не моргает, а его глаза странно реагируют на свет. Зрачок, — Феликс взял наполненную рюмку, — он не изменялся. Не сужался и не расширялся. Но тогда я подумал на собственную профдеформацию и паранойю.

— А потом?

— Я попросил фонарик в надежде, что после дуэли я смогу попросить вас об услуге: вы бы подвели ко мне Елисеева и я бы просто посветил ему в глаза. Это было бы подтверждением. Но мне помогли раньше.

Киприан вопросительно изогнул бровь, подперев пальцами голову.

— Луна, — пояснил Феликс, посмотрев в окно на фонарь. — Она вышла из – за туч очень вовремя. И, пока мы не разошлись, я увидел его глаза. Они никак не отреагировали. И я убедился.

Киприан вновь промолчал, лишь взял свою рюмку и повертел в руке. Феликс опустил взгляд на темный паркет, после чего невольно вспомнил слезы Лиды в ту роковую ночь. Он никогда бы не обратил внимание на стенания девушки в других обстоятельствах, однако ее поцелуй до сих пор цвел на щеке горячим пятном.

И Ланской каждый раз ругал себя, когда вспоминал не с осуждением, а с легкой теплотой за грудиной об этом. Но понимал: он и сам тогда проявил слабость и буквально заставил девушку остаться рядом, отчего теперь Ильинская ходила нервная и раздраженная.

Прошлое и так губило девушку, добавляя ей ран в сердце каждый год, а сейчас произошло еще и такой вопиющий случай.

Невольно пальцы Феликса сжались в кулак, и медик опрокинул рюмку в абсолютной тишине и не чокаясь с застывшим в одной позе главой Канцелярии.

Киприан не стал отставать — и выпил спустя полминуты.

Однако ни одному из них очередная доза своеобразного успокоительного не принесла холода в душу. Наоборот — мысли в головах двоих заметались с новой скоростью.

— Для чего к вам приходил Николай Павлов? — уточнил строго Киприан, смотря в пустоту.

— Я не знаю, — пожал плечами Феликс. — Он показал момент начала отношений его родителей и роды матери. Еще там были… дедушка и бабушка… то есть глава рода с супругой. Они забрали новорожденного у Аркадия Павлова.

— Если я верно помню, у сыновей Аркадия разница в возрасте всего три года. Тогда почему старшего забрали сразу, а младшего оставили? — Киприан вновь откупорил бутылку. — Был не нужен? Или же…

— Они о нем могли тупо не знать, — Феликс откинулся на стуле и положил на деревянные толстые подлокотники руки. — Аркадий был не дурак. Он понял, что жить ему с восточной девушкой никто спокойно не даст. И решил «начать сначала».

— Если верить выпискам из банка Дельбурга, где хранили счета Павловы, у Аркадия был большой долг. За собственные магазины в пригороде. А сразу после рождения первенца Степан Павлов, отец Аркадия, внес всю сумму долга и даже добавил сверху сто тысяч.

— Заплатил первенцем за тихую жизнь? — протянул с меланхолией Феликс. — Что ж, тогда могу понять, отчего призрак показал именно это воспоминание.

— Обида?

— Вероятней всего. Кстати, — Феликс придвинул свою рюмку к Драгоновскому, чтобы налил и ему, — мы же должны были ехать в Огарев. Так какого черта, Киприан Кириллович, мы застряли под Пирогово?

— Все просто: иного варианта просто не было, — Киприан полнил рюмку и отодвинул ее обратно к доктору. — Под Огаревом действительно есть лагерь, только там уже закрыта смена. И следующая только в марте.

— Но вам же пришло письмо…

— Это был официальный предлог, — сурово сказал Драгоновский. — Мара давно откопала информацию, что именно на фабрике под Пирогово происходит что – то странное в плане технологии производства сладостей. Мои люди проверили: дети и правда ели шоколадки именно с этой фабрики, — Киприан стукнул пальцем по стулу, делая тем самым акцент на своих словах. — Учитывая, что в Парламенте, Совете и даже в Канцелярии явно завелась крыса, я не мог позволить, чтобы о нашем приезде сюда узнали.

— Вы настолько не уверены в тех, с кем работаете?

— Я им никогда и не верил, — Киприан посмотрел на доктора, — и не буду. Учитывая, что и Люстер стал интересоваться вами, значит, они что – то готовят. И в данном случае, дабы сместить или хотя бы отстранить меня от работы, им нужен повод. Если бы хоть одна живая душа, кроме вас, узнала, куда мы едем на самом деле, Елисеевы уже бы устроили подставу. Они бы убрались, выставилиохрану и наняли бы лучших юристов, чтобы мы не зашли куда нудно. Поэтому я и попросил ее Величество об одолжении. В знак нашей старой дружбы.

— Неужели, вы им так сильно чем – то помешали? Точнее, нет… не так… Неужели вы не в состоянии их обыграть? — Феликс слегка склонил голову вправо, — Господин Драгоновский, самый великий интриган Столицы, ее тень и оружие Короля во всех вопросах, испугался?

И в этот момент Феликса пронзил ледяной взгляд золотых глаз.

Драгоновский никогда так еще не смотрел: в янтарных радужках плескалась ярость, смешанная с желанием отомстить. Все тело канцелярского главы напрягалось до предела, на шее вздулись вены, а на руках проступили синие веточки. Грудь Киприана начала вздыматься чаще из – за усилившегося кровотока, которому нужен был воздух, а голос дрогнул, когда парень заговорил:

— Я не испугался. Мой страх растворился в тот день, когда на меня надели венец Канцелярии. — Он быстро опрокинул рюмку и сразу взял бутылку. — Я плету интриги, вы правы. Ибо это самый мерзкий, но эффективный и безопасный метод. Если, конечно, расставить ловушки верно. Я оружие Короля? Увольте, — он усмехнулся, но это было похоже больше на отчаянную ухмылку смертника. — Я подчинен присяге и тому, кто ее мне дал. Моя жизнь — это ложь, вакуум, созданный вокруг меня министерствами и чиновниками. Для каждого я разный… с кем – то вместе пьем, с кем – то — посещаем игорные дома, а для кого – то я — щенок, вырвавшийся во власть благодаря отцу… — его ресницы дрогнули, словно на щеки вот – вот должны были потечь слезы, — Но есть категория людей, за которых я несу ответственность. И которых должен защищать.

— Вы о…

— О вас, о мисс Лидии, о Саранте, о своих подчиненных, — Киприан откинулся на стуле и посмотрел в потолок. — Я редко с кем – то говорю по душам. Да бог мой, ни с кем и никогда не говорил.

— А чем же отличился я, что вы осмелились оказать мне столь высокое доверие?

Киприан несколько секунд молчал, потом взял рюмку и, выпив, прокашлялся. Он продолжал смотреть в пустоту, избегая прямого контакта глаза в глаза с Феликсом, и доктор понимал причину: должно было случиться что – то феерическое, чтобы Драгоновский начал откровенничать.

Поэтому не торопил и не давил, играя роль слушателя. Порой, такая позиция давала куда больше результатов, чем позиция вопрошающего.

— Я хорошо считываю людей, — наконец – то разорвал молчание канцелярский глава. — Я могу сказать сразу, при первой встрече или увидев фото, опасный передо мной человек или… добрый… Ваша маска, доктор Ланской, долго была для меня завесой тайны. Вы хорошо себя контролируете и прекрасно играете роль циника. Но оступаетесь каждый раз, когда рядом с вами Ильинская.

И тут уже сердце Феликса пропустило удар.

— Я знаю, что было между вами в прошлом. Я знаю, что она пережила, ибо лично вел ее дело, — вдруг сказал Киприан и посмотрел в удивленное лицо доктора с ухмылкой. — Или вы что, думали, я позволил бы ей, как постороннему лицу, все это время вас сопровождать?

— Договоренности с Маркусом.

— Они условны. Мы знакомы лишь с войны. Нет, не подумайте, я прекрасно к нему отношусь. Новый глава клана Шефнер достаточно амбициозен, неравнодушен и даже трудолюбив. Но ему не хватает хватки. А она нарабатывается лишь с годами жизни, — очередную рюмку Киприан опрокинул как выпил бы бокал воды. — До последнего я думал, что Король и граф Шефнер в вас ошиблись и просто так даровали жизнь преступнику и его служанке…

— Ассистентке.

— Я договорю, — строго заметил Драгоновский. — Мягкость сгубила не одного главу рода. И в Троелунье это хорошо видно. И честно… первой моей мыслью, когда вы прибыли, было вас просто схватить и закрыть, выбив из вас в допросной все признания. Но потом…

— Что вас остановило? — твердо спросил Феликс. — Какое событие пошатнуло вас, господин Драгоновский? Мне просто интересно, какая моя «мягкость» помогла избежать эшафота.

— Эдгар передал мне дело из госпиталя, где вы оперировали мальчика, — начал Киприан. — Вы сделали это не за деньги, а из своих убеждений. Далее, зная, что вам будет плохо, вы отогнали смерть от ребят в госпитале в Дельбурге. Потом помогали мне все расследование: сами пробовали вступить в контакт с умершими, не зная правил, сами сбежали из дома Шелоховой, дабы потом помочь нам, а до этого сами вступили в перепалку с охраной старухи, получив травму. Но пиком, лично для меня, был момент, когда мы расследовали дело Разуминина… я не буду перечислять все. Но скажу так: вы сильно пошатнули мои убеждения на ваш счет.

— Я лишь делал все, что предписывает мне клятва Гиппократа.

— Но она не предписывает вам допрашивать, сходить в контакт с умершими в ущерб себе, а также не заставляет вас сейчас быть со мной тут.

Киприан повернулся наконец – то к Феликсу и, скрестив руки на столешнице, оперся на них и подался вперед.

— Скажите, доктор Ланской, откуда столько альтруизма? Перед вами человек, который готов был вас отправить на тот свет десять лет назад. Но вы согласились ему помочь. И не испытываете ко мне ненависти. Я это чувствую. Но почему?

И тут Феликс окончательно потерялся в своих мыслях.

А ведь правда: он не испытывал к Киприану и толики ненависти. Иногда Драгоновский его раздражал, порой смешил, а в некоторых ситуациях — подсказывал и направлял. Феликс просто не мог пылать к канцелярскому главе негативными чувствами.

Десять лет назад, в катакомбах Канцелярии, где его допрашивали и пытали, он думал только об одном: о смерти. Он хотел, чтобы боль прекратилась, чтобы увидеть небо и солнце, чтобы хотя бы на день вернутся в замок Шефнеров и начать сначала… Но ни разу не думал о том человеке, который подписал ему билет в пыточные.

— Я был виновен, — выдавил тихо Феликс, смотря в глаза Киприана, дабы тот считывал его искренность. — И понес наказание. Вы подписали все согласно закону. Я вас не ненавидел лишь потому, что толком и не знал. Тяжело что – то чувствовать к человеку, которого видел издалека и пару раз в жизни. Вы были для меня тенью. Отдаленным королем, который управляет тенями Столицы. Палач, который истязал меня в камере, казался мне вашим личным слугой, которого вы послали привести приговор в исполнение. Я не воспринимал вас как человека. Вы были для меня призраком, восседающим на троне. Согласитесь, тяжело ненавидеть того, кого ты даже не видел…

— Доктор Ланской…

— Я осознавал, что натворил. Но в тот момент я был в отчаянии: не справившись с задачей, я потерял все: статус, позиции, знакомых, любимую… В тот момент смерть казалась мне избавлением, а не вашим справедливым наказанием. Нет… за свое предательство Столицы я понес куда более тяжелую кару… у меня отняли Жизель. Безвозвратно. С этого момента… моя жизнь… остановилась.

— В каком смысле?

Феликс отвел взгляд, скосив глаза на стоявшую полной рюмку, но не стал к ней прикасаться.

— Я словно стал куклой… одной из тех, что чуть не погубили Троелунье десять лет назад. Я остался жив. Маркус переправил мое израненное, почти мертвое, тело на Землю, в свой замок. Он выходил меня сам, излечил и приказал служить. Я знал: один неосторожный шаг — и мое сердце остановится, когда его просто разрежет клинок Маркуса, вонзенный мне в грудь. — Феликс глубоко вздохнул. — Я заново учился жить. Восстановить меня восстановили, а вот наполнить чем – то новым — не додумались.

— Поэтому Лидия стала вашей ассистенткой? — вдруг спросил тихо Киприан.

— Отчасти, — кивнул Феликс. — Вам некому довериться в Канцелярии и дома, поэтому вы изливаете душу мне. А у меня осталась лишь Лида… как отголосок того, что уже не вернется.

— Она похожа на Жизель?

— Нисколько, — легко ответил Феликс, и потер подбородок. — Они разные. Как ночь и день. Да и глупо сравнивать мертвых с живыми. Жизель уже далеко, а Лида тут, со мной… а я, при всей своей спеси, привык держаться за земную жизнь, нежели думать о вечном.

— Но вы… когда предавали…

— Я держался за идею помочь Жизель… но, когда я нашел ее мертвое тело, а потом не увидел ее призрак, не явившийся мне даже во снах за десять лет, я понял одну вещь.

— И какую же?

— Пока я стремился к нереальному, вокруг меня произошло все возможное. Поэтому, когда Лида попросила меня о помощи, я не отказал. Она была рядом на войне, и после тоже… оказалась рядом. Я не могу ее отпустить, — Феликс откинулся на стуле и посмотрел во тьму, — но и забрать с собой дальше не имею права.

— Почему?

— Не хочу убить и ее, как погубил Жизель.

И вдруг Киприан увидел, как заблестели глаза Феликса. Он уже было открыл рот, чтобы вставить колкость в диалог, но прикусил язык. Откровенность на откровенность, честность на правду…

— Я ответил на ваш вопрос? — уточнил Феликс, взяв в руки рюмку.

— Более чем. Благодарю.

— И я вас.

— За что? — искренне удивился Киприан.

— За то, что не подписали десять лет назад мне приговор на виселицу.

Киприан вновь отвел взгляд, выдохнув, а Феликс — выпил, с трудом не закашлявшись. Нервный комок в горле не растворился от алкоголя, а даже помешал жидкости проникнуть в желудок. Доктор приложил руку ко рту, чтобы не плюнуть коньяк на пол, и нашел в себе силы сглотнуть.

Ему хотелось кричать, но он понимал, с кем сидит за столом и как сие будет выглядеть. Тем более, его мужская природа не давала разрешения на показ эмоций. Даже Лидия редко видела его всплески гнева и радости. Для нее он старался всегда был нейтральным.

— Я пойду, — Феликс встал и обошел стол, направившись к двери. — И еще, господин Драгоновский… смените препарат.

У Киприана пробежали мурашки по спине, но он не повернулся к Феликсу, чтобы тот не прочитал по его лицу эмоции.

— Амитал натрия вреден, а также оказывает губительное влияние на психику.

— Как?! — крикнул вдруг Киприан, оборачиваясь к доктору.

Но Феликс, коротко усмехнувшись, глубоко вздохнул и напомнил:

— Ваш палач пичкал меня им две недели. Каждый день. Чтобы я говорил. И вы думаете, я забуду эту горчинку?

— Доктор Ланской…

— Спокойной ночи, господин Драгоновский. Я раскрыл вам все карты. И как видите, я чист. Нечего с меня более взять. Последнее, что было, вы убили сами десять лет назад.

— Доктор Ланской! — вырвалось у Драноновсокго снова с криком, но Феликс приложил палец к губам, кивнув в сторону.

— Прошу вас, тише. Лидия спит. У нее была проблема с давлением утром. Хочу, чтобы она отоспалась.

— Извините… извините меня… ваши пытки были приказом.

— Я знаю, — кивнул доктор со снисходительностью. — Знаю… доброй ночи. Я устал. Позвольте уйти.

— Конечно, отдыхайте. И еще раз извините… за все.

— Наверное, сегодня небо упадет на землю, — задумчиво произнес Феликс, надавив на ручку двери и приоткрывая ее.

— Почему?

— Глава Тайной Канцелярии извинился перед государственным преступником.

— Надеюсь, небо учтет обстоятельства, — в привычной манере заметил Киприан. — Доброй ночи, доктор Ланской.

Феликс кивнул в ответ — и скрылся во тьме коридора, а Киприан, оставшись один, сбросил бархатный халат и рухнул на кровать. Некоторый стыд присутствовал, но зато теперь его душа обрела покой. Он узнал то, что желал лично для себя, а потому смог вскоре уснуть и не проснуться ни разу до десяти утра…

[1] Отрывок из стихотворения «Зимняя ночь» авт. Николай Платонович Огарёв

Глава 8

Феликс недовольно уже полчаса крутил чугунные вентиля, пока настраивал себе оптимальную температуру в душе. Несмотря даже на то, что особняк в глухом захолустье уже был оборудован системой водоснабжения, доктору потребовалось применить все свое терпение, чтобы сначала почистить зубы ненавистным ему зубным порошком, а потом отрегулировать воду в душевой лейке.

И то, пока он мылся, никак не мог привыкнуть к запаху сырости и плесени. Окно быстро запотело, помещение заполнилось паром, и Феликсу в какой – то момент стало тяжелее дышать. Но он все – таки пересилил себя и домылся, так как понимал: внутри фабрики будут общие ванные комнаты и там вряд ли будут душистое мыло и горячая вода…

— Вы захотели смылить весь кусок?

Феликс тут же выронил мочалку, уронив ее на дно чугунной ванны и, цокнув языком, уже было хотел гаркнуть на Лиду, вошедшую в ванную комнату за сохнувшей одеждой.

Ланской и сам был в шоке, когда утром, встав по приказу Лидии, обнаружил свои рубашки и брюки в шкафу в идеально выглаженном состоянии, обувь — аккуратно выставленной у двери, а туалетные принадлежности — разделенными на две части. Лидия поделила трельяж и заняла правую часть, а Феликсу оставила клочок с левой стороны, аргументируя «малым арсеналом» для марафета на каждый день.

В ванной доктор нашел три своих рубашки, которые уже сохли после утренней стирки, а также нашел замоченную в тазу с порошком пижаму, в которой провалялся два дня в лихорадке.

— Я не успела ее выстирать, поэтому пришлось взять с собой ее такой, — заметила Лида, усевшись в углу ванной и начав тереть одежду о ребристую поверхность стиральной доски. — А вообще, господин Феликс, нам несказанно повезло.

— Да? И в чем же?

Он намылил лицо и, растирая, в полной мере насладился ароматом сандала, пионов и муската. Это было что – то новое, и Феликс не мог оторвать мыло от лица, так как аромат был манящим и загадочным, отдающим чем – то восточным.

— Нравится? — уточнила Лидия.

— Очень. Ты никогда не думала заняться производством мыла? — он смыл с лица мыльную пену и, протерев глаза, глубоко вдохнул.

— Нет, что вы. Я же не химик. Да и подбираю я исключительно под вас компоненты, дабы не было аллергий, — заметила Лидия, бросив рубашку в воду и начав ее полоскать. — Поэтому мое производство быстро загнется.

— Все равно… подумай над этим.

— Перестаньте. Я всерьез этим не буду никогда заниматься, — Ильинская добавила в воду ароматизатор из роз. — Мне больше по душе биология. Флора и фауна. Мне интересны процессы в человеческом организме, а не его запахи.

— Ну там не без этого, — уклончиво заметил Феликс, сразу подумав о том, что творится у каждого живого человека в кишечнике и желудке.

Он закрыл воду и, выбравшись из ванной, быстро обтерся, завернулся в пижаму и халат, и начал вытирать намоченные волосы. Несмотря на недавнюю помывку в Столице, они уже стали сальными, словно Феликс не видел душа и шампуня две недели.

Лидия, до этого интенсивно и быстро расправляясь с рубашкой Феликса, вдруг застыла, засмотревшись на сцену. Ланской, быстро взъерошил себе волосы, отчего те стали дыбом, как у домовенка, после чего быстро пригладил их рукой и оставил в таком состоянии для естественного высыхания. И Ильинской, отчего – то, стало хорошо на душе. Прямые пряди, пусть и мокрые, невероятно шли Феликсу. Во всяком случае, ей так казалось…

— Ты чего? Смотришь на меня как грешница на торт после шести, — усмехнулся Феликс, бросив полотенце на раковину. — Вообще — заканчивай. Пошли куда – нибудь позавтракаем. Пока его сиятельство трезвеют.

— Что это с вами? — удивилась Лидия, но рубашку все – таки оставила в покое.

— Настроение игривое.

— Вот это и странно…

Феликс лишь усмехнулся и, покинув ванную комнату, вновь улегся на кровать, свесив голову так, чтобы стекающие капли воды падали в металлический тазик, который Лидия приготовила ночью на случай лихорадки или тошноты.

На какое – то время доктору показалось, что он погрузился в приятную дремоту, но бой часов в гостиной на первом этаже заставили Ланского открыть глаза и посмотреть в кремовый потолок.

Странно, но никакой усталости не было.

Он отжал еще раз волосы, после чего посмотрел вправо, так как боковым зрением заметил фигуру у трельяжа, и увидел Лидию. Девушка спокойно прочесывала волосы, и вскоре закрепила тонкие черные локоны в плотный пучок, украсив его заколкой в виде бабочки.

После этого, обернувшись к доктору, недовольно изогнула бровь и снова спросила:

— Господин Феликс, по – моему, это уже верх неприличия. А вы еще и не одеты.

И тут у Ланского губы сами собой изогнулись в ухмылке. Сам не зная почему, но он обожал именно вот такую нахохленную, словно взмокшую под дождем сову, Лиду. Глаза девушки в такие минуты темнели до оттенка болотного мха, а кожа странным образом из бледного оттенка перетекала своим цветом в светло – телесный, почти кремовый.

В итоге Ильинская не выдержала.

Она положила расческу и пудру, которую начала наносить на щеки, и посмотрела на доктора.

Но Феликс продолжал осматривать фигуру Ильинской, и Лидия, встав и затянув крепче пояс халата, приблизилась к кровати доктора, присела рядом с ним и посмотрела в глаза Ланскому.

— Ну? Что вас так встревожило? — она убрала со лба мокрую серую прядь волос. — Обычно ваша такая меланхолия предвещает нам неприятности.

— Да настроение такое, боже ж ты мой, — он вздохнул и только сейчас отвел взгляд, взглянув на солнечные блики на стене. — Просто хочется отдохнуть… забыться… как в старые времена.

— Время вы выбрали, конечно, самое «подходящее», — усмехнулась Ильинская, опершись рукой на матрац, отчего ее острое плечика выступило под тканью халата. — Но ладно, так и быть, я уступлю вашему чувству перемены. Ибо я и так хотела бы прогуляться тут, осмотреться, а заодно — найти, если что, пути к отступлению.

— Тогда я могу тебе организовать прогулку к заливу, — заметил Феликс, воодушевившись.

— А это уже смахивает на свидание, — улыбнулась игриво Лидия, встав и вернувшись к трельяжу.

— Считай, как тебе удобно, — усмехнулся Феликс, закрыв глаза.

В течение следующего часа Лидия быстро собралась, переоделась и, уже представ перед все еще лежащим на кровати Феликсом во всей своей красе, недвусмысленно покашляла, размахивая черным веером с красной деревянной рукояткой.

— Какая бестактность, — спародировала свою учительницу по этикету Лидия.

И тут у Феликса окончательно поднялось настроение. Они вместе рассмеялись, и их смех, звонкий и задорный, отразился от глухих и голых стен комнаты, создав невероятный эффект: словно им вторили несколько сотен таких же радующихся молодых людей, оценивших пародию Ильинской.

Феликс также быстро собрался и, наскоро зачесав волосы так, чтобы они почти целиком скрывались под новенькой шляпой, которую ему купила Лидия взамен утерянной на кладбище, натянул на себя пальто. Белоснежный шарф он спрятал под воротом, как сейчас носили все светские модники, а на руки надел свои любимые кожаные перчатки, поверх коих засверкали подаренные Шефнером перстень с агатом и Шелоховым — кольцо с сапфиром.

Лидия последовала его примеру и, впервые на памяти Феликса, надела поверх тонких перчаток серебряное колечко с бриллиантом, которое ей передалось по наследству от матушки.

В мочках ушей у девушки засияли аккуратные серьги – полумесяцы, а под шубкой оказалось надето строгое кольце с фианитами, которое Лидия сама себе купила на первую зарплату в замке Шефнеров.

Вместо ненавистной Феликсу шляпки с лентами, Лидия надела песцовую белоснежную шапку, которая прекрасно гармонировала со взятой из чемодана муфтой.

— Ты все еще ее хранишь? — приятно удивился Феликс.

— Конечно! — изумилась Лидия, прижав муфту к груди. — Вы же ее подарили. Да и стоит она, как моя полугодовая зарплата. Такое грех не хранить.

Особняк они покинули в половине одиннадцатого утра.

Мара так и не появилась, но вскоре оба поняли, почему: купив у мальчишки газету, и Феликс и Лидия прочли об очередной задержке поездов на Южном и Восточном вокзалах.

— Странно, что у них случилось? — удивилась Ильинская. — Нет, на Южном всегда творился бардак. Но Восточный вокзал — просто эталон пунктуальности.

— Черт его знает, — Феликс сложил газету и спрятал в глубокий карман пальто.

— Зачем он вообще позвал? — буркнула тих Лидия, приняв руку Феликса и последовав за доктором по главной улике Цветаево.

Городок в лучах солнца показался не таким уж унылым: белоснежные сугробы, валивший из труб дым, ароматы выпечки и рыбных закусок, а также запах свежей краски и бетона, на который была падкой Лида — все это смешалось в причудливом синтезе, от которого у Феликса свело скулы.

Он сразу вспомнил детство, отца, его командировки в Цветаево, а также свою ангину, от которой тогда потерял на неделю голос. И, словно назло, в горле запершило, и Феликс прокашлялся.

— Вам плохо? — уточнила Лида.

— Нет, вспомнил кое – что… и в горле тут же… запершило.

Феликс провел Лидию через весь город и вывел, как и обещал, к заливу.

Однако от былой красоты не осталось и следа.

Феликс помнил, что вода тут была кристально чистой, как Байкал на Земле, однако сейчас, стоило доктору подойти к парапету набережной и переться на перила, как его взору открылась зеленоватого оттенка жидкость и множество пены, перемешанной с мусором: палками, какими – то пакетиками, обертками и… фольгой от шоколадок.

Аромат йода перекрывал многие другие запахи, но Феликс все равно поморщился, так как не ожидал, что такие кардинальные изменения будут возможны всего за десять лет, которые он не был в Троелунье.

— Мда… видимо, фабрика Елисеевых хорошо так работает, — протянула Лидия, посмотрев на мусор у подножия набережной. — И, судя по всему, у них многое схвачено, раз местные власти не бьют тревогу. Рыба же сдохнет вся.

— Да, скорее всего, уже, — выдохнул грустно Феликс, сжав пальцы в кулаки. — Такое живописное место и то угробили… Лида, я…

— Не переживайте. Вы же не знали, — она пожала плечами и взглянула на горизонт. — Пойдемте, господин Феликс. Уверена, тут есть места с более... чистой репутацией.

И вновь им пришлось вернуться в город.

Феликс присматривался к пейзажу, домам и пытался вспомнить, где его кормил отец и куда водил его ассистент, пока возился с отпрыском фармацевта. Но все магазины переменились, булочные закрылись, а на их месте выросли кафе и небольшие ресторанчики.

Но в тот момент, когда Феликс уже сдался и решил предложить Лидии сесть в любом ресторане, колокола небольшой белокаменной церквушки в центре города заголосили в унисон траурную мелодию.

Ильинская тут же перекрестилась, Феликс же посмотрел на распахнувшиеся двери храма — и увидел, как оттуда вывалила толпа в черном: женщины и мужчины, дети и подростки, старики и в преклонном возрасте люди. Все они выглядели изможденно, словно сбежали откуда – то, где до сих пор бушевал мор, а внутри их процессии Феликс увидел четырех парней покрепче, несших закрытый гроб.

Лидия тут же прижалась к доктору, и Ланской ее приобнял, тем самым защищая. Он приготовился к любой боли, какую бы смог причинить призрак, однако ни через пять минут, ни после ухода толпы в сторону погоста на горе, никто не появился.

Лишь небо заволокло тучами и повалил снег.

— Дурной знак, — заметила Лидия.

— Ничему не верь, — приказал строго Феликс. — Все будет хорошо.

Но Лидия уже поникла, так как верила во многие приметы и знаки. И Ланской, дабы ее немного отвлечь, все – таки затащил девушку в один из ресторанчиков и, усадив за столик у окошка, быстро взял меню и стал смотреть.

Изысканностью место похвастаться точно не могло, а учитывая, что они видели на набережной, рыбой тут трапезничать было так же опасно, как ходить в чумном городе без маски и перчаток.

Лидия не стала долго выбирать: суп из говядины, закуска из грудинки и тирамису. И Феликс, также не утруждая официанта запоминать лишнее, продублировал ее заказ, только вместо сока взял красного вина, ощущая некоторое волнение в желудке.

— Что вас тревожит? — уточнила Лидия.

— Наше дело, — спокойно ответил Феликс, осмотревшись и не найдя никаких лишних ушей. — Если мы и правда будем тут работать, нужно создать максимально хороший вид, — завуалировал доктор, но Ильинская сразу поняла его.

— А я уже в роли или еще…

— Естественно, дорогая, — процедил игривым тоном Ланской. — Но учти, дома мы так не разговариваем.

Лидия еле сдержала улыбку, но Феликс и не просил о строгости. Он сам понимал, как глупо сейчас они смотрятся в полупустом ресторане, однако не мог себе позволить травить Лиду сельдью из рыбной лавки или несвежей форелью.

А судя по воде — нормальной рыбы тут больше не водилось, и есть можно было лишь мясо, которое привозили с фермерских хозяйств Пирогово.

Заказ приготовили относительно быстро, но перед употреблением Феликс внимательно осмотрел как свою тарелку, так и Лидину. Мясо было прожарено хорошо, однако Ланского смутил цвет картофельного пюре, а сок на вкус показался доктору кислым и… забродившим.

— Уважаемый, — он пригласил к столику официанта. — Скажите мне, что сие?

— Как вы и заказывали, — не моргнув глазом, ответил поджарый молодой паренек с золотистыми кудрями и голубыми пронзительными глазами.

— Послушайте, я, конечно, не сомелье, но вот этим соком опьянеть можно.

Феликс осторожно протянул официанту бокал с соком, но молодой парнишка вновь и ухом не повел. Он спокойно просмаковал сок, уголки его губ еле скривились, что и подсказало Ланскому, а после, как ни в чем не бывало, заметил:

— Господин, все хорошо, — официант вернул почти пустой бокал на стол.

Лида заметно напряглась, уже готовясь останавливать доктора, но в этот момент колокольчик на двери звякнул — и парнишка умчался встречать новоприбывших гостей, а на возмущенный взгляд доктора откликнулся пожилой господин с моноклем, в черном костюме, явно купленном где – то в семидесятых в людском мире, а также закрученными, как у Дали на картине цвета угля тонкими усами.

Феликс тут же ощутил укол в животе от волнения, но быстро заглушил свое шестое чувство. Его привычное спокойствие спасало, а годы выправки в полевых условиях сработали должным образом: ничто в этом мире уже не смогло бы вывести Ланского из душевного равновесия, как бомбежка в трех километрах от лазарета.

Лидия положила приборы, уперлась локтями в столешницу и, скрестив пальцы в замок, тем самым закрыла половину лица, вперив взгляд в сидящего напротив Феликса. Ее ладони начали пылать от волнения, а ноги уже были в боевой стойке, чтобы вскочить и ударить, как учил сам Ланской.

— Прошу прощение, — с акцентом произнес мужчина в костюме, — у вас проблемы, господин?

— С кем имею честь? — коротко уточнил Феликс.

— Хозяин ресторана у залива, мистер Врен.

— Господин Врен, — начал было Феликс, но мужчина быстро его остановил:

— Я увидел, что вам не понравится наш сок, — протянул мистер Врен. — Я могу его заменять. Абсолютно бесплатно. И надеюсь, наша… проблема, будет… удалена?

— В целом, да, — еле сдерживая смех, произнес Феликс. — И пюре.

— Пардон?

— Пюре кислое. Приготовьте нормальное, — Феликс указал на Лидию, — моя супруга ждет ребенка. Не хотел бы, — доктор виртуозно сунул в ладонь директора ассигнацию, — чтобы она родила уродца.

И тут лицо мистера Верна сразу поменялось. Он сунул бумажку в карман пиджака, улыбнулся настолько елейно, что у Феликса возник рвотный рефлекс, который доктору пришлось прокашлять, и после этого подозвал к столику нового официанта.

Точнее — официантку.

Лидия тут же отвернулась, так как не могла смотреть на такую красотку без скрежета на зубах, а Феликс, спокойно смерив фигуристую девушку с красными, забранными в высокий хвост, волосами и мягко приказал:

— Замените горячее. Оно остыло.

— Конечно, господин…?

— Вилозский, — конспиративно произнес доктор.

Далее события понеслись для Феликса некоторой размеренностью.

Он обедал пусть не в самом лучшем, но удобоваримом месте, потягивал разбавленное, но не критично, вино, а также ковырял вилкой новый стейк, в то время как Лидия, гоняя в тарелке черри и зелень, смотрела с апатией то на город за окном, то на заполнившийся за пару часов зал, а потом ее внимание привлекли пришедшие для игры музыканты.

Феликс не особо любил живую музыку, особенно при приеме пищи, но ничего не стал говорить. У них с Лидией были слишком разные вкусы в данном вопросе, а потому доктор решил уступить ассистентке. Она и так видела немного, а живая музыка для нее была неким витком в прошлое. В то время, когда ее семья собиралась вечером в гостиной и музицировала, дабы создать видимость «всего хорошего», что было в образцово – показательных кланах того столетия.

До того, пока не заиграли первые мелодии, у Феликса был аппетит. После — от него не осталось и следа. И все, что ему осталось, это закусывать вино то кусочком мяса, то какой – то помидоркой из салата.

Лидия же, словно статуя из мрамора, замерла.

Желтый свет от керосинок и канделябров не мог придать ее коже естественный оттенок, так как выдавали Лидию неестественная худоба, тонкая длинная шея, с виднеющимися прожилками артерий, а также точеные черты лица графского профиля.

Тонкие пальцы Лидии, заслышав Шопена — Феликс был не силен в музыке, а лишь предполагал, какие композиции вытягивают из инструментов музыканты, — сразу начали перебирать невидимые клавиши, после чего девушка выпрямила спину, слегка приоткрыла тонкие губы и задержала дыхание.

На мгновение Феликсу показалось, что, будь у него магия, он бы приделал Лидии вместо рук черные крылья, как у лебедя из балета Чайковского.

— Лида…

— Минутку, — рефлекторно произнесла Ильинская, вслушиваясь в финальные аккорды и слегка наклоняясь им в такт.

И Феликс прикусил язык.

Вт и все их различие: пока она порхает где – то в небесах, он волочится в суровой реальности. Но Ланской делал скидку и на семьи: он рос у потомственных докторов, Лидия — в достаточно творческом клане. Он имел тягу к наукам с детства и привык объяснять все на свете физикой и химией, а она — верит в мистику, приметы и молитвы.

И это был лишний повод ему повод ему задуматься…

— Господин… Вилозский, что вы хотели? — уточнила Лидия, когда музыканты закончили и стали открывать новые ноты для игры.

— Не забывай, я твой «муж», — с ухмылкой заметил Феликс, затопив собственные мысли глотком вина. — Поэтому тут можешь обращаться ко мне Феликс.

— Мы женаты недавно, — виртуозно выкрутилась Лидия, отчего доктору пришлось поднять на нее взгляд. — Я не привыкла пока к вам так обращаться. Можно, хотя бы, по имени – отчеству?

— Нет, — зачем – то вырвалось у Феликса.

Он сам не понял, что им двигало в тот момент. Какой – то глупый мальчишеский азарт. Желание и правда притвориться, что у него вновь есть жена, пусть и вторая, что он снова не одинок, и что они вновь ждут ребенка, как некогда было с Жизель.

Лидия изогнула в недопонимании бровь, но Феликс не стал пояснять. Ему было достаточно прикрытия от Драгоновского. К тому же, тут и правда было слишком много народу, и лишний раз отрепетировать перед фабрикой свое взаимодействие не повредило бы.

— Гос… Феликс, — с трудом выдавила из себя Лида. — Что – то случилось?

— Нет. Просто… нам нужно привыкать, — он разрезал кусочек стейка и наколол мясо на зубцы серебряной вилки. — Помнишь? Мы обещали кузену?

И тут губы Ланского сами собой изогнулись в издевательской улыбке, и Лидия, на удивление, повелась. Она тоже улыбнулась, и вернулась к потрошению салата, в котором вскоре откопала тот заветный кусочек кроличьей печени, которая была изначально заявлена в меню.

Когда уже заметно потемнело на улице, на главном проспекте зажглись фонари, а в ресторане прибавилось местного бомонда, причем, не самого заранее трезвого и культурного, Феликс, уже ощущая легкое опьянение, подозвал девушку – официантку и попросил счет.

— Уже уходим? — уточнила Лидия.

— Да. Слишком шумно. И многолюдно.

Феликс достал свое портмоне, расстегнул и, уже примерно зная сумму, с удовольствием отсчитал нужные купюры, не забыв о чае. Новая официантка была куда сговорчивее и милее, чем предыдущий молодой человек, да и за несостоявшийся скандал Феликс тоже считал нужным отплатить.

Лидия уже хотела достать свой кошелек, но Феликс, строго взглянув на нее, погрозил пальцем и убрал портмоне во внутренний карман жилетки.

— Даже не смей.

— Но… это…

— Лида, — голос Ланского дрогнул, но не сорвался в сталь. — Доедай и пошли домой. Уже поздно.

Он некстати зевнул, и как – то пропустил момент, когда музыканты заиграли новую мелодию, и Лидия, странно поведя плечом, улыбнулась. Задорная танцевальная композиция почему – то заставила повскакивать большую часть собравшихся и, забрав с собой из – за столиков дам, пуститься в танец – вакханалию.

Феликс бывал во многих странах и очень часто ездил на юг, пока жил в Швейцарии, а потому пляски, которые устроили местные парни и девушки были помесью каких – то кавказских мотивов, чечетки и даже — сальсы.

И то ли вино, то ли мало закуски ударило в голову доктору, но он, допив вино и оставив официантке лишь пустой бокал, встал из – за столика, протянул руку Лидии и кивком пригласил ее.

— Вы чего? — обеспокоенно уставилась на него Лида. — Феликс, не надо…

— Пойдем, — беззаботно попросил Ланской, понимая, что ему будет стыдно завтра, но не сегодня. — Расслабься. А то ходишь как железный прут, словно неживая.

— Феликс! — прошипела Лидия, озираясь по сторонам. — Хватит…

— Лида, пошли…

— В сторону, дилетант!

В этот момент Феликс с трудом устоял на ногах, так как мощный тычок в левый бок отдал в раненую руку, однако алкоголь в крови явно заглушил ощущение. Так как вместо боли доктор ощутил странную агрессию, которую приготовился выплеснуть на подошедшего к столику.

Это оказался какой – то простой парень, с копной рыжих немытых волос, запахом хозяйского мыла и дешевого парфюма на пиджаке. Ткань на спине была потерта, а на локтях уже красовались вельветовые заплатки, на манжетах выступили нитки, а воротничок рубашки сзади, выглядывая из – под пиджака, уже посерела от грязной шеи.

Но по его позе, худощавому телосложению, а также достаточно широким плечам и грязи под ногтями, Феликс сразу предположил, что это один из работников фабрики.

Острый, похожий на птичий, профиль незнакомца склонился к сжавшейся Лидии и, схватив девушку за руку, потянул на себя:

— Какая тут красота засиделась… что, замуж насильно выдали?

— Что?! — изумилась Лидия. — Что вы себе позволяете, юноша?

— А чего? Я тут уже второй час слушаю, как он измывается над тобой. Не танцует, не дает выпить даже сока… Что, ребеночка заделал, а потом не подумал?

— Ты кто такой?

Агрессия Феликса выразилась в голосе, и Лидия тут же обернулась к нему. Ее глаза вспыхнули страхом, зато у Ланского не было и тени сомнений. Он оттолкнул незнакомца, после чего встал между ним и Лидией.

— А тебе – то что? — нагло уточнил молодой человек, сдув косую челку с глаз. — Не умеешь развлекать даму — не мешай другим. Правда, моя прелесть? — он подмигнул Ильинской, и Лидия невольно скривилась. — А чего мы носик воротим?! Или что, раз оприходованная, так и будешь хранить одному верность? Даже нелюбимому?

— Рот закрой, — Ланской схватил рыжеволосого за лацкан пиджака и тряхнул, — ты, вообще – то, говоришь с моей женой.

— И что? — парень попытался вырваться из хватки доктора, но Феликс не разжал пальцы. — А ну – ка, отпусти! Живо! Или тебя тут оприходуют, как ты свою…

И в этот момент Феликс, заехав нахалу под ребра кулаком, оттолкнул его в толпу.

Лида вскрикнула, встав с места и вцепившись в предплечья доктора, а вот рыжеволосый, поднявшись на танцполе и уловив вопросительные и недовольные взгляды присутствующих, ткнул пальцем в Феликса — и рявкнул, как чайка на море:

— Бей! Бей его, ребята! Городские! Пироговские, небось!

И тут Феликсу пришлось оценить обстановку как никогда трезво.

Трое дружков худощавого и он сам — счет явно не в его пользу, но благо хотя бы гости не вмешиваются…

— Бей городских!

Секунды, мгновения, потом три вспышки — и Феликс уже не стал себя сдерживать. Схватив со стола пустую бутылку вина, он со всей силы заехал ею по голове ближайшему кинувшемуся к нему оппоненту, а двум другим засадил тарелками из – под салатов.

Но проблема оказалась круче: многие молодые люди, поведясь на клич, также пошли на Феликса, однако тут же Лидия.

Будучи трезвой, она ловко схватила со стола нож и, вырвавшись вперед, закружилась в толпе настоящим смертоносным вихрем, раня незадачливых драчунов. Феликс в это время сцепился с главным зачинщиком и, повалив того на стол, нанес удары п челюсти и животу, но ему быстро пришел ответ в солнечное сплетение коленом, а затем добавка в виде удара в подбородок.

Но от него Феликс, на удивление, быстро оправился, так как кулак рыжего прошелся по касательной, а вот следующий удар Феликса головой в переносицу незнакомца оказался фатальным. Доктор отбросил смельчака на стол и, утерев кровь с подбородка и из – под носа, увидел, как группка напавших забилась под стол.

А прямо перед ними, с красным от легких порезов лезвием в руке, стояла с прямой спиной Лидия. Несколько парней с разрезанными брюками и рубашками, но без ран, теснились к стенке, не желая стать новыми жертвами девушки.

— Ну что, — Лидия отбросила нож и присела на корточки, посмотрев на собравшихся под скатертью. — Кто – то еще хочет поговорить с моим супругом? А может быть, — она схватила за стола бокал и, разбив о стол, погрозила острой «розочкой», — со мной хотите поболтать? М?

— Искренне не рекомендую, дорогие, — елейно протянул Феликс, щелчком пальца подозвав к себе ошарашенного директора Верна. — Уважаемый, можно вас? На два слова буквально. Лидочка, одевайся, не мучай мальчиков, — еще более нежным тоном произнес доктор, а сам, набросив на плечи пальто, вышел с Верном на улицу.

Пока Лидия отходила от стола, набрасывала на себя шубку и шляпку, ни один из парней даже не посмел вылезти из – под стола, но, как только Ильинская натянула перчатки, с пола поднялся рыжий и, увидев свою жертву в одиночестве, сделал два шага в сторону Лидии и схватил девушку.

Ильинская вскрикнула, попыталась вырваться и применить к нему защитный удар, но не успела.

— Что ты творишь?! Пусти! Живо!

— Не дергайся, больно не сделаю…

— Подонок! Отпусти! Феликс!!!

Рыжеволосый ловко ее перевернул, положил на стол и, поставив колено между ног девушки, завел ей руки над головой. Наклонившись, незнакомец обжег своим пьяным дыханием щеку Лидии, но вовремя ощутил около шеи холод лезвия.

— Еще шаг — и ты отправишься на отпевание.

Феликс потер лезвие скальпеля о горячую кожу горла рыжеволосого и заставил парня отойти на приличное расстояние. Но после того, как Феликс отвел парня в самый угол, за пустой столик и приказал лезвием сесть на диван, доктор приложил скальпель к губам наглеца.

После этого, сам склонившись к нему так, чтобы лицо окончательно потонуло в тени, а из – за спины доктора вырывался тусклый свет керосинок, тихо рассказал:

— Я не силен в пластических операциях, но котов раньше кастрировал, И поверь, моя рука не дрогнет порезать человека, — шепот стал жестче, но тише, как шипение гадюки, чье дыхание рыжеволосый ощутил на кончике носа. — Выбирай: личико или ниже пояса. Что тебе отрезать первым: язык или…?

— Ты… ты…

— Феликс!

Ее голос заставил доктора слегка вздрогнуть, отстраниться и, спрятав скальпель под рукав рубашки, обернуться к Лидии.

Она стояла около стола, держала в руках сумочку и демонстративно завязывала под горлом шарфик, показывая, что более не намерена продолжать концерт.

И Феликс уступил.

Он взял двумя пальцами подбородок рыжеволосого и заметил:

— Будет заметка о пропаже девушки — сдам жандармам. А судя по перстням, тебе и так достаточно ходок.

Феликс мельком посмотрел на правую руку парня, и молодой человек тут же ее спрятал в карман и замер. Ланской же, наконец – то отойдя к Ильинской, взял с вешалки свое пальто и шарф. От взгляда девушки у доктора невольно защемило в груди: он словно вновь пришел домой под утро после пьянки в кабаке и попался в коридоре настоящей супруге…

Когда они покинули ресторан, Феликс посмотрел на наручные часы. Было четверть десятого вечера. Они просидели за ужином ровно пять часов, отчего у доктора неприятно кольнуло в животе. Но он списал это чувство на боль от удара рыжеволосого.

Все дорогу он потирал правый бок, куда пришелся удар носком ботинка, а также сдерживал рвоту. В районе солнечного сплетения горело не хуже, чем в области переносицы. На губы постоянно стекала алая кровь, и Лидия, не выдержав, отдала свой платок.

— Позорище, — рыкнула Ильинская. — Уму непостижимо. Вы доктор с четырьмя высшими образованиями, имеете столько квалификаций, защищали две докторских, и подрались в кабаке с какой – то… с каким – то…

— Не нуди, — приказал Феликс, но больше в шутку. — Сейчас придем домой — и как ни в чем не бывало.

— Я с вами больше никуда не пойду.

— Ты уверена? — он усмехнулся и утер новую порцию крови из носа.

И тут Лидия, посмотрев на красное лицо с синяком на правой щеке и лбу, сжалилась. Она глубоко вздохнула и, взяв Феликса под руку, довела его до дома.

И какова же была радость девушки, когда вышедший к ним Киприан, лишь усмехнулся и, посмотрев на опухшее лицо доктора, сел напротив на диван и еле сдержал улыбку.

— Какая красота, — он взял подбородок доктора двумя пальцами и осмотрел урон, — кто разукрасил?

— Мужское эго, — вырвалось у Лидии, принесшей в гостиную таз с водой и настойки от синяков.

— Лида, не начинай…

— Только из уважения и из расчета моего спасения, я не злюсь, — сразу сказала девушка, утерев кровь и грязь с кожи Феликса. — Но отныне мы обедаем и ужинаем дома.

— Как прикажешь, — пожал плечам и доктор, и тут же сильно поморщился.

Он глотнул ртом воздуха, рефлекторно сжал левую руку, прижав ее к груди ладонью, и стиснул пальцы в кулак, чтобы не заорать. Боль пронзила так резко, что даже опьянение не заглушило импульс.

Киприан тут же встал и, придержав Феликса, посмотрел Лидию с беспокойством — и вдруг обратил внимание на пятно под жилеткой в области плеча.

Он отодвинул ткань — и с ужасом увидел алое пятно.

— Черт! — вскрикнула Лидия, сразу расстегнув жилет Феликса. — Господин Драгоновский, поможете дотащить до спальни?

— Разумеется.

Феликс стиснул до скрипа зубы, когда Киприан помог ему подняться по лестнице, пройти в гостиную их апартаментов и уложил в спальне на кровать. Лидия тут же принесла из ванной полотенца, а также открыла кейс доктора, и чуть не перекрестилась от счастья: нитки и зажим были у Ланского с собой на экстренный случай.

— Есть тут аптека? — спросила Лидия, расстегивая рубашку Феликса.

— Да, видел одну…

Ильинская, действуя на автомате, нашла в своей сумке блокнот, написала нужные названия препаратов, вырвала листок и отдала Киприану вместе с своим кошельком:

— Вот, купите это, пожалуйста. Я пока зашью.

— Прям тут?! — изумился Киприан, закашлявшись.

— Да. Идите.

Драгоновский, оставив кошелек Лидии на ее кровати, сложил лист бумаги и умчался вниз, где вскоре хлопнули двери.

Ильинская же, запалив керосиновую лампу и поставив рядом еще два канделябра, взяла у Феликса инструменты для полевых операций, разложила бинты и начала протирать руки в спирте, параллельно подготавливая перчатки и нитки.

— Оставь, — вдруг протянул доктор, потирая переносицу здоровой рукой и морщась. — Ты вколешь обезболивающее… и меня вырвет. Во мне достаточно много алкоголя…

— Да замолчите вы, боже, — Лидия надела маску и, убрав волосы назад, осмотрела рану. — Ничего, жить будете. Тут только кожа разошлась. Сейчас обезболю и зашью.

— Лида.. я…

— Потерпите.

Феликсу оставалось лишь отвернуть голову и, со скрежетом зубов вытерпев укол обезболивающего, выдохнуть в сторону окна. Он ощутил, как его веки тяжелеют, но, стиснув пальцы в кулак, тихо простонал:

— Зеркало…

— Что?

— Зеркало… дай… у тебя… было… маленькое…

— Вы о чем? Зачем вам оно? — испугалась Лидия, проверив еще раз срок годности на ампуле с препаратом. — Доктор, вы что, — она тронула его щеки и лоб, — бредите?!

— Дай. Мне. Зеркало.

Он повернул голову, и Лидия увидела в его взгляде решимость.

Несколько стесняясь и боясь сама не зная чего, девушка сняла перчатки, подошла к трельяжу и взяла свое круглое маленькое зеркало, которое забрала из замка в Альпах, как нечто родное и сакральное.

Отдав его Феликсу, Лидия вновь обработала руки и, натянув перчатки, увидела, что доктор, работая здоровой рукой, пытается пристроится, чтобы… следить за ассистенткой.

— Господин Феликс…

— Я помогу, — выдохнул доктор, наконец – то выдавил Ланской. — Начинай.

И Лидия, еле сдержавшись, чтобы не поцеловать его от радости, попробовала пару раз зажимом тронуть края раны, не обнаружила реакции доктора на боль. Обезболивающее подействовало, а это значило, что для девушки был открыт путь спокойно сшить рану.

Промыв и проверив, что воспаления точно нет, Лидия взяла зажим, быстро продела в ушко специальной изогнутой иголки нить и, примерившись, сделала первый стежок.

— Молодец, — похвалил Феликс, морщась и сощурившись, чтобы четче видеть картинку в зеркале. — Теперь чуть выше и вправо… твое лево.

Лидия подчинилась и, слушая приказы доктора, быстро сшила кожу и, сделав финальный стежок, отрезала кончик нити. После этого, опустив руку Ланского на кровать, начала перетягивать плечо новой порцией бинтов. Феликс лежал спокойно, словно и правда не ощущал никакого дискомфорта, и Лидию это насторожило.

Ильинская тронула лоб доктора — и не почувствовала температуры. Пульс Ланского успокоился, дыхание выровнялось, а с щек ушел больной румянец. Веки Феликса отяжелели и опустились, заставив Ланского погрузиться в болезненную дремоту.

Лидия же, закончив с бинтами и стянув со второй руки окровавленную рубаху, бросив ее в корзину для белья и, сняв маску с перчатками, утерла салфетками мокрый от испарины лоб. После этого, почувствовав, что ей критически хватает кислорода, девушка расшнуровала сама корсет и, сбросив его на кровать, села рядом.

Выдохнув и протерев глаза от накатившей дремоты, Лидия посмотрела на мирно спавшего доктора, и вдруг ужаснулась. В свете керосиновых ламп и свечей, в покое и с умиротворением на лице, Феликс был похож на покойника.

Она вскочила, отогнала эту мысль подальше, приблизилась к кровати доктора и, осторожно приложив голову к груди Ланского, услышала тихое ровное дыхание и отчетливые, как по учебнику четкие, удары сердца.

Тонкие пальцы девушки сами потянулись к лицу Феликса, убрали с щеки упавшую пепельную прядку и притронулась к горящей от удара коже. Закусив губу, Ильинская утерла слезу, и после этого еле коснулась своими губами губ Ланского.

Горячие, достаточно шероховатые, не обработанные, как у нее бальзамом, но такие дорогие ей. Она снова посмотрела на бледную кожу, идеальные брови, отчасти аристократический профиль и длинные ресницы Феликса — и лишь усмехнулась:

— Жаль, вы не были тогда графом…

Вновь глубоко вздохнув, Лидия успокоилась и, прибравшись, не без радости услышала хлопнувшую входную дверь.

Киприан вернулся с пакетом из аптеки…

Глава 9

Утро началось не самым лучшим образом.

В Цветаево, на всем восточном побережье, в прибрежной части Огарёва и Пирогово были объявлены штурмовые предупреждения. Ветер поднялся нешуточный, море заволновалось, в заливе также поднялись высокие волны, бившие по камням набережной с неистовой шипучей силой.

Из – за ветра все горожане сидели дома, а колокол в церковной башне периодически издавал невыносимо громкие звоны, прокатывающиеся по округе суровым стоном.

В такое утро меньше всего хотелось открывать глаза и вставать, но Феликс понимал, что спать уже не может. Да и лежать тоже стало проблематично, так как заново сшитая кожа ныла, на боку и спине уснуть уже было невозможно из – за боли. Поэтому доктор, поднявшись в семь утра, сбросил с себя мокрое от ночной испарины пуховое одеяло, набросил на плечи халат — и подошел к окну.

Из – за холмов из возвышающихся над городом труб фабрики уже валил дым, уносящийся в сторону леса, а где – то вдали выла сирена, которая пробуждала всех к завтраку. Цветаево же еще спало, хотя и были редкие худощавые несчастные, которые уже шли на работу.

От Цветаево до фабрики в Пирогово, если по берегу, было около получаса ходьбы, поэтому было понятно, почему работники не хотят ждать автобусы или проснувшихся извозчиков, однако Феликс невольно обеспокоился: как бы бедолаг не снесло в море. Ибо находить фольгу это одно, а вот отыскать в заливе труп — совсем иное.

На удивление, и некоторую радость доктора, Лидия еще спала. Видимо, засидевшись с ним до ночи, Ильинская легла под утро — и, возможно, сон сморил ее только час или два назад. Из – за этого Феликс, ступая как можно тише, вышел из спальни, прошел бесшумно по гостиной — и вышел в коридор.

И вновь судьба столкнула его с Драгоновским.

Киприан было бросился к Феликсу узнать о самочувствии, но доктор тут же приложил палец к губам и шикнул, когда Драгоновский уже раскрыл рот для приветствия.

— Доброе, как вы? — шепотом произнес канцелярский глаза, подняв канделябр выше и выхватив из полумрака бледное лицо доктора. — Мда уж, вижу, что ночь прошла ужасно.

— Мара прибыла? — уточнил Ланской.

— Нет, — с явным беспокойством заметил Драгоновский. — На Восточном вокзале вновь запретили отправлять поезда. Угроза какая – то. Боже, эти мятежники Кукольника… как они насточертели.

— Они еще есть? — удивился искренне Феликс.

— Разумеется. Десять лет как война кончилась, а эта зараза все никак не выкосится. Что же мы стоим? — вдруг спохватился Киприан. — Идемте в гостиную. Я поставил на кухне чайник, он уже должен закипеть. Хотя бы кофе выпьем. Со всеми этими событиями я уже и забыл, когда последний раз в целом завтракал…

Они спустились вниз, и Феликс вдруг заметил, что мысли в помещении стало меньше, на диване были разложены аккуратно подушки, портьеры оказались подвязаны, а на еще недавно забытой богом кухне царила кристальная чистота.

Ланской даже сначала протер глаза, думая, что у него галлюцинации, но потом Драгоновский коротко пояснил:

— Ваша ассистентка вчера весь дом вычистила, и даже меня вон заставила столы отдраить, — он показал свою руку.

И Феликс сразу заметил, как на нежной коже Киприана проступили покраснения и царапины, а под ногти забилась грязь, которую канцелярский глава вскорости стал пытаться вычистить зубочистками. В это время на плите в турке уже начинал закипать ароматный кофе, а на круглом деревянном столе, покрытом чистой скатертью, стоял противень с запеканкой…

И Феликс чуть не завыл от безысходности, когда поднял платок и увидел, что запеканка приготовлена сладкая. Именно такая, какую он просил у поваров в замке Шефнеров по четвергам.

— Где она творог взяла? — изумился Феликс.

— Да ваша ассистентка, мне кажется, достанет и черта лысого, если захочет, — Киприан выключил огонь под туркой и, взяв две чашки из шкафа, налил и себе и Феликсу одинаковую порцию. — Сливки?

— Не откажусь.

Доктор с трудом отпил горячего кофе, еле положил себе кусок запеканки и, когда только попробовал, готов был уже вернуться к Лидии, чтобы поблагодарить ее, но в этот момент Киприан, словно ощутив порыв Ланского, заметил:

— Пока не тревожьте ее. Девушка была на ногах почти всю ночь. Пусть поспит. Сегодня вечером у нас встреча с распределителем фабрики.

— Сегодня? — удивился Феликс.

— Да. Я наконец – то закончил с подделкой документов, поэтому можем идти. Но только есть загвоздка.

— Какая?

— Ваша драка была очень некстати, — заметил Киприан, но в его голосе не было ни обиды, ни упрека. — И вас могли запомнить. А учитывая, что тот ресторан носил хоть какой – то приличный статус, там собирались семейства с фабрики и инженеры — то есть те самые привилегированные в фабричной иерархии люди, у кого водятся и деньги, и связи. Но ничего, я нашел решение.

Киприан встал и, направившись к шкафу справа от стола, выудил из него четыре продолговатых картонных коробки со значками красок для волос. Феликс узнал фирму. Лет пятнадцать назад в Троелунье появилось веяние на золотой опёнок волос, а потому многие девушки шли на крайности, чтобы быть подобными законодательнице мод — королеве Александре, у которой от рождения были длинные волнистые, а самое главное — цвета ржи локоны.

Феликс осмотрел коробочки, прочел состав и, увидев свинцовую пудру и соли серебра, недовольно поднял на Драгоновского взгляд. Но Киприан, кивнув, сразу успокоил:

— Полностью безопасная вещь. У меня на работе все девушки пользуются этой фирмой. Плюс, я лет шесть назад сам перекрашивался этой краской для одного расследования в рыжий. Ничего не сталось.

— Одно дело вылить на белые волосы хну, другое — свинец, — Феликс откупорил коробочку и прочел наскоро инструкцию. — И кого мы будем преобразовывать?

— Мы все это пройдем, — усмехнулся Киприан.

— Чего? И я?! — изумился Феликс, сразу тронув свои волосы.

Не сказать, чтобы доктор как – то лелеял или волновался по поводу оттенка своих белых локонов. Нет, ему просто нравился оттенок, который Смерть даровала своему преемнику. Стричь волосы Феликс также не боялся, так как уже множество раз Лидия экспериментировала на нем с прическами, которые, на ее взгляд, шли доктору в тот или иной период моды ветров в Швейцарии, и после каждого такого перфоманса ассистентки локоны отрастали в течение недели назад.

Однако Феликсу не особо хотелось выжигать волосы свинцом и солями серебра. Он знал, какой вред это может нанести коже головы, поэтому не горел желанием становиться брюнетом.

— Мне вновь надо сделать рыжим, — спокойно сказал Киприан, тронув длинные, отросшие уже ниже плеч, волосы. — Для вас я взял темный оттенок, а Лидию попробуем переделать в блондинку.

— Не легче ли наложить чары? — вдруг ляпнул Феликс.

— На фабрике есть маги, а чародеев там пруд пруди, — пояснил серьезно Киприан. — Морок заметят, схватят — и мне придется либо убить их, либо же нанимать адвокатов для всей нашей компании, чтобы отбиться штрафом от Елисеевых.

— Настолько все серьезно?

Феликс посмотрел на взволнованного Киприана, и вдруг увидел, как парень, сжав пальцы в кулаки, посмотрел на доктора с некоторой злобой, словно доктор перед ним чем – то провинился.

— Да. Через две недели отгружается новая партия в Столицу. Если и в нее попадет отрава… — Киприан глубоко вздохнул и протер глаза, — В центре пройдет ярмарка. На ней будет куча детей. Елисеевы приготовили много новых конфет и шоколадок. А дети будут просить сладкого, это же еще те заразы мелкие. И родители купят.

— И новые смерти накроют Столицу, — закончил Феликс, сразу все поняв. — Что ж… я не особо люблю детей, но не желаю вновь вскрывать их трупы. Найдутся перчатки и ненужные кисти?

— А это вам стоит спросить у Лидии.

— Почему?

— Потому что я оббегала половину Цветаево, пока вы спали.

Феликс мгновенно обернулся, и, увидев девушку в дверном проеме, он тут же встал. Но Лидия, лишь с удивлением взглянув на взъерошенного и взволнованного доктора, лишь элегантно изогнула бровь и подошла к столу.

Она посмотрела на все коробочки, за пару минут рассортировала их по цвету и, найдя в верхних шкафчиках небольшие пиалы с потемневшими от времени и частых моек донышками, поставила их на стол рядом с тюбиками и пакетиками с порошками.

— Господин Драгоновский, вам какой? — она подняла на него взгляд своих зеленых глаз, и Киприан невольно вдохнул.

— Рыжий чтобы был.

— Значит, хной обойдетесь. А вот с вами что делать, — она посмотрела на Феликса оценивающим взглядом, и Ланской скрестил руки на груди, — я не знаю.

— А что со мной такого сложного? — удивился Феликс, запустив пятерню в мягкую шевелюру.

— У вас очень стойкий пигмент. И плюс — он необычен. Даже земные красители и окислители не всегда вас берут, и вы знаете об этом, — сделала акцент Лидия. — Так что придется дважды окислить. Отдам вам тюбик из упаковки Киприана.

— Мисс Лидия, а вы… не поможете? — уточнил вдруг мягко Киприан, также встав и посмотрев на девушку, как воспитанник на учителя. — Все – таки… это ваши… штучки… женские…

— Ну с вами я быстро закончу, — заметила Лидия, — а вот с господином Феликсом…

— Я подожду, — сразу прервал ее Драгоновский. — Времени у нас до вечера есть. Но, даже если не закончите, я могу сходить и один к распределителю. А потом уже вас познакомить.

— Мне кажется, это будет идеальным вариантом, — Лидия поставила на конфорку чайник с водой и зажгла под ним огонь.

Феликс лишь закатил глаза и промычал про себя проклятие. Но деваться было некуда, поэтому, оставшись стоять около двери и опершись на косяк, Ланской вдруг посмотрел на Лидию — и невольно ощутил дурацкое тепло в груди.

В своем зеленом платье с завязками на спине, обычной юбке, не украшенной ни фижмами, ни корсетами, без оборок на рукавах и воротничке, без идеальной прически и без украшений — вот она, настоящая Ильинская, обычно спрятанная под тоннами тканей и макияжа ото всех.

И лишь Феликсу было дано трижды в жизни увидеть Лидию такой.

Киприан никак не обращал на девушку внимания, так как сначала удалился разобрать почту, а потом начал шататься по особняку, таким образом коротая время до приезда Мары — а о том, что девушка все – таки прибудет, Драгоновский узнал из утреннего письма.

Ланской же, сев за стол поближе к Лидии и теплу, идущему от плиты, уперся локтями в столешницу и положил голову на скрещенные пальцы.

Ильинская ощутила его колючий взгляд, так как была достаточно чувствительной, и, обернувшись, пронзила Феликсом своим защитным недовольным взглядом. Но у доктора уже была заготовка: он просто легко улыбнулся и кивнул девушке на упаковку с кофе, которого она явно хотела выпить, но не позволяла себе.

— Прибудем на Землю — сходите к неврологу, — вдруг выдала Лидия, вновь отвернувшись к чайнику и пиалам для смешивания компонентов красок. — У вас который день что – то с головой. А лучше — к психотерапевту. Те две травмы, которые вы получили, могли сказаться.

— Приму от тебя за беспокойство, — Феликс не стал реагировать на грубость, списав тон Лидии на недосып и стресс. — Зачем ты встала рано? И зачем готовила?

— Мне не спалось, — коротко соврала Ильинская. — Сначала сидела с вами, следила, чтобы лихорадки не было. Потом быстро достирала рубашки. А потом и спать как – то не захотелось. Решила посмотреть, что тут есть из продуктов, а в шесть увидела, как на местный рынок уже стекаются торговцы. Ну и я попросила господина Драгоновского меня сопроводить.

— Он ходил с тобой? — удивился Феликс, но тут же прокашлялся, так как даже сам услышал в своем тоне… ревность.

— А что тут такого? Вы были больны, вас бы я и так не потревожила. А у него утром был соблазн пойти покурить, вот наши желания и пересеклись в одной точке: в выходе в свет.

Феликс лишь усмехнулся, после чего встал и подошел к Лидии.

Он встал рядом, упершись поясницей в столешницу и заглянув девушке в лицо. Оно было все напряжено, словно Ильинская боялась. Но при этом доктор заметил, что у Лидии появился на щеках здоровый румянец, а вся ее кожа странным образом обрела человеческий оттенок, перестав создавать эффект покойницы.

Ильинская обернулась к нему и, встретившись со взглядом его голубых глаз, еле сдерживалась, чтобы ему не сказать важное.

Рука Феликса сама собой потянулась к пальцам Лидии, но девушка, быстро убрав ладонь, вдруг вскрикнула.

— Ай! Господин Феликс! Зачем?!

Она подула на обожжённую сторону ладони, так как случайно прикоснулась к горячему металлическому чайнику. Молниеносным движением Ланской выключил вентиль под конфоркой и, взяв руку Лидии в свои пальцы, осмотрел покраснение.

— Спрей есть от ожогов? — уточнил он с холодной расчетливостью.

— Да. Я брала. Да не трогайте вы!

Она вновь вырвала руку и, открыв кран в углу кухни, подставила ладонь под ледяную струю.

Феликс же, быстро сбегав в комнату и открыв свой кейс, отыскал нужный баллончик с холодным спреем, которым сам пользовался при ожогах. В Троелунье уже были аналоги такой роскоши, но все – таки Ланской уже привык к одной марке и знал о всех ее побочных эффектах, поэтому взял именно ее с собой.

И не прогадал.

Когда он вернулся, у Лидии на коже появился волдырь, и Феликсу пришлось приложить усилие, чтобы усадить девушку за стол, намазать ее охлаждающей пеной и забинтовать руку от ладони до запястья.

— Господин Феликс, можно вас попросить?

— Конечно, — он завязал узелок и закрыв баллончик колпачком, поднял на Лидию взгляд.

— Можно кофе, пожалуйста. Иначе я прямо тут усну.

И тут Феликс не смог не улыбнуться.

Он встал и, потрогав турку, понял, что напиток остыл. А потому, залив его заново и добавив ложку кофейного порошка, зажег конфорку и поставил турку на огонь.

— Приедем в Швейцарию, я тебя отпущу на месяц в отпуск, — вдруг сказал Феликс.

— Зачем?! — испугалась Лидия. — Господин Феликс, простите, пожалуйста… я сама не знаю, что на меня нашло… я…

— Лида, — его голос вновь вернул себе сталь, но больше для того, чтобы ассистентка начала его слушать. — Я хочу сделать тебе лучше. И увольнять тебя не собираюсь. В конце концов, никто лучше тебя не разгребет мои бумаги. И не присмотрит за мной во время приступов.

— Тогда зачем отпуск?

— Чтобы ты отдохнула. И занялась своими делами, — он обернулся к девушке, — у тебя же они есть?

На это Лидия промолчала.

Он тихо сидела все то время, что закипал кофе, а когда чашка с напитком оказалась рядом с ней вместе с молочником, в котором плескались сливки, девушка подняла на доктора взгляд и посмотрела с некоторой мольбой.

— Пей — и пошли украшаться. А заодно, — он тронул волосы на затылке, — сможешь их слегка укоротить, пожалуйста. Уже не могу, кожу щекочут.

— Конечно…

Глава 10

— Доктор Ланской, это не смешно! Что вы ржете, как цирковая лошадь?! А вы, мисс Лидия?! Да нас все Цветаево сейчас услышит!

Но все стенания Киприана были напрасными, а вот смех Феликса и смешки Лидии, за которыми она скрывала неумолимое желание посмеяться в голос, буквально вывели канцелярского главу из душевного равновесия.

Уже минут двадцать смотрясь в зеркало трельяжа Лидии, молодой человек с ужасом осматривал свои где – то пожелтевшие, где – то оттенка топленого молока, а на макушке и вовсе — рыжеватые волосы. Хна легла далеко неравномерно, так как у Драгоновского, как и у самого Феликса, оказался стойкий пигмент в волосах, и Лидия не дала гарантию в хорошем цвете ни тому, ни другому.

Феликс упал на подушки и, уткнувшись в ткань носом, рассмеялся в голос. Лидия лишь прикрывала рот ладонью, отводя взгляд, а сам Киприан, перебирая пряди и находя то красные, то желтые, то белые, лишь зло цокал языком и осматривал свое лицо, словно и оно изменилось.

— Мелирование… на заказ…

— Доктор!

— Да ладно вам, — Феликс, наконец – то проохотавшись и утерев из уголков глаз слезы, поднялся и посмотрел на Киприана. — Вам идет… Кстати, я слышал, вроде бы, что рыжий вошел в моду.

— Только из какого она на сей раз комода — вот в чем вопрос, — вырвалось у Драгоновского. — Боже… Что эти красители в себе несут, ужас! Должен был быть «благородный янтарь»… А это что?!

— Цвет детской фантазии в кабинете психолога, — не выдержал Феликс.

И в этот момент Киприан, схватив с трельяжа расчёску Лидии, швырнул ее в доктора. Но тот ловко уклонился и, пропустив подарок Ильинской, который она попросила за одну из своих услуг три года назад, подобрал расческу из слоновой кости и положил рядом.

Драгоновский же, сев на стул и схватившись за локоны, вдруг почувствовал, как к его волосам притронулись нежные пальцы Лидии — и начали плавно перебирать пряди.

— Вы чего? — удивился парень, увидев в отражении зеркал Ильинскую.

— Думаю, какую вам сделать стрижку. Господин Феликс прав, у вас и правда получилось а - ля мелирование.

— Что получилось?

— Это у нас девушки так красятся на Земле, — пояснила Лидия, и Феликс, опершись на грядушку кровати, стал внимательно следить за действиями девушки. — Не волнуйтесь, сейчас все будет прекрасно. Скажите, как вы относитесь к каре?

— Адекватно, — сдержанно произнес Киприан, вдруг закинув ногу на ногу. — А вы что же, мисс Лидия, и стричь умеете?

— Поверьте, она не только то умеет, — вырвалось у доктора.

И на сей раз в него полетел колючий взгляд зеленых злых глаз Ильинской. Но Феликсу было не привыкать. Ассистентка часто выходила из себя из – за банальных шуток, и Ланского всегда поражало именно это: на ерунду Лидия реагировала как на оскорбление чести и достоинства, а вот на истинные издевательства закрывала глаза.

Взяв в руки ножницы и очистив от белых волос гребень Ланского, Лидия еще раз осмотрела получившийся оттенок у Киприана, что – то прикинула в уме и, слегка улыбнувшись, тронула ножницами волосы канцелярского главы.

Острые лезвия защелкали с бешеной скоростью, словно секатор в руках садовника, гребень заскользил по мягким после промывки бальзамами прядям Киприана, а в комнате появился аромат хвои и ягод. Драгоновский сидел как завороженный и смотрел все время прямо, пока Лидия, кружа вокруг него и постоянно то слегка наклоняя его голову, то наоборот — задирая ее и обнажая белую кожу на горле канцелярского главы, претворяла свой план в жизнь.

И Феликс, засмотревшись на сие занятие ассистентки, невольно сам улыбнулся.

Его Лидия и правда была легкообучаемая. Фехтование, науки, язык, даже парикмахерское дело — все это Ильинская освоила за каких – то десять лет на Земле, пока адаптировалась в новом для себя мире и училась жить, как обычная девушка двадцать первого века.

Грозовой раскат оглушил тишину комнаты, отчего и Лидия, и Киприан вздрогнули, а вот Феликс, почувствовав легкий укол в спине, сразу понял, что к нему пришли. Но странное дело: с первых же дней в доме Павловых доктор осознал — призраки не приходят в сам дом. А являются к Феликсу либо около дверей и окон, либо в саду.

Невольно Ланской закусил губу, поджал под себя правую ногу и, впившись пальцами в дерево грядушки кровати, глубоко задышал, пытаясь успокоиться. Методики Киприана работали: глубокие вдохи и долгие выдохи помогали не выпадать из реальности, да и голова болела меньше…

— Кто – то пришел? — вдруг уточнил строго Драгоновский, явно тоже что – то почувствовав.

Феликс поднял на него взгляд, но ничего не ответил. Лишь кивнул, отчего у главы Тайной Канцелярии появилась на губах дьявольская улыбка.

Лидия практически закончила со стрижкой, и Драгоновский, оценив свой новый образ, невольно присвистнул. Огненно – рыжее каре ему невероятно шло, подчеркивая зауженное аристократическое лицо, выделяя золотистые пронзительные глаза, а также прятали слегка заостренные уши, которых Драгоновский явно стеснялся, раз скрывал под распущенными белыми прядями.

— Мисс Лидия, а вы не хотите пойти учиться тут на…

— Нет, — сразу ответила строго девушка, счищая волосы Киприана с гребня. — Это мое хобби. Я люблю посмотреть, как прически меняют овал лица человека, но не более. А уж выслушивать скандалисток, которым не понравились их же секущиеся кончики, я не желаю. Спасибо, на Земле насмотрелась.

— Что ж, — Киприан встал и, еще раз осмотрев себя со всех сторон в зеркале, обернулся к доктору. — Я рад, что у вас, доктор Ланской, такая служанка. Отдали бы мне — никаких денег не пожалел бы.

— Лидия — не слуга, а ассистентка, — терпеливо повторил Феликс, встав с кровати. — К тому же, я не затем ее выкупал у вас из рабства, чтобы вновь отдать.

— Цените свои игрушки?

Губы Киприана изогнулись в издевательской усмешке, а взгляд стал пронзительным, более режущим по больному. Феликс ответил тем же: в голубых глазах появился суровый огонек, который не предвещал ничего хорошего. Радужки Ланского помутнели, став серого оттенка, однако в зрачках заиграли искры ярости и даже ненависти.

Доктор не умел играть, как актер, однако его губы также слегка дрогнули и выдали улыбку, от которой у Лидии побежали по спине мурашки. Спина Феликса напряглась, плечи ушли назад, тем самым выправив осанку, а ладони уши в карманы брюк, что свидетельствовало о готовности доктора к драке.

Киприан долго всматривался в лицо Феликса, словно ища в мимике или морщинках какие – то ответы на немые вопросы, но вместо них, похоже, увидел нечто большее.

Выражение его собственного лица резко смягчилось, строгость ушла в небытие, как и ухмылка, искривившая тонкие бледные губы канцелярского главы.

— Вы сделали свой выбор? — почти шепотом, уточнил Киприан.

— Давно, — не раздумывая, выдал Феликс. — Я не привык отступать.

— Но вы уже проиграли, война окончена, — вдруг елейно протянул Драгоновский. — За что вы еще собрались воевать?

— Вся наша жизнь — поле боя. И мы в ней — лишь солдатики. А вот какие: мертвые или живые — зависит от нашей изворотливости.

— И от того, на чьей стороне мы воюем, — подсказал канцелярский глаза.

— Порой, проиграть бой важнее, чем умереть — и не увидеть победу.

— А нужна ли такая победа?

— Любая победа временна. Одни восстают, другие — уходят в небытие. Рано или поздно порабощенные вскинут головы. Вам ли не знать, господин Драгоновский?

От этой фразы Киприан опустил взгляд и, глубоко вздохнув, усмехнулся.

— Смотрите, доктор Ланской, как бы вы не оказались вновь среди бунтовщиков.

— Моя голова уже на вашей плахе, — вдруг выдал Феликс настолько спокойно, что у Лидии дернулись вверх брови. — Но только вы решаете, в какой момент на мою шею опуститься гильотина.

— Неужели, доктор Ланской, вы совсем не боитесь смерти?

И тут Феликс промолчал.

Он опустил взгляд, посмотрел себе под ноги — и вдруг усмехнулся, тряхнув головой, словно прогоняя наваждение.

— Знаете… когда вы работаете тем, кто спасает от этой самой смерти, вы начинаете бояться лишь одного. Времени, — он поднял голову, и Киприан сразу переменился в лице. — Времени, которого вам может не хватить, чтобы спасти чью – то жизнь…

Киприан вновь промолчал, однако в его глазах блеснула тревога, какую испытывают шахматисты, проигрывающие несколько ходов сопернику.

— Когда вы боретесь за жизнь, любая секунда может стать роковой. А порой вы беретесь за смертельно больного, осознавая свой проигрыш, но давая ложную надежду родственникам. А затем — просто принимаешь их угрозы и проклятия на себя, — Феликс сделал шаг вперед, и Киприан отступил, упершись в спинку стула. — Такие, как я, принимают на себя первый удар горя. А уже потом родные принимают сам факт ухода близкого им человека. А ты, — Феликс вдруг тронул нашейный платок Киприана и сжал его, — принял это горе раньше. Ты сразу и отпел, и попрощался, и похоронил того, на чье лицо легла белоснежная простыня…

— Доктор… я…

— Я боюсь смерти? — глаза Феликса сверкнули недобрым огнем безумия. — Да. Я боюсь смерти. Но не потому что я не хочу прощаться с этой жизнью. Я боюсь ее лишь из – за внезапности. Человеческий организм — это сложный механизм, и какая шестеренка в нем полетит в следующий миг, — пальцы доктора сжали ткань платка так, что Киприан поперхнулся. — не предскажет никто. И вот мой страх: я боюсь, что не успею починить «шестеренку» и потеряю дорогой мне механизм. Вот мой единственный ужас под маской смерти.

— А как же…

— Прошу вас, хватит! — крикнула Лидия.

Оба обернулись на девушку, и увидели, как она побелела. Кожные покровы лица стали светлее, чем даже тональный крем Лидии, а ее руки сжали платье на груди так, что костяшки посветлели от натуги, а пальцы наоборот — покраснели. Ее широко распахнутые глаза, наполненные ужасом, смотрели на Феликса со страхом, а губы вздрагивали, словно девушка хотела уже было крикнуть что – то, но не решалась.

Феликс тут же разжал пальцы и, разгладив платок Киприана, после чего отошел в сторону и, положив руку на письменный стол, стоявший у окна, вдруг сказал тихо:

— Извините, господин Драгоновский.

— Нет, это я должен извиниться, — Киприан обернулся к доктору и тут же миролюбиво улыбнулся. — Должно быть, бессонные ночи сказываются. Выпишете хорошее снотворное?

— Конечно.

— Что же, предлагаю забыть это недоразумение, — он хлопнул в ладоши и посмотрел на Лидию, — и да, я кое – что приготовил как для себя, так и для вас двоих. А уж для мисс Лидии прямо – таки постарался.

— О чем вы? — удивилась девушка.

— Ну вы же не пойдете щеголять в платье за несколько сотен золотых, даже в таком простом, на фабрику, где за такую сумму пашут мужики по полгода?

— Верно, но я привезла с собой…

— Нет, я потрудился. И заранее все заказал. И дажепривез. Минуту, господа!

Киприан быстро скрылся за дверями комнаты, и Лидия, не дожидаясь, подошла к Феликсу, усевшемуся за стол и положившему голову на ладони. Гонора в докторе стало в разы меньше, как и запала. Его глаза потухли, в лица сошла вся краска, а губы вернули себе нейтральное положение. Дьявольская ухмылка исчезла, словно была нарисована как набросок неумелого художника.

Лидия присела рядом на табурет и, осторожно заглянув в лицо Феликсу, увидела его растерянность. Ланской редко был в таком состоянии душевной тревоги, однако Ильинская была бы плохой ассистенткой, если бы полезла в душу со словами.

Вместо этого, взглянув на красители, оставшиеся после Киприана, девушка прикинула в уме, что бы могла сделать с серебристыми локонами доктора, и тут же встала с места, подойдя к трельяжу и начав замешивать новый состав.

И, стоило ей только начать греметь колбочками и шуршать пергаментными упаковками с порошками, как в нос Феликсу ударил химический аромат и заставил чихнуть. От этого Лидия легко улыбнулась и, захватив ножницы с расческой, подошла сзади к Ланскому и тихо спросила:

— Позволите? Мне кажется, я придумала, что можно с вами сделать.

— Убить? — тихо произнес Феликс, подняв голову.

— Вас – то? — она ухмыльнулась, и, поставив миску с краской рядом с доктором, тронула холодными пальцами локоны Феликса. — Хотела бы — уже убила. Но вообще… вы всегда меня пугаете, когда… когда в вас просыпается этот дьявол… вы словно говорите не сами…

— Каждый должен заниматься своим делом, — он тронул верхние пуговицы рубашки и приспустил ее, чтобы Лидия н запачкала воротничок сзади краской. — И не лезть в чужие дела. Его дело губить жизни, мое — спасать. Да, порой мы меняемся ролями, но отнюдь не для того, чтобы дать уйти тому, кому предназначено умереть.

Лидия промолчала, так как ей нечего было ответить.

Она была согласна с доктором, а потому приступила к своему относительно любимому делу.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда вторая порция горячей воды облила голову Феликса, и он, взвыв от боли в пояснице, оперся уже не ладонями, а локтями о бортик ванной.

— Лида, сколько еще?

— Потерпите. Почти смысла. Что я сделаю, если так тяжело у вас красятся волосы!

Феликс лишь согнул коленки, чтобы мышцы икр не ныли. На языке у него не было приличных слов, а матерные выражения он решил приберечь для Киприана, удалившемуся куда – то под вечер на час.

Лидия включила душ и, прогнав ледяную воду, начала смывать остатки краски с волос Феликса. Доктор и сам мог это сделать, но девушка, после первой попытки затемнить локоны Ланского, лишь прошипела себе под нос ругательство и все равно переделала, разведя еще одну миску красителя.

Набросив на голову Феликса полотенце, Лидия правильно затянула сзади узел и, указав на комнату, отправила доктора греться у камина, а сама, все убрав и вычистив, нанесла уже на свои черные кудри нужный оттенок.

Феликс же, усевшись на диване и чувствуя неприятный холодок, пробегающий по спине, невольно ежился. Призраки пришли, но упорно не могли пройти дальше порога. Им что – то мешало, но даже при такой преграде они пытались воззвать к тому, кто их мог услышать.

Голова начала гудеть сильнее, а в боку колоть до того сильно, что доктору пришлось выпить таблетку обезболивающего. Ощущение было схожим при спазмах кишечника, однако Феликс прекрасно понимал: язвы у него нет, как и проблем с желудком, следовательно — это какая – то новая «ответочка» от потустороннего мира на его попытки игнорировать свой дар.

— Что с вами? — не поняла Лидия, как только вышла из ванной.

— А что? — удивился доктор, подняв на Ильинскую взгляд.

— Да вы весь… белый…

Ланской свел брови к переносице, не понимая, что имеет в виду Лида, но потом, взяв у нее зеркальце с трельяжа, и сам ужаснулся. Кожа белая, как снег, ресницы посерели, а губы побледнели до того, что даже среди покойников Феликс был бы самым… уродливым.

— Господин Феликс, что с вами? Вам плохо? — не на шутку перепугалась Лидия, осматривая его шею и слушая двумя пальцами пульс под кожей.

— Нет, — помотал головой Ланской, сразу все поняв. — Лида, останься тут. А я выйду на пару минут.

— Нет! — она вдруг схватила его за руку, отчего во взгляде Феликса мелькнуло недовольство. — Нет… тут вы под защитой… они вас не тронут.

— Они? Погоди, так это ты что – то сделала с домом?! — изумился доктор, вырвав руку. — Лида!

— Да, я наложила защиту, — она встала с дивана и оказалась над Ланским. — Да, я оградила вас от этой дряни. Согласитесь, вам не снилось кошмаров два дня.

— Да, зато сейчас вот это случилось, — он тронул подбородок. — Лида, зачем?

— Я не могу больше видеть ваши страдания. Как вы ни пытаетесь, но ваш дар неконтролируемый. Киприан грозится вас обучить, да только что – то его уроки не работают.

— Замолчи, — приказал вдруг зло Феликс, размотав полотенце на голове и бросив его в руки девушки. — Никогда, запомни, никогда ничего не делай. Даже для меня. Если я не прошу, значит, все в порядке. А за самодеятельность… за нее… ты…

И в этот момент Феликс вскрикнул от резкой боли не только в боку и спине, но и внутри головы. Это было похоже на прокол черепа и мозга иглой. Феликс рефлекторно схватился за мокрые волосы и начал массировать виски, но облегчение не пришло.

Во рту появился металлический привкус, и вскоре на паркет у его ног упали первые бордовые капли.

И именно они, словно по волшебству, стали растекаться дальше по комнате — и ограждать Феликса от внешнего мира. Дышать стало сложнее, сердце застучало в груди, словно отбойный молоток, а по щекам потекли горячие слезы.

Феликс и сам не понял как, но обмяк на полу и, закрыв глаза, разжал пальцы, уронив руку как раз на несколько упавших на паркетные доски капель собственной крови…

Глава 11

— Ну хватит! Хватит!

— Нет, Аркадий, не хватит! Это перебор!

— Ты на кого рот раскрываешь?! На кого?!

От звука хлесткого удара по щеке Феликса пробрала дрожь, и доктор, хоть и не чувствовал в себе сил, поднялся на локтях и посмотрел перед собой.

Обычная комната, какие он видел во всех господских домах, бежевые стены, красная обивка стульев, темные портьеры, задернутые наглухо, чтобы ни свет солнца, ни лунный блеск не проник в тайную обитель двух.

Доктор с трудом, но встал и, отряхнув брюки, увидел знакомые лица.

Аркадий Павлов, уже заметно повзрослевший, набравший вес и мышечную массу на руках и ногах, схватил свою супругу Дилару за горло и цепко сжал на сонной артерии пальцы.

Феликс уже бросился, чтобы остановить призрачную фигуру, но в этот момент ударился о невидимую преграду. Доктора отбросило назад, но его естество пронеслось насквозь деревянную столешницу и провалилось во тьму под столом.

Ланской сначала даже не поверил, но потом, выбравшись из – под желтой скатерти, вновь сделал пару шагов к кровати Павловых, но вновь его вытянутая рука натолкнулась на невидимую стену.

Пощупав нечто пальцами, Феликс ощутил неприятную вязкую массу, чем – то похожий по консистенции на мускус. Или на болотную тину…

— Не пытайтесь пройти дальше…

Ланской вскрикнул от страха, когда услышал знакомый голос позади, но, обернувшись, тут же выдохнул.

Образ Киприана Драгоновского в этом мире отличался от его людского обличия, но Феликс буквально чувствовал, как от духа исходит тепло. А стоило призрачному силуэту канцелярского главы приблизиться к доктору, как Феликсу в нос ударил аромат дорогого столичного одеколона, а до слуха донеслись приглушенные удары сердца. Только они были скоростью сорок или даже тридцать ударов в минуту.

Феликс тут же сделал шаг к Киприану, но тот, выпростав руку к доктору, сразу успокоил:

— Я пришел за вами. Но, как я погляжу, попал на самый разгар представления?

— Драгоновский кивнул на начинающуюся драку на кровати.

Павлов, повалив свою жену и придавив ее своей тушей, взялся уже двумя руками за шею девушки и начал душить ее.

— Не пытайтесь сломать стену, — заметил Киприан, поравнявшись с Феликсом. — Если призрак не желает вас подпускать ближе, значит, есть причина. И ваш удел сейчас лишь смотреть.

И доктору нечего было ответить, поэтому он повернулся и стал наблюдать за ужасающей сценой.

Аркадий, дождавшись, пока жена перестанет дергаться и сопротивляться, наконец – то упал рядом и, тяжело дыша, вдруг прошептал:

— Никому… никому н дозволю… так… говорить с собой…

И в следующую секунду Феликс увидел, как все помещение вспыхнуло рыжим пламенем: Аркадий со злобой швырнул со стола канделябр, чье пламя упало на персидский ковер, поднялось по балдахину и тронуло пуховое покрывало.

Огонь пополз по всей комнате, сжирая своими языками обои со стен, деревянные половицы, а также касаясь портретов и превращая полотна в черный пепел.

Но стоило только пламени тронуть белоснежную сорочку Дилары, как Феликс, сам не понимая как и зачем, ударил со всей силой о невидимую преграду — и закричал от боли.

Киприан также вскрикнул, но не от боли, а от страха и изумления одновременно.

Феликс рухнул в огненное кольцо на половицах и, словно защищенный неким невидимым щитом, остался нетронутым огнем. Однако его ладони, пальцы и кисти покрылись кровавыми следами и мелкими ранками, в которых остались частички… стекла?

— Что за…

И в этот момент Феликса оглушил мощный хлопок, а затем тело почувствовало, как его придавило нечто, упавшее сверху.

Треск дерева, нечеловеческий крик ребенка где – то вдали, стук каблуков, а потом ударивший в нос запах спирта и формалина…

Доктор тут же вскочил, почувствовав в себе силы двигаться, но вместо комнаты перед его глазами появились обугленные стены, испещренные ободранными клочками обоев, разрушенный камин, обгоревшая кровать с обрушившимся каркасом балдахина, выбитые стекла в окнах и съеденные почти подчистую пламенем портьеры, остатки коих валялись в нише под батареями…

Феликс встал, взглянул на свои красные руки в порезах, и прошел вглубь комнаты, слыша запах горелого мяса, крови и едкий аромат красок и сгоревшего текстиля.

Киприана уже не было рядом, зато Ланской увидел хозяина дома. Только уже в несколько ином виде.

Тело Аркадия Павлова лежало на лужайке перед домом на расстеленном пальто. Его глаза были открыты, но взгляд голубых глаз остекленели, а зрачок давно перестал реагировать на солнечные лучи. Утренний свет придавал коже покойника относительно нормальный, живой, оттенок, однако занемевшие пальцы, сжатые в кулак, выдавали окоченение тела.

Рядом с ним лежали еще два накрытых тела… только уже меньше.

Они были накрыты единой простыней, а рядом стоял тот самый мальчик в матросском костюмчике, которого Феликс видел и в оранжерее, и на пороге дома.

Незнакомец поднял голову и посмотрел своими огромными серо – голубыми глазами на Феликса — и вдруг поднял свою крошечную руку и указал себе за спину: на распахнутые настежь ворота, от которых только что отъехала черная карета в сопровождении двух полицмейстеров.

Феликс отшатнулся, сделав три шага назад, но в этот момент его спину словно пронзил разряд тока.

Он обернулся — и встретился лицом к лицу с Аркадием Павловым.

— Что… что тебе… надо? — прохрипел Феликс, уже не зная, куда прятаться.

— Она, — вдруг прошипел призрак, — она убила… не я… а она… она их убила…

— Она? Кто? — Феликс прокашлялся, так как запах дыма стал душить и его, словно невидимые тиски на горле.

Но вместо ответа Аркадий указал на пространство над каминной полкой, и Ланской, посмотрев на обгоревший камень, увидел пустую рамку, в края которой были вставлены остатки несгоревшего полотна. Доктор приблизился, чтобы рассмотреть получше уцелевшие куски, но в этот момент в грудь с силой ударили — и Феликса выкинуло из сновидения…

***

Глубокий вдох, ожог легких, а также бешено заколотившееся сердце в груди — все это ждало Феликса при возвращении в мир живых. Свет от люстры ударил по глазам не хуже пули в висок, а внутри головы как будто взорвались тысячи маленьких петард, искры от которых заплясали у Ланского на потолке и стенах.

Феликса выгнуло, он чувствовал, как в болезненном спазме заныл позвоночник, но доктор тут же сделал усилие — и расслабился, упав тряпочкой на мокрые простыни и подушки. Он не успел понять ничего при первом пробуждении, так как его тут же кинуло в полумрак, но вот вторая попытка прийти в себя была успешнее.

Правда случилась она уже на следующее утро.

Солнечный свет ударил ему по глазам, так как шторы не стали задергивать, а до слуха донеслись тихие голоса где – то в гостиной. Обоняние уловило аромат кофе, выпечки и какой – то каши, но Феликс, только услышав запахи, прижал ладонь ко рту.

От одной мысли о любой еде мутило так, словно он всю ночь кутил…

— Наконец – то…

Феликс сначала подумал, что у него галлюцинации, но, подняв взгляд, увидел рядом со своей кровать сидящего на стуле Киприана. Канцелярский глава сидел по – свойски, закинув ногу на ногу, в своем красном бархатном халате, из – под которого были видны брюки и рубашка, однако кожные покровы его оказались почти одного тона с воротничком, а золотые глаза потемнели и почти обрели карий цвет.

И Феликсу на мгновение показалось, что и волосы Драгоновского стали тусклыми, как на выцветшем снимке. Мимические морщины главы Канцелярии стали заметнее, а губы еле изгибались в снисходительную улыбку, не в силах выгнуться в дьявольскую насмешку.

— Вас мутит? — уточнил спокойно Киприан, тронув Ланского двумя пальцами за шею. И при этом пульс Драгоновский не мерил. — Это хорошо. Тело вспоминает прошлые разы путешествий в потусторонний мир. Мисс Лидия, конечно, серьезно наглупила. Вы сделали хороший рывок в развитии своего дара… а тут такой откат назад…

— Сколько… Сколько я лежал? — выдохнул Феликс, сглотнув рвотный комок.

— Недолго. Вы вчера вечером пришли в себя, а потом просто уснули. Я не стал вас тревожить, — спокойно пояснил Киприан. — Ночью с вами сидела Лидия, но вроде ничего больше не делала. Но, конечно, знатно вы меня вчера напугали, доктор… остановка сердца — это не шутки. Даже с моими способностями я не каждый раз смогу заводить его.

— Это из – за барьера Лидии? —

— Однозначно. На вас поставить защиту она не смогла, тогда эта ведьма пошла на более суровый метод: она выстроила вокруг дома защитный купол. А я еще думаю: чего это так спокойно по ночам, — он усмехнулся, и тут же поморщился, рефлекторно прижав ладонь к груди. — А это наша мисс Лидия печется о наших с вами сновидениях…

— Вам больно? — уточнил сразу Феликс, сделав усилие и сев на кровати.

— Порядок, — отмахнулся Киприан. — Не сочтите за долг, но все – таки я держал ваше сердце в работающем состоянии, пока мне не удалось вытолкнуть ваше сознание из того мира. Да и задышали вы не сразу, — Киприан демонстративно покрутил правым запястьем, разминая сустав.

— Кто делал реанимацию? — сразу напрягся доктор.

— Я и Лидия, разумеется, — и тут у Киприана все – таки вырвался хриплый смешок, после которого он откашлялся.

— Что в этом смешного? — не понял Феликс.

Но вместо ответа Киприан лишь протянул доктору салфетку с тумбы и указал на свои губы. Ланской, не понимая, протер свои губы и тут же увидел на салфетке знакомый оттенок помады.

— Черт…

— Да ладно вам, — Киприан расслабился и уперся в спинку стула. — Главное, что вы живы. А остальное решаемо.

— Где Лида?

— Завтракает с Марой.

— С ней?! — изумился Феликс.

— А что тут такого? Вчера именно Ларсен встала на защиту мисс Лидии, включив «женскую солидарность», — спародировал манеру общения Киприан. — Иначе бы… я ее прибил.

— Не беспокойтесь, это сделаю сейчас я.

Феликс встал с кровати и, ощутив ледяные половицы босыми ногами, тут же стянул с себя мокрую от испарины рубаху и, достав из – под кровати чемодан, нашел свой любимый свитер, запасные серые брюки и носки. Его слегка морозило, а голова гудела так, что Феликсу хотелось вытащить из черепной коробки мозг и положить его в ледяную ванну, но, поскольку сие было сделать так же невозможно, как и полосную операцию без наркоза, Ланской молча переоделся и обернулся к ждущему Киприану.

Драгоновский никак не отреагировал на движение, продолжив сидеть в одной позе. Только его глаза еще больше потускнели, словно из парня выкачали последние граммы жизни.

И Феликс не смог остаться в стороне. Тем более, он должен был Драгоновскому свою жизнь, а потому, подойдя к окну и подняв шпингалеты, доктор приоткрыл створки и впустил в комнату морозный воздух.

— Можете лечь на пару минут?

— Зачем?

— Буду резать вас и оперировать сердце, — строго заметил Феликс, надев свой белый халат и демонстративно надев маску.

Киприан вытаращил на него глаза и побелел еще сильнее, сразу заерзав на стуле и порываясь встать, но Ланской, ухмыльнувшись, еле не засмеялся в голос. Повесив на шею стетоскоп и взяв ручной тонометр, Феликс подошел к Киприану и заметил:

— Вы от страха совсем потеряли голову?

— Что? — не понял Драгоновский.

— Ну куда тут делать что – то? — Феликс осмотрел комнату. — Я бы тут даже собаку не стал резать, не говоря о человеке. Ложитесь, я выслушаю шумы в сердце и скажу, как облегчить ваше состояние.

— Шумы? — испугался еще больше Киприан.

— Боже, да ложитесь. У меня при себе даже скальпеля нет. Не порежу при всем желании. Максимум, — Феликс стянул стетоскоп с шеи и похлопал им о левую ладонь, — этим тресну.

— Зачем?

— Для профилактики глупых вопросов и беспочвенных страхов.

Витог весь осмотр и констатация диагноза заняла не более двадцати минут. Феликс даже поймал себя на мысли, что дольше уговаривал Киприана расстегнуть рубашку, чем выслушивал шумы в желудочках. Но все то время, что Ланской слушал грудную клетку канцелярского главы, у Драгоновского колотилось так сердце, что Феликс с трудом услышал нужный шум.

— Приедем в Столицу, я куплю вам препарат. Будете колоть по два укола в день. А пока — никакого кофе, алкоголя и сладкого. Иначе рискуете и правда загреметь в больницу с сердечной недостаточностью. Или чем похуже.

— Это не инфаркт? — снова уточнил Киприан, завязывая пояс халата.

— Нет, — терпеливо повторил Феликс, стягивая латексные перчатки. — Вы просто переусердствовали ночью. Поэтому пока выпейте чая, желательно — с лимоном. Потом я дам капли, они помогут вашей нервной системе не беспокоить сердце по пустякам. А пока, — доктор сел на свою кровать и убрал с лица маску, — можете позвать Лиду, пожалуйста. Разговор у меня к ней серьезный будет.

Киприан ничего не ответил.

Он молча вышел из комнаты, и его шаги вскоре растворились глухим эхом где – то в коридорах.

Доктор же, успев снять халат и сложить инструменты в кейс, невольно подошел к окну. За ночь намело новых сугробов, отчего оранжерея скрылась под толстым слоем снега, на деревьях мерялись голосами вороны, а воробьи внизу на лестнице клевали кинутый им сухой хлеб.

Феликс вдохнул полной грудью, ощутил некоторый прилив сил и, скрестив руки на груди, почувствовал, как злоба сходит. Словно уже поднявшаяся волна в океане была остановлена невидимой стеной… Злился ли он искренне на Лидию или хотел ей просто напомнить о ее месте в их иерархии — он и сам не знал.

Невольно он притронулся пальцем к ледяным губам, на которых были остатки помады девушки. Он злился, да, но… больше на себя… его взгляд невольно скользнул по городу за воротами, а мысли понеслись куда – т вверх, в ясное голубое небо.

Такое же оно было ровно год назад, когда Феликс впервые прошел сквозь зеркало – переход и оказался в одновременно родном и чуждом ему лично мире.

И тут же в голову пришло одно воспоминание…

Это было не так давно, каких – то шесть лет назад, когда Лидия еще ночевала в его покоях и вздрагивала от каждого звука: шороха в трубах, скрипа половиц, гула ветра за окном. Ильинская боялась чуть ли н своей тени. Как она сама говорила Феликсу, ее страхом были тени, которые уже шли к ней из Троелунья, дабы обезглавить последнюю из рода предателей Столицы.

Тогда, как помнил сам доктор, ему казалось, что он проклят до конца дней своих. Лидия жила в его комнате почти пять лет, но на шестой год внезапно заявила, что готова более не стеснять Ланского — и переместиться в собственные апартаменты, подготовленные Маркусом для нее сразу же по прибытии.

И уже сам Феликс, привыкнув за такой срок к девушке, начал тайком к ней приходить по ночам и, наблюдая ее тревожный сон и изнуренный вид, невольно сидел с ней какое – то время. Со временем, безусловно, Лидия освоилась и перестала бояться даже своего начальника, но те пять лет, ушедшие в небытие, теперь вспоминались Феликсом с легкой улыбкой… и теплом в душе.

— Господин Феликс.

Он тут же обернулся, забыв напустить на себя суровый вид. Да и не хотел он уже никого отчитывать.

Но Лидия была готова.

Она стояла, склонив голову и не поднимая взгляд. Ее руки были скованы судорогой, пальцы сжались в кулаки, а спина выгнулась, отчего плечи ссутулились.

Но вместо того, чтобы принимать от доктора претензии, Лидия вдруг услышала:

— Подойди, пожалуйста.

И девушка, вскинув голову, вдруг увидела спокойное лицо Ланского, легкую улыбку, тронувшую губы доктора, и протянутую к ней руку. И Лидия, как завороженная, приблизилась, коснувшись своей горячей ладонью руки Феликса.

— Не бойся, — попросил спокойно доктор. — Я не буду ругать… точнее, буду, но позже. А пока хочу тебе только сказать: никогда не делай ничего сама. Ставь меня хотя бы в курс своих задумок, — он взял ее ладонь и притянул девушку к себе. — Самодеятельность я не люблю, ты же знаешь.

Лидия лишь подняла на него глаза, блестящие от слез, оставшихся в уголках глаз, и уткнулась лбом в грудь доктора. Она прижалась к нему, как нашкодивший ребенок к родителю, но не заплакала. Ланскому же ничего не оставалось, кроме как приобнять Лиду и, уткнувшись в ее макушку, вдыхать цветочный аромат с высветленных прядей девушки.

И тут Феликса как током ударило.

Он посмотрел на светлую шевелюру Лидии, после чего провел по ее новым волосам — и был шокирован.

Он привык видеть рядом с собой всегда кудрявую брюнетку, чьи крупные кудряшки красиво разметались по подушке, когда девушка спала, а также идеально держали форму в высоких причёсках. А тут… а теперь…

— Не нравится? — уточнила Лидия, сразу все поняв.

— Непривычно просто… у тебя еще и глаза зеленые…

— Ну я же ведьма, — улыбнулась коварно девушка, тряхнув светло – рыжей шевелюрой. — Я пыталась вывести в хороший блонд, но это максимум, что смогла сделать.

— Нет.. ты не поняла меня…

— Вы привыкнете. Мне тоже непривычны ваши медные пряди.

Феликс обернулся к их шкафу с зеркалом на дверце и только после этого заметил, что его пепельный оттенок скрылся под цветом темного пепла, который ближе к корням ушел в цвет ржавчины. Но в целом, ему понравился новый имидж. Да и голубые глаза заиграли иначе: словно доктор надел ненавистные ему линзы.

— Я тебя точно сдам в Цюрихе в салон красоты, — усмехнулся Феликс, осматривая волосы.

— Я там умру от скуки. И буду приходить к вам каждую ночь призраком и болтать без умолку.

— Хорошо, уговорила. Не буду. Ибо сон мне еще дорог.

— То – то же. А вообще — что на вас снова надето?

— Опять не так? — возмутился Феликс. — Ну уж прости, в моде не разбираюсь.

— Причем тут мода? — удивилась Лидия, вытащив из шкафа и сунув в руки Феликсу пергаментный пакет с вещами. — Вот. Киприан мне вчера передал. Сегодня же у нас встреча с распределителем на фабрике. Мы должны быть одеты как полагается.

Феликс развернул пергамент — и чуть не взвыл от отчаяния.

Если серые брюки и жилетка еще могли вписаться в его привычный стиль одежды, то вот узкая льняная рубаха с воротником стойкой, а также еще одна такая же, но уже попроще кроем, с перламутровыми пуговицами и достаточно узкими плечами заставили доктора послать Лидии недружественный взгляд.

— Что? Выбирала не я, — сразу заметила Лидия. — Так что не надо на меня так смотреть… со злобой.

— Это последний мой отпуск в Троелунье, — буркнул Феликс, начав стягивать свитер. — Клянусь всеми богами и клятвой Гипократа: если я решусь сюда приехать снова, пусть пне голову упадет ваза.

И в этот момент с веток деревьев упал ком снега прямо на ступеньки лестницы. Вороны и воробьи разлетелись, оставив после себя лишь эхо от взмахов крыльев и свое глухое карканье где – то вдали.

Глава 12

— Итак… Киприан Велимович Климов, от роду… так – так… молоденький какой, однако. А кто с вами? Вот эта рыженькая?

— Ну как… невеста моя, — Киприан демонстративно положил руку на плечо Маре. — Вот, жениться хотим по весне. Денег бы подкопить.

— Так вроде ж не бедствовали, вона — приписаны – то к купцам.

— Так оно так, да, — не отступал Киприан, — да вот только батюшка мой не возжелал принять невесту мою. Мол, западнянка она. По - нашему лопочет хорошо, а что за душой, говорит, не ясно.

— А, так она знает язык? — уточнил распорядитель, сразу обрадовавшись. — это очень хорошо. А какими владеете, сударыня?

— Многими, — не стала скрывать Мара, имитируя акцент. — Немецкий, французский, итальянский и даже — немного эльфийский.

— Боже, какое дарование. Да еще и такое милое.

В глазах старика заиграла искренняя и нескрываемая похоть. Его сморщенный лоб слегка распрямился и избавился от морщин, когда брови сомкнулись к переносице. Губы старика сомкнулись в коварной ухмылке, после чего он потер двумя пальцами свой прыщавый подбородок с редкой бородкой — и поставил Мае печать в документе.

Распорядитель на фабрике Елисеева был уже в летах, но оттого и страшнее. Опыт брал свое, однако старость и слегка консервативные понятия не смогли помочь господину Сошникову распознать ложь.

Феликс и Лидия, сидя в сторонке на небольшом диване с лопнувшей по краям кожей, ждали совей очереди. Ильинская невольно прижалась к доктору, а он, отыгрывая свою роль, приобнял ее, позволив положить голову себе на плечо.

— Так – с, а эти кто? — Сошников кивнул на них.

— Я ж говорил вам, что отыщу доктора, — заметил Киприан. — Таки вот он. Мой кузен. Замечательнейший хирург. Лучший, я бы сказал.

— Юноша, а вас этикету не научили в доме? — вдруг зло прокряхтел старик. — Или что, вы не немой? Али он глухой у вас, Киприан Велимович?

— Бог миловал от такой хвори, — он тут же подошел к Феликсу и поднял его за локоть на ноги. — Скромный, просто. Тихий. Нелюдимый. При новых людях, тем более таких высоких, теряется.

«Ага, теряюсь в недоумении: сколько вы можете еще соврать во имя миссии?» — мелькнула мысль в голове Феликса. Но тем не менее он поклонился, проявив тем самым «уважение», и лицо Сошникова сразу приняло умиротворенный вид.

— Хилый он у вас какой – то, — заметил распорядитель. — Не ел, что ли?

— Мы провели в пути почти неделю, — заметил Киприан. — Большую часть еды отдавали женам. А сами вот, — он демонстративно натянул свой пиджак, указав на обтягивающую его тело рубаху. — Кожа да кости. А Феликс у нас еще и благородный: отдавал своей жене постоянно пальто и шарф и дважды за сутки переболел ангиной!

«Дважды? За сутки?! Что вы несете, господин Драгоновский? Я бы уже сдох от такой дозы бактерий!» — мелькнуло в голове Феликса, и он увидел, как Лидия, склонив голову, тем самым сдержала смех.

— Да вы что, какое благородство, — искренне изумился Сошников, уже иначе посмотрев на Феликса.

— Я люблю свою супругу, — наконец – то выдавил Ланской. — И не хотел бы ей тех мук, что сам испытал.

— Но сейчас – то вы здоровы?

— Абсолютно.

— Тогда вы не будете против, если я вас определю в рабочий лазарет? — вдруг спросил Сошников, уже занося руку с перьевой ручкой над документом. — У нас уволился недавно доктор. По семейным. А какая – то простуда адская ходит по рабочим. Может, сразу и посмотрите?

— Безусловно, — кивнул Феликс, мысленно прокляв Киприана. — Посмотрю и назначу лечение.

— Кстати, а чего эт вы бежали за кузеном? — вдруг спросил распорядитель, коварно прищурившись. — Али чего есть еще у вас за душой?

Киприан с Феликсом переглянулись, совершенно не ожидая, что старый хрыч может подумать что – то такое. И оба, словно по команде и три дня до этого репетируя, скривились, словно проглотили кислый сироп. И для Сошникова такая реакция стала как зеленый свет: он подписал документ и пропуск Феликсу, а потом опустил взгляд с молодого человека на его «супругу».

— Ну а вы, барышня, кто будете?

— Госпожа Нестерова, — выучив легенду, представилась Лидия, сделав книксен. — Супруга Феликса Аристарховича.

— Беглянка?

— Кто? — не поняла девушка.

— Моя супруга — незаконнорожденная в очень влиятельном роде, — выкрутился Феликс. — Я взял ее без приданного три года назад, и вот — не дали нас житья. Старший братец выгнал, отнял права на владения имением, да и сказал: «Иди, куда хочешь!».

— Три года? — лоб старика вновь пошел сеткой морщин.

Лидия тут же прижалась к Феликсу, тем самым и играя свою роль, и ища у доктора поддержки. И он, приобняв ее, погладил по волосам. Но распорядитель все равно чему – то не верил.

Мара заметно напряглась, посмотрев высокомерно на Феликса и Лидию, но больше для того, что оценить их позы и понять, что могло выдать Сошникому правду.

— А где же малыш? — вдруг спросил старик.

— Простите? — не понял Феликс.

Киприан также изогнул бровь в недоумении, после чего посмотрел на распорядителя.

— Неужто избавились, изверги? — прокряхтел Сошников.

— От кого? — до сих пор не понимал Феликс.

— Да от дитя! От кого! Не строй из себя дурачка, аристократ ты чертов! — Сошников бросил ручку на стол, и чернила с металлического кончика забрызгали лежавшие листы темными каплями. — Не просто ж так братец попер тебя! Не просто! — он вскочил с места и погрозил Феликсу пальцем. — Три года, а дитя не нажили, хочешь сказать?! Да не смеши! Кур тут нет!

— Прошу прощение, господин Сошников, но у нас нет и не было детей, — сохраняя хладнокровие, сказал Феликс, при этом задвинул Лиду себе за спину и сделал шаг к столу распорядителя, опершись на край руками. — И я считаю, это не имеет к делу отношения. Моя Лида пережила слишком многое, и ее организм пока не готов к деторождению. Потому я предпочитаю пока воздерживаться от… от…

— В вашем – то возрасте? — Сошников взглянул в паспорт Феликса. — Да уж, юноша… в двадцать девять лет воздерживаться крайне губительно для вашего тела.

— Это мое дело, — сурово сказал доктор.

И взгляд его ледяных глаз пронзил Сошникова до костей, отчего старик проставил сразу две печати и подписали пропуск Лидии. Передав бумаги в руки Ланского, старик вдруг спросил:

— Учтите, понесете — выгоню к чертям.

— Не извольте тревожиться, не понесем, — спародировав Сошникова, заметил доктор.

Киприан еле заметно выдохнул, а Мара, расслабившись, закинула ногу на ногу и стала донимать распорядителя глупыми вопросами. Свою роль журналистка знала отлично, и прекрасно пользовалась не только подготовленным амплуа, но и виртуозно крутила похотью старика, осторожно дергая того за нервные ниточки.

Сошников и забыл о троих присутствующих, чуть ли не давясь слюной от виднеющегося бюста Мары: девушка выбрала платье с достаточно глубоким декольте, которое бы без лишних слов выдавало ее «подноготную» с головой.

Лидия же, уткнувшись лбом в грудь Феликса, тем самым благодарила доктора. А Ланской, смотря в окно на закатные сумерки, еле дышал. По его спине до сих пор бежали мурашки, а в груди оставался холод липкого страха.

***

После улаживания формальностей, квартет из новых работников сопроводили в их новые «апартаменты».

Но стоило только Феликсу выйти во двор и увидеть прямоугольное здание общежития, в котором ему и Лидии предстоит жить, как Ланскому пришла в голову мысль отписать немедленно Шефнеру — и вернуться в Швейцарию.

Обветшавшее здание из белого кирпича, с деревянными окнами и дверями, крошащимися от каждого шага лестницами, падающей с потолка штукатуркой и нулевой звукоизоляцией — вот, что ждало Феликса на ближайшую неделю работы на фабрике штатным лекарем.

Поскольку на заполнение бумаг и знакомство они потратили более трех часов, на Цветаево и Пирогово опустилась ночь. На фабрике еще были слышны грохот и шипение паровых котлов, а также возгласы рабочих, но большая часть уже была в общежитии.

Много окон горели теплым, даже уютным, светом, особенно в правой части, и вскоре Феликс понял, почему.

— В левом корпусе живут рабочие, а вот в правом — «интеллигенция», — прокряхтел Сошников. — Доктора, инженеры и их жены. Кстати Лидия Аркадьевна, я забыл вам сказать: вам придется волосы отрезать. Вшей тут у нас достаточно… Да и в цеху будет тяжело работать…

Лидия тут же схватилась за рыжие локоны, но Феликс, взяв ее за руку, еле помотал головой. И Ильинская, приняв этот знак, пошла дальше.

Они прошли на третий этаж и, уйдя во тьму коридора, оказались около двух дверей. Абсолютно одинаковые, из дешевого дерева, с железными ручками, напоминающими толстые скобы степлера, привинченные к доскам, а также со ржавыми петлями, которые при открытии заскрипели так, что Феликс мотнул головой в сторону, прикрыв ладонью лево ухо.

Комнаты также ничем не отличались. Обе двуместные комнатушки, с полуторными кроватями, лежавшими на них двумя куцыми подушками, внутри которых все было в комочках, а также шерстяными одеялами. На подоконниках в обоих апартаментах покоились керосинки, под потолком висели пыльные абажуры из советских реалий, а напротив кровати стояли платяные шкафы с треснувшими зеркалами.

Полы по скрипу не уступали петлям, из щелей оконных рам дуло так, что ночью могло отнести к дверям, а около буржуйки лежали старые пожелтевшие газеты, несколько поленьев и стянутые бечевкой веточки.

Стоило только Феликсу и Лидии войти внутрь, как оба переглянулись. В головах у обоих сразу пронеслась единая мысль: «Больше никогда не поедем в Троелунье!».

— Располагайтесь, господа. Послезавтра вас позовут к руководству.

— К самому…

— Нет – нет, его сиятельство уехал в Столицу на месяц. Сказал, что все дела передал своему заместителю, господину Жернову. — Сошников заметно скривился, а его пальцы сильнее сжали рукоятку фонаря, с которым старик сопровождал гостей до их опочивален. — Сразу говорю, тип крайне скользкий и дотошный. Поэтому, будьте любезны, сразу не пишите увольнительных. Он у нас немного… резок.

Киприан и Феликс переглянулись, после распрощались с Сошниковым и разбежались по комнатам.

Еще в Цветаево ими было принято решение в первую ночь просто освоится на новом месте, а не бежать к друг другу в комнаты, дабы рассказать свои опасения. Это было бы крайне подозрительно, учитывая, что о соседях они ничего не знали, как и о местном бомонде в целом.

— Мне страшно, как тут выглядит ванная…

Феликс толкнул дверь, ведущую в уборную, и еле сдержался, чтобы не выругаться.

Желтый от грязи кафель, треснувшая на полу плитка, облезшая ванная и чугунные краны, покрытые толстым слоем налета. Зеркало обросло пылью, как и лампочка под потолком, которая просто была, как яркий символ незаконченной отделки, старости и безразличия.

Лидия лишь глубоко вздохнула, увидев, сколько ей предстоит сделать, а Феликс, поискав в пальто припасенную зажигалку, подошел к буржуйке.

Полчаса, отчаянный мат около печки и неимоверные охи и ахи из ванной — и вот, в комнате стало теплее, запахло жженной бумагой, опалённым деревом, а также хлоркой, которую Лидия обнаружила прямиком под ванной в баночке из – под шпрот.

— Осталось решить всего одну проблему, — заметил Феликс, открыв шкаф и с ужасом не обнаружив дополнительного матраса или одеяла.

Все, что было, лежало на кровати…

Лидия, подойдя к доктору и увидев ту же пустоту перед собой, лишь поджала губы. Она понимала, к чему все идет, но до последнего хотела верить, что они смогут как – то разойтись даже в таком клоповнике…

— Вам нельзя на пол, — вдруг сказала Лидия за спиной Ланского. — Я пойду попрошу Сошникова о…

— Даже не вздумай, — сурово сказал Феликс, закрыв дверцы. — Уляжемся как – то. Кровать же тут не совсем на одного.

— Но вы… и я…

— Лида, успокойся, — Феликс сбросил пальто и, ощутив, что комната нагревается, стянул с рук перчатки. — Располагайся. Считай, что это экзотический вид отдыха.

— Ваш бы оптимизм да в работу…

— Что?

— Ничего.

Еще час прошел в настоящем аду. И Феликс, и Лидия, привыкшие за десять лет к условиям замка в Альпах, оказались просто не готовы принять новую реальность. Ни грязная ванная, даже натертая хлоркой, ни отмытый душ, ни даже взятые с собой Лидией чистые полотенца не смогли избавить доктора и его ассистентку от духоты, тесноты, а также от…

— Это что было?!

Феликс выскочил из ванной комнаты с щеткой в зубах, закинутым на плечо полотенцем и в одних брюках, дабы не пачкать и не мочить каплями рубашку.

Лидия же, сама испугавшись, стояла около кровати и, указывая на лежбище, лишь шептала:

— Это оно… оно визгнуло…

Феликс изначально даже не понял, о чем говорит его ассистентка, пока она не продемонстрировала.

Лидия весила от силы пятьдесят килограммов, хотя доктору иногда казалось, что в Ильинской цельного веса только двадцать кило, чисто из – за скелета, однако даже этого девушке хватило, чтобы кровать завизжала своими пружинами так, что Феликса передернуло.

— А что, эффективный способ бороться с деторождением среди рабочих, — вдруг выдал доктор, дочищая передние зубы и промывая рот.

— Почему именно с ним? — удивилась Лидия, зайдя за дверцу шкафа, чтобы переодеться.

— Ну ты представь, какому осуждению подвергнутся те, в чьей комнате это будет визжать всю ночь, — Феликс усмехнулся, вытирая лицо и выходя в комнату. — А если учесть, что на фабриках в целом не жалуют беременных и родивших женщин, то любая буде скрывать факт связи. Даже, если понесет, тихо выносит, родит и… в лучшем случае, подкинет куда – то. В худшем…

— Не надо! — вырвалось у Ильинской.

Она закрыла дверцу шкафа и, оставшись в своей ночном рубашке и халате поверх нее, распустила волосы. Рыжие кудри плавно легли на ее плечи, после чего Лидия уточнила у Феликса:

— У вас в кейсе есть ножницы?

— Есть, но… нет, Лида. Не надо… просто заколи и…

— Нет, Сошников прав, — она протянула руку, прося инструмент. — Вшей я не желаю. Волосы не зубы — отрастут.

Феликс долго сомневался. Ножницы у него были, конечно, но он не желал, чтобы их лезвия хоть как – то касались прелестных прядей Лидии.

Он уже видел, как девушке было тяжело расставаться со своими драгоценными волнистыми волосами перед войной: их отрезали в пункте призыва, оставив у Лидии лишь короткую стрижку и тонкий слой черного пушка. И именно за шесть лет войны у Ильинской появилась возможность научиться ухаживать за отрастающими локонами в полевых условиях. И Феликс помнил, как дарил ей гребни и различные масла, которые сам создавал из трав тех мест, где останавливался их батальон.

Все десять лет Ильинская тщательно ухаживала за отросшими длинными кудрями, каждый вечер их расчесывала и питала кремами и лосьонами, а сейчас так просто хочет отрезать эту красоту.

Феликс достал из чемодана свой кейс, выудил из кармашка ножницы из нержавеющей медицинской стали, подошел к Лидии и, как только девушка протянула к инструменту руку, легонько шлепнул ее по пальцам.

Ильинская с недоумением подняла взгляд на Феликса, но в глазах доктора читалась лишь уверенность.

— Давай это сделаю я, — вдруг сказал Ланской, тронув блондинистые кудри Лидии.

— О чем вы… вы же не умеете стричь…

— Это и хорошо, — пожал плечами Феликс. — Увидят идеальную стрижку, сразу заподозрят. А так… ты отрезала себе волосы, выбросила и все. Зачем тебе выравнивать что – то? К тому же, — он выдохнул и сжал ушки ножниц сильнее, — тебе будет проще ненавидеть меня, когда я отрежу их. А к себе ты не сможешь предъявить претензий.

— Что за бред вы несете? — изумилась Лидия.

— Я знаю, сколько ты тратишь на уход за волосами. А как минимум пять твоих шампуней с экстрактами упали мне на голову прошлым летом, — он еле улыбнулся, — и я понимаю, как долго ты их растила. И сколько сил вложила, чтобы сейчас потерять сию драгоценность.

Лидия ничего не ответила.

Несколько минут она молча смотрела в глаза доктору, ища в них некую искренность и объяснение: что сподвигло вечного циника принять «роковой» удар на себя. Но вместо ответов обнаружила некоторую невысказанную нежность.

Обернувшись к доктору спиной и слегка приспустив халат, Лидия наклонила голову, чтобы доктору было удобнее, после чего тихо попросила:

— Постарайтесь ровно, пожалуйста.

— Хорошо.

Феликс осторожно приблизился к роскошной шевелюре Лидии, в последний раз прикоснулся к этим прядям — и безжалостно, словно делая разрез на коже пациента, полоснул лезвиями по волосам девушки. Она еле вздрогнула, словно доктор ей поставил укол в спину, но потом резко выпрямилась — и посмотрела в зеркало на шкафу.

Дрожащими руками, с глазами, полными слез, и дергающимися в немом всхлипе отчаяния губами Лидия притронулась к своей голове — и еле погладила подушечками пальцев свои короткие пряди светлых кудрей.

Феликс же в отражении стоял за ее спиной, как истинный дьявол. Желтый свет от керосиновой лампы нарисовал на теле и одежде доктора оранжевые всполохи, тьма комнаты заглушила голубой оттенок радужек, сделав их темно – синими, как ночное небо, а в черных зрачках промелькнули всполохи извинения, но Лидия списала последнее на свою фантазию.

Ланской же, не любя растягивать муки пациентов, сжал отрезанные кудри Лидии — и тут же швырнул их в зев буржуйки, где волосы тут же принял в свои объятия языки пламени.

Лидия отвернулась, закрыв глаза и стиснув зубы, после чего ощутила на своих плечах ледяные пальцы доктора и услышала над ухом его бархатистый голос дьявола:

— Вернемся в Швейцарию — с меня курс восстановления в салоне.

Лидия лишь кивнула, взяла свою расческу и, приведя быстро новую стрижку в порядок, подошла к кровати, на которой им предстояло прожить как минимум неделю на этой чертовой фабрике.

Постель, на удивление, оказалась чистой, а подушки не такими уж и жесткими, как показалось изначально Лидии. Но Феликс, прощупав каждую, все – таки отдал более мягкую ассистентке, а сам, устроившись с краю, наконец – то лег на спину и, вытянув уставшие от ходьбы ноги.

Пальцы тут же уперлись в металлические прутья, матрац заскрипел так, что у Феликса появились болезненные вспышки в лобных долях, а Лидия, намазывая руки кремом, который не смогла не взять с собой даже в такое злачное место, уточнила:

— Может, все – таки, я с края? Вам нельзя сейчас болеть, вы только оправились от ранения.

— Лидия, не делай из меня неженку, — попросил спокойно Феликс, закрыв глаза. — К тому же, оружие все равно у меня, — он демонстративно указал на лежавший на стуле револьвер, а потом сунул руку под подушку и дал Лидии посмотреть на кошелек со скальпелями. — Я первый рубеж. А ты…

— А я не дам им ничего сделать, — вдруг вырвалось у Лидии. — Да и к тому же…

И в этот момент до слуха Феликса донеслись скрипы матраца.

Лидия невольно оглянулась на стенку позади себя, а Ланской, поймав некое дежавю, ударил себя по лбу. Ему было одновременно самому стыдно, но в то же время улыбка искривляла его губы непроизвольно. Ему было не смешно, но истерические позывы было сдерживать практически невозможно.

Лидия лишь растерла покрасневшие от стыда щеки, когда поняла, что скрипящий матрац, довольные вздохи девушки и странные возгласы доносятся из комнаты Киприана и Мары.

— Что – то мне это напоминает, — невольно протянула Ильинская.

— А я даже могу сказать, что… Давай спать. Завтра тяжёлый день.

Глава 13

Ночью вновь занялась ужасная метель.

В трубах выл ветер, в окна бил снег и мелкие кусочки льда, сорванные с черепиц крыш, а буржуйка то и дел постоянно гасла, отчего Феликсу приходилось вставать почти каждые два часа и заново топить. Лидия, казалось, не ощущала колебаний температуры, а мирно спала, уткнувшись носом в подушку и закутавшись в шерстяное одеяло.

Феликс же сполз с кровати на пол и, с трудом не клацая зубами от холода, подошел к буржуйке. Огонь почти погас, и доктор только чудом успел закинуть пламени еще несколько ошметков бумаги и три полена. Но вскоре понял весь ужас создавшейся ситуации и своего пробуждения: дров для растопки не осталось.

Но где взять?

Сошников ничего не показал, хотя Феликс был почти на сто процентов уверен, что в здании есть какой – то склад с запасом поленьев.

Недолго думая, Ланской сменил пижаму на брюки и свитер, набросил пальто и, на всякий случай захватив свой кошелек со скальпелями, вышел в коридор.

И как только его кожи коснулся мороз, а под одеждой по всем мышцам и косточкам пробежал импульс, ка кот удара током, Феликс сжался. Само здание отапливалось очень плохо, тепло из комнат не уходило благодаря прибитому к дверям на гвозди поролону. И доктор это сразу зафиксировал: раздобыть такой же или похожий материал, чтобы заткнуть щели под своей дверью и забить чем – то прорези в оконных рамах.

Дойдя до конца длинного коридора, в котором из освещения были всего две керосиновые лампы, висевшие на крючках в начале и конце, Феликс услышал вдалеке вопль нескольких молодых людей.

Уже было кинувшись на помощь, он вдруг остановился — и прислушался. И сразу же выдохнул от облегчения, прижав руку к груди, дабы унять бешено заколотившееся сердце.

Пока оно отстукивало сто двадцать ударов в минуту, Феликс глубоко вдыхал и медленно выдыхал, тем самым сгоняя тревогу. Просто пьяные рабочие в другом корпусе слишком засиделись и теперь орали на все общежитие.

Выйдя на общую лестницу, доктор снял с крюка одну из керосинок и, скривившись при прикосновении к жирной от масла ручке, тихо про себя выругался и пошел вниз.

Но стоило ему спуститься на первый этаж и посветить вперед, как его взору показался холл со старой плиткой на полу, пожелтевшими обоями на стенах, а также с потолком, у коего из штукатурки осталось лишь одно название.

Феликс посветил чуть в сторону — и в этот момент увидел злобное лицо, искаженное воистину дьявольской улыбкой. Глаза от света огня в керосиновой лампе заблестели, в черных омутах заплясали искры злобы, а костлявая рука в коричневом пиджаке потянулась к доктору.

И вдруг горло Ланского заболело, когда он понял, что заорал во всю глотку.

— Эка вы, батенька, умеете голосить…

Феликс рухнул на пятую точку и отполз подальше, чудом удержав в руках керосиновую лампу. Он держал ее уже не за кольцо, а стекло, не замечая, как горит кожа на подушечках пальцев и как голосовые связки сковывает болезненная судорога.

— Ну будит вам, — проскрипел своим сиплым голосом Сошников. — Что вы, в самом деле, испугались?

Феликс протер глаза, присмотрелся к сумраку — и в этот момент только распознал знакомый образ. Старик Сошников стоял неровно, как в кабинете, а слегка сгорбив спину и вздернув подбородок. Его неприятное лицо в отблесках огня лампы стало еще более страшным, словно некий художник дорисовал Сошникому лишние морщины, подвел тенями глаза, а закончил удлинённым крючковатым носом коршуна.

Старик протянул руку Феликсу, и доктор, с дрожью, но взял ее. Его подтянули, как барышню, упавшую в зимний сугроб, отряхнули ему плечи и ладони, а после, кивнув куда – то вправо, указали:

— Там. За дровами же пришел?

— Д – да… но откуда вы…

— Так вы ж эти, дворянские, — Сошников приземлился на старый стул, который скрипнул под сухим телом. — Вам не привыкать экономить дерево да поскромнее подкладывать по ночам клочки газетенок. И то, скажи спасибо старику Сошникому, что я разрешаю тебе брать дополнительный паек.

— Паек? Это же не…

— А как хошь зови, — вдруг ухмыльнулся старик, и у Феликса волосы на затылке зашевелились от этой чертовой улыбки. — Запишу на твой счет, в следующем месяце выдам меньше. Скока там берешь?

Феликс посветил — и увидел перед собой несколько ячеек, в которых за чугунными решетками покоились наколотые поленья. Доктор примерно прикинул, сколько бы смог сэкономить дров при растопке с помощью газет, и тут же выдал:

— Можно штук двадцать?

— Сколько?! — грозно гаркнул Сошников.

И у Феликса все похолодело. Он обернулся — а старик уже был у него за спиной, смотря на доктора сверху вниз. Его тонкая рука с острыми, похожими на когти, пальцами потянулась к горло Феликса, но доктор отскочил в сторону и попросил:

— Прошу, не подходите.

— А, боишься, — протянул с назальной миной старик. — Правильно делаешь. Значит, не атрофировала у тебя роскошь инстинкт самосохранения. Бери шесть штук и иди с богом.

— Как, я по – вашему, должен топить шестью деревцами? — уточнил Феликс строже, ощутив некоторую злость на старика.

— А тут уж твои проблемы. Либо берешь, либо проваливай назад спать. Я не посмотрю, что завтра у тебя ознакомительный в лазарете. Не придешь до двух часов — высеку, как сидорову козу. А коли еще и твоя баба опоздает в цех — получишь за двоих! Понял?!

— Да.

— Вот и все. На какую фамилию писать?

— Вилозский.

— Вот же ж фамилий развелось… Тьфу!

Ошарашенный, с дряхлыми шестью поленьями, Феликс направился назад в комнату к Лидии, но вдруг, когда на одном из пролетов лестницы его взгляд упал на лежащий бескрайний лес за окном, мысли доктора сложились в логический план за долю секунды.

Быстро поднявшись к себе в комнату, оставив поленья и увидев, что Лидия заворочалась, Ланской стал ступать осторожнее. Вытащив из – под кровати чемодан, в который Лидия сложила инструменты для хирурги побольше, доктор нашел среди свертков подписанный как «ДП – 2» и, развернув, выудил оттуда дуговую хирургическую пилу. Она оказалась идеально наточена, и как раз ее было не жалко, так как доктор ею почти не пользовался, прибегаю либо к инструменту Джигли или вообще отдавая работу по ампутации коллегам.

Докинув в печку дрова, данные ему Сошниковым, Феликс подкинул еще пару листков из своего блокнота для розжига и, дождавшись, когда по комнате поползет облако жара, набросил пальто с шарфом и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Помня путь до выхода, Феликс быстро спустился по лестнице, благо каменной и не скрипучей, в темноте прокрался по стене к входным дверям и, убедившись, что не заперто на замок, дернул влево шпингалет — и шмыгнул тенью в морозную тьму.

***

Метели в Цветаево были не на шутку опасными, как и морозы, которые опускались на поселок, а уж в Пирогово и вовсе опасались выходить вечерами на улицу, если даже легкое усиление ветра фиксировали флюгеры и градоначальники.

Но Феликсу было не привыкать.

Он прожил в Швейцарии более семидесяти лет, и почти шестьдесят из них провел в стенах замка в Альпах. Зимы там были не особо холодные, но снежные. В горных районах, чтобы выйти на прогулку, нужно было быть или альпинистом, или же чемпионом по выживанию.

Но Феликс являлся обычным доктором, однако в те годы он еще любил выезжать с покойной ныне супругой на природу. Да, Жизель уже тогда была плоха, у нее были помутнения в сознании и обмороки, но на удивление швейцарский воздух как будто вдыхал в нее еще частичку жизни, продлевая существование девушки на год. И ради этой отсрочки Феликс был готов рисковать, и потом лежать с ларингитом или пневмонией две недели…

Однако сейчас, бредя по двору фабрики и наблюдая черное здание, контур коего озарялся светом фонарей по периметру, Феликс начал сомневаться в самом себе.

Ноги утопали в сугробах, все зимние ботинки были внутри в воде, носки намокли, а брюки до колен были в белом зимнем пуху. Ветер трепал шарф, натягивая его назад, словно желая удушить доктора, а его волосы то и дело лезли в глаза, мешая сосредоточиться.

По всему периметру ходили охранники, но их, как успел насчитать Феликс, стоя в тени арки ворот общежития, было всего штук десять. Для такой территории это мало, а учитывая, что на самих стенах нет башен и света, следовательно — и постовых там также не существовало. А это значило…

Феликс быстро приметил небольшую пристройку около двенадцатого цеха, которая, скорее всего, была или зоной погрузки или отгрузки товара, и, подгадав момент, прошмыгнул за спинами двух дежурных.

Оказавшись у внешней стены, Феликс присмотрелся к темноте и увидел, что рядом с ним пирамидой стоят несколько ящиков, накрытые брезентом. И Феликс, сам не помня как, быстро запрыгнул на первый, потом подтянулся ко второму и таким образом вскоре оказался на парапете кирпичной стены.

Луч фонарика очередного проверяющего выхватил из сумрака лишь одинокий парапет и соскользнувший с него ком снега, в то время как Феликс, приземлившись снаружи, чудом удержался и не съехал в ров с застывшим ручьем.

Отдышавшись и осмотревшись по сторонам, Феликс увидел в четырехстах метрах от себя небольшой металлический мост через ручей, а на нем — колонну из грузовиков. Колея машин уходила своей «змеей» в лес, отчего в округе было довольно светло из – за включенных фар, а по крикам водителей и их ругательствам можно было ориентироваться на местности, к куда возвращаться, если что.

Но Феликс и не собирался далеко уходить.

Миновав ров с ручьем и зайдя в лесополосу, доктор нашел первую же сухую осину и, тряхнув ее тонкий ствол, чтобы убрать снег, начал работать пилой. Раз Сошников не желает давать поленья, Ланской сам добудет для себя и Лидии кипу из веточек и, если повезет, поленьев.

Почти закончив с деревом, Феликс вдруг услышал справа от себя шаркающие шаги по снегу, хруст, а затем — взведенный механизм двустволки.

Некое чувство приказало повалиться на бок, и Феликс, повинуясь данному приказу, упал в сугроб. И в этот момент в ствол дерева позади него вонзился заряд, разворотивший кору до щепок.

Феликс отполз за пригорок, не забыв хворост, но в этот момент рядом с его ногой взметнулся снег, а звук глухого выстрела пронесся по округе жутким эхом. Вороны закаркали, слетев с ветвей, а на голову доктору ссыпался иней.

Сердец в груди бешено заколотилось, дыхание стало учащенным, и Феликс понял, что ему не хватает воздуха. Распустив шарф и услышав характерные звуки перезаряжающегося ружья, доктор выглянул из – за укрытия — и увидел знакомый силуэт.

— Вы?!

Феликс, уже не боясь, достал свой револьвер и, направив на Сошникова, сурово посмотрел на распорядителя. Ланской ненавидел, когда им командовали мелкие сошки, но больше всего не любил, когда кто – то ниже по рангу начинал на него бросаться.

Феликс сделал два шага к старику, снял револьвер с предохранителя и, показывая всем видом, что с ним лучше не играть, уточнил:

— Какого черта? Господин Сошников, вы за мной будете бегать с ружьем и в лазарете?

— Пока ты будешь нарушать правила, негодяй!

И в этот момент справа появились еще трое молодых людей в кителях и с логотипами фабрики на рукавах. И тут Феликс понял, что даже, если вступит в схватку, то сам же и получит. А в комнате ждет Лидия, а также Киприан, которому Ланской обещал помощь…

Опустив руку с револьвером, Феликс уже готов был его убрать под пальто, как вдруг сзади его ударили по затылку деревянным прикладом ружья — и это было последнее, что он запомнил перед сумраком и мокрым снегом у своего лица.

Однако Феликс немного шокирован, когда пришел в себя, ощутил боль в вывернутых руках, затекших запястьях и легким холодком, который пробегал по его оголенному торсу.

Поморгав пару секунд, чтобы зрение привыкло к тусклому свету помещения, а также пошевелившись, дабы осознать, что его привязали к металлической скамейке, Феликс выдохнул застрявший в горле ком, после чего повернул голову вправо.

Туда, где горела керосиновая лампа, стоял человек в черном костюме, балаклаве, в кожаных перчатках и где восседал на табуретке, гордый за свою ловкость, Сошников. Он по – прежнему был в зимнем плаще и пальто под ним, однако сапоги сменил на туфли, однако свою дьявольскую улыбку оставил на лице, как изюминку, по которой бы Феликс его узнал в любом аду.

— О – о, — протянул Сошников, как только увидел, что Феликс повернул к нему голову. — А вот и наш смельчак очнулся… Взгляни - ка, Гаврила Петрович, не такой уж и хилый, как ты говорил. Видишь, почти сразу и пришел в себя.

— Чем прикажете «воспитывать»? — пробасил человек в балаклаве.

— Да чем твоя душа прикажет. Главное все по установленному господином Елисеевым приказу: за попытку побега с фабрики сорок иссечений. Не более.

— Попытку… побега? — прохрипел Феликс, дернув было рукой, но она была крепко привязана к ножке стола. — Вы что, бредите, господин Сошников? — возмутился доктор, — Я дрова собирал, чтобы…

— А где ж дрова, дорогой ты наш? — елейно уточнил старик, потирая ладони.

— А где тот, кто мне по голове заехал? — осмелел Феликс, вновь дернувшись.

Однако только в этот момент осознал, что и ноги привязаны к столу. Поэтому бежать или сопротивляться не будет никакой возможности.

Сошников же, приблизившись и тронув волосы доктора, зачем взял ножницы и, срезав прядь, положил себе в карман. И тут у Феликса невольно всплыл в голове курс по психиатрии из университета: он начал вспоминать, под какую именно болезнь головы подходит типаж Сошникова.

— Нарушители несут ответственность, — начал философски старик, отходя в темноту. — И неважно, кто передо мной: доктор или рабочий.

Палач в черной балаклаве повернулся, взялся за рукоятку плети с серебряными мелкими зубцами, и Феликс рефлекторно дернулся.

Он снова открыл рот, чтобы объясниться с Сошниковым, но в этот момент ему в рот сунули какую – то тряпку, а на глаза упала черная лента, какой завязывали глаза преступникам, обреченным на отсечение головы.

Феликс вновь завертел головой, но в тот момент, когда по его спине прошлась чья – то гладкая рука с единственной шероховатостью, похожей на шрам, его кожу обожгло до того, что доктор взвыл. Если бы не кляп во рту, он бы раскрошил зубы от боли. Запястья рук он пытался вывернуть из веревок, но сделал только себе хуже: левое он точно вывихнул, а шею при каждом новом ударе он выгибал так сильно, что вскоре позвонки заныли…

— Запомните, господин Вилозский, если вы хотите работать на одном из самых крупных предприятий в центральной части материка, тогда вам придется отринуть свою гордыню. И научиться подчиняться.

Очередные удара пришлись как раз по шву от пули, который не так давно зажил, и Феликс, взвизгнув, вдруг ощутил некоторую легкость. Его сознание вновь покинуло тело, оставив последнее на растерзание безжалостному палачу, а вернулось лишь в то роковую минуту, когда финальный удар пришелся между лопаток, иссякая кожу до мяса.

— Воду.

На спину и шею вылили целый ушат ледяной воды, и Феликс, глубоко вдохнув, сжал пальцы в кулак. Вывихнутое запястье отозвалось болью, но она потонула в потоке резей и спазмов в спине. Доктор почти не соображал, ему внезапно сильно захотелось уснуть и проспать до обеда, но в этот момент Сошников, развернув лицо Ланского к себе, посветил доктору в глаза керосиновой лампой.

— Ну что, все ты понял?

Но вместо ответа Ланской лишь скривился и, собрав последние силы, плюнул в лицо распорядителю.

— Ах ты мра… мраморный наш мальчик… все считаешь, что твоя эпоха не прошла?.. Мда уж… что за поколение… Гаврила Петрович, а ну – ка глянь, какие у этого юноши красивые руки…

— Вижу…

— А сделай так, чтобы он…

— Простите, господин Сошников, не более одной казни в неделю, — вдруг выдал строго палач. — Приказ его сиятельства, Константина Николаевича.

— Ах… этот проповедник… мягкотелый, — фыркнул Сошников, и после этого со всей силы ударил по щеке Феликса. — Это тебе за дерзость. А это, — еще один удар обрушился чуть ниже скулы, коснувшись подбородка и пустив кровь, — это лично от меня. Пусть твоя девка теперь тебя таким любит…

— Господин Сошников, товар ведь попортите, — вдруг услышал Феликс голос сзади. И он до этого не вступал в перепалки. — У нас и так доктора нет, а вы этого сейчас погубите. И так жалобы на производства да суды у господина Елисеева, так и вы… устроили тут…

— Будто бы вы, барыня, не участвовали в этом. — Сошников вновь ухмыльнулся и, убрав волосы с лица Феликса, осмотрев результат своей работы. — Красавец… сможете ему спинку перебинтовать? А то ведь свалится в сугробах да сдохнет на морозе… а так… хоть дойдет до общежития. А там пусть баба егошняя выхаживает.

Сколько мог, Феликс держался в сознании, но боль в спине, температура и туманная голова добили его.

Закрыв глаза и погрузившись в черный дым своего подсознания, медик вдруг увидел странную картинку: он, совсем еще ребенок, его старший брат, красавец – брюнет с яркими синими глазами, одетый в бархатный халат и брюки, восседает на кресле в кабинете отца в их фамильном особняке и повторяет одну фразу: «Рано… рано, Феликс… рано…».

***

Запах ладана… микстур… формалина… йода и бинтов… С сада несется аромат кофе, сливок и сирени, а также амбре озона — верный признак скорого дождя.

Их дом тонет в летней зелени, к дороге клонятся травы и цветы, выращенные отцом, а на веранде рядом с ним восседают двое сыновей: старший Герман и младший Феликс. Один родной по крови, а второй — по душе.

— А как переводится это слово? — мальчик с белыми волосами и пронзительными голубыми глазами, по – детски чистыми, ткнул пальцем в название на латыни в учебнике.

— Херкалеум, — прочитал старший брат, посмотрев, куда ткнул его младший. — Это означает « борщевик» с латыни.

— А это?

—Хиперикум — «зверобой».

— Что за названия, дурацкие, — возмутился мальчик, подперев ладонями голову.

— Ну какие уж дали, — усмехнулся Герман, потрепав брата по волосам. — Что, скучаешь по гимназии?

— Нет, — Феликс посмотрел на шелестящий сад, — просто хочу уже скорее закончить школу, поступить в Университет и стать, как наш отец.

— Поступишь, — Герман также подпер рукой голову и посмотрел на юного приемыша.

Между братьями, на удивление родителей и соседей, никогда не было вражды. Наоборот, Герман, старше приемного сына Аристарха на шесть лет, всегда относился к Феликсу как к родному. С пеленок нянчил, потом учил ходить, писать и читать.

Даже матушка, души не чаявшая в обоих сыновьях, была поражена: каким же нужно было обладать духом и какой должна была быть прекрасной душа Германа, что он смог в столь юном возрасте принять не своего родного брата, а просто найденного на пороге младенца.

— А ты кем быть хочешь? Химиком? Или…

— Я хочу людям помогать, — пролепетал мальчик, тронув свисающую ближе всех к веранде веточку сирени. — Чтобы вот, разрезал, отрезал ненужное — и человек снова живет. Чтобы не было, как с нашей мамой.

— Бывают случаи, где медицина бессильна, — Герман подсел ближе и также тронул цветки сирени. — И врачи… сколь они бы ни были богами, она все еще смертные. И оживлять трупы им пока неподвластно.

— Значит, я стану первым всесильным доктором! — строго сказал Феликс, спрыгнув с кресла и встав напротив брата. — Я найду лекарство от всех болезней! Вылечу всех, кто ко мне придет!

— Фели… ну ты чего завелся? — удивился Герман.

— Я стану! — топнул ногой мальчик. — Стану! Стану!..

— Гера… Герман…

— Что? Доктор, что с вами?

— Не уходи… нет… подожди…

— Не трогайте его пока, мисс Лидия, — Киприан положил на лоб Феликса ледяной компресс и прижал ткань к коже. — У него жар, вот ерунда всякая и мерещится.

Киприан как - то резко потускнел, как только его взгляд упал на Феликса. Лидия же, продолжая наводить отвар, не сводила глаз с красных щек доктора, его стиснувших в комок одеяло пальцев, а также с вздымающейся часто груди.

Все тело Феликса уже было перебинтовано, однако Лидии пришлось снимать повязки, так как они были наложены абы как. А под ними не было ни компрессов с останавливающими кровь растворами, ни каких – то заживляющих мазей.

— До завтра мы не поднимем его, — вырвалось обеспокоенно у Мары, стоявшей у окна. — А это штраф на него сразу… и вновь пытки…

— Поднимем, — сурово сказал Киприан. — Он не неженка. Полежит пару часов, придет в себя и поднимется.

— Да у него спина в мясо, — жестко вырвалось у Мары, — с такими ранами лежат неделями.

— А Феликс встанет, — заявил строго Киприан. — Мара, если мне нужны будут твои комментарии, я сразу скажу. Но пока просто стой и думай, что мы можем сделать с этим Сошниковым.

— Только разве что отослать анонимные письма в редакцию «Вечернего Дельбурга», — пожала плечами Мара, — но материал не выйдет. А если выйдет, то у нас редактор пойдет под увольнение.

— А если Канцелярия поддержит? — уточнил Киприан.

— А тут уже вам надо говорить с главным, — заметила девушка, скрестив руки на груди.

— А если…

— Не надо, — вдруг прохрипел Феликс, и приоткрыл глаза.

— Доктор! Доктор, как вы?!

— Господин Феликс! Господи!

— Неужели… очнулся?!

Киприан смочил компресс в ледяной воде и, проведя тканью по лбу, щекам и шее доктора, приложи два пальцы к виску Ланского. Таким образом дух сразу считал состояние доктора, но не нашел в нем ничего критического. Да, с температурой и воспалением они помучаются, но не более.

— Господин… Драгоновский…

— Да, да, я тут, — Киприан пересел на край кровати, позади Лидии. — Что?

— Помните… помните я вам говорил… точнее… вы видели мои… мои видения…

— Да, конечно, — подтвердил канцелярский глава.

— Помните Дилару?

— Да, — бровь Киприана дрогнула в удивлении, но он сдержался от язвы.

— Я слышал ее… тут… в подвале…

— Что?! — изумился Драгоновский. — Вы ничего не путаете? Она разве не погибла в пожаре?

— Нет… я уверен… это ее голос… она… она меня… перевязывала…

— Доктор!

— Господин Ланской!

Глава 14

Под утро Лидии удалось стабилизировать состояние Феликса, и парень просто начал лежать в полудреме, периодически приходя в сознание и что – то прося. Но в основном Ланской молил лишь о воде и об обезболивающем, так как компрессы начинали действовать и заживляли, по сути, голое мясо на спине врача.

Лидия все приносила, но колоть более двух уколов с разницей в три часа не могла. Она понимала, что доктору ничего не будет из – за его проклятия, однако не была готова смотреть на его мучения от передозировки.

— Лида… я больше никогда… никогда не поеду… не заставишь…

— Не говорите пока, берегите силы, — Лида провела холодным полотенцем по лицу доктора, после чего помогла ему перевернуться на правый бок. — Прошу вас, потерпите. Через часик станет легче. Больно, знаю, но надо. Надо продержаться.

— Лида… прошу…

— Нет, нельзя, — она еле заметно утерла выступившую слезу. — Господин Феликс, я вас умоляю, потерпите.

На какое – то время Феликсу удалось задремать, но уже в восемь утра его организм отозвался приступом острой боли в спине. Доктор приоткрыл слипающиеся воспаленные глаза — и вдруг увидел над собой Лидию, а рядом с ней на тумбе — окровавленные бинты.

Девушка, насев сверху так, чтобы тело Феликса было у нее между ног, начала осторожно затягивать узел, и доктор, только ощутив трение о воспаленную кожу, жжение компрессов и стягивающуюся кожу, невольно поморщился и выругался на итальянском.

— Господин Феликс, — укоризненно протянула Лидия, затянув узел на боку Ланского. — Хотя нет… в вашем положении… лучше ругайтесь, если вам так легче.

— Лида, — Феликс еле ворочал языком, — пожалуйста…

— Обезболивающее нельзя…

— Пить.

И тут девушка, нагнувшись к доктору, тронула ледяной ладонью его щеки, потом лоб. Слегка приподняв двумя пальцами подбородок доктора, повернула его лицо к себе — и вдруг спросила:

— Вас тошнит?

— Нет, Лида, — равнодушно сказал Ланской, закрыв глаза. — Я просто хочу пить. Это что, противоестественно?

— Нет… просто тут… с водой большая проблема.

— Хуже уже не будет, — справедливо заметил Феликс. — Пожалуйста, воды.

И Ильинской ничего не оставалось, кроме как выполнить просьбу доктора. И надо сказать, что Ланской, хоть и был придирчив из – за роскоши замка в Альпах, в данной ситуации выпил и отдающую сыростью воду из граненого стакана.

После этого, приподнявшись на локтях, Феликс посмотрел в окно. Судя по цвету инея на стеклах, было в районе восьми или девяти, так как над кромкой леса уже поднялось солнце, но башенные часы уже или еще молчали. Со стороны рабочих цехов уже доносились крики и шум станков, а воздух поднялся воздух лакрицы, шоколада и целлюлозы.

Встав с кровати и, опираясь на стены и окружающие его предметы, Ланской дошел до окна, протер небольшой кружок на стекле и, осмотрев внутренний двор, увидел несколько дежурных около запертых входных ворот, а также бродящего около административного корпуса Сошникова.

— Мразь, — процедил сквозь зубы Феликс, смотря на старика.

Из горла вырвался кашель, однако доктор быстро его подавил и, обернувшись на застывшую в непонимании Лидию, приказал:

— Собирайся. Нам к двенадцати надо быть в лазарете.

— Да вы и ста метров не пройдете, — изумилась Лидия.

— Я? — Феликс усмехнулся и, отделившись от подоконника, на который опирался, встал ровно. — Лида, ты плохо знаешь меня. Помнится, это я тебя тащил до замка в Альпах после катакомб в Троелунье.

— Зато потом вы лежали месяц как мертвый, — вспомнила девушка, поежившись. — И его сиятельство, граф Шефнер, выхаживал вас, как своего брата. Я тогда думала, что вы…

— Кони двину?

— Господин Феликс!

Она топнула ногой и пронзила его грозным взглядом зеленых глаз, но Ланской лишь коротко прыснул и, кивнув девушке на ванную комнату, приказал:

— Иди. Нам нельзя выпадать из образа.

— Насколько я обеспокоена здоровьем «супруга»? — ехидно уточнила Лидия, беря из чемодана косметичку.

— Настолько, что выплакала все глаза за ночь, сидя у его кровати и молясь высшим силам, — Феликс невольно посмотрел в потолок и, упершись поясницей в подоконник, скрестил руки на груди. — Сможешь?

— Конечно, дорогой, — вновь елейно произнесла Ильинская, и скрылась в ванной комнате.

Феликс же, оставшись наедине со своими мыслями, вдруг почувствовал знакомую боль в голове и прошептал:

— Прошу, не сейчас.

Неизвестный призрак отступил, словно и правда услышал просьбу доктора, но Феликса это насторожило. Он огляделся, но никого не нашел, поэтому, уже начав собираться, вдруг ощутил странный холодок за спиной.

И обернувшись, чуть не выронил рубашку.

Перед ним стоял сам Аркадий Павлов, в окровавленной рубашке – апаш, черных брюках и с ножом в руке. Голубизна из его глаз исчезла, а золотые кудри слиплись от грязи и стали рыжего оттенка. Призрак смотрел на Феликса, как сумасшедший на свою невидимую цель, однако нападать не спешил. Лишь странно выгибал шею, словно она у него была поломана в двух местах, и указывал ножом себе под ноги.

— Она… она убила… она убила!..

— Она? — Феликс потер висок, который начало колоть от боли. — Кто? Дилара?

— Да! — рявкнул призрак, и в лицо Феликсу пахнуло гнилью. — Да! Да! Она!

— Но зачем?

И тут призрак, как будто испугавшись, растворился в воздухе мелкими шмотками матери серого цвета. Феликс протянул в пустоту руку, рефлекторно желая ухватить остатки Аркадия, и в этот момент на башне главного корпуса фабрики заголосили часы.

Ланской вскрикнул, упал на кровать и, отдышавшись, унял бешено колотящееся сердце, почувствовал на губах металлический привкус — и, проведя пальцами по подбородку, увиделбагровые капли.

— Да чтоб тебя, — Феликс достал платок и утер кровь. — Не напасешься на вашу призрачную братию.

— Что вы говорите? — уточнила выходящая из ванной Лидия.

— Да так, на гостей ругаюсь, — буркнул Феликс.

— Опять давление?

— Не знаю. Ты готова? — он сложил платок и оставил его на тумбе.

— Да. Но вы…

— Я быстро. Подожди меня в коридоре.

Лидия неоднозначно приподняла правую бровь, но спрашивать ничего не стала. Захватив свой кейс для помощи, она покинула комнату, и Феликс, собравшись спокойно в тишине, проверил свои медикаменты в кейсе, перепрятал современные ампулы и таблетки на дно, а некоторые инструменты для экстренного хирургического вмешательства и вовсе засунул за второе дно.

После этого, убедившись, что Лидия закрыла дверь плотно, а в окно никто не увидит, доктор выудил из небольшого кармашка кейса ампулу с красным веществом. Откупорив ее, Ланской задержал дыхание — и глотнул, как спирт.

Горло тут же обожгло, и Феликс, согнувшись и прижав к лицу ладонь, пахнущую травами и одеколоном, перетерпел ровно три секунды. Зато потом спокойно разогнулся, пошевелил руками, поднял их и увел назад, сложив сзади ладони в замок.

— Отлично, — прошептал Феликс, бросив пустую ампулу в буржуйку и забросав ее клочками бумаги.

Он вышел к Лидии полностью готовый и без лишней боли в спине, и девушка, осмотрев не изменившегося никак внешне врача, лишь уточнила:

— С вами точно все в порядке?

— Да. Пошли. А то и правда впаяют штраф.

***

При свете дня фабрика казалась еще большим монстром, чем в темноте.

Это было П – образное здание, в котором было три этажа и столько же блоков. В первом располагалась администрация, комнаты «главарей», а также тот самый лазарет, куда и посчастливилось попасть доктору и Лидии. Во втором — рабочие цеха, а третьем — склады и зона выгрузки и загрузки машин.

Здание из красного кирпича, мелкие прямоугольные окна, сквозь которые невозможно было сбежать не только из – за прикрепленных с внешней стороны решеток, но и их проемов, а также стоявшие около каждой двери охранники в черных тулупах, с ружьями и газовыми фонарями — все было как в лучших традициях таких мест.

Феликс задрал голову и посмотрел на черепичные крыши, виднеющиеся из – за здания высокие трубы, из жерл которых валил сизый дым, а также смог рассмотреть старые часы на главном корпусе фабрики: стрелки заржавели, некоторые цифры отвалились, колокол внутри, который был виден благодаря обрушившейся стене сбоку, имел множество сколов и трещин.

— И как он еще не развалился, — усмехнулся Феликс, пока они с Лидой заворачивали к лазарету.

Дорожка к административному корпусу была хорошо расчищена, как и главная тропа, по которой ездили грузовики, ходили рабочие и охранники, поэтому Феликс даже удивился, когда зашел в помещение и не обнаружил у себя на брюках снега, а в туфлях воды.

Лазарет оказался достаточно просторным помещением в два этажа. Первый был для осмотра и имел склад с медикаментами, а вот на втором было пять кроватей, изолированных друг от друга дешевыми ширмами с грязными шторами и обветшалыми тумбочками.

Невольно Феликс глубоко вдохнул — и чихнул, так как в помещении пахло формалином, опиумом и какими – то травами вперемешку с йодом. И доктор готов был класть руку на отсечение, что бедолаг лечили чуть ли не подорожником.

Сошников уже ждал.

Старик был одет в свое пальто, только добавил к своему образу еще и тросточку. Но его хищные глаза, крючковатый нос и седые засаленные волосы показались Феликсу настоящими атрибутами старого чертяки, вырвавшегося из ада специально, дабы поиздеваться над живущими в земном мире.

— А я смотрю, вы не такой уж и хиленький, молодой человек, — прокряхтел Сошников.

— Не хотелось бы получать штрафы из – за таких мелочей, — хитро улыбнулся Феликс. — Покажите, с чем работать и кого осмотреть. И, я думаю, мы можем начать.

— Не спешите. У вас уже есть коллега. Позвольте вам представить — Дарья Николаевна Елисеева.

Со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, послышались торопливые шаги, шорох одежды, а также аромат дорогого парфюма. Феликс сразу узнал марку, так как дарил такие же духи Жизель, а потому, быстро обернувшись, чуть не ахнул.

Каштановые волнистые волосы, убранные в свободную косу, яркие зеленые глаза, словно у чертовки, белоснежная, воистину аристократическая внешность — и виднеющейся на все лицо красный ожог, который комкал с правой стороны часть скулы, уголок глаза и почти весь висок. Там не было волос, отсутствовали родинки и прыщики.

Дарья была достаточно плотной барышней, однако имела выраженную талию, тонкие руки и длинные пальцы с аккуратными ноготками, выкрашенными в алый цвет. Ее белоснежные губы, не покрытые помадой, терялись и потому казалось, что у девушки их нет вовсе, зато черные густые ресницы были неестественным веером на вороньем изгибе глаз.

Феликс как стоял, так и замер, как только ощутил в животе боль и увидел позади Дарьи Павлова. Аркадий следовал за девушкой попятам, словно привязанный, однако смотрел на девушку с такой ненавистью, что у Ланского запершило в глотке.

Елисеева спустилась к троице, остановилась напротив Феликса и Лидии, окинула взглядом Ильинскую и задержалась с оценкой на Ланском. Парень ее явно заинтересовал, так как ее глаза бегали сверху – вниз по Феликсу, словно Дарья выискивала что – то в одежде или внешности молодого человека.

— Госпожа Елисеева, — Сошников склонил голову, после чего указал тростью на Ланского. — Вот он, доктор, которого я вам обещал. Из купеческих, образованный. Беженец, правда, но, думаю, для вас это неважно.

— Совершенно.

И тут Феликс почувствовал, как земля ушла у него из – под ног.

Он не почувствовал, как осел на пол и потерял сознание, однако как его привели в чувство обычным куском ваты, смоченным нашатырем, Феликс запомнил отлично. Он очнулся на кафельном полу, на руках у Лидии, а рядом сидела та самая Дарья, которая…

— Боже, что с вами, доктор? — испуганно спросила Дарья. — Вы испугались меня? Или…

— Нет, — прохрипел Феликс, на ходу придумывая оправдание. — Просто… дурно стало… душно тут. Откройте хотя бы на пять минут окна.

— Невозможно, — сразу сказал Дарья, помогая Феликсу встать. — У меня лежат трое с пневмонией. А для них сквозняк противопоказан.

— Я могу их осмотреть? — спросил Ланской, желая хоть чем – то отвлечься, прийти в себя и успокоиться.

— Да, конечно. Но вы уверены, что все в порядке? Может, укол от давления?

— Не стоит, все правда хорошо, — он улыбнулся ей, и Дарья, странно потускнев и опустив глаза, направилась наверх.

Лидия же, приложив ладонь ко лбу доктора, заметила6

— Вы горите…

— Ничего, не умру, — Феликс взял свой кейс и пошел к лестнице.

— Ну – с, господа, не буду мешать, — заметил Сошников, о котором уже все забыли.

Старик быстро удалился за пределы кабинета, а Феликс и Лидия, приготовившись к самому худшему, поднялись следом за Дарьей на второй этаж.

Глава 15

Доктор Ланской жил уже больше столетия, повидал и эпидемии, и различные виды чумы и даже узрел своими глазами последствия газовых атак в начале двадцатого столетия во время Первой Мировой. Феликс также хорошо запомнил и туберкулезные вспышки во время и после войны, и помимо этого доктор хорошо запечатлел в своей памяти процесс их погашения, отчего порой в горле застревал комок.

И пройдя все это в достаточно юном и нежном возрасте, Феликс считал, что его уже тяжело чем – то испугать. Но как обычно — жизнь показала ему, что у нее еще припрятаны в шкафу скелеты для и без того уставшего от постоянных опасностей несчастного доктора четы графов из Альп.

— Солевой раствор и касторовое масло внутрь, — приказал в очередной раз Ланской, послушав пациента и осмотрев слизистые. — Потом ничего не давать, кроме чая и каши на воде. Следить за стулом и колоть жаропонижающие. Если температура будет держаться — колите любой имеющийся антибиотик.

— А что это? Чахотка? — обеспокоенно уточнила Дарья, стоя рядом и записывая все в черную книжку.

— Нет. Обычное отравление промышленными металлами, — доктор сам кашлянул, но лишь потому, что в помещении пахло травами и йодом. — Откройте окна. Хотя бы на полминуты. Хуже не будет.

— Да они подхватят все пневмонию, — возмущенно засопротивлялась Дарья.

— Тогда зачем вам я? — спросил с раздражением Феликс, встав с кровати больного и посмотрев в глаза Елисеевой. — Маринуйте их тут дальше и лечите от чахотки. Мне – то что?

— Не дерзите, — приказала девушка. — Иначе я быстр сообщу Сошникову. А насколько я знаю, вам и так досталось той ночью.

— Как мило, — протянул елейно Феликс, который смерил Дарью взглядом сверху – вниз. — Обожаю женский шантаж.

— Правда7 Почему же?

— Он такой же бессмысленный, как и ваше ослиное упрямство, — выдал Феликс, мысленно извиняясь перед всеми великими интригантками Дворца. — Вы хотите, чтобы ваши работники умерли тут — или чтобы вернулись в цех и продолжали приносить прибыль?

Голубые глаза, помутневшие от усталости и тусклого освещения второго этажа лазарета, встретились с зелеными омутами, в которых доктор не нашел ничего, кроме глупой молодой спеси и самоуверенности в своей правоте. Дарья смотрела на Феликса как та самая брошенная невеста на встретившегося ей спустя десять лет незадавшегося женишка, хотя Ланской был перед ней безгрешен.

— Вы отвратительны, — вдруг прошипела Елисеева в лицо доктору. — Делайте, что хотите. Мне надо поднять этих бездельников к третьему дню. Не встанут — господин Елисеев устроит и мне, и вам взбучку. И лишит премии.

— Так – то лучше, — губы доктора изогнулись в улыбке, и он стянул с шеи свой стетоскоп. — Принесите все, что я просил раньше — и все. Пусть они пьют. И окна. Откройте окна, молю вас.

Не прошло и десяти минут, как воздух в лазарете наполнился ароматами касторового масла, антибиотиков, порошков от отравления, которые Феликс привез с собой с Земли, а по полу и стенам прошелся холодок с улицы. Дарья приоткрыла два окна, но подперла ставни какими – то двумя медицинскими картами, чтобы щель не увеличилась и много холода не проникло в помещение.

Феликс же, вдохнув чистый воздух, был несказанно рад, когда спустя полчаса из лазарета исчезли запахи крови, использованных бинтов и йода, и уже бы хотел уйти, как вдруг вспомнил, что видел внизу маринующиеся в грязной воде бинты.

И тогда у Ланского появилось глупое и странное лично для желание самому заняться этим местом. Тем более, что как понял сам Феликс, он будет наравне с Елисеевой, а следовательно — он вправе что – то менять или делать для своих пациентов.

— Что вы ищете? — уточнила Дарья, когда увидела, что доктор рыскает по первому этажу.

— Есть у вас чайник и конфорка?

— Есть, но зачем? Что вы еще придумали?!

— Где чайник?

— Да боже мой!

Дарья быстро спустилась по железной лестнице, оттолкнула доктора от шкафа и, распахнув дверцы, выудила из – под своего пальто небольшой чугунный чайник, покрывшийся известью. Затем пододвинула к Ланскому конфорку, которая лежала под кипой документов на подоконнике. Вся в пули, каком – то пухе и паутине, конфорка перекочевала из брезгливых ручек Елисеевой в ладони Феликса, и доктор, сразу проверив проводку, удивился, что все сохранилось в первозданном виде.

Наскоро очистив скальпелем и чайник, и конфорку от мусора и паутины, Феликс нашел свободную розетку, подключил конфорку и, убедившись, что она греет, набрал из крана над раковиной воды.

— Вот вы чудной, конечно, — улыбнулась вдруг Дарья, стоя у подоконника и вертя в руках пачку дешевых сигарет.

Феликс сначала даже не поверил картине: девушка, вполне достойная, с прекрасным аристократическим станом, пусть и со слегка изуродованным лицом, стоит, заведя ногу на ногу, подперев правый локоть левой ладонью и накручивая на палец свой каштановый локон волос.

Дарья не производила на доктора никакого негативного впечатления, однако от осознания, что она была частью его вчерашней экзекуции в подвалах, становилось дурно.

— Я просто не хочу, чтобы тут еще и сепсис появился, — заметил Феликс, ожидая, когда вода закипит. — А для этого надо хотя бы прокипятить все шприцы, так как я не увидел одноразовых, а также стирать ежедневно бинты, коли пользуете многократно.

— Да что вы, а может, вы еще скажете, где напастись электричества на этих бездарей?

— Бездарей?! — изумился Феликс, и его глаза блеснули сталью. — Мы говорим о ваших работниках. Они тут…

— Курят, пьют и баб лапают. И в перерывах работают в цехе, — Дарья все – таки достала сигарету и подожгла ее кончик спичками. — Сразу видно, что вы только – только из родительского домика выпорхнули. Ничего не знаете о суровой жизни.

— Знаю, — вырвалось у Феликса, но он тут же прокашлялся, тем самым маскируя свой выдох сожаления. — Да, вы правы, госпожа Елисеева, я не знаю ничего. Но… но мой отец… он научил меня элементарной гигиене в медицинском помещении.

— Поверьте, пройдет неделя, и вы запоете иначе.

— Посмотрим.

Дарья продолжила курить в щелку окна, чтобы пациенты не дышали ароматом табака, а Феликс, засучив рукава и повязав на лицо нашейный платок, дабы не «светить» своими одноразовыми масками с Земли, начал полоскать бинты.

Порошок для одежды найти не составило труда. Дарья, как медик, была хорошо укомплектована. Однако ее халат, как заметил Ланской, не знал стирки уже давно, как и холщовая юбка. Шелковая блуза, хоть и отдавала богатством и статусом девушки, не смотрелась лучше юбки. Зато дефицитные капроновые колготки, которые могли позволить себе лишь аристократки, и начищенные кожаные туфли на невысоком каблуке выбивались из общей картины как муха на желтом полотне фотографий.

— Что вы на меня уставились? Нравлюсь?

— Нет, я вас анализирую, — не стал скрывать Феликс, отжимая первый бинт.

— И что? Поняли что – то? — она выкурила до конца сигарету и, пустив последнее кольцо дыма на улицу, закрыла ставни и убрала пачку в карман юбки.

— Пока только то, что вы абсолютно ко всему безразличны, — Феликс отжал второй бинт, закинув его себе на плечо. — Почему вы вообще решили работать в медицине?

— А вы будто пошли в медики из – за своей сердобольности?

— Нет, я пошел по стопам отца, — не лукавя, заметил Ланской, утерев пот со лба. — У нас вся семья была медицинской. И мне сам бог велел, как говорится.

— А женушка ваша что? Неужели и ей нравится возиться с людишками?

— Лидию я выучил сам, — легко сказал Феликс и удивился сам себе. — И она работает со мной как ассистентка. Это удобно, когда нужно на операции на кого – то положиться и…

Феликс вдруг осекся, когда его спину в очередной раз пронзил холодок из потустороннего мира. Ланской еле сдержался от крика, когда Аркадий появился за спиной у Дарьи и протянул руки к шее девушки, желая придушить.

— Доктор? Что с вами опять? — Елисеева подошла ближе и, щелкнув пальцами перед носом Ланского, увидела, как из сжатого в пальцах Феликса бинта потекли струи воды. — Да боже ж ты мой… Доктор!

Оплеуха подействовала как лучшее отрезвляющее вещество. Феликс очнулся от транса, осмотрелся, не нашел призрака Павлова и тут же выдохнул. Невольно приложив бинт ко лбу, Ланской тяжело вздохнул и, посмотрев на Дарью, вдруг нашел в ее глазах некоторое… участие?

Ее ледяная рука внезапно легла на щеку Феликса, и доктор услышал аромат духов и трав.

— Да, как я и думала. Вы весь горите. Давайте поступим так, — она опустила его руки с бинтами, — доделайте, что хотите, и идите к себе. А завтра в девять приходите сюда. Я покажу вам фабрику, укажу, какие обходы вы будете делать, а также познакомлю вас с поднадзорными цехами. Сразу успокою: у вас будут относительно тихие ребята из пятого, шестого и седьмого цехов. Это все механики и инженеры, обычно с ними проблем нет.

— Но получается, на вас все остальное?

— Мне так проще. Инженеры ненавидят меня. А вас, думаю, примут.

— Почему? — удивился Феликс.

— Они лютые женоненавистники. А заводила у них Тимофей Игнатов. Поверьте, вы его сразу узнаете из толпы. Он еще и рыжий.

— Надо же… как у вас тут все… интересно.

Феликс уже собрался идти и правда отдыхать, так как перед глазами запестрели мушки. Но некий внутренний голос подсказал ему: нужно ознакомление завершить сегодня, чтобы завтра увереннее передвигаться по фабрике, не попадаться Сошникову и, может быть, встретиться с Киприаном, который…

Он не успел додумать.

Над дверью загорелась красная лампа, а во всем помещении раздался вой тревожной сирены.

Дарья тут же выпрямилась в струнку, вскинула голову, посмотрела на стену, где, оказывается, висел пульс с рядом лампочек. И самая нижняя в третьем справа ряду вдруг сменила свой цвет с зеленого на мерцающий красный.

Дарья тут же бросилась к телефону, висевшему рядом, набрала определенную комбинацию из четыре цифр и спустя секунду крикнула:

— Шестой цех! Что произошло?! — пять секунд тишины, за которые у Елисеевой изменилось лицо.

Самоуверенность прошла, краски схлынули, а на шее вздулись вены. Она вскоре положила трубку, сняла халат, достала из шкафа с одеждой респиратор, бросила второй в Феликса и крикнула:

— Не стойте столбом! У нас в цехе происшествие! Одевайтесь! Поможете!

И Феликсу не потребовалось большего.

Он набросил свой белый халат, взялся за кейс и, закрепив респиратор сбоку, прищемив ухо, направился за Дарьей. Он даже не услышал окрика Лидии со второго этажа, так как уже мысленно готовился к чему угодно: ожогам, оторванным конечностям, отравлению или чем похуже…

Дарья выбежала вместе с ним на улицу, пробежала по высоким сугробам к шестому цеху, самому неудобному, боковому, вход с который был через пятый. Девушку пропустили часовые и даже слегка склонили перед ней голову, а на Феликса бросили косые взгляды, однако не посмели остановить.

Из цеха валил лакричный дым вперемешку с горьким ароматом жженных тряпок, мяса и трубопровода. Феликса чуть не вырвало, но он сдержался, продираясь вместе с Дарьей сквозь черный дым, густой смогот химической продукции для изготовления лакрицы, а также параллельно наблюдая, как остальные работники продолжают свою деятельность, почти не обращая внимания на начавшуюся внештатную ситуацию.

Шестой цех оказался достаточно масштабным помещением: не менее шести метров в высоту и точно в длину около полукилометра. Света тут было достаточно благодаря продолговатым лампам, прикреплённым к балочным перекрытиям, а также от стоявших около станков отдельных фонарей, которые помогали лучше выявлять брак.

Повсюду стояли линии станков, движущиеся даже во время пожара ленты с упаковочной бумагой, коробками и множеством порций шоколадок и конфет, а вдоль всех стен располагались различные щитки, котлы, насосы и установки, при водящиеся в движение паровыми двигателями.

Но это все однозначно запитывалось от пары электрических щитков. И Феликс почти сразу в этом убедился, так как именно один из них искрил и дымился сильнее всего. И доктор, окинув взглядом собравшихся в безопасной части цеха людей в белых костюмах, двинулся к щитовой.

— Вы куда, доктор?! — визгнула Дарья, закашлявшись.

Но Феликс ее уже не слушал.

Он увидел щиток, а также знакомую фигуру, которая уже пыталась сделать хоть что – то, чтобы спасти и упаковку, и людей.

Киприан, закрыв лицо платком, чтобы не надышаться химией и дымом, только увидев рядом с собой знакомое лицо, искренне удивился, но потом, дернув Ланского за руку, указал на оголенные провода и заметил:

— Есть, чем замотать?

— Я, по – вашему, что, кости склеиваю изолентой?! — возмутился медик, откашливаясь.

— Но напильники же используете.

— Это специальные пилы для костной ткани!

— Хватит болтать! Иначе мы взлетим на воздух! Помогите лучше!

— Рад бы, но чем?!

В этот момент над головой двоих прогрохотало. Болты вылетели из креплений, а в помещение вырвалась какая – то красная жидкость, пахнущая клубникой. Феликс отскочил, а вот Киприан не успел.

Его вскрик разнесся по всему цеху гулким эхом, и Феликс, схватив канцелярского главу за руку, оттянул в сторону. И в этот момент на место Драгоновского рухнула чугунная труба, отлетевшая вместе с болтами из – за давления.

Феликс посмотрел наверх: прорвало трубу с красителем, а все потому, что, скорее всего, из – за замкнувшего щитка какая – то заглушка заклинила и перестала пропускать поток патоки. Доктор проследил вместе с Киприаном направление трубы, от которой отлетела часть, быстро нашли основание с вентилем, переглянулись — и ринулись на лестницу.

— Доктор! Живо спуститесь! — заорала снизу Дарья.

Но Ланской уже продирался сквозь густой черный дым, запах серы и гари к источнику проблемы. Киприан двигался за ним, однако из – за обожжённой руки часто вскрикивал и отставал.

Но, стоило им подбежать к вензелю, как боковым зрением Феликсом увидел какое – то движение справа. Обернувшись, он сразу увидел скользнувшую вниз с мостика черную фигуру в костюме, и, подумав, что ему померещилось, доктор сразу подбежал к тому месту, откуда незнакомец юркнул в основное помещение, но не увидел ничего.

Помешал черный дым, пошедший поволокой по конвейерам.

— Доктор!

Крик Драгоновсокго вырвал Феликса из его страхов и сомнений, и медик, вернувшись к вентилю, из – за незнания, сразу схватился голыми руками — и заорал так, что даже Киприан ужаснулся.

По цеху прокатились эхом десятки ругательств и на итальянском, и на французском, и на русском. Феликс не постеснялся в выражениях, когда увидел красную кожу, волдыри и начавшие кровоточить подушечки пальцев.

Драгоновский сразу подошел и, сняв свой платок с лица, перемотал правую руку медика, тем самым облегчив его страдания, после чего приказал:

— Снимайте халат!

— Что?

— Халат! Быстро!

Киприан скинул также и свой, после чего, взяв белоснежную ткань у Феликса, набросил обе на вентиль и, впившись сквозь халаты пальцами в колесо, стал вращать его. Но силы машины, затвердевшей ржавчины и времени были неподвластны даже Драгоновскому, поэтому Феликс, только услышав еще один хлопок на противоположной стене и различив в общем гуле вскрики рабочих, присоединился к Киприану.

— Доктор, ваши руки…

— Переживу. Давайте!

Она вместе набросились на вентиль, но он не поддавался. И тогда Феликс, приподняв ткань и осмотрев трубу, на которую было насажено колесо, увидел обычную застывшую смолу.

Указав на нее Драгоновскому, Феликс уточнил:

— Спички или зажигалка есть?

Киприан наскоро порылся в карманах брюк, достал земную зажигалку с бензином внутри, поднес ее к смоле и посмотрел на доктора. Но Ланской уже все просчитал. Выудив из кошелька свой скальпель, медик начал постепенно отковыривать куски смолы. Драгоновский водил огнем по всей оси трубы, и вскоре Ланской, увидев, как смола начала течь активнее, взял свой халат и попробовал крутануть вентиль.

И он поддался так резко, что рука доктора ушла в опасную дугу — и запястье, которое только – только восстановилось после приключений в Кенсионе, заныло вновь.

Французские маты слышал весь цех, как и свист от останавливающихся котлов. Патока перестала течь, механизмы опасно закряхтели, все вокруг затрещало, мостик заходил ходуном от странной вибрации, и Феликсу пришлось схватиться за железные перилла, а Киприану и вовсе присесть на одно колено, чтобы не рухнуть на конвейер внизу.

— Остановите установку три и девять! — рявкнул вдруг канцелярский глава вниз. — Быстро! Иначе мы тут реально полетим в небо!

По каменном полу прошлись грубые ботинки работников, около щитков скопилось трое парней, которые тронули рубильники, нажали необходимые кнопки, после чего все конвейера встали, упаковка перестала двигаться по лентам, а моторы загудели и издали шипящие всхлипы — все остановилось, дабы хотя бы дым выветрился.

Киприан выдохнул с облегчением, но вот Феликс не мог остановиться. Самыми приличными в его лексиконе в этот момент были только предлоги «в» и «на». И канцелярский глаза, слегка скривившись и одновременно улыбнувшись, не поверил своим ушам: их вечно приличный и тихий доктор знает такие слова?

— Дорогой кузен, — вдруг прошипел Феликс, обернувшись на Киприана. — Еще раз вы втянете меня в свои авантюры — я знаете, что с вами сделаю?

— Что?

—Je vais t'enfoncer cette valve dans la gorge, et ta soeur![1] — крикнул доктор, и увидел, как лицо Драгоновского вытянулось. — Да – да, именно за…

— Доктор!

Голос Елисеевой заставил медика замолчать, сменить гнев на милость, посмотреть на Дарью — и в следующий момент получить мощную оплеуху. Драгоновский еще сильнее удивился, но решил не вмешиваться, мельком поглядывая за работниками в цехе.

— Да что вы себе позволяете! — возмутилась Елисеева, поднимая Феликса под локоть. — Вы в порядке?! Что с вашими руками?! Боже мой! Доктор, да вы… вы…

И вновь оплеуха, которая заставила доктора окончательно потерять контроль. Он оттолкнул Дарью, косо взглянул на молчавшего «кузена», и вдруг прошипел в лицо Елисеевой:

— Еще раз тронешь — костей не соберешь.

— Что вы сказали?!

— Что слышала, — медик прикусил язык, но было поздно.

В глазах Елисеевой была такая ненависть и настолько распаленный гнев, что она развернулась на каблуках, быстро спустилась по лестнице и, уйдя куда – то к выходу, нажала кнопку вызова охраны.

И вновь верных цепных псов не пришлось долго ждать.

Поднявшись вместе с Дарьей на второй уровень, они напали на Феликса, скрутили его в позу лебедя, подняли руки и закрепили запястья веревкой. Киприан было вмешался, но Дарья приказным тоном остановила его:

— Вы же н хотите с ним в карцер?

— Карцер?! За что?! — возмутился Драгоновский. — Он вам цех спас!

— Не он, а вы, — демонстративно заметила Елисеева, и усмехнулась, смотря на скрученного доктора. — Увести. И пригласите господина Сошникова. Похоже, новые сотрудники плохо усваивают уроки. В карцер его, для начала. Не давать ни есть, ни пить два дня. Пусть как хочет, так и выживает, скотина.

— Госпожа Елисеева!

— Отстаньте! Я не потерплю неповиновения! Я тут госпожа!

— Но послушайте, он…

— Молчать! Вы кто вообще?! Новый инженер? — Дарья только сейчас соизволила обратить должное внимание на Драгоновского.

— Да, но…

— Вот и руководите этими бездельниками, и выясните, почему случилось замыкание. А за преступников не волнуйтесь. На фабрике быстро учат повиноваться.

— Какая же ты дрянь, — прошипел Феликс, но Дарья этого не услышала.

Охрана быстро проводила доктора сквозь два цеха, вывела на улицу и, набросив ему на голову какой – то мешок, затянула его веревкой в области рта, тем самым прекратив ругательства пленника.

Доктора протащили не менее пятидесяти метров, после чего он услышал щелчок открывшейся двери, почувствовал, как по коже пробежал мороз от холода подвала — и вскоре полетел вниз с лестницы, чудом не сломав себе ни рук, ни ног.

И прежде, чем Феликс развязал веревку и стянул мешок, стальная дверь захлопнулась и оставила доктора наедине с самим собой.

Карцер для фабрики был относительно терпимым: квадратное помещение, с узким окном под потолком, в которое даже ладонь нельзя было просунуть, отдельной решеткой вентиляции на потолке и двумя ведрами для естественных отходов.

Койко-место представляло собой два стога сена, спрессованных в параллелепипеды, и покрытых какой – то грязной тряпкой. Более ничего. Звуков тут тоже не было. Лишь шорох ветра, который врывался через щель под потолком. Это же отверстие служило и временным ориентиром: через него на соседнюю стену падала полоска света солнца и луны.

И Феликс, вспомнив свою первую отбывку в доме Шелоховых, невольно усмехнулся. Тогда и правда оказалось сбежать легко, ибо двери были деревянными, но здесь… металл везде. Да и толку что – то пытаться сделать: кошелек со скальпелями был бесполезен для побега, зато пригодился, когда Ланской ощутил жжение в ладонях и пальцах.

Ожоги… на одной руке платок Киприана спасал, но как был со второй?

Хоть и не желая этого, но из необходимости Феликс стянул свой нашейный платок, который Лида так наглаживала пару дней назад, и перевязал вторую руку, остановив кровь.

— Только не сепсис, — как заклинание, пробормотал Ланской.

Устроившись на сене и посмотрев в потолок, Феликс закинул руки за голову и, оставшись наедине с своими мыслями, стал рассуждать в целом о фабрике, Сошнике и Елисеевой в частности.

Но даже этого сделать полноценно ему не дали.

Один удар, пронзивший грудь, смог вытолкнуть его из реальности и сопроводить в мир грез. А точнее — во тьму, откуда к нему уже пришли очередные гости.

[1] С фр. Я вам засуну этот вензель в глотку.

Глава 16

Феликс очнулся в знакомой обстановке. Та самая гостиная дома Елисеевых, с которой началась история и Штильца, и его молодой любовницы, понесшей внебрачного ребенка.

Феликс поднялся с пола и, почувствовав силы стоять и немного дышать, встал ровно. Осмотревшись, он увидел, что он попал уже в иной промежуток времени, и, услышав голоса в соседней комнате, направился туда.

Пройдя сквозь приоткрытые двери, словно призрак, Феликс вдруг с удивлением увидел, как служанки под руководством старушки, которая, как понял из прошлых своих путешествий за грань, была супругой старого князя Елисеева, Николая Павловича.

Мать четверых детей, уже в летах, не сохранившая ничего от своего былого молодого облика, была облачена в коричневое платье, поверх коего был положено в три ряда жемчужное ожерелье. Седые волосы завязали в высокую прическу, украшенную диадемой, а на руки, поверх черных перчаток, надели фамильные перстни с крупными камнями. Под белилами и тонной косметики виднелись мимические морщины и пятна, однако такой грим не перекрыл красоту венчального платья невесты.

Белоснежное, украшенное алмазами, скрывающее все тело. Всокий воротник смыкался под подбородком, руки невесты спрятали под плотными зимними перчатками, лицо укрыли под двумя слоями длинной фаты до пола, а на ногу надели кожаные белые сапожки с серебристыми пряжками.

— Ну вот, дорогая, и тебе улыбнулось счастье, — заметила матушка, поправляя фату. — И на тебя нашелся жених. А ты все переживала. Вон как Аркаша за тебя просил…

— Маменька, я…

— Не зови меня так, — вдруг попросила Елисеева, поправляя фату так, чтобы лица не было видно вовсе. — Не зови… иди за Аркадия и дело с концом… избавь нас от своего позора.

— Но… госпожа…

— Иди, — старуха обернулась к окну, — тебя уже ждут.

Феликс подошел к окну, которое было ближе к нему — и увидел, как к входным дверям подъехало три кареты, украшенные цветами. Белоснежные кони с красными попонами и перьями в гривах, ряженые кучера и лакеи, вывалившаяся из карет родня жениха — и наконец, сам Аркадий Павлов, в свадебном костюме, поверх коего молодому человеку приказали надеть губу из соболя.

В этот момент мир вокруг Феликса завращался, и доктор, закрыв глаза и глубоко дыша, пережил переход из одной локации в другую даже без головокружения.

Мысленно отблагодарив Драгоновского, доктор открыл глаза и увидел знакомую спальню.

Та самая, турецкая, в которой Феликс впервые увидел Аркадия и Дилару вместе. Но почему тут? Почему Аркадий? Он же привез себе жену с Востока… И мать его была против… откуда тут взялась Дарья?

Свадебное платье уже валялось на полу, фата выглядывала из – под балдахина кровати, соболиная шуба валялась на диване, а сапожки девушки осторожно стояли у тумбы. Фитильки белых свечей послушно держали колыхающееся пламя, тени на стене танцевали, отражая двух слившихся в эту ночь молодых людей, а характерные звуки заставили Феликса опуститься в кресло у камина и покорно ждать.

Внезапно во лбу возникла странная боль, и Ланской, подперев голову рукой, ощутил непонятный жар. Словно он мучился горячкой. Однако, как посчитал сам доктор, вряд ли в призрачном мире он мог ощущать хоть что – то — и списал это на свою мнительность. Или на новые выбросы адреналина в кровь…

Вскоре скрипы кровати стихли, как и стоны, и Феликс, поблагодарив бога за такой подарок и быстротечное движение сюжета чьих – то воспоминаний, уже встал, чтобы посмотреть дальше, как вдруг его грудь пронзила боль. Нет, не сердце. Дышать стал тяжелее.

Откашлявшись и все – таки встав, Феликс подошел к кровати — и увидел настолько лаконичную картину, что пожалел о своей бездарности в области рисования. В тот момент, был бы холст и талант, Ланской бы с радостью запечатлел милую парочку молодых под ворохом одеял.

Но увы — ему было дозволено лишь смотреть.

Аркадий, лежа ближе к свету и тяжело дыша, уже выкуривал длинный мундштук с противным горьким табаком, а вот его спутница, лежа к жениху спиной, еле подрагивала. И тут Ланской понял: она плачет.

Не понимая, что случилось, доктор осмотрел ложе.

Но никаких подсказок не нашел.

— Не реви, — вдруг приказал Аркадий, пуская в потолок дым. — Тебя бы порченную никто не взял. А так… будешь жить, припевать. У моего отца денег — куры не клюют. Родишь мне троих сыновей, займешься чем – нибудь.

— Этого… этого больше… не будет? — сквозь слезы спросила Дарья.

— Этого? — Аркадий демонстративно повернулся к ней и провел пальцами по оголенному плечу девушки. — А что, тебе не понравилось? Я был не настолько хорош, как твой Вова?

И в этот момент Аркадий, развернув девушку к себе, резво насел на нее сверху. Ноги Дарьи оказались зажаты между его коленями, а одна из рук девушки прижалась сильной ладонью Аркадия к подушке. Ее щеки уже блестели от слез, глаза покраснели, а губы дрожали.

— Ты, по – моему, не поняла, — вдруг хищно заметил Аркадий, склонившись к девушке. — Тут хозяин я. А ты — всего лишь моя жена. В твоем положении рыпаться и начинать истерики — это лишние нервы мне, как твоему благодетелю. Поняла?! — он схватил второй рукой ее лицо и сжал челюсть. — Я твой господин, а ты — моя раба. Я султан твоих ночей, а ты — всего лишь наложница. Запомни сие, — он ослабил хватку пальцев, — и учись. А пока…

Феликс отвернулся, так как не мог подобное видеть.

Продав свою жизнь, он не отказался от чести.

«Когда женщина не просит, ты не имеешь права к ней даже прикасаться!» — так некогда ему сказал отец. И Феликс, вспомнив свой первый раз с Жизель, быстро отошел от кровати и вернулся в кресло. Двадцать первый век был не самым романтичным на его памяти, однако начало двадцатого осталось в воспоминания доктора как время относительной романтики.

Он и предположить не мог, что творится в дворянских гнездах. Но теперь стал понимать, почему бежала Лидия в четырнадцать лет от брака с каким – то генералом, которого привел ей отец. И теперь до него дошло, почему жизнь портовой проститутки претила Ильинской больше, чем участь стать игрушкой в руках старого пердуна.

Доктор обхватил себя руками, желая унять дрожь в всем теле.

Феликс проснулся от озноба, который бил весь его организм. Кожа покрылась мурашками, зубы болели от бесконечного стука друг о друга, а лицевые мышцы свело от напряжения. В желудке творился ад, живот урчал, а ноги онемели от холода.

Ланской быстро прижал колени к животу, посмотрел наверх — и понял, что первая ночь прошла для него безболезненно. Полоска света была лазурной. Значит, уже рассвет. Нащупав часы под тканью жилета, Феликс открыл крышку — и увидел подтверждение своих мыслей. Была четверть седьмого утра.

И тут доктор, держа в рукав корпус часов, невольно прижал его к груди. Подарок Лидии… хоть металл и был ледяным, Феликс отогрелся, убрал дыханием иней со стекла циферблата и спрятал часы в карман.

Руки покрылись коркой, пальцы жгло, а во рту пересохло. Феликс подумал, что уже начинает замерзать насмерть, но в этот момент услышал скрежет ключа в замочной скважине.

Он хотел подкинуться, чтобы быстро выбежать навстречу, но сил не было. И тут доктор осознал: а вдруг… вдруг он проспал не пару часов, а несколько суток? Вдруг его состояние обусловлено таким длительным сном и холодом?

Но тогда у него могло быть и обморожение…

Дверь со скрежетом распахнулась, в помещение вошли трое: Сошников в теплом плаще с меховой окантовкой воротника, Киприан и Лидия. Последняя держала газовый фонарь и, как только свет упал на пленника, отдала светильник Киприану, а сама подбежала к доктору.

— Феликс, — она выдохнула это имя ему в лицо, но Ланской не отреагировал. Язык не слушался. Все присохло за два дня без воды. — Феликс… господи… живой… слава богу…

— Мисс Лидия, не время, — заметил строго Драгоновский. — Скажите, мы можем его забрать и взять на поруки?

— И не лень вам хомут такой вешать на себя, господин Климов? — уточнил Сошников. — Этот мальчишка с характером. И явно дурным, скорее всего — с материнским, ибо только женщины могут вести себя безрассудно.

— Не тронь… не тронь… мою…

— Молчи! — шикнула Лидия, вдруг обняв Феликса и прижав его голову к груди. — Молчи… Киприан поклоны бил Сошникову, чтобы тебя отпустили раньше… молчи…

— И все же, я рискну, — заметил справедливо Киприан. — Мисс Лидия, как ваш супруг? Дойдет до общежития?

— Да, — уверенно сказал Лидия, и подняла доктора, чтобы Феликс принял сидячее положение.

— Отлично. Господин Сошников, мы можем его забрать? — вновь уточнил Киприан. — Клянусь богом, что более Феликс не доставит вам хлопот.

— Ох, юноша, ну разумеется, можете. Но вот только богом вы клянетесь зазря. Этот юнец вас загонит в этот же карцер. Помяните мое слово.

На этом диалог был завершен, а тело Феликса перенесено за полчаса из карцера в теплую комнату общежития. Лидия заранее развела огонь, заготовила растворов и компрессов, а также набрала горячую ванну, чтобы отогреть доктора.

И не прогадала.

Киприан, дотащив на себе доктора и чуть ли не взяв хрупкое тело медика на лестнице, доволок Ланского до ванной, скинул прямо в одежде в теплую воду и, выдохнув, уселся на табуретку.

— Это вы меня заставите вензель заглотить? — уточнил строго Киприан, смотря на полубессознательного Феликса. — Это я вас прокляну так, что до седьмого колена ваши потомки не отмоются.

Ресницы Феликса дрогнули, но веки еле приподнялись.

Смутные очертания потолка, яркая вспышка лампочки на проводах, зеленый смазанный фон кафельной плитки на стенах и странные ощущения во всем теле — вот и все, что ощутил Феликс, когда сознание откликнулось на голос Киприана.

Пальцы дрогнули, и Драгоновский, расценив это как знак, подсел ближе, взял руку доктора и тихо сказал:

— Вы ходите по тонкому лезвию, Феликс, — Киприан размял фаланги и ладонь так, чтобы кровь прилила, — и данная выходка сильно усугубила ваше положение. Спасло лишь то, что медика тут и правда нет. Последнего Дарья выжила полгода назад. И то, ему, считай, повезло. У человека родился ребенок — и он попросил перевод ближе к семье. А у нас по семейным — это сильный аргумент. А вот вы себя зарекомендовали, как…

— Как идиот.

Лидия вошла в ванную уже в злом настроении. Принеся с собой настойки и два укола, девушка наскоро осмотрела конечности доктора, язык и слизистые, после чего вынесла для себя какой – то вердикт. Ее взгляд источал лишь злобу, но одновременно с этим из – за стены негодования проглядывался огонек беспокойства.

Взяв одну из настоек, Лидия вылила всю в теплую воду и, разметая жидкость вокруг всего тела Ланского, быстро утерла скатившуюся по щеке слезу.

— Где ваша протеже? — уточнила Лидия.

— Отправляет материал в редакцию, скоро придет, — ответил тем же тоном Киприан. — Хоть что – то хорошее будет от всего этого ужаса.

— Гос… по… дин… Кип… риан…

Драгоновский тут же обернулся к Феликсу и, склонившись, обратился в слух. Лидия также привстала и, опершись на бортик ванной, приготовилась к чему угодно.

— Дарья… Ели… сее… ва… это… Ди… ла… ра…

— Доктор! — Киприан придержал голову Ланского, а Лидия, уже взявшись за шприц с энергетиком, увидела запрещающий жест канцелярского главы. — Феликс, Феликс, — Драгоновский полопал парня по щекам, но реакции не было.

Проверив пульс и дыхание доктора, Киприан выдохнул от облегчения, но потом приложил пальцы к вискам Феликса — и почувствовал очень слабые нейронные импульсы. Сознание Ланского было слабо. Медик почти ничего не ощущал.

— Вытаскиваем, — строго приказал Киприан. — Пусть отогревается в кровати.

Спустя час мучений и переодеваний, Феликс оказался под двумя теплыми одеялами, в пропахшей жженной бумагой и микстурой комнате с буржуйкой. Его тело била дрожь, сознание то прояснялось, то путалось. Бредовые сны то приходили, то отступали, словно штормовые волны на море. Дышать было по – прежнему тяжело, но доктор держался. Он понимал, что это может быть, однако не мог позволить, чтобы их план поел насмарку из – за пневмонии.

— Ли… да…

Девушка сразу присела на край постели и, поправив одеяло, опустила руку доктора, которую тот протянул к расплывающемуся силуэты Ильинской. Лидия не умела долго злиться, однако сейчас ее саму трясло от ненависти к фабрике, Сошникову и Дарье. Она понимала, что Феликс нарвался, но это не умаляло жестокости здешних «ветеранов».

— Ну что вы, поговорить захотели? — уточнила легко Лидия. — Лучше не надо. У вас все горло красное. Пить пока вам много нельзя. Организму нужно время.

— Лида…

Феликс еле приоткрыл глаза, посмотрел на ассистентку осознанным взглядом, и вновь протянул руку. И Лидия, аккуратно покрыв его ладонь свой, сжала пальцы. Рука доктора была ледяной, несмотря на температуру и наложенные бинты, и Ильинская смягчилась.

Положив ладонь Феликса на колени, она начала разминать мышцы и фаланги. Она знала нужные точки, и Ланской крайне удивился этому. Он когда – то пытался научить девушку данной технике, однако посчитал, что Ильинская плохо понимает — и прекратил.

— Сейчас станет легче, — заметила строго Лидия. — Главное — отдыхайте. Набирайтесь сил. У вас в запасе сутки. И то — спасибо господину Драгоновскому. Поэтому соберите силы, отключите свою гордыню — и наконец – то включите голову.

— Лида…

— Хватит, — отрезала девушка, встав и отойдя к подоконнику, где остывал отвар. — Прекратите думать, что везде сохранилась честь и порядочность. Вы ее сами предали много лет назад. Поэтому хватит строить из себя аристократа. Забудьте о чести и принципах, ибо тут работает только одно: выжить любой ценой. И в ход пойдут даже ножи. Приподнимитесь.

Феликс, не веря, что слышит такой тон от своей вечно молчаливой и покорной Ильинской, выполнил ее приказ. Опершись на локоть, доктор приподнялся и, выпив предложенный отвар, чуть не сплюнул его, но Лидия вдруг крикнула:

— Быстро глотайте! Или клянусь — буду через клизму вливать!

Феликс от страха сглотнул, но потом откашлялся. Горло обожгло, в желудок попало что – то теплое, оставив послевкусие водорослей и крапивы.

— Какая… гадость… тфьу… что это?

— Воспитательные меры. А если вы о составе: мята перечная, шиповник и календула. А еще я вам туда натолкла крапивы, чтобы на всю жизнь запомнили.

— Что именно? — выдохнул Феликс.

— Что ввязываться в игру с теми, кто заведомо сильнее, глупо.

— Лида, ты не понимаешь…

— Естественно, я ничего не понимаю, — она жестко поставила бокал на стол и, повалив доктора на подушки, нависла над ним, как грозовая туча. — Я могу понимать лишь вас, когда ухаживаю за вашим беспомощным телом! Или когда у вас все сгорело внутри — и вы бежите утолять жажду ко мне! Вот, на что я вам нужна… А понимать вас да, я не умею, конечно…

— Лида, хватит!

Феликс вдруг схватил девушку за запястье, посмотрел ей в глаза и, глубоко вдохнув, притянул Лидию к себе. От неожиданности, Ильинская упала ему на грудь и, оказавшись кончиком носа в сантиметре от губ доктора, попыталась сразу встать, но Ланской ее удержал.

— Доктор, вы…

— Не смей со мной так говорить, — прохрипел Феликс. — Я тебе не Шелохов…

— Что?

— Со мной ты так говорить не будешь, — раздраженно вырвалось у доктора, после чего он, оттолкнув Лидию, вдохнул полной грудью. — Лидия… ты знаешь… я позволяю тебе многое… но не забывай, кто ты такая.

И тут у Лидии изменилось выражение лица.

Все эмоции, которые выражали мимические морщины, все чувства, плескавшиеся волнами в зеленых омутах, исчезли, уступив место безразличию. Ильинская, словно и правда имела ее, надела свою маску покорности — и просто отошла от Феликса, вернувшись к тазику с компрессами и отварам на тумбе.

Несколько минут в комнате сгущалась гнетущая тишина, в которой самым громким звуком был треск дров в буржуйке.

Феликс был крепким в этом плане, он бы не уступил, однако, почувствовав першение в горле и посмотрев на свои руки, перебинтованные профессиональной медсестрой, доктор лишь с отчаянием посмотрел в потолок.

— Лида…

— Да, господин Феликс.

— Прости.

И тут девушка, резко обернувшись, подошла к доктору и, приложив ладонь к его лбу, искренне удивилась.

— Это точно вы сказали?

— Не паясничай, — попросил Феликс, слегка улыбнувшись, — пожалуйста.

— Та – ак, нет, что – то точно не так, — она проверила его слизистые и глаза на световую реакцию. — Чтобы вы сказали слово «прости», нужно вас или пытать, или…

— Или дать мне пять минут тишины, — он отвернулся к стене и, закрыв глаза, вытянул руку. Так боль в спине почти не ощущалась. — Сколько времени?

— Половина пятого утра, — Лидия вдруг поправила одеяло, но вместо бурчания Феликс вдруг обернулся к ней и, подвинув ноги, тем самым пропускал ее в кровать. — Мне некогда, так как…

— Рубашки и брюки ты сама собирала, — напомнил Феликс, подавив зевок. — Ложись, нам завтра еще работать.

— Но вы…

— Не умираю. Ложись.

И Лидия, не хотя, но все – таки быстро переоделась за ширмой и, облачившись в свою ночную сорочку и халат, юркнула к стенке, укралась еще одним одеялом, которое было скручено в тубус, поправила свою подушку и, оказавшись лицом к Феликсу, невольно улыбнулась.

Но, закрыв глаза и совершенно обо всем забыв, девушка быстро уснула — и уже не проснулась до восьми утра, когда на башне заголосили часы.

***

Однако утром, когда Феликс уже побрился и умылся, у него подскочила резко температура. И дело было даже не в призраках, которые бы к нему заявились, а как раз в пресловутой простуде. Проведенные сутки в карцере и последствия таких приключений не заставили себя ждать: горло запершило так, что Феликс невольно полез в свои запасы.

Леденцы с мятой и со вкусом меда, сунутые под язык, помогли, но не сильно. Поэтому, попросив Лидию пересыпать в бумажные пакетики содержимое обычны земных саше от температуры, Феликс повязал нашейный платок чуть туже и выше, чтобы все горло было прикрыто.

— А я предупреждала, — заметила Лидия.

— Ничего, — Феликс откашлялся, после чего надел пальто и, положив в карман пластину с таблетками, взял свой кейс и вновь направился с Лидией в лазарет.

На сей раз они оба нашли Дарью в достаточно упадническом настроении. Девушка, не расчесавшись и, похоже, не ложившаяся спать, уронила голову на руки и смотрела на какие – то документы.

И Феликс, решив первым начать диалог, подошел ближе и, тронув девушку за плечо, увидел, как та дернулась и крикнула. Ее голос отразился эхом от пустых стен лазарета, и Ланской дернулся, но вовремя собрался. Он посмотрел на ее красные глаза, бледную кожу и пожелтевшие зубы, и тут же выдал:

— Вы не ложились из – за аварии в блоке?

— Да, — не стала скрывать Дарья, протерев глаза. — Я всю ночь перебинтовывала пострадавших… у одного сепсис пошел, его час назад увезли в город. Я таким тут не могу заняться.

— Скажите, вы всех осмотрели?

— Нет, а что?

— Тогда… идите отоспитесь, хотя бы. Моя выходка стоила вам бессонной ночи, поэтому постараюсь компенсировать своим трудом ваши неудобства.

У Дарьи взметнулись брови вверх настолько быстро, что у Феликса невольно расцвела на губах улыбка. На лестнице встала как вкопанная Лидия, только услышав такой елейный тон доктора. Ильинская редко слышала такой голос Феликса, но прекрасно знала: это сигнал, в первую очередь, для нее: подыграй, есть идея.

И Лидия, прошмыгнув на второй этаж, где лежали больные, быстро прошла каждого, чтобы оценить масштабы трагедии. Феликс это мельком увидел, еле кивнул и, вновь обернувшись к Дарье, протянул к ней свою бледную ледяную руку.

— Ну же, Дарья… как вас по отцу?

— Николаевна…

— Дарья Николаевна, не сочтите за грубость, но вам стоит поспать. Иначе вы совим видом распугаете даже призраков этого места.

— Правда? — она посмотрела на свой полупрозрачный силуэт в отражении окна. — Вы правы… я действительно плохо выгляжу. Только с чего такая забота?

— Ну как… наше с вами знакомство и так вышло… грубым. Хотелось бы попробовать сначала.

Феликс никогда не слыл казановой или чем – то вроде того, но прекрасно понимал, чем может взять девушку. Доставшаяся от неизвестных ему родителей прекрасная внешность, хорошая генетика, явно аристократическая по кому – то из предков, а также его проклятие, не дающее стареть, играли доктору на руку каждый раз.

И сейчас Дарья легко клюнула на милые голубые глаза доктора, его улыбку и протянутую ей руку. Да и Феликс впервые поблагодарил Маркуса, что разрешил ему когда – то писать докторскую по психологии, ориентируясь на его супругу и пару служанок во дворце.

Дарья взяла его ладонь своими горячими пальцами, встала на ноги и, запахнув халат на пуговицы, выдохнула и, посмотрев в сторону, потом на доктора, тихо сказала:

— Простите меня… за вчерашний день.

— Бросьте, все хорошо. Вы – грамотный руководитель. И да, вы правы, я должен отвыкнуть от аристократических излишеств.

— И моя задача, как вашей новой коллеги, помочь вам, — Дарья еле подавила зевок и, тряхнув головой, смущенно опустила глаза. — Что же, в любом случае, прежде, чем я вас тут оставлю на пару часов, я должна вам показать вверенный вам участок. Пойдемте.

Феликс чуть не захлопал в ладоши от радости, так как не ожидал, что Дарья так быстро расслабится. И тем более он не ждал, что девушка потеряет бдительность настолько скоро. Перечитав утром некоторые материалы из психологии, Феликс выписал себе на листок несколько приемов и, пока Лида была в душе, отработал на ней.

Но лежавшая в кармане шпаргалка не пригодилась, поэтому Феликс, отыскав буржуйку, кинул скомканный лист в дрова — и быстро закрыл крышку печки. Огонь быстро уничтожил улики, а Дарья и не заметила, так как собирала медицинские карты из шкафа.

— На вашем участке работает тридцать человек. Это пятый, шестой и седьмой цеха. Там в основном теоретики и инженеры. Они могут что – то подпалить, поэкспериментировать с электричеством, поэтому готовьтесь к ожогам любой степени. Но иногда эти гении поступают и с переломами, так что не пугайтесь.

— Хорошо. А эти карты… это их?

— Да. Я собрала вам медицинские карты основных «гениев», — Дарья усмехнулась и, вытащив очередную карточку, вдруг остановилась. Она задержала на фамилии взгляд, закусила губу, но положила и ее в общую стопку. — Помните, я говорила вам про их главного?

— Да. Тимофей Игнатов… вроде так?

— Да. Господин Игнатов у нас местная звездочка. Выходец из детдома, но окончивший лучше всех Изумрудную Гимназию и самостоятельно поступивший в Золотой Университет на инженерию и машиностроение.

— Вот уж точно гений.

— Да. Мне кажется, вы подружитесь. Или, во всяком случае, сойдетесь взглядами. Он такой же, как и вы.

— В смысле?

— Упрямый, прямолинейный и… словно не из Троелунья. Словно с другой планеты вообще.

«У – у, да вы глубоко влюблены, Дарья Николаевна…»— подумалось Феликсу. И вновь его губы расплылись в снисходительной улыбке. Руки скрестились на груди, а пальцы сжались в кулаки. Насколько же это было забытое для него самого чувство… ушедшее вместе с пытками в катакомбах после войны.

Дарья поправила халат, распустила свою каштановую косу и, вытащив из ящика стола расческу, повернулась к окну и начала прочесывать волнистые локоны.

И Феликс, невольно засмотревшись на ровную спину девушки, лебединую тонкую шею и выступающие на запястье косточки, почувствовал в груди тепло. Он тут же прокашлялся в кулак, так как не желал ничего ощущать. Ибо именно из – за этой наглой, инфантильной особы он просидел сутки в карцере и подцепил простуду.

— Доктор, помогите, пожалуйста.

— Что?

— Помогите, — попросила вновь Дарья, держа в руках пучок своих волос.

И Феликс, нехотя, но успокаивая себя потребностью поскорее расследовать дело, приблизился, взял шелковые волосы Елисеевой — и при этом сразу обратил внимание на слегка облысевший от ожога висок. Его привлек не шрам, а кожа… Она была не…

— Подержите так, я закреплю шпильками.

— Хорошо.

Она начала вонзать шпильки в волосы, а Феликс в это время внимательно изучал шрам, который девушка обычно прятала под боковыми зачесанными прядями. Ланской присмотрелся именно к коже головы, куда уходил шрам. И почти сразу обнаружил подтверждение своей гипотезы. Однако этот ответ не вязался с другим вопросом доктора: а как такое возможно?

— Доктор, вы чего так засмотрелись? — удивилась Дарья, увидев взгляд Феликса в отражении окна.

— Да вот думаю, смогу ли я помочь вам со шрамом.

— В каком плане?

— В прямом. Мой отец отправлял меня учиться на Землю, и та мне понравилась такая штука, как пластическая хирургия.

— Я слышала о ней, — сразу сказал Елисеева, но без воодушевления. — Только лучше к этому не прибегать. А то еще прирежете на операционном столе.

— Чего? — Феликс не сдержался от усмешки.

Он сразу вспомнил, как первое время после возвращения в Швейцарию помогал в клинике Шефнеру. То ассистировал, то брал на себя консультации простых случаев, а потом, проявив интерес, отправился в Германию на обучение. И Маркус был рад, что хирург захотел повысить квалификацию, так как после смерти отца перенять весь бизнес с клиниками и их проблемами юный граф оказался не готов.

И Феликс, сразу увидев, как бы можно было помочь Дарье, невольно убрал ее волосы со шрама, как вдруг…

— Доктор, не надо. Я не люблю, когда смотрят. Меня это и так беспокоит, а вы… А впрочем — я что – то слишком много начала говорить, — она вонзила шпильку так резко, что попала по пальцу Феликсу.

Доктор вскрикнул, отдернул обе руки, после чего Дарья, быстро сделав начес из пары прядей на правую часть головы, встала и обернулась к Ланскому. В ее взгляде Феликс не мог прочесть хоть толики любой эмоции, которая бы подсказала ему о дальнейших действиях девушки, поэтому он решил просто ждать.

— Пойдемте, я вам познакомлю с Тимофеем. Уверена, вы поладите.

— Надеюсь…

***

—Ты?!

— Ты?!

— Какого черта?!

— Это мой вопрос к тебе!

— Что происходит?! Господин Игнатов, объяснитесь! — потребовала властно Дарья.

— А что тут объяснять: это же тот самый, кто набил мне и моим ребятам морды в ресторане!

— Он?!

Феликс не верил в судьбу, а также ее игры, сколько бы Ильинская ему не пыталась доказать обратное, но в тот момент, когда двери цеха открылись и ему на глаза попался тот самый рыжий паренек, которого он чуть не лишил мужского достоинства при свидетелях, Ланской готов был уверовать во что угодно.

Совпадение?! Злой рок?! Но почему именно этот прохиндей?!

Однако в этот раз Игнатов выглядел иначе: рыжие волосы были уложены назад и скреплены атласной лентой, достаточно дорогой, на лице виднелись следы пудры, которыми аристократы выбеливали себе физиономии, а на правом безымянном пальце сверкал дорогой перстень из серебра с агатом.

Обычный инженер себе такого позволить не мог. Значит, догадка Феликса о чувстве Дарьи к Игнатову верна, и наверняка именно она является его главным адвокатом во всех вопросах…

— Дарья Николаевна, при всем уважении к вам, — он сделал акцент на последнем слове, и Феликс лишь усмехнулся, — но я не готов работать с этим доктором. Неужели его нельзя направить в первые цеха? Там и дам, и слабаков побольше.

— Меня попросил лично Константин курировать первые цеха, пока из отпуска не вернется его сиятельство, князь Игнат Николаевич.

Феликс тут же воодушевился.

Игната не будет тут… значит, отчасти, фабрика пока простаивает без хозяина. Константин жил в Дельбурге и редко выезжал за его пределы, тем более, что у князя не так давно родился ребенок. Игнату, судя по всему, было не до работы, так как он разбирался с жалобами в Канцелярию и прошениями о «казни опасного преступника».

А это все значило лишь одно: полный карт – бланш на действия.

— Господин Игнатов, — Феликсу было крайне неприятно это говорить, но он вновь наступил своей гордыне на горло, — при свидетелях, и при моей коллеге, прошу у вас прощение за тот инцидент. Я погорячился.

— Погорячились?! — Тимофей задрал рукав халата и рубашки, показав синяк от середины запястья до локтя. — Это вы называете погорячились?!

— Да.

— Вы… да вы… вы!..

— Тима, — шикнула вдруг Дарья, и Игнатов умолк. — Не трать время. Тебе еще сегодня надо сдать Сошникову чертежи. И да, покажи Феликсу, что у вас тут произошло. Ты мне говорил, что у тебя заболело три инженера.

— Но он…

— Пока будет он, — твердо сказала Елисеева. — Потом отыщем другого. Но тебе что важнее: набить ему сейчас морду или все – таки сдать проект и получить повышение?

И тут у Тимофея на лице заиграла гримаса омерзения. Его взгляд источал такую ненависть, что у Феликса зачесалась шея, как будто на нее уже набросили веревку и начали затягивать. Он прочистил горло, после чего увидел, как Дарья, слегка тронув пальцы Тимофея, погладила его ладонь.

— Ради меня, — тихо сказала девушка, и Игнатов уступил.

Он кивнул, после чего снова посмотрел на Феликса и, указав рукой себе за спину, сказал:

— Ну что, терапевтишка, пошли. Покажу тебе кое – что.

— Доктор Феликс.

— Чего? —раздраженно спросил Игнатов, сунув руки в карманы.

— Доктор Феликс. Прошу обращаться ко мне так. Это уважение.

— Ты совсем страх потерял?!

— Нет. Я же обращаюсь к вам «господин Игнатов», хотя вы и того не заслужили.

— Ты мало в карцере посидел?

— Достаточно.

— Тогда не поправляй, а пошли. Буду обращаться так, как посчитаю нужным. Ибо я — заведующий тремя цехами инженер Игнатов. Все установки, которые ты увидишь, сконструированы вот этими руками, — он поднял свои ладони и показал Феликсу. — Поэтому советую тебе помалкивать и просто делать свою работу.

— Хорошо. Показывайте. Я и слова лишнего не пророню.

— То – то же.

Игнатов развернулся на каблуках туфель, и Феликс тут же заметил: дорогие, кожаные, с достаточно высоким каблуком. Инженеры такие носили редко. Им было просто неудобно в них стоять около своих чертежных досок по несколько часов… Но, конечно, когда есть деньги, почему бы и не прикупить такую диковинку?

Пока шли сквозь цех, Феликс заметил, что после поломки системы уже все убрали: вычистили, заменили трубы и даже открутили старый вентиль и насадили новый, с пластиковым корпусом. Работал пока что только один конвейер, а второй простаивал, но не просто так: рядом с двигателем возились двое механиков.

При виде Игнатова они кивнули и поздоровались, и Тимофей, на удивление Ланского, протянул каждому руку и поприветствовал по имени товарищей. После чего указал Феликсу на железную дверь в конце цеха, довел врача до нее, толкнул — и вывел Ланского в обычную комнату, с высокими стрельчатыми окнами, покрытыми грязью и пылью, старыми портьерами, кафельным полом и множеством мольбертов с прикрученными сверху линейками и лампами. По потолку тремя рядами висели лампы с конусообразными абажурами, а внизу толпились двумя линиями десятки столов для черчения.

Но венчал это все небольшой подиум, на котором располагался полукруглый лубовый стол с разложенными на нем документами, папками, карандашами, резинками и прочими атрибутами, которые создавали будущую конструкцию чего – либо.

И Игнатов прошел как раз к нему.

Убрав со стола все, что можно было, Тимофей сел на стул и, посмотрев на Феликса, как король на поданного, пойманного на краже, скрестил руки на груди и заметил:

— Пару недель назад у нас тут загуляла какая – то зараза.

«Ты, что ли?» — подумал доктор, но прикусил язык.

— Какая – то особая симптоматика?

— Что?

— Были какие – то особые симптомы? Нетипичные?

— У них у всех поголовно сыпь. Причем, Даша… Дарья Николаевна сказала, что это точно не тиф и не сифилис. Да и с кем им тут водиться?

— Еще что – то?

— Кашель, — уже тише сказал Тимофей. — Такой… лающий… они как псы тут харкали… в итоге, троих увезли домой. А двое еще тут, ходят, работают.

— Вы разрешили больным ходить среди здоровых? — удивился Феликс.

— А что прикажешь? У меня цех не может простаивать. Ночные я могу отстоять и один, но в дневные мне надо контролировать все три цеха. Я не в состоянии чисто физически быть на каждой позиции даже по часу.

— Хорошо, еще что – то?

— Нет… но они угасают… Не сочтите меня за сентиментального мальчика, но они и правда гаснут. Те, кто еще вчера были душой компании, становятся вялыми, медленными и заторможенными. А самое главное…

— Неработоспособными, — закончил Феликс. — Я вас понял. Кто – то из работающих в цехе болен?

— Да.

— И кто же?

Несколько минут царила гробовая тишина, после чего Тимофей встал и, сдернув с другой руки халат и рукав рубашки, оголил запястье. Вся кожа до локтя была в знакомых Феликсу прыщах, а рядом с ними, словно микроскопические реки, просвечивались синие сетки вен и сосудов.

— Вы…

— Если ты и в самом деле можешь, — произнес шепотом Игнатов, — помоги…

Глава 17

Стоило Феликсу только увидеть знакомые прыщики и шрамы от них на лице и ключице Тимофея, как у него неприятно свернулись в животе кишки. Он приложил руку к собственной шее, потер ее и, прогнав мурашки, пригладил волосы, думая, чем помочь.

— Вы не хотите пройти в лазарет?

— Нет, — сразу заметил Игнатов, подняв на доктора взгляд. — Господин Феликс, я не просто так вас привел именно сюда.

— Но я же не буду тут проводить осмотр, — заметил Феликс, оглядев кабинет. — Пыль, грязь, микробы… Тут даже кровь не взять на анализ.

— Я беру риски на себя, осматривайте.

Игнатов уже начал снимать халат, пока Ланской стоял и не понимал, как на сие реагировать. А еще — как это все будет выглядеть со стороны, если кто – то зайдет прямо сейчас.

Однако спорить с Тимофеем не хотелось. Да и зачем? Если он сможет как – то расположить к себе и этого дурачка – карьериста, то ему откроются многие тайны из жизни Елисеевой. А оно ему и нужно…

— Хорошо, раздевайтесь до исподнего, — выдал Феликс, поставив кейс на ближайший стол.

— До чего?! — возмутился Тимофей, бросив халат на свой стул.

— До исподнего, — Феликс невольно коварно улыбнулся, натягивая перчатки и надевая на лицо подготовленную Лидией марлевую маску. — Я же не могу видеть сквозь одежду.

— Но…

— Вы же сказали мне осматривать вас тут, господин Игнатов. Ваши симптомы попадают под многие заболевания. И, чтобы исключить патологии, нужен осмотр всего тела.

Феликс демонстративно подошел к двери, увидел на ней задвижку — и с удовольствием толкнул ее в круглое отверстие, тем самым заперев помещение. У Игнатова тут же округлились от страха и возмущения глаза, но он промолчал.

Ланской же, погруженный в привычную рутину, убрал с соседнего стола все принадлежности, оторвал массивный кусок ваты, мочил его в спирту — и протер поверхность для приличия. Он понимал, что это далеко от стерильности, однако ему было важно создать вид, а не лечить, ибо он знал, что опасности как таковой нет.

Ибо его прыщи сошли почти сразу, как только Лидия их обработала салициловой кислотой, а те, что были на теле под одеждой — йодом, все сразу прошло. Но сейчас Феликсу хотелось не только посмотреть на поражения ядом, но и найти уязвимые места Тимофея.

Абсолютно здоровых людей не бывает, и Феликс это знал, а потому любой повод побольше приходить к Игнатову и осматривать его, а тем самым сближаться с пациентом, был для Ланского как великий шанс поскорее отбыть домой, в Швейцарию, оставив Киприана разбираться с остальной волокитой.

Тимофей нехотя разделся до трусов, и Феликс, осмотрев его с ног до головы, развернул к себе спиной и, надев стетоскоп, начал стандартную процедуру.

И почти сразу попал в цель: парень явно много курил, так как в легких было достаточно жидкости, а сердце отстукивало с шумами как при тахикардии. Пульс также был повышен, но это врач списал на волнение. Пропальпировав живот, Феликс вдруг услышал от парня стон.

— Где больно?

— Ниже…

— Тут?

— Ай! Да!

Тимофей тут же скрючился, хотя Феликс еле надавил в области толстого кишечника. Но живот был абсолютно нормальным, как и кожные покровы. Ни на груди, ни на животе, ни в области бедер не было прыщей или покраснений. Да и температура у Тимофея держалась в пределах нормы.

Слизистые были сухими, но Ланской списал это на курение, ка ки пожелтевшие зубы и заложенный нос. С Аква Тофана это никак не вязалась, но, сам испытав на себе яд, доктор готов был положить голову на отсечение, что инженер или съел что – то на фабрике, или… или имел контакт с убийцей.

— Вы много курите, — констатировал в конце Феликс, — а также у вас боли в кишечнике. Как питаетесь? Что пьете? И не врите, что воду. У вас есть обезвоживание, а заложенность в носу может быть аллергической реакцией.

— Я пью только… вино. Иногда могу сидр, который привозят из города ребята.

— Когда появились пятна? — Феликс взял свой блокнот и начал записывать.

— Вчера днем, после взрыва этого чертового.

И тут Феликса как током ударило. Вчера… после взрыва… так вот, почему Сошников не стал сопротивляться «мольбам» Киприана. И вот, почему Дарья стала резко такой спокойной и покладистой с тем, кого была готова сгноить в карцере.

Любовнику потребовался врач…

— Доктор, это что, патология какая – то неизлечимая? Или… сифилис?

То ли Ланской так скривил лицо, то ли по его ошарашенному и злому одновременно взгляду Тимофей все понял, но он тут же замолчал, опустил взгляд в пол и, начав натягивать брюки, внезапно признался:

— Могу я вам сказать?

— Конечно, я же доктор. Почему вы спросили про сифилис? Был грешок?

— Да.

— Без защиты?

— Да…

Феликс еле сдержал смешок. А вот и первый рычажок давления на Игнатова. Он сам выложил карты еле знакомому врачу, поэтому пусть потом не обижается. Но сей козырь Феликс решил пока придержать, так как впереди у него целый путь…

— Нет, успокойтесь, это не те симптомы, — доктор посмотрел со снисхождением на парня. — Но я у вас возьму кровь, сегодня постараюсь проверить — и вынесу решение. Однако, почти со стопроцентной гарантией скажу вам: это отравление.

— Чем?!

— Да не кричите вы. Просто съели что – то несвежее. Может, в столовой вам подали куриный суп из протухшей курицы, — предположил в шутку врач. — А так все в норме. И, повторяю, курите меньше. Иначе скоро ваши легкие откажут. И вы будете мучиться покруче туберкулезников.

— А прыщи эти… чем убирать?

— Активированный уголь есть?

— Да…

— А спиртовой раствор?

— Да…

— Таблетку внутрь после еды, а спирт аккуратно ватой на высыпания, — Феликс бросил пациенту пластинку с черными таблетками. — Если боли не уйдут и начнется диарея с кровью — сразу в лазарет.

— Резать будете? — испугался Игнатов, сжав пластину до скрипа.

— Ага, всего вдоль и поперек.

Тимофей лишь закатил глаза, но Феликс увидел нужные результаты. Игнатов испугался по – настоящему, но при этом частички его бахвальства никак не улетучивались. Ну ничего, и это, как подумал доктор, он сможет вытравить из этого наглого сопляка.

— А теперь… пригласите остальных, пожалуйста. Раз уж у меня такой большой участок, — Ланской достал из кейса отданные карточки с болезнями всех сотрудников вверенной ему подстанции и положил на стол, — я бы хотел убедиться, что у меня тут не бродит ни сифилис, ни туберкулез.

И, на удивление Феликса, Игнатов не стал спорить.

Одевшись и открыв дверь кабинета, он крикнул кого – то в цехе и приказал:

— Перерыв час. Пусть идут сюда и подготовятся. Медосмотр.

***

Игнатов не обманул.

На прием действительно пришли все, чьи карты Феликс получил. И почти у всех доктор обнаружил болезни: или чесотку, или высыпания из – за недостаточной гигиены, или, даже, вши. Нет, Ланской и сам в молодости подрабатывал на фабриках и знал, что такое грязь, но тем не менее он ни разу не попадал в карантин с такими вещами. А тут нужно было чуть ли не половину цеха изолировать.

Латексные перчатки, которые Ланской прихватил с земли, летели в мусорное ведро как обертки от съеденных под Рождество конфет. Даже мыло закончилось на раковине в углу кабинета — настолько часто Феликсу приходилось мыть руки, а спиртовой раствор, лежавший «на всякий случай», теперь пропитал кожу пальцев и ладоней на год вперед…

Часы на башне пробили девять вечера, когда в цехе послышался свист тормозов. Конвейеры встали, двигатели заглохли, а рабочие, получившие в течение смены полный медосмотр и рецепты, поспешили в лазарет к Дарье, чтобы получить таблетки.

А Феликс, заранее порывшись в аптечке и посмотрев в шкафу в лазарете, знал, что выписывать. Пусть теперь Елисеева пострадает. Хотела спасти только любовника? Не выйдет. Всем поможет…

Не выходя из душного кабинета с чертежными столами и дописывая в последней медицинской карточке пациента историю, Феликс наконец – то поставил точку и откинулся на стуле. Протерев лицо и выдохнув, доктор посмотрел в потолок — и увидел прямо над собой желтую лампочку в конусообразном металлическом плафоне.

За окном выл ветер, поднялась жуткая метель, крупные хлопья бились в стекла окон, а по двору фабрики к общежитию вышли первые окончившие свой рабочий день сотрудники. Это были инженеры, Феликс был уверен, так как узнал пальто. Достаточно теплое, с меховыми воротниками из меха зайца или выдры, а также глубокими карманами, стилизованными под кожаные вставки. Он сам такое носил, когда не мог позволить себе нормальное, с лисьим воротником и карманами на кнопках.

Невольно зевнув и выключив свет на столе Игнатова, Феликс сложил карты в кейс, проверил, что ничего не забыл — и двинулся было через цех к выходу, как вдруг свет во всем помещении резко погас.

Послышался щелчок, похожий на спусковой механизм, и Феликс, юркнув за конвейер, услышал, как над головой просвистела пуля, царапнувшая стену за его спиной.

— Что за…

И снова выстрел, но уже по конвейеру. Металлический скрежет оглушил доктора, но он, отползя во тьму, за две колонны вентиляционных труб, смог проскользнуть к выходу, вырваться в коридор и закрыть с силой дверь. С той стороны вонзились две пули, но металл не продырявили.

Поэтому, закрыв задвижку, Феликс рванул по коридору, ворвался в соседний цех и с радостью увидел свет. Там еще были не ушедшие на ночной покой рабочие, поэтому, когда Феликс промчался мимо них словно оглашенный, они крикнули ему:

— Ты куда?! Эй!

Но Ланской уже преодолел цех, вырвался в общий холл, откуда вели коридоры в другие подразделения и, остановившись около колонны, отдышался. Он уперся головой и спиной в стену, тяжело дыша, и сполз на корточки, положив рядом с собой кейс.

Ноги горели от беготни, в груди что – то свернулось, а в боку закололо.

Феликс посмотрел на тусклый свет люстры, увидел зеленые и желтые отблески на железном корпусе, после чего скосил глаза вправо. Около лестницы стояла знакомая доктору фигура, и Феликс был счастлив, что Драгоновский появился так вовремя.

— Да уж, я знал, что вы интеллигенция, но не думал, что вас так напугает рабский труд, что вы рванете из цеха как напуганный заяц от охотника.

— Вы слышали стрельбу? — еле дыша, спросил Феликс.

Бровь Киприана поднялась в непонимании, и доктор сразу понял: никто, кроме него, ничего не слышал и невидел.

— Пойдемте. На ужине я вас не видел, значит, вы голодный. Идемте.

— Куда?

— Ужинать.

— Будто меня там ждут.

— Ждут, — сурово сказал Драгоновский, протягивая руку. — У меня есть талон, который мне позволяет приходить вне рабочего времени, как инженеру, и брать дополнительный паек. И у вас, кстати, тоже. Просто, скорее всего, вам еще не выдали…

Он поднял доктора с пола, взял его кейс и повел Ланского через весь холл в столовую.

Но всю дорогу, сколько бы Киприан ни пытался говорить, Феликс не мог его слушать. Он постоянно смотрел в окна на виднеющиеся окна шестого цеха и все думал, что и правда видит темную фигуру в высоких готических окнах. Да и постоянные отблески от фар машин и шатающихся от ветра фонарей играли с сознанием доктора злую шутку.

Очередной блик и порыв ветра — и вот уже Феликс, подбежав к окну и опершись на подоконник, смотрит безумным взглядом на черные стекла, по которым бьют снежинки. Часы пробили половину десятого, Киприан его тянул в столовую, а Ланской не мог оторвать взгляд.

Не призрак, не видение… тогда что?

— Доктор! Доктор! Очнитесь! Доктор!

Киприан уже раз пять щелкнул перед носом Феликса, и только тогда доктор осознал, что стоит уже не в коридоре у окна, а сидит за деревянным столом, перед ним — тарелка с ужином, граненый стакан с остатками компота, а рядом тлеет пламя в шаровидном стеклянном плафоне масляной лампы.

Напротив него сидел Киприан, набросив на плечи пиджак, а рядом с Феликсом лежал его кейс с пальто и халатом.

В самой столовой было темно и тихо, только издалека доносились приглушенные голоса поварих, их редкие всплески смеха и грохот кастрюль.

Само по себе помещение было таким же продолговатым, как и цеха, и окна тут были почти от потолка до пола, из – за чего свет фонарей и луны в безоблачные ночи был тут вместо полноценного источника освещения Феликс поднял голову к потолку — и правда, люстр или ламп тут не было, значит, его догадки верны.

— Доктор, что с вами? — тихо спросил Киприан, тронув ледяную руку Феликса. — Чего вы так перепугались?

— Киприан, — Феликс посмотрел по сторонам, после чего поднял взгляд на канцелярского главу. — Либо я схожу с ума, либо… меня пытались убить.

— Вас?! — изумился Киприан, слегка вжав голову в плечи и подавшись вперед. — Вы бредите?

— Хотелось бы, но боюсь, что нет.

— Вы уверены?

— Жаль не поседел, — вдруг съязвил Феликс. — Тогда бы вы поверили.

— Я серьезно.

— А я — тем более.

Феликс посмотрел на Киприана исподлобья, но Драгоновский выдержал этот взгляд. После чего, подперев голову руками, посмотрел на дверь выхода из столовой. Его явно посетили какие – то мысли, но делиться ими парень не спешил, а потому просто сказал:

— Поешьте. Греть больше не будут.

— А что это? — брезгливо уточнил Феликс, беря алюминиевую ложку и начиная ковырять месиво в тарелке.

— Полента и куриная котлета. А что? Вас чем – то не устраивает?

— Это не полента.

Доктор попробовал — и тут же скривился. Тягучее горячее месиво, похожее по консистенции на переваренную овсянку, отдавало чем – то кислым и… горьким? Котлета тоже особо не порадовала. То ли курицу взяли самую старую, то ли даже не вычищали мясо, но под конец ужина доктор замучился выплевывать в салфетку хрящи.

И единственным утешением стал сладкий, как сироп, компот с мякотью персика. Но Феликс был благодарен и такому. Пусть и переслащенный, но напиток и сгладил вкус поленты, и помог переварить котлету…

— Если у меня будет отравление, я вам выставлю счет, — заметил Феликс, отодвинув в сторону тарелку.

— Поверьте, не будет. Нам выдают еще приличную бурду. А вот работникам… Лучше вам этого не видеть. Я как узрел сегодня — думал, вывернет наизнанку. Кстати, доктор, пока я сегодня знакомился с коллегами из инженерного, мне рассказали историю про ваши цеха.

— Мои?

— Да. Вам же вверили пятый, шестой и седьмой?

— Ну?

— А в этих цеха обитает некий призрак девушки со шрамом…

Феликс подавился компотом. Дыхание перехватило, сердце заколотилось быстрее, как только он представил, что этот «призрак» только что пытался его… Откашлявшись и вытерев слезы в уголках глаз, Феликс посмотрел на Драгоновского, у которого во взгляде загорелись неприятные огоньки.

— Доктор, а что вы делаете ночью?

— Что за провокационные вопросы?

— Почему же? Очень даже деловые?

— Еще немного — и я подумаю, что Мара ваше прикрытие.

— Еще одно слово в таком русле — и я вам лично прострелю голову, чтобы дурные мысли ее не посещали, — с улыбкой процедил сквозь зубы Киприан. — Так что вы делаете?

— Читаю философов и ищу яд, не оставляющий следов, — ответил язвительно Феликс, допивая компот.

— Что же, тогда предлагаю вам сменить род вашей деятельности и пройтись со мной по ночным цехам.

— Господин…

— У меня ночное дежурство, — заметил Киприан, — а я не думаю, что мне не разрешат посидеть в цехе с кузеном, которому одиноко сидеть в своей комнатке.

— Одиноко?

— Лидия тоже в ночь, — многозначительно подметил Киприан. — И вы, как тоскующий супруг, забрели от скуки к своему кузену.

— А почему не к жене? — елейно протянул Феликс.

— Потому что хотите со мной что – то обсудить.

Ланской лишь выдохнул и опустил голову. Бродить по фабрике в ночи ему не улыбалось, но отказать Драгоновскому он был не в силах. Все – таки Киприану он тоже должен за свое спасение от Елисеевых, поэтому, пожав Драгоновскому руку, они условились:

— В третьем цехе, ровно в одиннадцать. Сошникова предупрежу.

— Хорошо.

Глава 18

Феликс нередко бодрствовал ночами, особенно в первые месяцы своей работы в приемном покое, поэтому прийти в оговоренное место ровно к одиннадцати труда не составило. Благодаря Дарье, а также висевшим повсюду планам здания, доктор быстро освоился, выучил приблизительные пути в цеха — и мог бы уже спокойно дойти до своих без ошибок. А в остальные его либо сопровождали, либо он сам находил методом тыка.

В главном холле его встретил Киприан и, кивнув охранникам снаружи, отвел доктора в свой цех и, впустив доктора внутрь, прикрыл дверь кабинета. Третий, инженерный, цех был меньше, чем те, что ранее видел Ланской, однако в нем оказалось больше буржуек, батарей с отоплением и даже ламп, от которых шло тепло.

Окна тут были заткнуты ватой и поролоном, отчего ледяной ветер не проникал, а щели между оконными ставнями заклеены скотчем. Обои в кабинете оказались желтыми в полоску, а полы были устелены линолеумом, имитирующим рисунок паркета. Деревянные столы напоминали Феликсу СССР, как и стоявшие на них лампы, а вот шкафы с лежавшими внутри документами и чертежами окунули доктора в дореволюционные времена исследовательских институтов.

И запах… канифоль, лак для дерева и потертая кожа — все это расслабило доктора, и он спокойно устроившись на общем диване у стены, дождался, пока Киприан закончит с какими – то документами и усядется рядом с ним.

— А теперь, доктор, мы продолжим наши занятия.

— А?

— Я не верю в легенду о призраке, и хочу, чтобы вы ее немедленно развенчали.

— Каким образом?

— Просто настройтесь на волну здания — и ответы будут у вас.

— Легко сказать.

— Я помогу. Дайте руки.

Феликс лишь закатил глаза и цокнул языком — как все у этого человека «вовремя», — но протянул пальцы к Драгоновскому. Киприан, крепко взяв в свои руки ладони доктора, закрыл глаза — и Ланской сделал то же самое, начав чувствовать странные вибрации внутри черепа.

Драгоновский уже «подключился» к нему и начал настраивать мозг Феликса на нужную волну.

Но стоило только доктору подумать о призраке, как в его сознании всплыли воспоминания о горящем особняке, лежавших под белыми простынями тела двух малышей и Аркадия Павлова, а затем укатывающей за ворота кареты.

Феликс дернулся, но Киприан удержал его — и доктор, открыв глаза, вдруг увидел перед собой не Драгоновского, а того самого Павлова. Аркадий сидел рядом на диване, закинув ногу на ногу, только уже не в кабинете инженеров, а в каком – то новом месте.

Особняк, внутренности коего были обустроены в стиле ампира, был Феликсу уже хорошо знаком, но доктор не понял: почему именно Павлова и почему снова этот дом?

Но потом услышал звук каблуков туфель, обернулся — и чуть не закричал. Владимир Штильц, в своем привычном строгом костюме и сером сюртуке, словно чиновник собрался на прием, вышел из полумрака воспоминания и, остановившись перед нагло ухмыляющимся ему в лицо Аркадием, тихо произнес:

— Я отдаю тебе то, что принадлежит мне…

— Вам? — паренек оскалился. — Вам, Владимир, ничего уже не принадлежит, кроме вашей поруганной чести и позора.

И не успел Феликс даже подумать, как оплеуха Владимира обрушилась на лицо Аркадия. Но тот, не начав кричать или визжать, как избалованный сынок, лишь поднял глаза на мужчину и прошипел:

— У вас был шанс, а вы его… вы его не использовали. Теперь Даша будет моей.

— Дилара, — поправил Владимир с грустью. — Теперь она — восточная наложница, купленная тебе в дар матерью. Не смей уничтожать эту легенду, если на самом деле любишь Дарью.

— Люблю? Ее? — он мельком посмотрел в сторону, и на мгновение перед Феликсом всплыл образ невесты из недавнего видения. — Да бог с вами, ваше сиятельство. Это вы ее… любили… да так сильно, что дитя ей заделали… Что, старость уже? Не успели?

— Рот закрой, недоумок, — Владимир снял с пальца перстень с аметистом, взял руку Аркадия и вложил в нее украшение. После чего сжал его пальцы в кулак, тем самым спрятав перстень от чужих взглядов. — Отдай ей. И передай, что все будет хорошо. Наша дочь не пострадает, а репутация Даши будет спасена. Это мой ей прощальный подарок.

— Да вы безумец…

— Поверь, когда ты полюбишь по – настоящему, ты вспомнишь меня. И будешь просить совета у моего праха, — усмехнулся Штильц.

В этот момент ведение оборвалось, и Феликс, упав во тьму, ударился о что – то металлическое. Было не больно, однако холод доктор все – таки ощутил. Он поднял взгляд — и в этот момент ему в лицо оказалось направлено дуло револьвера.

Перед ним, окруженная белоснежным ореолом лунного света, вся в черном, с черной вуалью на лице и в долгополой шляпе, стояла та самая убийца, кто отнял жизнь у маленькой Марины… или же нет? Или это была не она? Но тогда выходит, что стоявший перед ним силуэт — это еще одна душегубка, только…

— Извини, Вова…

— Что?

Выстрел, жуткая боль в груди и крик, который заставил самого Феликса испугаться. Он зажмурился, сжался, приложил руки к груди, но в ту же секунду очнулся от этого дурмана.

Тусклый свет масляной лампы, кабинет с желтыми обоями, взволнованное лицо Киприана и протянутый стакан с ледяной водой из графина. И Феликс не стал отказываться. Дрожащей рукой взяв стакан, он выпил все залпом и, откашлявшись, выдохнул.

— Говорить можете?

Феликс кивнул, и Киприан, устало сев рядом и утерев платком пот со лба, взял запястье доктора двумя пальцами.

— Вы — молодец. Правда. Даже, когда я уже оставил вас в покое, вы продолжили смотреть.

— Господин Драгоновский, — тихо прошептал Феликс, не открывая глаз и тяжело дыша. — Что с его сиятельством? Он казнен? Или…

— Владимир пока находится дома, под арестом, — шепотом произнес Киприан. — Его адвокаты пересматривают результаты дела. Ему хотели выписать повешение, но он отмазался. И теперь решается вопрос о ссылке на рудники.

— Он дома? — изумился Феликс, открыв глаза. — Госп…

— Просто Киприан, — вдруг попросил Киприан. — Мне уже надоело ваше обращение.

— Хорошо. Киприан, а вы не можете связаться с городом. Последнее видение… там некто… убивала его…

— Вы что, хотите сказать, что теперь видите и будущее?

— Не знаю, — Феликс сел ровнее и запустил пятерню в волосы. — Просто… давайте для перестраховки…

— Хорошо, завтра же отошлю через своих запрос в Столицу, — кивнул Киприан. — Доктор, вам больно?

— Что?

— Вы держите руку к груди?

И только сейчас Феликс заметил, что сжимает рубашку. Нет, боли не было, однако неприятный дискомфорт за грудиной — да, присутствовал. Но Ланской списал это на очередное путешествие в прошлое, запив свои предположения очередным глотком ледяной воды.

— Киприан, — Феликс поднял взгляд на канцелярского главу, и тот сразу придвинулся ближе, чтобы не пропустить ни слова. — Скажите, я могу высказать свои предположения?

— Что за вопрос? Разумеется.

— Не сочтите за мое сумасшествие… но… у меня есть ощущение, что Дилара и Дарья — это один и тот же человек в моих видениях, но совершенно две разные фигуры в нашей реальности.

Тыльная сторона ладони Киприана тут же легла на лоб Феликса, а потом тронула щеки доктора. Да, у Ланского горела кожа, однако Драгоновский не был уверен, что это результат болезни.

— Я же попросил…

— Доктор, объясните, если можете. Иначе, это и правда смахивает на бред.

— Насколько я могу понять из видений, Дарья Елисеева была опозорена Владимиром, так как имела с ним интимную связь долгое время. Как мы уже знаем, Штильц этого и не отрицает. Дарья понесла, родила дочь Марину, которую убила жена Владимира. Но что сталось с судьбой самой Елисеевой до всего этого? Она родила — и что дальше? — Феликс посмотрел на Киприана. — Вы знаете, где она была все эти двенадцать лет?

И тут у Драгоновского появилось понимание. Его взгляд забегал по полу, что свидетельствовало о быстром движении мыслей в черепной коробке. И только потом он встал и начал ходить по кабинету, что – то обдумывая и явно решаясь на некую новую авантюру.

— Если Дарья и Дилара — это один и тот же человек, только в разных личинах. И даже, если предположить, что то, что мы с вами только что видели в видении, правда, то выходит следующая картина: Дарью выдали за Павлова – младшего, как некую Дилару, подделали документы, с которыми помог Владимир, а после — просто отправили куда подальше к мужу, с глаз долой из сердца вон? Так, что ли?

— Да. Но тут не клеится другое, — сразу сказал доктор, крутя в руках стакан. — Та девушка, что выдает себя за Дарью, это подделка.

— Чего? — изумился Киприан.

— Да. Я не так давно увидел ее шрам вблизи. И знаете, что?

— Что?

— Когда я был маленьким, и еще жил тут, в Троелунье, отец часто водил меня в цирки. А потом моя кузина стала артисткой вашего Столичного цирка. Она занялась гимнастикой. Так вот, однажды, чтобы разыграть моего отца и нас с братом, она наложила толстый слой воска и желатина на руку. А потом смазала это все вокруг коллодием…

— Это еще что за дрянь?

— Это спиртовой раствор нитроцеллюлозы, штука хорошая в гриме, но пагубно сказывающая на коже. Так вот, она нас разыграла, а потом попала в госпиталь с ожогом кожи и покраснениями.

— Это вы к чему все?

— К тому, что я видел и знаю, как сделать искусственные шрамы и раны. А также знаю, что и воск, и коллодий, и желатин имеют один недостаток: от тепла они тают. И грим весь насмарку. — Феликс улыбнулся, посмотрев на шокированного Киприана. — Проще говоря, Дарья Елисеева имитирует свой шрам на лице. Он ненастоящий. Когда сегодня я подошел ближе и помог ей с прической, уивдел две вещи: отходящий край шрама, у самых волос, и… те самые волосы.

— Чего?

— Киприан, для справки: на месте шрамов, даже затянувшихся, волосы не растут. Это явление называется рубцовой алопецией. Происходит при заживлении тканей, а также при повреждении волосяных фолликулов. А у нашей Дарьи все растет очень хорошо. И прикрывает она прядями не сам шрам, а как раз швы от грима. Иными словами…

— Нынешняя Елисеева — подделка.

— Именно.

— Но… где тогда настоящая?

— Похоже, это новая наша загадка, — заметил Феликс. — И что – то мне подсказывает, что как раз Дилара – Дарья и не погибла в пожаре в доме Павлова. Она как – то спаслась, ее кто – то увез и помог. Н кто?

— Братья сразу мимо, — заметил Киприан, потирая подбородок. — Судя по Константину, тем более — по Игнату, они ценят только свой комфорт.

— Но тем не менее… ей кто – то помогает.

— И вы думаете, она будет мстить?

— Если уже не начала, — Феликс вдруг громко вдохнул, кое – что сообразив. — Господин Драгоновский, когда случилась первая вспышка заражения? Когда я тогда прибыл в Троелунье?!

Киприан нахмурился, напряг память, посмотрел в потолок и выдал:

— В конце января — начале февраля. А вспышки… вспышки начались… где – то после Нового года.

— Когда случился пожар в доме Павловых? — уточнил Феликс строго. — Потому что в моих видениях это зима.

— Так не скажу… надо давать запрос в архив. Но то, что я слышал от распорядителя… Пожар они купировали… два года назад, а дом отреставрировали полгода тому.

— А сдавать начали?

— Он сдавался десять лет…

— Но есть же вероятность, что Павловы жили там не как хозяева, а как квартиросъемщики?

— Есть, но…

— И тогда понятно, почему Аркадий так радовался, когда помог ему выкупить дом, — вдруг вырвалось у Феликса. Он потер виски, взъерошил волосы и посмотрел в окно. — Киприан, похоже, что тут и правда нужно поднимать архивы. Нужно знать, что происходило с этим чертовым домом. Кто там жил, когда и сколько. Но сроки начала вашего кошмара совпадают.

— Но не совпадает возможность, — вдруг выдал Киприан, подойдя к доктору. — Даже, если Дарья сбежала или ей кто – то помог в этом, то как это связано с отравлениями? Какой именно у нее мотив? Отравить детей и взрослых шоколадками и конфетами с Аква Тофана? Но смысл? В итоге же, она, по сути, травила и свою дочку. И любовника…

— А может, на сие и был расчет? — спросил вкрадчиво доктор. — Сами подумайте. Вы, дочь богатого магната…

— Да не дай бог.

— Просто представьте. Вы дочь магната, одного из самых влиятельных людей Троелунья. И тут вы попадает в обольстительные лапы Владимира Штильца. Он поет вам красивые песни, заманивает к себе — и вскоре вы рожаете ребенка.

— Я?! — изумился еще больше Киприан, но уже наигранно.

— Да причем тут вы! — шикнул Феликс. — Я про Дарью… Так вот, она рожает, ребенка, понятно, забирают. Потом она какими – то судьбами попадает к Владимиру. Он проворачивает свою схему — и делает девочку своей. Дарью переоформляют в Дилару, выряжают в свадебное, отдают Аркадию — и там что – то происходит у них.

— Звучит, как какой – то тупой роман, — вырвалось у Киприана.

— Некоторые жизни и не такое напоминают, — усмехнулся Феликс. — Но пока это то, как я вижу ситуацию.

— То есть, нам надо искать настоящую Дарью, чтобы более отравлений не было. А также узнать про жизнь купцов Павловых, — Киприан поджал губы. — Тяжеловато будет. Степан Павлов уже в земле, его жена в доме скорби, а единственный сын в могиле. Такой себе расклад.

— Погодите… а Нина?

— А она чем поможет?

— Не она, а тетка, — вспомнил Феликс. — Вы сами мне говорили, что девочку забрала сестра Владимира. А вдруг она что – то знает?

— Вдруг, — озадаченно протянул Киприан. — Но хорошо, я дам запрос как про дом, там и про эту ситуацию. Со Штильцами я особо не лажу, но… попробую. В любом случае…

Он не договорил.

В коридоре послышались чьи – то быстрые шаги, словно кто – то на каблучках быстро пробежал по каменным плитам, а через несколько секунд в пятом цехе прогремел такой взрыв, что окна в кабинете пошли трещинами, поролон и вата выбились из щелей, а со столом повалилось все, что только там лежало.

Лампа, рухнув на пол, погасла, с потолка посыпалась побелка, а пол завибрировал.

На стене загорелась красная лампа «Пожар», а во всем здании завыла сирена тревоги.

Глава 19

Сирены выла до глубокой ночи.

Рабочие, дежурившие в этот день на территории, сразу бросились к пожарным гидрантам, раскатали рукава шлангов и начали заливать ледяной проточной водой огонь.

При этом, когда Феликс и Киприан вместе с парочкой рабочих вывели пострадавши из здания и передали их Дарье с Лидией в госпиталь, оба увидели странную картину.

Дыма было достаточно, причем, странного по запаху, а вот огня, как такового, оказалось немного. Его потушили так быстро, что Феликс даже не успел оттереть копоть с щеки, а Киприан — демонстративно выкурить сигарету, смотря на действия охраны и поднятого по тревоге Сошникова.

— Оцепить территорию! — гаркнул старик, — Никого не пущать туда! Увижу, что кто прокрался в цех — высеку сотней плетей! До приезда господ Елисеевых, наших светлейших князей, ничего не трогать! К дверям и окнам не подходить! А коли я узнаю, паскуды, что средь вас завелась мышь подлая, так и лично задушу!

Он топнул ногой, и из – под туфли в сторону полетели комья снега.

Феликс, сидя на лавке около входа во второй цех. Два взрыва за почти сутки… нет, это была не случайность. Саботаж? Но от кого? От рабочих? Вряд ли. Феликс прокручивал в голове варианты с лазутчиками, но потом сам себя одергивал: кому нужна фабрика под Пирогово? Логичнее устраивать такое на центральной, ближе к Столице, но не в глуши…

Значит, именно на данном предприятии вредителю что – то нужно. Или кто – то?

— Доктор, — Киприан похлопал его по плечу, — идемте. Нам нужно все осмотреть.

— Я под плети не полезу, — помотал головой доктор.

— Идемте, — требовательнее процедил сквозь зубы Киприан. — Быстро.

Убедившись, что Сошников занят отчитыванием охраны, Феликс и Киприан юркнули под арку, смешались с тенью и, дождавшись, когда мимо пойдет толпа рабочих, громко обсуждающих взрыв, сначала примкнули к ней, а затем резво ушли вновь в тень.

Проникнув в темный коридор, продираясь по обломкам в сам цех и постоянно натякаясь то на арматуры, то на торчащие гвозди, Драгоновский и Ланской не стеснялись в выражениях, но, как только выбрались в помещение и забрались на гору обломков, лежавших на конвейере, их взору открылась удручающая картина.

Седьмой, упаковочный цех, был разворочен до неузнаваемости. Пахло жженой бумагой, сгоревшей проводкой, а также какой – то химией, которая, скорее всего, применялась для окраски оберток шоколадок. Феликс уловил армат целлюлозы и типографских красок, но сначала даже не понял, почему, а потом, запнувшись о две коробки с приготовленными обертками, невольно взял одну.

Прочитав название и вспомнив эти конфеты, Феликс заглянул на часть с составом. И его чуть не парализовало.

— Киприан, смотрите! — шикнул Ланской.

Невольно взявшись за лежавшую в пальто зажигалку, доктор подсветил себе обертку — и понял, что не ошибся. Киприан, зная данную обертку и конфеты, также шумно выдохнул, как только увидел указанное Феликсом слово, напечатанное так мелко, что ни ребенок, ни взрослый, ни старик не стал бы даже обращать на сие внимание. А малограмотные и вовсе бы не поняли сути…

— Свинец…

— Что, черт бы их побрал, делали братья тут? — изумился Драгоновский, осмотрев вновь цех. — Выходит…

— Да, похоже, наши взрывы и правда неслучайны, — заметил Феликс. — Киприан, а что, если…

— Пригнитесь!

Драгоновский бросился на доктора, прижав того к ленте конвейера, и в ту же секунду над телами парней пронеслась сорвавшаяся с опор металлическая балка.

Она осталась всего на трех креплениях, пролетела по дуге — и зависла над лентами, как некий указатель, однако и Феликс, и Киприан, спустившись в низину и оставшись между конвейерами, прислушались. Снаружи, как и ожидалось, послышались крики, а из коридора — шаги.

— Уходим, — приказал уже Феликс, двинувшись к окну напротив укрытия.

Киприан кивнул и, гуськом пройдя до указанной цели, вдруг на что – то наступил. Нечто хрустнуло, издало звук как от разбитого стекла, и канцелярский глаза, опустив взгляд, быстро шаркнул рукой по бетонному полу, схватил находку — и рванул за Феликсом на улицу.

И очень вовремя.

Помещение разрезали лучи от фонарей, а голым стенам пронесся и отразился голос Сошникова:

— Обыскать все! Любая улика немедленно отправляется ко мне на стол! Ищите!

***

Когда Киприан и Феликс выбрались, обойдя несколько цехов кругом в двадцать минут, было уже три ночи.

Ни охрана, ни другие рабочие их не видели: каждый видел десятый сон, так как всем нужно было завтра вернуться к своим рабочим обязанностям. Даже такое событие, как второй взрыв в цехе не смог растормошить уставших парней и дам, поэтому Ланской и Киприан, без проблем забравшись в административный корпус по черной лестнице, решили остановиться.

Пожарная лестница оказалась пыльной, пропахшей сигаретным дымом, с целыми комками паутины по углам, а также длинными стрельчатыми окнами, которые открывались с помощью шпингалетов. И, судя по их смазанным петлям, кто – то следил за состоянием нежилого помещения, заботясь о своей «курилке».

Киприан достал свои «камуфляжные» сигареты, которые использовал на заданиях для успокоения, а порой — для условных сигналов. Протянув одну трубочку Феликсу, он тут же получил в ответ возможность первым прикурить от зажигалки.

Медик поджег свою папиросу, вдохнул — и тут же тихо закашлялся, вдохнув ударивший ему через щель приоткрытого окна ветер. Киприан усмехнулся и, вальяжно расположившись на широком подоконнике и упершись ногами в трубы батареи в нише, выдохнул клуб дыма в морозную тьму.

— Курение вредно, да? — заметил Драгоновский, вновь затягиваясь.

— Очень, — Феликс вновь откашлялся, но вскоре вспомнил, как нужно вдыхать дым и постепенно пристрастился. Сигареты у Киприана, хоть и были сложены в обычную пачку, были дорогими. — Но порой хочется.

— А у вас на Земле тоже такое есть? — уточнил вдруг Киприан.

— И не только, — Феликс улыбнулся, вспомнив, до чего дошел прогресс в табачной промышленности. — Я вам как – нибудь привезу кое – что. Вы будете три дня изучать.

— Что же, приму к сведению, — канцелярский глава вдруг вскинул голову, как и Феликс.

На верхних этажах что – то с грохотом упало и прокатилось. Словно металлическая труба…

Переглянувшись и кивнув друг другу, оба затушили сигареты о заснеженный парапет снаружи и двинулись тихо наверх. Киприан выудил из – за пояса складной нож, а Феликс, схватившись за скальпель, вытянул его вперед.

Подъем по железной лестнице занял меньше минуты, но увенчался таким успехом, что и Ланской, и Драгоновский сразу воспряли духом. Дверь, без паутины, подметенные металлические пластины, на которых оказались частичка снега и мокрые следы, а также слышимый женский парфюм.

— Как думаете, каков процент вероятности, что братья затеяли парфюмерный бизнес?

— Нулевой, — усмехнулся Ланской.

Киприан взялся за ручку двери, досчитал до трех — и дернул ее на себя.

Но все, что удалось поймать парням в ускользнувшем мгновении, это распахнутое настежь круглое окно, грязные половицы, покрытые пылью, застывшие восковые свечи, горевшие, как минимум, вчера, расстеленный в углу комнаты матрац, на котором не было даже одеяла, а также — разбросанные по всей комнате флаконы с духами.

— Что за черт? — изумился Киприан.

— Похоже, что тут кто – то был… и судя по парфюму, это девушка, — Феликс взял платком один из флаконов и нашел название марки. — Достаточно дорогие и стойкие. С явным ароматом миндаля.

— У меня ощущение, что чем больше мы копошимся тут, тем страшнее будет ответ, — вдруг сказал Драгонвоский, прикрыв окно и задвинув щеколду.

— Скажите, а можно ли как – то наслать проверку сюда? Хотя бы…

— Чтобы выехали, нужны доказательства и официальное заявление, — помотал головой Киприан. — Нет, Елисеевы тут же отмажутся. Успеют прибраться, вычистить склады… Нет, пока ждем. Собираем улики. Наша первостепенная задача найти Дарью.

— А у вас нет ощущения, что она где – то тут, рядом? — спросил вкрадчиво Феликс.

— Это вас флаконы надоумили на подобные выводы? — улыбнулся Киприан.

— И не только… Смотрите: взрывы, сразу два, отравление детей до этого и сейчас, подозрения на Аква Тофана, вся эта ситуация со Штильцами и Павловыми… слишком много игроков, между которыми должно быть связующее звено.

— Павлов не конкурент Елисеевых, значит, вражду денег отметаем.

— Да. Но между ними была связь через брак Дарьи и Аркадия Павлова. Первая ниточка. И потом, вспомните, пожалуйста, перебинтовывала ли мне Лидия спину после того, как меня принесли из казематов?

— Да… было дело… я еще спросил, зачем…

— А вот я думал, показалось мне или нет, был ли сие бред или же… в общем, — Феликс прочитал горло, — Лидия не будет переделывать просто так. Она так делает только в одном случае: когда или шов, или бинт наложен неверно. Но как может медик, работающий, как минимум, пять лет на фабрике и уже видевшая многое, не уметь правильно бинтовать?

— Вы хотите сказать…

— Хочу спросить: а что делает подделка Дарьи на своем рабочем месте без базовых знаний в медицине? — глаза Ланского сверкнули сталью. — Я ни у одного пациента не увидел капельницы, ни разу не обнаружил Дарью за уколами, в также заметил, что все тазы, миски для растворов и операций чистые, но не помытые. А просто неиспользованные.

— С чего вы взяли?

— Что они не используются? Когда металлические миски работают, даже при обычном шитье раны, мы, хирурги, можем бросить небрежно скальпель или зажим. Это микроскопические, но царапины. А на фабрике, тем более такой крупной, травмы — это повседневность, обыденность. И тут бы миски работали как… не знаю даже… а у них дно гладкое, как зеркало. Я в них могу смотреться и бриться — не поранюсь.

— И ваши догадки позволяют уже мне предположить, что настоящие доктора тут долго не задерживаются, потому как у Дарьи гонора и власти много, а вот способностей ноль, — Драгоновский щелкнул пальцами, после чего прокашлялся. — А это значит, что она всю работу скидывала на настоящих докторов.

— А они не тянули нагрузку в одиночку, — согласился Феликс. — И кстати… это вяжется с ее действиями. Дарья меня попросила взять именно пятый, шестой и седьмой цеха, так как ими руководит Игнатов.

— Кто?

— Ее любовник, — не стал медлить доктор. — У него что – то в кишечником, и она, понимая, что опасность есть, поставила меня на данный участок. А на нем — основное производство, которым руководит ее благоверный. И таким образом, она решила две проблемы…

— Оставила вам самые тяжелые случаи травмы в этих цехах и приблизила к своему возлюбленному, чтобы вы быстрее помогли, в случае чего, ему, — Киприан поджал губы и мотнул головой. — Гениально. А еще говорят, что дамы тупы. О нет, в очередной раз убеждаюсь, что их ум, когда нужно, зашкаливает.

— Но остается все – таки главный вопрос: где настоящая Дарья?

— У меня есть одна мысль.

— Поделитесь?

— Не сегодня, — Киприан вдруг зевнул и, убрав нож в карман, указал доктору на выход. — Идемте. Отоспимся. А то мне завтра еще работать смену до шести, а вам — до девяти. Лидия и Маоа примут письма от информаторов, я их предупредил.

— Когда вы успеваете? — удивился искренне Феликс, уже спускаясь вниз.

— Поверьте, послужите с мое в Канцелярии — научитесь летать сквозь стены.

Они тихо прыснули, и вскоре оказались в теплом лазарете, в полумраке, созданном масляной лампой на столе, и аромате трав, который пришел в это зеленое помещение вместе с Лидией, заваривающей в ординаторской чай на конфорке.

***

Не успел Феликс продрать утром глаза, как ему на стол в лазарете опустились стопки из вышедших свежих номеров газет. Корреспонденцию на фабрику доставляли утренней почтой, однако она была настолько ранней, что ни Ланской, ни уснувший под утро на диване в ординаторской Киприан не уследили за приехавшим грузовиком.

Зато с этой задачей справилась Лидия, которая развешивала простиранные бинты на бельевой веревке и мельком выглянула в окно.

И, пока Феликс отдыхал после семи ночных операций, а Киприан видел десятый сон, улегшись всего час назад, Лидии удалось спуститься во двор, получить от почтальона кипу газет, а также столкнуться во дворе с Марой.

Ларсен шла в своей роскошной шубке, шляпке, пряча руки в муфте, а также щеголяя роскошным лисьем воротником. Ее губы сверкали блеском красной помады, на глазах чернела туш, а веки блестели от дорогих теней. Кожа девушки лоснилась, словно была покрыта воском, а на скулах краснели румяна, натурально замаскированные под «морозный».

Увидев знакомое лицо, Ларсен тут же перебежала дорогу и, оказавшись около невзрачной Лидии, взяла девушку под локоть и, отведя под арку, подальше от глаз, хищно улыбнулась:

— Видела статьи? — Ларсен кивнула на газеты в руках Лидии.

— Еще нет… а что?

— Как?! — Мара посмотрела на дымящиеся окна шестого цеха. — Взрыв на фабрике Елисеевых! В аккурат перед Королевской поставкой! Да вы что, мисс Лидия, вы хоть представляете масштаб сенсации?!

— Не особо… Для меня взрыв — это лишние часы в лазарете, у операционного стола рядом с господином Феликсом, — заметила строго Ильинская. — Вам не понять…

— Ну почему же, — Мара последовала за Лидией в лазарет, — я же присутствовала вчера ночью, когда Феликс и Киприан кинулись помогать тем, кто пострадал. И помнится, вас я начала наблюдать около обломков здания только спустя час.

— Потому что я собиралась! — возмутилась Лидия.

— Что там собираться? Три пузырька и бинт ты собирала час? — уточнила с язвой Мара, обогнав вдруг Ильинскую и встав против света, как сама смерть. — Лида, хватит. Ты просто не захотела никуда идти. Мол, в лазарете есть дела, а Феликс с Киром сами разберутся.

— Откуда такие мысли, мисс Ларсен? — вдруг спросила Лидия, посмотрев рыжеволосой бестии в глаза. — Мой высший приоритет — это служба господину Феликсу. И как только я примчалась, я успела вместе с ним вытащить из – од обломков первого рабочего. А вот вас я вообще не наблюдала, — ответила шпилькой Лидия, — и Киприан даже уточнял, где вы.

— Что?!

— Да – да, мисс Ларсен. Я ни на что не намекаю, но, по – моему, взять в руки фотоаппарат и блокнот гораздо быстрее, чем собрать все для оказания первой помощи…

Мара вдруг замахнулась рукой, но в этот момент ее за запястье схватили бледные пальцы. Девушка развернулась и, увидев только доктора, попыталась вырваться, но Феликс, крепко держа запястье Ларсен, вдруг процедил сквозь зубы:

— Еще раз вы замахнетесь на мою ассистентку — и ваша репутация окажется под вопросом в глазах Киприана.

— Да как вы смеете? — прошипела девушка, вновь дернувшись. — Вы и пальца Киприана не стоите, чтобы так говорить с его… будущей женой.

— Кем? — удивился елейно Феликс, и его бровь изогнулась. — Не припомню, чтобы кузен изъявлял такое намерение. Даже в пьяном угаре он себе такого не позволил бы выпалить, все не обдумав.

— Да вы… вы…

— Не смейте трогать мою жену, — сурово проговорил Феликс, оттолкнув Мару к выходу из арки. — За ее грехи отвечу я сам.

Ларсен лишь фыркнула, развернулась на каблуках сапожек — и отправилась в лазарет к «своему будущему мужу», а Феликс, обернувшись к Лидии, набросил ей на плечи свое пальто и, приобняв, тихо сказал:

— Не обращай внимания. Собака лает — караван идет.

— Собака стала лаять часто, и караван сбивать, — заметила Лидия в такт.

— Собаку можно перевоспитать. Это не проблема.

— Собаку — однозначно, но не химеру.

Они переглянулись — и оба тихо рассмеялись, после чего отправились в лазарет, чтобы прочесть «гениальные» очерки журналистки, невесть как проникнувшей на территорию и сделавшую снимки.

Стоило газетам перекочевать к нему на стол, как он сразу же нашел нужные колонки и рубрики, обвел их ручкой и, начав вычитывать, порой не мог сдержаться от усмешки. Киприан не стал даже брать очерки своей «жены» в руки. Его клонило в сон после ночного дежурства и купирования последствий взрыва в цехе, а потому он отвернулся к спинке дивана, зарылся носом в собственное пальто и продолжил дремать.

Мара вскорости исчезла из лазарета, поняв, что от Киприана не дождется никакой помощи, и более ее никто не видел и не слышал. Для Лидии это был тревожный сигнал: подобную заносчивую личность лучше было держать на глазах, чем потерять из виду.

— Зачем нам эта шумиха, я так и не понял, но надеюсь, Киприан знает, что творит, — шепотом произнес Феликс, сложив газеты в стопку.

— Я тоже… Кстати, доктор, можете посмотреть пару пациентов. Ночью они бредили, а утром была высокая температура.

— Да, конечно. Пару минут.

Феликс отложил газеты в сторону, достал свой кейс и, набросив белый халат, направился к пациентам.

И правда, у нескольких повысилась резко температура тела д тридцати восьми градусов, однако Феликс, проверив слизистые, горло и глаза, не смог сразу сказать, в чем дело. Стул у всех был нарушен, однако характерных пятен на теле не было.

— Лидия, а приготовь – ка мне глюкозу, соль с теплой водой и унитиол.

— Вы думаете…

— Почти уверен.

Феликс подошел к одному их страдальцев, который скрючился от боли в животе и, попросив лечь на спину, внезапно обратил внимание на подушку.

Красные пятна вместе с пеной…

Ланской резко перевернул больного, услышал истошный вопль, увидел скрюченные в судороге пальцы и вывернутые под неестественным углом кисти рук. Глаза бедняги, которому на вид нельзя было дать больше тридцати, выпучились, глазные яблоки покраснели от лопнувших капилляров, зрачок плохо реагировал на свет, а все лицо побелело, словно парня окунули в муку.

— Лида! Теплую воду с солью! Немедленно! И абсорбент! Любой! Живо!

Феликс перевернул парня обратно на бок, подставил первый найденный алюминиевый таз к кровати и, поставив себе ширмы, приподнял пациента. Надев быстро перчатки, Феликс взял из кейса деревянную палочку для осмотра горла и со всей силы надавил на корень языка.

И был счастлив, что организм больного откликнулся. Рвотные массы вышли так быстро, что Феликсу потребовалось всего два промывания теплой водой с солью, чтобы добиться практически чистого содержимого желудка.

— Феликс, — Лидия дернула доктора за рукав, указав на таз.

Точнее, на его содержимое.

И Ланской, присмотревшись, вдруг увидел нечто даже непереваренное.

Превозмогая свою брезгливость и понимая, что содержимое желудка пациента может рассказать о многом, доктор взял небольшой пинцет и, выцепив объект, положил на поднесенное Лидией блюдце.

Но и без экспертизы было ясно, что стало причиной интоксикации…

Поэтому, убрав ширмы и встав так, чтобы все пациенты его видели, Ланской гаркнул:

— Кто ел что – то с конвейеров?!

Тишина.

Больные резко прекратили стонать, стиснув до скрипа зубы.

Феликс оглядел всех злыми глазами, потом пошел по всему ряду кроватей. Пациенты сжимались, отводили взгляды, корчились от боли, а некоторые даже успевали глубоко вдохнуть и не дышать, пока Ланской шел мимо.

— Я предупреждаю, — вдруг вкрадчиво заметил доктор, положив руку на металлические поручни кровати, — кто не сознается — к вечеру будет в гробу. То, что вы съели что – то с конвейера, останется тут, в лазарете. Вас никто не подвергнет наказанию, кроме вашей совести. Но мне нужно знать: кто, что и в каком объёме сожрал? У вас ровно два часа, — Феликс выпрямил спину и расправил плечи, после чего странно посмотрел на совсем молодого паренька с веснушками, — и время пошло прямо сейчас…

Он развернулся на каблуках туфель — и отправился вниз по лестнице.

Ланской был не дураком, он уже приготовился к любым действиям по реанимации, если кто – то не скажет, однако и того, что доктор с ассистенткой извлекли из желудка первого пациента было достаточно. Конфеты… вновь шоколад… и вновь те же симптомы, что и у мальчишек в госпитале почти год назад.

— Рабочие фабрики точно не в курсе, — еле слышно, чтобы слова донеслись лишь до слуха Феликса, выдала Лидия. — Если бы они знали о каком – то плане, то точно бы не стали ничего хватать с лент.

— Остается вопрос: впервые ли случаи отравления? Или они настолько тупы, что не передали друг другу информацию?

— Они могли не связать конфеты и…

— Лида, — Феликс повернулся к ней, но тут же сменил гневный тон на умиротворенный, — Переваривание обычной шоколадной конфеты — это час. От силы — два. То, что мы с тобой увидели… да этой конфете нет и двадцати минут. Где он достал ее тут, в лазарете?

И тут Феликс с Лидией одновременно переглянулись.

Посмотрев на второй этаж, они коллективно приняли решение.

Шмон Феликс не поощрял с гимназистских времен. Он хорошо помнил, когда их смотритель осматривал комнаты учеников, находя сигареты, алкоголь или еще что, указывающее на недвусмысленные походы в женский корпус. И Ланской помнил на своей спине, что было за найденные бутылки с сидром или, еще хуже, папирос, которые ученики покупали у моряков или военных. А Феликс еще и учился рядом с портом…

Обыскав под ошарашенные взгляды тумбы пациентов, посмотрев у них под кроватями, а также откинув одеяло каждого, Феликс с ужасом понял: утаенное эти бедолаги держат в своих комнатах.

Но как туда выбить ордер?..

И ни один рабочий не клюнул на его угрозу… Как прижать? Чем?!

Феликс чувствовал, как в голове начинают бегать мысли. И одна сбивала другую на такой скорости, что вскоре перед глазами доктора заплясали мушки. И лишь Лидия, безразличная ко всему, вдруг выдала так громко, что даже у Феликса, в оглушающей тишине лазарета, затрепетало в груди сердце:

— Доктор, я готовлю докмуенты на выписку?

— Что?

— Ну… раз пациенты не больны… точнее, вы же не будете их лечить насильно? Да и к тому же, вы можете навредить еще больше. Например, вы думаете, что они отравлены… но они сего не подтверждают. Начнете лечить да и загубите своими абсорбентами.

Феликс изогнул бровь, но взгляд Ильинской все объяснил.

И Ланской, хоть и не до конца понимая правил игры, согласился на сию партию. Он состроил суровое лицо, потер подбородок двумя пальцами, словно и правда обдумывал слова ассистентки, после чего пожал плечами и заявил:

— Ты права. Я и правда… не смею поступать так жестоко… Господа! — он обратился в уже вконец испуганным до полусмерти больным, — Готовьтесь завтра на выписку.

— Но…

— Видимо, я и правда ошибся с отравлением. Раз все молчат, значит, вы и правда не знаете ничего. Да и не ели чего – то нового. На столовую еду погрешить тут никак нельзя, — начал подталкивать на нужные мысли Ланской, — я также вчера ее вкушал. И, как видите, здоров. Да и моя ассистентка — тоже. Поэтому тут дело не в отравлении. Возможно, банальная простуда. Но это, по вашему кодексу, не повод прогуливать смены, — Феликс быстро припомнил короткий свод правил, который ему дали при оформлении. — Поэтому — arrivederci, как говорят в высшем обществе.

И вновь разворот на каблуках. Феликс уже наслаждался этим спектаклем, как и Лидия, последовавшая за ним с понурой головой. Конечно, она не была огорчена, а лишь ждала. Ланской поклялся: как только кончится этот ад и они вернутся в Швейцарию, девушка получит сполна и отпуск, и денег, и украшений… а с него еще и курс восстановления волос…

«Ничего, затребую чеки за моральные страдания с Драгоновского.» — подумал Ланской, спустившись на первый этаж.

Киприан уже не дремал на диване, а спокойно сидел, смотря в окно на грозовое небо.

Вновь тучи заволокли пространство над морем и стремительно неслись к фабрике, опутывая своими клубами флюгера. Часы неумолимо отсчитывали минуты д начала рабочего дня, а около взорванного ночью цеха уже собрались несколько рабочих, которым Сошников на что – то указывал пальцем.

С административного корпуса было неслышно речи старика, но по артикуляции и жестам Феликс тут же понял: смотритель знает что – то. И орет до потери голоса, желая поскорее разобрать завалы, тем самым скрыть причину.

Но свои предположения Феликс засунул себе же в глотку. Он понимал: к Сошникову у него предвзятое отношение, и судить о поступках старикашки он трезво не в состоянии.

— Доктор…

— М? — Феликс обернулся к потускневшему Киприану. — Что – то случилось?

— Да, — Киприан спустил ноги на пол и, размяв руки, внезапно сунул правую в карман брюк. — Я вчера так и не отдал вам. Но… смотрите, что мне удалось найти вчера в завалах…

Киприан вытянул руку и, разжав пальцы, показал доктору дорогую серебряную сережку с аметистами. И у Ланского в голове словно взорвались несколько мелких петард. И узор, и кайма металла, и камни были ему до боли знакомы.

Он присел рядом с Киприаном, перенял у него сережку и, осмотрев на свету, изумился. Камни сияли даже без солнца, при свете ламп, словно множество мелких звезд…

— Неужели…

— Я помню ваше видение, — подтвердил его догадку Драгоновский, и посмотрел устало на Феликса. — Я уверен, это из одного набора. И ее обронила…

— Дарья, — закончил Ланской. — Значит, она и правда тут. И я не шизофреник.

— Именно.

Феликс протянул украшение назад канцелярскому главе, но в этот момент Киприан, сжав пальцы доктора в кулак и тем самым спрятав сережку от лишних глаз, посмотрел Ланскому в лицо и строго сказал:

— Спрячьте. Куда хотите. Но ни одна живая душа не должна знать об этом.

— Почему я?

— Потому что я так сказал, — приказным тоном заметил Киприан. — Делайте, как я говорю, пожалуйста.

И Феликс понял: не просто так. Драгоновский что – то задумал. Но что?

И тут же в груди кольнуло. Ланской прижал ладонь к рубашке и, вдохнув, посмотрел перед собой. Он не увидел никого, кроме Лиды, но за ее спиной, в тени колонны, куда не попадал свет от окна и ламп, заклубилась тьма.

Смерть… она вновь пришла за чьей – то душой…

— Я направил запросы, — вдруг сказал Киприан, встав с дивана и начав собираться в цех. — Сегодня – завтра будет информация, а послезавтра — придут официальные ответы.

— Неужели, и в змеином логове есть мыши? — криво уточнил Феликс, понимая, как глупо звучит конспирация.

— Был бы хлеб, а мыши будут, — улыбнулся Киприан. — И какое это логово змей? Так… смех один.

Он ушел, и вскоре Феликс с Лидией, оставшись одни, не нашли ничего лучше, кроме как наблюдать за действиями Сошникова из окна.

Глава 20

Рабочий день прошел в относительном спокойствии.

Никто из пациентов так ни в чем и не сознался, и Феликс исполнил собственную угрозу: просто отпустил страждущих в общежитие, выписав больничный на три дня. По регламенту, больше было нельзя. И Ланской, видя, что прокапанные и вылеченные физрастворами бедолаги побрели к общежитию, почему – то подумал о Киприане.

Почему канцелярский глава отдал ему сережку? Это же важная улика и всучить ее на хранение обычному доктору это был какой – то абсурд

Поэтому, дождавшись, когда Дарья уйдет в цех к своему любовнику, Ланской, засев за принесенные Лидией газеты, начал их просматривать. Взяв из футляра очки, которые доктор применял не так часто, Феликс начал водить ими по тексту, выискивая любые отличия, и в итоге он их отыскал.

— Смотри, — подозвал он Лидию.

Девушка приблизилась и, поставив баночку с йодом на стол, посмотрела на слово в диоптре очков.

После этого Феликс показал ей следующее — и Лидия, ахнув, поняла. Она посмотрела с уважением на Ланского, но он, проигнорировав немй комплимент, за пару минут смог отыскать пять слов, которые отличались шириной шрифта.

— Мара гениальна в своей простоте, — усмехнулся Ланской, выписав себе в записную книжку слова. — Итак «Он», «Елисеевы», «были», «пожар», «дома», «два года назад»

— Два года назад Елисеевы были дома во время пожара? — не сразу поняла Лидия, попробовав сложить послание.

— Нет, это означает, что Елисеева Дарья была дома во время пожара два года назад, когда сгорел особняк Павловых, где мы жили, — тихо пояснил Феликс. — Как, правда, Мара это узнала, если я просил об этой информации только вчера, но да ладно. Так, дальше «Отравление», «фабрика», «давно», «пропавшие», «братья» Стоп, пропавшие братья? — сам у себя спросил Феликс. — Лида, скажи, ты знаешь чету Елисеевых?

— Ну такое

— Подскажи, Константин и Игнат — это единственные сыновья?

— Вообще, их должно быть трое, — она потерла щеки, словно замерзла. — Насколько я помню, старший — это Константин, он первенец. Игнат — второй, недоумок

— Лида.

— Ну правда же, — невозмутимо продолжила девушка. — И потом ходили слухи, но официально Елисеевы это не подтверждали. Мол, госпожа Елисеева родила снова. Но младший сын оказался слабым и все уже похоронили его. Но мальчик выжил, и вроде как его отправили к бабке на юг, где был чистый воздух, горы и море.

— А имя скажешь?

— Не знаю, — помотала головой Лида. — Честно с этим третьим тайным сыном вообще все было странно. То он есть, то его нет. Короче, там даже высший свет был в замешательстве.

— Ладно, будем считать, что сие легенда, — заметил Феликс, продолжив смотреть статьи Ларсен. — «Мальчик», «Николай», «был», «тетушки», «южный» Значит, сын Дилары – Дарьи и Аркадия все – таки уехал к кому – то. И в пожаре погиб или младший сын или

— Это мальчик, которого вы видели в доме, где мы жили?

— Да. А ты знаешь, чей он, этот особняк?

— Киприан посвятил меня в детали, — уклончиво ответила Лидия.

Но вскоре Феликс понял, почему.

Дверь в лазарет грохнула, и в помещение ворвалась злая Дарья.

— Помяни черта, — шикнула Лида.

Елисеева, только завидев Феликса и его ассистентку, тут же метнулась к ним с такой скоростью, что до Ланского донесся с опозданием вихрь воздуха, созданный фигурой Дарьи.

Оттолкнув бесцеремонно Лидию, словно та была прислугой, Дарья нависла над сидящим на стуле Феликсом, как грозовая туча над полем. Ее глаза сверкали злобой, а губы дрожали, но девушка еще могла себя сдерживать, чтобы не сквернословить.

— Доктор вы

— Бог ты мой, что с вами? — стараясь перебрать в голове все варианты, где он мог ошибиться, уточнил Феликс.

— Вы! — она ткнула его в грудь своим тонким пальцем. — Вы вы я вам поверила а вы

— Да что случилось?! — изумился Феликс.

— Он умирает! — взорвалась вдруг Дарья, и по ее щекам потекли слезы.

Феликс тут же подскочил на стуле, поддержал Елисееву под руки и, усадив на свое место, быстро налил воды. Поднеся холодный стакан к девушке, он сразу увидел, как из – под прядей волосы виднеется неаккуратно приклеенный шрам, но в данный момент решил на сем не акцентировать внимание.

Елисеева явно не играла: так не смогла бы даже Лизелотта Пульвер, фильмы с которой Феликс посмотрел почти сразу после переезда из России в Швейцарию в пятидесятых годах прошлого века.

— Прошу вас, госпожа Елисеева, успокойтесь. Что случилось? Кто умирает? Кому – то плохо после вчерашнего взрыва?

— Да! — это слово она выплюнула из – за соплей и слез. — Моему то есть господину Игнатову он лежит корчится от боли его тошнит

Феликс тут же отреагировал.

Он поднял Дарью на ноги и, кивнув Лидии, заметил:

— Ведите меня. Вы же, наверняка, его отпустили в общежитие.

— Нет он он

— Где?

Дарья замялась, поджав губы. Ее глаза забегали по кабинету, словно она что – то искала, и Феликс, положив руки ей на плечи и сжав суставы девушки под тканью халата, посмотрел ей в глаза и сказал так, как говорил своим пациентам, кто боялся иди на операцию:

— Вы понимаете, что если сейчас не скажете, он погибнет? На вас же будет сей грех, Дарья Николаевна. На вас, не на мне. Я уже понял ваши отношения, нет смысла скрывать от своего коллеги такие подробности, — Феликс увидел страх в глазах девушки. — Я знаю знаю поэтому, если и правда его любите, скажите, где вы спрятали своего благоверного и почему.

***

Феликс никогда не верил в истинную любовь, так как измерял сие чувство в гормонах, запахах и приятных ощущениях, которые дарят друг другу люди в таком неуравновешенном состоянии, но ни разу бы не подумал, что эта «химия» способна на подобное.

Доктор знал: привилегированные живут не в общежитии, а в одном из корпусов фабрики, ибо там и центральное отопление от котлов, и почище будет. Но Ланскому и в голову бы не пришло, что Игнатов уже как свой обжился в тесной коморке Дарьи Елисеевой на втором этаже административного корпуса.

Выйдя из лазарета и зайдя в соседнюю деревянную дверь, похожую больше на входную в парадных Санкт – Петербурга, Феликс и Лидия поднялись за Елисеевой по темному подъезду с каменными винтовыми лестницами, вошли внутрь своеобразной комнаты и увидели нечто невероятно схожее со стариной девятнадцатого века.

Желтые обои в линейку, чугунная люстра, от которой тянулся косичкой провод вдоль всего потолка, старая советская кровать на двоих, стоявший на табурете алюминиевый таз с теплой водой и растворенными в нем травами, а также задернутые парчовыми шторами арочные окна — вот, что ждало доктора и его ассистентку в убежище Елисеевой.

Феликс сразу подошел к Игнатову, который, как и говорила Дарья, корчился на кровати от боли. Парень был насквозь мокрым от испарины, его рубашка и штаны прилипли к телу, как и волосы ко лбу и вискам, а около кровати стоял еще один таз, только поменьше, в котором были и вчерашний ужин, и сегодняшний завтрак. Причем, почти непереваренные.

И вновь доктор увидел то, что и в случае с пациентом в лазарете. Та же самая конфета, такой же формы и с идентичной красной начинкой.

— Что он ел? — Феликс поставил на край кровати кейс и, взяв инструменты, начал осмотр. — Слизистые сухие, красные На зубах и дёснах кровь. Ночью была рвота с ней? — Феликс обернулся к Дарье, и она кивнула, приложив руку ко рту. — Понятно. Лида, готовь раствор для промывания. Потом глюкозу и унитиол. Похоже, в конфетах, что он съел, был яд.

— В конфетах?! — изумилась Дарья, рефлекторно потерев шею. — Доктор вы

— Если скажете, с какого цеха он спер коробку со слабостями и подскажете название — никому ничего не скажу, клянусь своей честью, — Феликс посмотрел на Елисееву. — А я свое слово держу. И то, что ваш Тимофей в таком состоянии, результат его неосторожных действий.

Дарья промолчала, хотя по ее дрожащим губам и искрящимся злобой глазам Ланской понимал: внутри девушки происходит буря. А учитывая, что он знал об ее самой главной тайне, фальшивая Елисеева сейчас была у него на крючке — и выхода попросту не существовало.

Елисеева вдруг опустилась на корточки перед кроватью Тимофея, сунула руку под край матраца в ногах парня, поискала что – то рукой — и выудила из – под ткани английский револьвер. Направив дуло на доктора, Дарья вдруг выпрямила спину и, вскинув голову, заметила:

— Ты смеешь мне ставить условия?

— Более того — я это делаю, — усмехнулся Феликс, но руки приподнял. — Госпожа Елисеева, зачем столько сложностей? Неужто вы не могли бы списать себе в зарплату по себестоимости пару коробок конфет?

— Это тебя не касается, — сорвавшись на хрип, прошипела девушка. — Поможешь?

— А у меня разве уже есть выбор? — уточнил Ланской.

— Есть. Могу тебе продырявить голову и сказать, что сам решился, — вдруг выдала Дарья, и Феликса это насторожило. — Или же ты сейчас ему колешь что – то от яда, или или прямо тут закончишь свой недолгий век.

— Как и ты.

За спиной доктора щелкнул предохранитель маленького пистолета, звук которого доктор бы не перепутал ни с чем. Он резко обернулся — и с ужасом понял, что попал. Причем, даже не в некрасивую историю, а самый худший расклад.

Лидия стрелять умела, и делала это из раза в раз все лучше, а вот чего ожидать от Елисеевой Феликс не знал. Плюсом ко всему этому кошмару, Лидия бы прикончила Дарью с первого выстрела, и с телом девушки пришлось бы возиться это лишний геморрой Канцелярии

— Дамы, хватит, — приказал строго Ланской. — Дарья, опустите револьвер. Лидия направила на вас оружие, так как она защищает меня. Как только она увидит, что мне не грозит опасность, она

И вдруг выстрел!

Стекла окна за спиной Дарьи треснули, разлетевшись сверкающей крошкой по полу, а сама Елисеева, замерев с гримасой боли на лице, выпустила из рук оружие — и рухнула на пол.

Ее взгляд мгновенно остекленел, а Феликс, оттолкнув Лидию к стене, приказал:

— Пригнись!

И в этот момент над головой самого Ланского пронеслась со свистом еще одна ворвавшаяся в комнату пуля. Она снова затрещали, осколков стало больше, в помещение проник морозный ветерок, колыхнувший портьеры, на которых теперь было две дыры

Тимофей заерзал на кровати, но так и не пришел в себя, а Дарья, замерев на полу, издала свой последний стон. Глаза закрылись, губы разомкнулись, пальцы разжались, расслабившись навсегда, на полу, пропитывая темные доски, растекалось бордовое пятно.

Лидия, увидев рану на задней части шеи Дарьи, прикрыла рот рукой, чтобы ее не вырвало, а Феликс, посидев пару минут у стены и убедившись, что более выстрелов не предвидится, подполз на коленках к телу Елисеевой.

— Черт, — протянул он, осмотрев рану.

После этого, встав и тихо подойдя к окну, доктор взял свой скальпель и, отодвинув одну из портьер, приказал Лидии:

— Открой дверцу шкафа.

— Зачем?

— Не хочу быть продырявленным дважды, — заметил доктор.

Лидия осторожно подбежала к шкафу и, толкнув дверцу с зеркалом, сразу же спряталась за ней, так как ее била мелкая дрожь, а Феликс, увидев в отражении пейзаж за окном, присмотрелся. Отодвинув портьеру так, чтобы видеть все, что было на улице, доктор с удивлением обнаружил, что на соседнем корпусе здания, на втором этаже, не было окон. Они были замурованы. И дырок там не было.

Зато чуть выше, где располагался чердак, оказалось круглое окно, которое бы идеально подходило для места засады.

Достав свои карманные часы и взглянув на время, доктор вернул подарок Лидии на место и выудил из внутреннего кармана жилета свои очки. Построившись так, чтобы стекло бликовало на свету, Феликс повертел несколько раз окулярами, и в ту секунду, когда уже собрался убрать, вдруг увидел в отражении ответный блик.

— На пол!!! — рявкнул Феликс.

Но Лидия вжалась в стену около шкафа — и в ту секунду, когда доктор ощутил мощный толчок в ладонь, до его слуха донесся сначала тихий, а затем — оглушающий звон битого стекла. Феликс отбросил очки, от которых осталось лишь одно название, кинулся к кровати Тимофея и, похлопав парня по щекам, понял, что придется тащить на себе.

Примерившись так, чтобы не уронить страдальца, Феликс перебросил его правую руку через плечо, взял исхудавшего инженера на руки и потащил к выходу.

Лидия рванула следом — и вдруг

Выстрел, грохот стекла и самый страшный для Феликса вскрик.

— Лида!

***

Время остановилось.

Ланской бросил в коридоре на полу Игнатова и, вернувшись за девушкой в комнату, потянул ее на себя, заставил встать и, вытолкнув из комнаты, закрыл дверь. Внутри послышался вновь грохот, но теперь он был безопасным.

Но Ланского уже не волновала ни судьба трупа поддельной Дарьи, ни жизнь ее любовника. Он знал, чем лечить, поэтому не переживал, да и внимание его вновь сфокусировалось на Ильинской, которая, сползая по стенке на корточки, с такой силой сжимала ткань рукава платья, что у девушки побелели костяшки пальцев.

И Феликс, забыв обо всем, упал вместе с ней рядом на корточки, посмотрел в скривившееся от боли лицо Лидии — и вдруг с ужасом понял, что девушка старается не кричать. Она сжимает до крови губы, ее зубы скрипят от натуги, а в горле застрял стон, который должен был стать криком.

— Лида Лида посмотри на меня, — растеряв всякую спесь, попросил Феликс, осторожно тронув двумя пальцами подбородок девушки.

И ассистентка подняла взгляд, но доктор увидел лишь мучение в глазах Лидии.

Она сама посмотрела на красный от крови рукав платья, убрала руку, всю в бордовых оттенках, и лишь усмехнулась, наконец – то выдохнув облачко горячего пара в холодный коридор.

— Ерунда

— Ерунда?! — возмутился Ланской, крикнув, но тут же вдохнул и взял себя в руки. — Дойдешь до лазарета? Я осмотрю и зашью. У меня осталось обезболивающее.

Феликс стянул свое пальто, набросил на плечи девушки и, подняв Лидию на ноги и убедившись, что она точно дойдет, вновь взял на руки Тимофея, от пятнистого лица коего у доктора сработал рвотный рефлекс, но Ланской сдержался.

Как пронеслись три часа, Феликс не запомнил. Он начал жить на автомате. Осмотр, постановка диагноза, забор всех анализов, какие он мог сделать в данных условиях, потом — операции. С Тимофеем доктор разобрался быстро: промывка желудка, противовоспалительные и капельницы. Унитиол доктор также вколол, однако сразу пожалел, что потратил ампулу на Игнатова: толку с него? Дарья еще могла бы что – то рассказать, а он – то что

— Ай

— Потерпи, — Феликс осторожно ввел лидокаин, и Лидия, рефлекторно схватившись за ткань платья, сжала ее. — Вот так. Сейчас посиди пару минут. Вроде ничего не задето, быстро вытащу, зашью и

— Господин Феликс, вы сами ранены.

— Что? О чем ты?

Доктор быстро осмотрел себя, но только в тот момент, когда проверил руки, вдруг увидел, что у него идет кровь. Была разрезана осколков кожа между большим и указательным пальцем, и Феликс, лишь усмехнувшись, обработал все раствором и, капнув несколько раз спиртом, перебинтовал ладонь, закрепив узел на запястье и затянув его зубами потуже.

— Вот это и правда ерунда, — заметил доктор.

Он уложил Лидию за двумя ширмами в самом конце коечной очереди, около окна, где было больше света, горели поновее лампочки и было проще проводить операцию.

Феликс, разрезав рукав и уже промыв рану, наскоро осмотрел входное отверстие и, по привычке начав расстёгивать рубашку пациента, вдруг получил такую оплеуху, что сам испугался.

Лидия вскочила и, пискнув от остаточной боли в руке, схватилась за рану. Она тут же осознала, что сделала, и отвела взгляд, однако Феликс даже и не думал ее ругать. Наоборот — он спокойно подошел, присел на край кровати и, посмотрев на Лидию, убрал ее руку от раны.

— Я же только промыл

— Извините извините меня я по привычке

— Ничего, — он сменил перчатки и, посмотрев в окно, увидел развидневшееся небо. Тучи ушли, из – за корпусов фабрики выглянул желтый диск солнца, и его свет плавно окутал лазарет.

На лицо Лидии упали оранжевые полоски, и ее глаза тут же засияли изумрудными драгоценными камнями, ресницы почернели, но на их кончиках образовались золотистые капельки, похожие на искры, кожа из бледной, почти белой, окрасилась в оттенок топленого молока. Светлые кудри стали янтарными, а алая кровь девушки показалась Феликсу гранатовым соком, который покидал Ильинскую вместе с жизнью

Но он тут же тряхнул головой, прогоняя дурацкие мысли, и, облачившись в белый халат, натянул на лицо маску.

Лидия к этому времени уже сняла верхнюю часть платья и, с боем, но стянула и юбку, оставшись лишь в белоснежном исподнем, которое было и то большим на измученном диетами теле Ильинской бесформенной тряпочкой. А Феликс знал: Лидия носит чуть ли не подростковый размер из – за своего астенического телосложения.

— Чувствуешь что – то?

Феликс провел скальпелем по коже, пустив кровь, но у Лидии не дрогнул ни один мускул. Лицо девушки было расслабленным, но тело было сковано внутренней судорогой.

— Если что – то почувствуешь, сразу говори. Терпеть запрещаю.

— Хорошо.

Лидия отвернула голову и начала смотреть на ткань ширмы, а Феликс, спокойно занявшись привычной рутиной, не мог не порадоваться везению ассистентки. Пуля вошла неглубоко, застряла в мышце, не тронув кость. Быстро вытащив кусок свинца и кинув кругляш в миску с окровавленными ватными кусками, Феликс сшил и мышцу, и слои кожи Ильинской, но почти сразу заметил, что тело девушки блестит от испарины.

Воспаление? Уже?!

— У тебя голова кружится?

— Немного. Но я потеряла кровь и наверное много.

— Нет, — помотал головой Феликс, сбросив перчатки в мусорное ведро и надев новые. — Лида, тебе плохо?

— Нет только пить хочу

— Тошнит?

— Нет

Феликс налил ей стакан воды и, помогая привстать, чтобы Лида не подавилась жидкостью, помог выпить все до дна. И на глазах врача, Ильинская немного ободрилась. Ее дыхание, хоть и не стало ровным, все – таки урегулировалось. Сердце не отбивало сто десять ударов в минуту, а глаза не бегали от страха.

Завернув девушку в одеяло и положив на две подушки, Феликс вытащил раненую руку ассистентки, чтобы контролировать ее положение, и сказал:

— Не ложись пока на правую сторону. Швы я, конечно, наложил, но

— Доктор, а что с

— Игнатовым?

— Нет, с Елисеевой, — Лидия сжала его пальцы, и Феликс повторил ее действие. — Она там так и лежит?

— Ах да да она еще там Надо сообщить Сошникову, чтобы

— Не ходите, — Лидия приподнялась и, взяв второй рукой Феликса под локоть, поднявшегося с кровати, удержала на месте. — Пожалуйста, не трогайте ее больше Вдруг убийца до сих пор ждет?

— Вряд ли. На улице минус, причем, сильный. Человек не высидит на чердаке столько. А там отопления нет сто процентов. Поэтому любой, даже самый отбитый убивец, уже свалил оттуда куда подальше.

— А вдруг он пришел проверить? — вдруг выдала Лида. — Он пришел проверить, нашел только Дарью и теперь

— Так, заканчивай свои фантазии выпускать в свет, — Феликс уложил Лидию и, укрыв одеялом, провел рукой по волосам девушки. — Отдохни до вечера, потом пойдем в общежитие. А приедем в Швейцарию — я тебе куплю все, что захочешь.

— Даже дом в горах? — усмехнулась Лидия, начиная засыпать от лекарств.

— Ну в целом если взять мои накопления и взять кредит смогу.

— Какой же вы все – таки

— Отдыхай.

Он осторожно поднес ее руку, которую все это время держал, к губам и, поцеловав, оставил девушку в приятном недоумении одну. А сам, проверив по дороге Тимофея, наконец – то отошедшего от отравления, спустился в приемный блок лазарета, где его оглушил крик:

— Доктор! Доктор! Срочно!

— Боги, что такое?!

— Убили! Убили! Убили Дашу нашу! Убили! — Сошников вбежал в лазарет с безумными глазами, которые, как показалось Феликсу, вот – вот бы выкатились из орбит. — Доктор Ланской! Помогите! Надо изучить тело! И подать заявление к жандармам!

— Погодите, вы хотите, чтобы я дал

— Да! Чтобы вы дали справку об этом как его ну когда вы режете трупов и все узнаете

— Вскрытие, — прошипел Ланской, сразу выдохнув в сторону.

Вечерок намечался более чем веселый...

Глава 21

Больше всего Феликс ненавидел в студенческие годы, когда получал именно второе высшее в Граце, подрабатывать в прозекторских, около городских больниц, где ему приходилось по ночам препарировать по стандарту старых людей и погибших детей и матерей при родах.

В пятидесятые годы на Земле медицина еще не шагнула вперед, а добила те зачатки, что были, война всего мира с Германией. Феликс видел последствия, успел изучить, как можно что – то доказать тем же следователям в морге насчет причины смерти, а также научился подделывать бумаги об органах и одним отрезать, а другим пришивать, однако это не шло ни в какое сравнение с тем, в каких условиях его заставили работать сейчас.

Сошников был далеко не таким простым стариком, каким его хотел бы видеть сам Ланской. Сам доктор, будучи натурой эгоистичной и циничной до мозга и костей, думал, что может считывать людей идеально. Но как же он просчитался с этим мерзким стариком

Распорядитель фабрики не стал поднимать лишний шум, не считая истерики в лазарете. Вместо этого, где – то достав мешок из черной ткани, похожей на велюр, Сошников затолкал в него тело и, поручив перенос трупа куда – то в подвалы фабрики, приказал Феликсу быть ровно в одиннадцать вечера в катакомбах под вторым корпусом.

И Феликс, в очередной раз выйти на ступеньки административного корпуса, не удержался и, достав пачку с сигаретами, которые таскал с собой как прикрытие, и поджег одну из папирос с шоколадным оттенком.

Он вновь закашлялся, так как до Троелунья он не курил уже более пятидесяти лет. И Лидия, видя это в окно, сначала хотела ему погрозить, но потом вернулась в кровать, после того, как Феликс показал ей кулак и состроил определенную мину, которая была первым китайским предупреждением.

— Ну только выздоровей, — шикнул Ланской, туша сигарету о снег на перилах.

Он уже развернулся, чтобы идти в лазарет и проверять Тимофея, как вдруг его внимание привлекло странное свечение на чердачном этаже фабрики.

Было уже в районе четырех вечера, на Пирогово и пригороды опустились густые сумерки, в небе появились сиреневые и оранжевые оттенки, а море было непривычно спокойным, так как его шума было даже не слышно.

Феликса привлек быстро перемещающийся огонек на чердачных этажах корпусов напротив административного. Все здание было единым большим организмом, и вскоре огонек перекочевал в темноту над взорванным цехом, а затем остановился ровно над третьим.

У Ланского кольнуло в груди, а под ребрами что – то сжалось, словно печенка и поджелудочная решили одновременно заявить о патологиях. Огонек тем временем несколько секунд то угасал, то наоборот появлялся в полумраке чердачных круглых окон, пока в итоге не растворился в сумраке.

И если Феликс секунду назад хотел пойти на разведку, то в последний момент его остановили звуки моторов грузовиков. Колонна из старых машин с огромными прямоугольными кузовами. Однако Феликса удивило, что машины приехали пустыми.

Проехавшись по кругу вокруг здания общежития, они быстро встали в единую колонну около отгрузочного цеха. Водители повыскакивали из кабин, доставая на ходу бумажки и ключи зажигания, их кирзовые сапоги заставили снег не то что скрипеть, а стонать и хлюпать под собой, а отборная матершина показалась Феликсу до того знакомой, что он невольно сплюнул.

Когда – то же он варился в таком обществе

Огонька больше не было, а ворота фабрики с жутким свистящим скрипом затворились. Охрана закрыла их еще затворками и заглушками по всему периметру. Захочешь — не убежишь.

И Феликса это удивило: разве сейчас грузовики не встали на погрузку?

— Доктор!

Он обернулся — и увидел Сошникова, который стоял на тротуаре в своей черной шубе, ондатровой шапке и дорогих туфлях с зимней подкладкой. Он смотрел на Феликса с некоторым вызовом, на что Ланской лишь спустился к распорядителю и, изобразив покорность и страх, услышал:

— Пойдем. До одиннадцати ждать нельзя. Через три дня тут будут их сиятельства, светлейшие князья Елисеевы. И коли не найдем причину, нас тут же и

Он махнул рукой, и Феликс, удивившись такой реакции, молча зашел за своими инструментами в лазарет, проверил еще раз Тимофея и, попрощавшись до ночи с Лидой, вернулся к Сошникову полностью готовым.

И старик, без лишних предисловий, привел доктора в ледяной подвал, обложенный плиткой, в котором

Феликс тут же приложил к лицу руку в перчатке, от которой пахло его же одеколоном. Он сначала не поверил, что слышит этот аромат, но потом, когда Сошников привел его к металлической двери, повернул дважды ключ в замке и пропустил врача в хорошо освещенное помещение сразу шестью лампами, Феликс не удержался и громко ахнул.

Настоящий кабинет эскулапа: металлические столы, два кресла с ремнями для фиксации, множество шкафов с реагентами, пробирками, микстурами и записями с прошлых

— Вы что здесь опыты ставили?! — изумился Феликс, только прочитав протоколы на столе. Они были даже не спрятаны и не прикрыты.

— Упаси господь, дорогой мой, просто изучали трупы, — не стал скрывать Сошников. — Видите ли, наш высокоблагородный князь Константин Николаевич окончил медицинский, а потом отучился еще и на какого– то там химического технолога. И ему было важно знать, как сладкое и его химические добавки влияют на органы людей.

— Но это это же

— А что тут такого? — старик скинул шубу с шапкой и бросил их на пустой операционный стол. — Мы изучали только тех, кого удавалось выкупить у семей. А знаете, почти каждая дама была готова отказаться от своего мужа за триста золотых, так же, как и бедная семейка не брезговала получить в дар от князя Елисеева почти пятьсот золотых и сто серебряных за помершую от гриппа дочку. И то верно. Толку – то с нее? Зарплаты более не принесет, а так хоть за ее душу дадут столько денег

— Прошу вас, замолчите.

— Да ты просто молодой еще, сразу видно: только – только от мамки отняли, а ты уже и загулял, и с какой – то прошмандовкой связался, — продолжал Сошников, пока Феликс изучал записи и изумлялся наглости старика. — А я вижу по тебе, мальчик мой, толковый ты. Мозгами явно в своего отца пошел. Тебя лишь надо направить в дело нужное

Морщинистая ледяная рука коснулась горячего запястья Феликса, и доктор, вздрогнув, отшатнулся. На пол упали бумаги, которые Ланской читал, но Сошников никак не отреагировал на листы. Демонстративно наступив на кипу доказательств ногой, он указал на лежавший слева от Феликса труп и вкрадчиво сказал:

— Скажешь, отчего девочка скончалась и тогда, и считай, что твоего дисциплинарного взыскания не было.

У Феликса тут же заныла спина, однако он не подал виду.

Посчитав, что покориться будет сейчас нужнее, чем показывать свой характер, доктор молча переоделся в халат, натянул маску с перчатками и, разложив свои инструменты, которые ничуть не шокировали Сошникова. Наоборот, старик лишь бросил свой пренебрежительный взгляд на количество скальпелей и бросил в Феликса:

— Вот вы эскулапы, совсем людей не щадите. Только бы резать.

«Ты даже не представляешь, с каким бы удовольствием я отрезал тебе язык и кое – что другое!»— подумалось Феликсу, но он вновь сдержался.

Он начал стандартную процедуру: осмотр, запись на листках протокол от руки, а потом, когда закончил с внешней фиксацией деталей, нашел в углу помещения резиновый фартук — и принялся вскрывать.

Морозы и холод помогли. Тело фальшивой Елисеевой почти не подверглось разложению, а время смерти Феликс так и так записал верно для будущих полицейских гостей в эту обитель. Осмотр печени лишь подтвердили время, записанное ранее, а вскрытая затылочная часть и разрезанная почти до лопаток часть спины помогал Феликсу описать причину смерти более подробно.

Доктор делал все тихо, без лишних слов, и при этом, когда дошел до желудка Дарьи, увидел странную картину. Ни в желудке, ни в кишечниках не было переваренной пищи или ее остатков. Каловые массы также оказались не сформированы, что удивило врача. Он зафиксировал это, однако сам для не смог сразу дать объяснения.

Поэтому, сделав небольшой забор крови, Феликс убрал пробирку в свой кейс, как вдруг услышал от Сошникова:

— Куда вы кровушку ее берете?

— На анализ. У меня есть основания полагать, что пуля, хоть и стала причиной смерти, но ей помог и яд.

— Яд?!

— Да. Не единожды пули смазывали ядом, чтобы даже от пустяковой раны жертва умирала в муках, — заметил Феликс, смотря на извлеченную пулю в металлической чашке. — Поэтому я заберу и пулю на исследование, и кровь.

Он обернулся, чтобы поставить чашку, как вдруг странный гул над головой, а потом — что – то похожее на быстрые шаги, но словно на четвереньках. Как будто нечто передвигался п массивной вентиляционной шахте по – собачьи.

Феликс тут же вскинул голову, но не успел и слова сказать, как из воздуховода вылетела решетка, крикнул в стороне Сошников, а в доктора полетел баллончик.

Ланской успел отскочить, маленькая канистра ударилась о стенку, а потом — о кафельный пол. В воздух вырвался мерзкий душок, от которого заслезились глаза, свет замерцал и погас, где – то упала ручка рубильника и послышались электрические щелчки.

Дверца скрипнула, порываясь захлопнуться, но Феликс, реагируя на автомате, достал из – под свитера спрятанный револьвер — и пальнул по темной фигуре. Сошников вновь завизжал, спрятавшись под столами, а Ланской, привыкнув к темноте, вдруг заметил, как что – то юркнуло вправо.

Доктор выстрелил туда, и в этот момент его с ног сбило нечто.

В темноте было тяжело что – то рассмотреть, но Ланской почувствовал, как тонкие ледяные пальцы, скрюченные под странным углом каждый, сомкнулись на его горле, начав душить. Ноги убийцы взяли тело доктора в тиски, не давая двигаться, рука не смогла дотянуться до револьвера, а другая была бессильна разжать хватку пальцев.

И вдруг в сумраке раздался жуткий кашель, который Феликс сравнил с туберкулёзным, а после этого ему на лицо упали несколько горячих капель. Доктор тут же отвернулся, с силой дернулся, ударил оппонента из последних сил под ребра и, спихнув убийцу с себя, вдруг ощутил, как его по затылку чем – то огрели.

Не тяжелым, но достаточно увесистым, чтобы перед глазами поплыло.

Феликс перевернулся на живот и, отползая к стене с шкафами, вдруг услышал из тьмы цоканье каблуков, лязг какого – то металлического предмета, а после помещение оглушил душераздирающий крик Сошникова.

Сквозь шум в ушах, Феликс услышал слова мольбы, просьбы о помиловании и еще какой – то бред, но это все померкло в оглушающем не хуже контузии крике старика. Он не кричал даже, а визжал, как свинья, которую режут живьем.

И вдруг — пламя.

Оно вспыхнуло так неожиданно, что доктор подумал, что у него начались галлюцинации. И лишь когда первые языки пламени тронули его руку, он почувствовал боль и понял, что пора убегать. И нестись от этой фабрики куда подальше, перепрыгивая не только через забор, но и сугробы

Феликс пополз к выходу, как вдруг вспомнил о пуле. Улика!

Поднявшись на ноги и, опираясь то на столы, то на стены, доктор дошел до металлической чаши, нашел в своем кейсе перчатки и сунув пулю в латексную оболочку, закрутил и спрятал в карман. Закрыв кейс и уже ощущая, как легким не хватает кислорода, Феликс ринулся к двери.

Выбежав в черный коридор, в конце которого виднелась оранжевая полоска света, Феликс быстро пробежал темноту — и буквально вырвался на улицу по скользкой лестнице. За его спиной раздался оглушительный хлопок, который толкнул доктора вперед — и Ланской, упав в снег, вскрикнул.

Перевернувшись на спину и посмотрев назад, доктор вдруг увидел, как на фоне огненного вихря, вырвавшегося из подвалов, по лестнице, словно дьявол из своих подземных чертогов, поднимается та самая черная фигура в долгополой шляпе, черном костюме и с висевшим на ее шее знакомым медальоном

Фигура поднялась к Феликсу, сделала было шаг, но вдруг, обернувшись вправо, ринулась прочь. Она ловко вскарабкалась по водосточной трубе, добралась до чердачного окошка — и скрылась в неизвестности, в то время как Феликс, смотря на все это, почувствовал, как теряется в тумане.

***

Пожарные сирены, вой бригады скорой помощи, которую Феликс впервые увидел на фабрике, а также несколько жандармских грузовиков прибыли в Пирогово глубокой ночью. Кем и когда они были вызваны, Ланской даже знать не желал, но был благодарен.

Смотря из окна лазарета на распределившихся по фабрике и ее цехам полицейским, Феликс лишь глубоко вдыхал и выдыхал, когда на него накатывали волны боли. В затылке саднило, а вот живот крутило так, словно ему завтра нужно было сдавать очередной экзамен.

— Доктор, то, что вы рассказали, лишь подтверждает мою информацию, — выдал Киприан, присев рядом с Феликсом на подоконнике. — Если верить моим источникам, у Елисеевых дочь пропала ровно двенадцать лет назад. Как раз после родов незаконнорожденной Марины.

— Это мы и так знали, — безразлично протянул Феликс, прислонившись виском к холодному стеклу.

— Мы предполагали. Но вы оказались правы. Мой помощник, Виктор Штрекер, все – таки отыскал одну из служанок, что работала в доме Елисеевых десять лет назад. И она подтвердила, что Елисеева рожала. Но втайне.

— И еще что – то? — уточнил Феликс, видя по довольному, хоть и бледному, лицу Киприана хорошие новости.

— Помните, вы нашли этикетку?

— И что?

— На ней было написано, что в составе есть свинец, так?

— Да.

— А это лишь подтверждение, что братья Елисеевы вновь нарушили запреты и стали использовать эту дрянь. У них уже были судебные иски от пострадавших и отравившихся, но тогда суд не смог ничего доказать. А теперь они не отвертятся, — обрадовался Киприан, но вдруг закашлялся. И Феликс тут обратил на сие внимание. — Господин Феликс, но это не конец.

— Мда?

— Да. Я все – таки смог найти. Смог найти

Киприана вдруг согнуло, он приложил руки ко рту, и Феликс, забыв о своей боли, поддержал под локти канцелярского главу. И поблагодарил бога, что они сидели рядом с кроватью Лидии, которой доктор до ухода оставил на всякий случай алюминиевый тазик.

Но Драгоновский, даже осев на колени и приготовившись к рвоте, вдруг задрожал, как при лихорадке. Его лицо покрылось испариной, а руки затряслись, как после хорошей пьянки. Канцелярский глаза поднял воспаленные глаза на Феликса, и Ланской, сразу подняв Киприана и доведя до свободной койки, уложил парня на холодную подушку и простынь, после чего включил лампу на прикроватной тумбе.

Драгоновский тут же зажмурился и отвернулся от света, и Феликс увидел, что у Киприана появилась вновь та же сыпь, что и раньше, а также слегка позеленела кожа.

— Господин Киприан, что вы ели?

— Ничего с утра тошнило не стал ничего есть.

Феликс приложил тыльную сторону ладони ко лбу и щекам парня, и ощутил жар. Пот был холодным, а пульс у Драгоновского оказался таким, что никакой отбойный молоток и в подметки не годился.

— Полежите, сейчас помогу.

Ланской вновь замешал воду с солью, заставил Киприана выпить — и вновь, как только канцелярского главу вывернуло чуть ли не наизнанку от рвоты, увидел непереваренную сладость. Остатки какого – то то ли кекса, то ли пудинга

— Не ели, говорите? — доктор кивнул на остатки трапезы в тазике.

— Это еще вчера было, — выдал на одном дыхании Киприан, приложив ко лбу ладонь.

Он тяжело дышал, часто сворачивался в комок от боли в животе, но потом выпрямлялся, когда спазм отпускал. И Феликс, сжалившись, достал из кейса спазмолитические таблетки и, дав их Киприану, также заставил проглотить с порцией уже обычной воды.

— Полежите немного. Температура спадет, боль притупится. А потом

— А потом я бы хотел поговорить с каждым.

Феликс подпрыгнул на стуле и чуть не упал, встав на ноги, а Киприан, подскочив на кровати и увидев пришедшего в сумраке лазарета, лишь усмехнулся. Опустившись на подушку и посмотрев в темный потолок, он указал на незнакомца Феликсу и подошедшей из – за ширмы Лидии, и сказал:

— Прошу любить и жаловать пропавший третий сын Елисеевых

На свет прикроватной лампы вышел худой мужчина, с каштановыми волосами, зачесанными на бок, с идеально выбритым лицом, зелеными кошачьими глазами, прямым носом и острыми чертами лица. Его одежда не выдавала в нем ни князя, ни какого – то высокопоставленного чиновника, но трость с золотым набалдашником и дорогие кожаные туфли указывали на водящиеся в кошельке банкноты.

Незнакомец скинул свой плащ, встал около кровати Киприана так, чтобы быть напротив удивленного Феликса и ошарашенной Лидии. И только после того, как Драгоновский становился, дабы прокашляться, незнакомец посмотрел в глаза Ланскому и представился:

— Михаил Николаевич Елисеев, старший сын семейства и владелец всех фабрик в центральной регионе материка, — он поправил лацканы пиджака, — извините за столь долгое ожидание, но сами понимаете, с юга не так – то быстро сюда добираться.

— Михаил? — изумилась Лидия, схватив доктора за руку. — Неужели тот самый?..

— Да, тот, который при жизни стал призраком и легендой в собственной семье, — подтвердил Михаил. — А вы, простите?

— Мисс Лидия

— Ну мне это ни о чем не говорит, — как – то легко отмахнулся парень, обратив свой взор на Феликса. — А вот о вас я слышал И даже видел ваши фотографии в недавнем выпуске «Вечернего Дельбурга».

— Доктор Ланской, — Феликс быстро склонил голову, но вдруг увидел протянутую к себе руку. — Вы

— Я все знаю, — сказал Михаил вкрадчиво, словно пытался таким образом расположить к себе доктора.

И Феликс, робко протянув руку, коснулся горячей ладони Елисеева.

— Итак, господа, пока сюда не прибыли мои дурачки, можете рассказать, что случилось? Почему на фабрике за три дня два взрыва? И какого черта уже три трупа?

— Это долгая история, — вырвалось у Феликса.

— Я готов выслушать, доктор.

Феликс посмотрел в глаза Елисееву, и вдруг его кольнуло в живот. За спиной Михаила возник призрак Сошникова, который кивнул в сторону князя и, посмотрев на Феликса, склонился в почтительном жесте. И Ланской сам не понял, что это значило: что Сошников признавал этого человека хозяином, или

— Доктор, что с вами? Вы побелели весь, — вдруг обеспокоился Киприан, привстав на кровати.

— Да так, ничего, — тяжело дыша, выдохнул Феликс. — Ваше сиятельство

— Просто Михаил, — сразу остановил Елисеев. — Вам разрешаю.

— Хорошо. Михаил Николаевич, подскажите, вы знаете что – то о судьбе своей сестры Дарьи после ее незаконных родов? За кого ее выдали? Куда отослали? И что с ней сталось после пожара в доме Павловых?

Молчание. Только гул ветра за окном и звуки сирен около цехов.

Феликс смотрел на Елисеева, а тот, в свою очередь, на самого Ланского. Лидия уже напряглась, как и Киприан, переводивший взгляд с Михаила на доктора, но те, казалось, начали общаться телепатически, так как не сводили друг с друга взгляда.

— Знаю, — не хотя признал Михаил, но сразу отвернул голову, чтобы смотреть не на доктора, а во тьму лазарета. — Это я помог Лидии бежать из горящего особняка. Выходил, помог ей переделать документы, а потом

— Потом?

— Потом она сбежала и куда — я не знал до нынешней минуты.

Глава 22

***

(спустя1 год)

Владимиру стоило огромных усилий и денег, чтобы утаить сам факт возвращения «умершей» дочери Елисеева в мир живых, сделать ей паспорт, но и его припрятать до лучших времен, а также отвезти саму девушку в самую далекую глушь материка, куда бы не ступила ни одна нога канцелярской крысы.

С Елисеевыми все было обговорено, обе стороны подписали своеобразный бартер: Владимиру достается судьба Дарьи в обмен на нужное покровительство и содействие в комитетах по вопросам мануфактур и открытию новых предприятий.

Штильцу все это сделать было крайне несложно, а Елисеевым до боли не хотелось даже смотреть на то, во что превратилась Дарья за каких – то десять лет брака. Из семнадцатилетней девчонки с улыбкой до ушей и сияющими изумрудными глазками она превратилась в бледный скелет, обтянутый кожей, с впалыми скулами, серыми губами и поредевшими волосами.

— А вы извращенец, батенька, — выдал на прощание Штильцу генерал. — Бороться за такое или вы думали, что Дашка какой была в шестнадцать, таковой и осталась?

— В отличие от вас, я не считаю ее просто инкубатором, — процедил сквозь зубы Владимир и, припрятав бумаги соглашения, покинул в ту ночь дом Елисеевых на своей карете.

Штильц перевез Дарью в далекую губернию около моря, где у него оказалась от тетки дача. Дом был добротный, из кирпича, отопление старуха также провела, дабы коротать последние дни в тепле, а с водой и вовсе не было проблем: с гор текли чистейшие ручьи, а чуть выше обосновались озера, питаемые подводными течениями и снегом с вершин.

Охотиться тут можно было с ранней весны до глубокой осени. Да и зимой было чем поживиться, просто мало кто тут жил и промышлял отстрелом. Но Владимир не гнушался: пока ждал в банке ближайшего города переводы денег от экономки, мужчина ловко заряжал охотничье ружье и приносил каждый день то перепелов, то куропаток. Иногда удавалось подстрелить зайца, и для Дарьи, отвыкшей от нормальной еды в доме Павлова, это стало праздничными днями.

— Чем он вообще тебя кормил? — уточнил Михаил, сопровождая сестру к столу.

Брату пришлось поехать за Дарьей и Владимиром, так как ему и самому нужно было пересидеть в глуши. По письмам своих товарищей из комитета, он понял: Канцелярия взялась за директоров предприятий, которые курировало их министерство, а потому подчиненным лучше было пока держаться подальше от своих кабинетов.

А поскольку ни детей, ни супруги в доме не было, Михаил испросил разрешения ехать с Владимиром. И чиновник не стал отказывать. Помощники нужны были всегда, тем более, что слуг они пока нанять не могли, а жить как – то нужно было первую неделю.

Зима в тот год выдалась не особо холодной и снежной, а потому на юге уже в феврале было довольно – таки тепло. На деревьях начали набухать почки, с гор веяло хвоей и медом, а из городка шли ароматы специй, которые начали привозить торговцы с востока.

Если для Владимира родной вотчиной стали леса, то Михаил обосновался около моря. Рыбы было также достаточно, как и лесного зверья, а потому Дарья каждый день пробовала новые блюда.

Первый шок, слабость и лихорадка улетучились. И на их место начали постепенно приходить покой и умиротворение. Елисеева оказалась покладистой и хозяйственной, она могла поддержать разговор и даже часто рассказывала Владимиру по вечерам о восточных нравах и обычаях.

— Мой покойный супруг часто бывал за границей и видел их быт, — улыбалась Дарья, сидя рядом со Штильцем в их комнате перед камином. — И он рассказывал, что я очень похожа на их

— Прекрати, — вдруг попросил Владимир, подняв ее лицо к себе. — Ты никакая не восточная девушка. Наша, обычная точнее необычная

— Владимир, вам вроде бы уже и много лет, а вы все еще не научились говорить красивых речей, — елейно протянула Дарья, поглаживая его щеку.

— Молодость сладко льстит, зато возраст говорит искренне, — заметил Владимир, наклонившись к девушке.

Михаил, слыша все из – за стенки своей комнаты, лишь вздыхал и смотрел в потолок. Все было неверно, все неправильно. Пожар унес жизни ее семьи, а Даша даже не поехала на похороны. Супруга и двух сыновей хоронили за деньги Елисеевых, но официальным «спонсором» выступил Константин, в чьей юрисдикции и оказался дом, в котором жили Павловы.

Он знал все. Кроме нового местоположения сестры.

Коли бы вызнал, уже бы убил

Михаил посмотрел на очередное письмо, адресованное Дарье от Константина. На бумаге расплывались угрозы, а также предложения, в коих парень открыто приказывал Дарье явиться к нему «на ковер».

Письма приходили в дом Михаила, так как для Константина было не секретом, кто помогает Дарье, однако Елисеев и не думал выдавать свои секреты. Получая эти конверты с верным посыльным, которого встречал и провожал дворецкий на Восточный вокзал, Михаил даже улыбался: неужели Константин доселе не послал к ним своих убийц? Вычислить ведь не так просто, коли есть искреннее желание.

Елисеев молча порвал бумагу и бросил в камин перед собой. Огонь с радостью подхватил клочки листка, после чего разгорелся еще ярче, облизав своими языками брошенное ему в придачу Михаилом полено.

Дни неслись, бежали месяцы, и вот случилось то, чего больше всего боялся Владимир с самого начала

— Мне надо уехать, — выдал в один из дней Штильц, собираясь в город, а точнее — на вокзал.

Его чемодан был собран с вечера, а около его с Дарьей кровати лежали пальто и дорожные перчатки. Сама Елисеева, ничего не понимая, проснулась рано утром, чтобы узнать у Владимира причину, но Штильц, лишь грустно посмотрев на девушку, коснулся губами ее лба и сказал:

— Я решу нашу проблему — и мы наконец – то поедем домой

— В Дельбург?!

— В Столицу! — воодушевлённо заметил Владимир.

— Вова

— Жди. Я скоро приеду за тобой.

Однако на пороге, уже прощаясь с Михаилом, который и подал ему трость с перчатками, как какой – то мальчик на побегушках, Владимир протянул Елисееву бумагу с адресом и номером телефона, а после сказал удрученно:

— Увезите отсюда. Скоро август. Сюда запросится Женя А если

— Не оправдывайтесь, я ждал этого дня, — выдал строго Михаил, спрятав бумажку.

Но в этом было столько же смысла, сколько и в попытке утаить от Даши вечерний выпуск журнала «Столица». Владимир, словно на свою беду, сам и разрешил Дарье оформить на издание подписку — и получать номера каждые четверг и воскресенье.

Михаил и не собирался ничего скрывать от сестры. Но и говорить не желал

Но вечером, услышав из комнаты Дарьи крик, Михаил рванул пулей на второй этаж, ворвался в покои — и увидел, как девушка, упав на колени и дера в руках желтые страницы журнала, плачет. Ее скрючило, словно старуху от боли, плечи осунулись, голова вжалась, подбородок прижался к груди, а пальцы сомкнулись на бумаге с такой силой, что вскоре послышался хруст разрыва страниц.

— Он

— Даша

— Он поехал к ней он к ней поехал

— Она его официальная жена. Не поехал бы — поплатился бы своей репутацией

— Он к ней поехал

— Даш

— Он к ней уехал он уехал он уехал к ней! К ней! К этой мерзкой Евгении!

Михаил закрыл дверь комнаты, чтобы девушка не сбежала, но вскоре понял: Дарья никуда и не собиралась. Ей было попросту некуда. Сжавшись еще сильнее и не обращая внимания на слова брата, упавшего перед ней на колени, Елисеева рыдала и кричала, проклиная не только Владимира, но и его жену, и детей.

В аду прошли три дня

А потом Михаил, ощутив, что сам теряется в пространстве, слег с лихорадкой. И как некстати это случилось в самый день отъезда. И кони были готовы, и карета, оставленная Владимиром им в пользование, и даже двое слуг, которых они успели нанять — все ждало отъезда.

— Ваше сиятельство, ехать нельзя, — выдал вдруг конюх, услышав страшный кашель Михаила. — Вы в дороге того прихвораете сильнее

— Пошел! И чтобы не останавливался до до самого до самого Дельбурга!,.

И кучер не остановился.

И кони неслись по дорожным ухабам так, что порой сердце подпрыгивало в груди. И ветер дул, и дожди шли, и дыхание то сбивалось, то успокаивалось, но, несмотря на все тревоги и волнения, Михаил приказывал гнать, с редкими простоями на постоялых дворах, чтобы не загубить коней.

— Нельзя вам далее, барин погибнете

— Гони, я приказал!

Но увы, это был последний приказ, который отдал Михаил в здравом рассудке.

До Дельбурга их довезли, карету загнали во двор дома Елисеева, Дарью определили в покои, а к барину вызвали доктора. Слуги в доме Михаила засуетились, написали, кому нужно было, и вскоре вокруг Елисеева уже кружились и терапевты, и канцелярские дознаватели

С туманом в голове, с гулом в ушах и путанными мыслями Михаил дал показания, заранее выученные, но потом провалился в тяжелый сон — и пришел в себя только спустя два дня, когда к нему напросился самый неожиданный посетитель.

Доктора запрещали прием, но Михаил, услышав имя и фамилию, приказал пустить.

Владимир ворвался в комнату, как черный ангел смерти, и, не снимая плаща и своей треуголки, подбежал к кровати Михаила, тряханул парня за плечи и, заставив того прийти в себя быстрее, чем от приема микстур, прошипел ему в лицо:

— Где она?

— В пятой ко

— Нет ее там, — вкрадчиво произнес Владимир. — Где Дарья?

— Да там она там

— Бежала она, Михаил Николаевич, не углядели вы

И вдруг жесткая оплеуха, заставившая Михаила не то, что откинуться на подушку, а попросту потерять сознание, и уже потом узнать, спустя неделю, когда здоровье более – менее выправилось, что Дарья и правда бежала и в дом Штильца не возвращалась.

Глава 23

— А потом? Что было потом? Она просто исчезла? — удивился Феликс.

Но Михаил замолчал, как только рассказ дошел до момента побега Дарьи из его дома. Казалось, Елисеев погрузился в некий потусторонний мир, а его взгляд в пустоту означал лишь контакт с невидимым собеседником.

Все то время, что Михаил вещал, за его спиной, словно страж, возвышалась фигура Сошникова. Призрак старика смотрел своими ястребиными глазами в пустоту за Феликсом, но доктор не придал этому значения.

Его слегка мутило, однако доктор радовался, что его сознание не решилось покинуть бренное уставшее тело. Голова гудела, но не до такого, как раньше. И Феликс, смотря то на Михаила, который застыл и как – то резко потускнел, то на призрака рядом с ним, невольно взглянул на Киприана.

Канцелярский глава уже сидел сам на кровати, положив руки на согнутые колени. Его все еще потряхивало и тошнота иногда подступала к горлу, но Драгоновский все терпел и глотал, чтобы не опозориться и дослушать появившегося так вовремя свидетеля до конца.

— Скажите, а у вас есть хоть какие – то права на фабрику? — уточнил Драгоновский.

— Конечно. Именно на данном производстве в моем праве одна шестая.

— В таком случае, вы можете давать указания?

— Да. Но хорошо бы, чтобы явился Костя Константин Николаевич, — вдруг поправился Елисеев, поправив нашейный платок. — Он — полноправный хозяин после смерти нашего отца. Да, он не стал вычеркивать меня из завещания, хотя и мог, но но все – таки я ему отчасти признателен и благодарен.

— Но вы можете дать приказ рабочим покинуть все цеха?

Михаил посмотрел на Киприана как на душевнобольного. Но Драгоновский не отвел взгляда. Наоборот — он спустил ноги с кровати, оперся руками на ледяные перекладины корпуса и выгнул спину, максимально ее выпрямляя.

— Зачем вам это? — деловито уточнил Елисеев.

— Затем, что, скорее всего, Дарья тут, на фабрике, — вдруг подключился к разговору Феликс. — Я уверен, это она стреляла по моей Лидии. И я могу сказать со стопроцентной гарантией: если ваша сестра училась на технолога или что – то похожее, она знает все яды.

— Даша закончила Золотой Университет в Столице по специальности «пищевое производство», — вспомнил сразу Михаил. — Но я не припомню, чтобы она увлекалась ядами.

— Тогда скажите, — Феликс сунул руку в карман жилета и достал платок, развернул его и показал содержимое Елисееву, — вы знаете, чье это?

И тут у Михаила побелело лицо.

Он потерял свое хладнокровие, схватил руку доктора и, сжав так, что на коже остались красные следы, впился взглядом в сережку. Она поблескивала золотым цветом, отражая свет пламени на тонких фитильках свечей.

Михаил поднял глаза на Феликса и глухо спросил:

— Откуда это у вас?

— Мы нашли эту сережку и еще кое – что в сгоревшем цехе, — сказал спокойно Феликс, и Киприан слегка сощурился, следя за реакцией Елисеева.

— Еще кое – что?.. Это что?

Феликс достал и обертку с составом. И в этот момент Елисеев, вскочив с места, уронил свой стул и, выпустив из рук трость, схватился за волосы. Его зрачки сузились, по лбу покатились бисеринки пота, а губы задрожали, когда он увидел определенное слово

— Костя клялся он клялся мне что

— Клясться можно до изнеможения, но факт — вещь неоспоримая, — Феликс все убрал вновь в карман жилета. — Поэтому я поддержу идею господина Драгоновского. Пожалуйста, остановите работу цехов. На сутки. Всего лишь на двадцать четыре часа. Сюда прибудут люди Канцелярии, жандармы

— Что вы хотите найти?! — вдруг крикнул Михаил.

— Разве не ясно? — удивился Феликс. — Вашу сестру. Настоящую. А не фальшивку, которую вы нам выдавали все это время за Дарью Кстати, кем была на самом деле та девушка?

Михаил снова замолчал, но потом, осев на стул и превратившись из князя в обычного человека, еле сдержал слезы.

— Это была моя Даша

— Что?

— Ту, что я выдавал за сестру, была моей любовницей, — сквозь зубы, прорычал мужчина. — Да, они очень похожи И даже Константин, когда я ему показал ее, не сразу понял, что я привел подделку. И лишь потом мы договорились держать все в секрете: и авантюру с Павловыми, и связь Штильцев с нашей семьей, и побег настоящей Даши из дома

— Погодите, так вы не знаете, где настоящая и по сей день?! — изумилась Лидия.

Михаил промолчал снова, и Феликс, сопоставив факты, вдруг кое – что понял:

— Вы знали, — глухо произнес доктор, встав и перекрыв своим телом свет так, чтобы фигура Елисеева оказалась в тени. — Вы догадались, куда придет мстить ваша сестра. И кому. Вы же на какое – то время останавливали производство, когда шли проверки после первой волны отравлений?

— Д – да

— Дарья желала отомстить вам всем, — предположил Феликс, — и начала, что логично, с дальней фабрики. С того места, куда бы мало кто приехал даже по крайне необходимости.

В этот момент голову пронзила вспышка боли, и Феликс увидел, как Сошников, посмотрев на него грозно, помахал доктору пальцем.

— Кем был Сошников? — спросил Ланской прямо. — Ни один распорядитель не имеет такой власти. Даже самые приближенные так себя не ведут. Кто он?

— Я не мог открыто влиять на дела фабрики и следить за ней — тоже, — выдал сразу Михаил, эта тема для него была явно не такой болезненной. — А вот Даша могла. Более того, я приставил к ней своего старого технолога. Это и был Сошников. Раньше он служил на центральной фабрике, знал внутреннее устройство наизусть. И я был уверен: он удержит и Пирогово под собой. И, в случае чего, прикроет Дашу. Но он пошел дальше

— И в чем же? — Феликс невольно потер щеку, на которой почти затянулся шрам от удара старика в подвалах.

— Он нашел все схемы Константина, которые пришлось быстро подчищать. Нашел крыс, шпионов и прочую неугодную нам шелуху он вычистил филиал. Но потом начал слать странные письма. Не с отчетами, а с какой – то ерундой.

— Расскажете?

— Да, он говорил, что, будто бы, видит на чердаках по ночам огонек фонаря. Трижды проходил там с ребятами из инженерного, ставил ловушки, но никого не поймал. А огонек мерцал каждую ночь.

— И, я повторюсь, вы догадались, — заметил Феликс. — Вы поняли, что Дарья пришла за своим. Но предпринять ничего не могли

— Пока Даша остается призраком прошлого, пусть таковой и будет, — вдруг сказал строго Киприан. — Наша задача ее отыскать и изловить. Я не могу пока обвинять, но мне кажется, что отравление детей — ее рук дело. Плюс, ей бы это не составило труда. Да и легенда о призраке — не такая уж и странная.

— Что вы имеете в виду? — удивленно спросил Михаил.

— На чердаке мы нашли несколько флакончиков из – под духов. Но пахло от них не парфюмом. Мы знаем, что дети, скорее всего, умерли от «Аква Тофано», — Киприан посмотрел на Феликса, и тот кивнул. — Мы сами ели конфеты вашей фабрики, и травились. Но не могли связать события, так как или пили, или же были другие факторы, сбивающие с толку. Однако везде, где было горе и смерть, присутствовала ваша семейка. И ваши сладости. Не так давно мне прислали бумаги, — Киприан сунул руку в карман брюк и достал сложенный лист бумаги, — тут имена всех, кто отравился, а также их чеки за последние дни перед попаданием в больницы. Все, подчеркну, абсолютно все ели ваши шоколад и конфеты. Симптомы одни, время — тоже, а помимо яда, который попал в сладости, ваше производство использовало доктор, подскажете?

— Да. На упаковке написана формула ацетат свинца. В простонародье — это «свинцовый сахар», вы применяете его для сладковатого вкуса. Помимо этого, я нашел и «красный свинец» — это краситель, благодаря которому вы можете менять цвет изделий. Но вы соображаете, какая токсичность у данного материала? — Феликс скрестил руки на груди. — Пару миллиграмм достаточно, чтобы лошадь свалилась. А вы это клали и продавали детям.

— А в купе с «Аква Тофана» ваши конфеты стали настоящей бомбой в организмах детей, так как, в основном, только они их и едят. Взрослые, если и употребят одну конфету за чашкой кофе, и то хорошо. Но они справятся с ядом.

— Когда я вскрывал детей, — Феликс посмотрел в глаза Михаила, кулаки коего уже были белые от натуги. — У них были все кишки разъедены вашей дрянью. А когда я оперировал одного мальчика мой грех, я не сразу подумал, что вы торгуете ядом — и списал все на туберкулез. Но меня насторожили симптомы у других детей. Когда мы нашли некачественный мед и превышающую его дозу в продуктах, вам ничего не оставалось, кроме как вернуться к старому доброму свинцу. Но вы

— Не докажете, — вдруг прохрипел Михаил.

— Я не следователь, а обычный доктор, — заметил Феликс, — но позвольте спросить. Вы упомянули в своем рассказе, что отдали Дарье записку с тем, за что она вам впоследствии будет свечи ставить в церкви. Скажите, что вы ей дали? Рецепт семейного счастья или формулу «Аква Тофана».

И в этот момент Елисеев, не выдержав, схватил свою трость, молниеносным движением руки выудил из ножен клинок — и приставил кончик лезвия к горлу Феликса. Лидия вскрикнула, Киприан приготовился, но сам Ланской не шелохнулся.

Он лишь смотрел в глаза Елисееву, и понимал: он попал в самую сердцевину.

— Не своими, так чужими руками вы хотели убрать с дороги всех, — продолжил Феликс. — А ведь гениально. Гениально и просто, как обычно. Старший, незаконнорожденный сын. Сначала вы выведали то, что от вас потребовал отец, дабы стать частью семьи. А затем, когда вы стали «кем – то», начали плести паутину. Знакомства, связи в нужных комитетах, даже общение со Штильцем — все выводило вас на новые и новые партнерства. Одному дал, у второго взял. Женушка из богатых, тесть также со связями. А как пахнуло жареным — так и его вы быстро убрали с дороги. Скажите честно, жена ваша тоже что – то узнала, за что вы ее приговорили?

— Я?! — изумился Михаил. — Да как ты смеешь?!

— Мне не верится, что вы, с деньгами и связями, не нашли бы для своей супруги лекарств и поддерживающей ее терапии. Не – е – ет, вы поступили подлее: после родов, скорее всего, подливали ей яд «Аква Тофано», чтобы она медленно зачахла, а следов потом не нашли. Похоронили мешающую вам фигуру, детей сплавили подальше, а сами направились разбираться с Дарьей — с той, кто мог бы вам стать либо союзником, либо опасным свидетелем.

— Что вы несете? Какие у вас доказательства?!

— Доказательства? — Феликс улыбнулся, — Зачем вы убил семью Дилары?

Лицо Михаила перекосило от гнева. Рука с лезвием дрогнула, но он удержался, чтобы не перерезать горло Ланскому, из – за чего доктор и продолжил:

— Вы уничтожили фальшивку «Дарью Павлову», супругу Аркадия и верную восточную женушку, которую тот якобы привез откуда – то. Увезли ее, отдали Штильцу, как плату за его помощь, но до этого Опять же, не могу утверждать, однако как – то странно давать в руки сестре яд, не оставляющий следов. На что вы надеялись? Что Дарья освободится от оков мужа, убив его, воссоединится с вами, как со своим сообщником, и вы вместе уничтожите Константина и Игната? И поэтому, кстати, когда вы долго – долго ждали вестей от Дарьи, вы сразу сорвались с места, получив письмо о ее побоях. У вас просто появился повод привлечь ее любовника в дело, тем самым превратив и его в соучастника. Для Владимира вы — ключ к его любви, для Дарьи — ангел с крыльями, прилетевший на помощь и воссоединивший ее с любимым. И теперь они оба вам «должны» Очень красиво. Из грязи в князи за одну написанную от руки записку Неплохо, Михаил Николаевич, неплохо.

Тишина.

Гробовая, изнуряющая

Киприан застыл, как восковая статуя, переводя взгляд с Елисеева на Ланского, Лидия приготовилась атаковать, приняв стойку для рукопашного боя, а Феликс сохранял хладнокровие. Он помнил видения, помнил, что ему показывали призраки, поэтому пришло время анализировать и собирать информацию в кучу.

Лезвие опустилось, а после — скрылось в ножнах.

Михаил глубоко вздохнул, взъерошил каштановые волосы, протер глаза. Безусловно, адвокаты его спасут, однако от совести, как от самого страшного судьи, было тяжело отыскать хорошего юриста. Ни один земной суд не сравнится с тем, который человек назначит себе сам, именно так считал Феликс, когда сам стоял одной ногой в могиле в катакомбах Канцелярии десять лет назад

Взгляд Елисеева метнулся к Драгоновскому и Киприан невольно усмехнулся: он увидел нужный ответ в глазах мужчины.

— Сколько и чего вам нужно, чтобы изловить Дарью? — уточнил он.

— Как и сказал Феликс, — пожал плечами Киприан. — Ровно сутки. Только я бы поправил доктора. Цеха не останавливайте. Изымите лишь последнюю партию. Это будут доказательства с ядом. А сами — запаситесь револьвером. Ибо что – то мне подсказывает, что вскоре наступит ваш черед.

— Что?

— На пол! — вдруг крикнул Драгоновский.

И Феликс, схватив Лидию, машинально упал вместе с ней на холодный пол. Киприан отошел в сторону, а Михаил, после резкого звона стекла окон, заорал от боли в правой руке.

Пуля прошла по касательной, как успел увидеть Феликс, задев кожу Елисеева, и застряла в стене над кроватью.

— Седьмой цех! — крикнул Киприан. — Доктор, вы со мной?

— А есть выбор?

— Нет.

— Тогда — да, — уверенно заметил Феликс. — Лида, позаботься о господине Елисееве. И о Тимофее. Они пока что ценные свидетели, — продолжил доктор.

В этот момент Киприан, осторожно сбежав на нижний ярус лазарета, вытолкнул из – под батареи припрятанный там невесть когда чемодан, внутри которого, среди книг и кипы бумаг, оказались спрятаны два револьвера с заряженными барабанами.

Бросив один доктору, Драгоновский посмотрел в темное небо за окном и черный двор, на котором вдруг потухли вес фонари, и процедил сквозь зубы:

— Доктор, а лампы горят?

— Что?

— Проверьте свет.

Доктор несколько раз ударил пальцами по выключателю на стене, но лампы не вспыхнули. В шестом цехе, где еще горели автономные лампы, внезапно также воцарилась тьма. И лишь два прожектора на крышах, которые работали от двух отдельных щитков, которые оказались не тронуты, освещали внутренний двор белоснежным искусственным светом.

Киприан сунул в карман брюк коробочку с патронами, обернулся к доктору и заметил:

— Я вам должен, да?

— В смысле?

— Отпускные

— Вы здоровы? — доктор проверил свой револьвер, и снял его с предохранителя. — Сейчас не время о таком думать

— И все же.

Ланской поднял взгляд на Драгоновского, и вдруг увидел в его взгляде то, что люди называли «прощанием». Словно Киприан уже о чем – то знал, но не желал говорить Феликсу.

— Вы мне должны лишь три дня тишины, — решил отыграться мелочью доктор. — Ибо за последний месяц я только и делал, что бегал за вами, как детектор призраков.

— Что ж, — Драгоновский отвел взгляд и посмотрел на крыши фабрики, — если сегодня это все кончится, то с меня полный оплачиваемый отпуск на вас и мисс Лидию.

— Давайте закончим, а потом поделим все, — Феликс также посмотрел на крыши. — Ибо у меня дурное предчувствие.

Доктор невольно приложил руку к груди, и внезапно ощутил ледяные пальцы Киприана поверх его ладони. Драгоновский странно сжал его пальцы и вдруг тихо сказал:

— Мне кажется, вы ошибаетесь.

— В чем же?

— В своих мыслях, — уклончиво выдал Киприан, подняв взгляд и улыбнувшись. — Идемте. Я хочу посмотреть на эту тень, которая устроила столь масштабный террор в одиночку.

Глава 24

Фабрика застыла.

Снег, сорвавшийся с черного от туч неба, укрыл крыши, улегся на подоконниках, парапетах и наличниках, отчего казалось, что вместо окон у здания остались чернеющие проемы. Фонари так и не зажглись, сколько бы сведущие в электрики работники ни бились в щитках, а цеха стояли обесточенные, из – за чего у Феликса по коже пошли мурашки.

Нет, не от холода.

Он не был мнительным, не боялся темноты, однако идти по абсолютно пустым коридорам, заглядывая в цеха и осматривая их с маленьким фонариком для проверки рефлексов, было слишком тяжелым испытанием для нервов доктора.

Каждый стук каблуков их туфель, каждый раздавленный осколок стекла или крохотный камушек, случайно пнутый в процессе осмотра, заставляли сердце Феликса на мгновение замирать в груди, а кровь во всем теле закипать, превращая тело в сосуд с кипятком.

Киприан держался куда более уверенно, и Феликс, смотря на канцелярского главу, лишь поражался. Холодный сосредоточенный взгляд, который видел все и контролировал каждый шорох, фильтруя нужное и оставляя в стороне мусор. Твердые руки, которые ни разу не дрогнули, держа оружие. Напряженные мышцы, при этом грациозные шаги, как у танцора, чьи ноги огибали препятствия с филигранной точностью гимнаста.

Шорох! Справа!

Феликс рефлекторно обернулся, направив во тьму револьвер — и в этот момент он на мгновение увидел тень.

Палец сам рефлекторно нажал на курок.

Цех оглушил хлопок, от которого у доктора на мгновение замерло сердце, а дыхание и вовсе пропало.

Киприан обернулся, быстро проследил взглядом, куда юркнула тень — и в ту же секунду крикнул:

— Назад!

Вновь выстрел, Феликс пригнулся — и над его головой тут же просвистело сразу две пули. Они срикошетили от станков, упав в гору мешков, после чего Киприан, укрывшись за конвейерной лентой, подтянул к себе Феликса, который вдруг понял, что безумно боится.

Он находится в мире, где медицина находится на стадии развития, о магии он ничего не знает и при этом спокойно согласился на авантюру забраться в какой – то завод, в глуши, где, если что, и похоронить – то достойно не смогут. Просто сожгут или утопят тело

Но когда Ланской уже хотел закричать от отчаяния, его затылок пронзила боль, а в паре метров впереди возник силуэт Аркадия Павлова. Молодой человек вдруг указал рукой вправо — и Феликс понял его без слов. Призрак не исчез, лишь переместился чуть дальше, вновь указав рукой во тьму.

Киприан вдруг взял доктора за запястье и, смотря в пустоту золотыми глазами, которые заискрили во тьме янтарными радужками, тихо прошептал:

— Я вижу его. Не бойтесь. Доверьтесь тем, кому уже нечего терять.

Призрак Аркадия Павлова вновь переместила, но уже достаточно далеко, указав влево.

Доктор невольно посмотрел в указанную сторону — и ему хватило всего секунды, чтобы вновь упасть на пол и пропустить пулю, впившуюся в ленту конвейера.

Ее тут же отковырял кольцом Киприан, и пуля, упав ему под ноги, показалась во всей красе. Доктор также мельком глянул на пулю — и почти сразу ее узнал.

— Смит – Вессон, — без колебаний отчеканил Киприан, сунув пулю в карман брюк. — Она уже выпустила три снаряда, значит

— Осталось еще три попытки.

И в этот момент в сантиметре от ноги доктора пронеслась вспышка. Она взорвалась у туфель Ланского, после чего на мгновение у Феликса перед глазами замельтешили мушки, а Киприан, потерев лицо ладонями, тихо выругался.

— Порох? — удивился Феликс, услышав аромат. — Для его?

— Отвлекающий фокус, — заметил Киприан, вскинув револьвер и следя за перемещающимся призраком Аркадия. — У меня другой вопрос: какого черта она так быстро движется?

Феликс посмотрел на призрака, потер осторожно висок, так как кровь под кожей циркулировала слишком болезненно, и после этого услышал шорох справа.

Не думая, доктор встал и открыл огонь.

Три пули вырвались из его револьвера, и одна вонзилась в электрический щиток. Искры, несколько вспышек — и вот уже в помещении появилось освещение в виде загоревшейся проводки.

Киприан остановил Феликса, вновь пригнув доктора, но в этот момент над третьей конвейерной лентой промелькнула фигура, и Драгоновский сам открыл огонь.

Фигура увернулась, юркнула по каким – то лоскутам ткани вверх — и уже цокала каблуками туфель по металлическому мостику второго яруса.

Аркадий резко вскинул руку и указал вправо — и Феликс, обернувшись, также вскинул руку и выстрелил первый.

Пуля, предназначавшаяся его сердцу, прошла в двух сантиметрах от уха доктора, вонзилась в металл конвейера — и тут же в спину Феликсу ударила волна жара, отбросившая и его, и канцелярского главы на пару метров друг от друга.

Почувствовав после полета резкий удар по спине и ногам, доктор вскрикнул — и рухнул на ледяной кафель пола, усыпанный осколками и металлическими ошметками.

В этот момент где – то вдали загудела сирена тревоги, в громкоговорителях раздался голос Михаила о том, что следует покинуть территорию фабрики, и в следующую же секунду до Феликса донеслось шуршание, сбой и писк помех.

По фабрике прошла дрожь от еще одного взрыва, который прогремел в соседнем с их цехом. Стену разнесло, кирпичная пыль ударила по голове, осев на полу, конвейерах и одежде, а стекла в окнах затрещали, покрылись сеткой трещин и в итоге лопнули.

Феликс прикрыл голову рукой, но в это мгновение здание вновь содрогнулось. Киприан попробовал встать, но чуть не получил пулю от сидевшей наверху убийцы. И Ланской, приоткрыв глаза и увидев перед собой Аркадия, внезапно услышал глухой голос:

— Убей ее убей мою смерть

Феликс ощутил, как кровь застыла в жилах.

Но что заставило его сжать пальцы на револьвере, проверить барабан и приподняться — он так и не понял. Ему помогали, он чувствовал, но не понимал кто.

Обернувшись, он увидел знакомую лестницу: именно по ней не так давно он и Киприан прибежали к котлам

— Окна Окна! — заорал Феликс во тьму.

Он не был уверен, что Киприан понял быстрый ход его мыслей, однако Драгоновский тут же пальнул по оставшимся стеклам.

Окна разлетелись на мелкие осколки, из – за чего в помещении стал гулять такой сквозняк, что Феликса за пару минут уже начал пробирать лютый холод, заставивший доктора чуть ли не с клацающими зубами ринуться наверх.

Его шаги были достаточно громкими, и за спиной послышался звук пальбы, но пули уже не летели ровно. Ветер и врывающаяся в помещение метель мешала.

А как только Киприан перезарядил револьвер и открыл залп по окнам под потолком, Феликс невольно улыбнулся, смотря вниз. Драгоновский сидел в укрытии, но был его щитом.

Добравшись сначала до еще одного щитка, Феликс дернул рычаги вверх — и тут же цех, несмотря на проводку и аварию внизу, загудел. Конвейера со скрежетом и свистами поехали, создавая тем самым нужный шум.

Котлы также пришли в движение. Стрелки на их индикаторах начали медленно подниматься, показывая давление и температуру, а в трубах что – то затрещало так противно и часто, что шаги доктора стали невидимыми. Дарья не видела его из – за суматохи, а слышать теперь не могла и подавно.

И выстрелов также больше не было.

И Феликс, приготовившись, несмотря на то, что под ним было почти пять метров высоты, что мостки второго яруса были тонкими и все в ржавчине, начал быстро приближаться к фигуре Дарьи, которую уже видел среди котлов, стоявших в другом конце цеха.

В этот момент за окном послышались сирены машин жандармов, голоса с приказными тонами, а также завиднелся синевато – красный свет. Феликс криво усмехнулся и, прицелившись, вдруг понял, что Дарья

— Нет!

Он выстрелил, но промахнулся.

Драгоновский также открыл огонь, но, высунувшись из – за укрытия на крик Феликса, вдруг схватился за бок.

Ланской ушел за один из баков с водой, по которой пришелся огонь последнего патрона Дарьи, но потом, быстр высунувшись и подбежав как можно ближе, быстро юркнул за стоявшие цистерны с чем – то сладким, посмотрел внутрь барабана своего револьвера — и внезапно ощутил, как его тело окоченело.

Мысли спутались, появилось жгучее желание убить эту черную фигуру под вуалью. Его ноги сами собой разогнулись, хотя он не собирался вставать, а спина выпрямилась. Рука с револьвером поднялась, мушка встала четко в выемку прицела — и пуля вырвалась с оглушающим хлопком.

— Запомни, Дашка, нужно целиться так, чтобы вот эта точка вошла в щелку, и тогда ты точно попадешь в цель. Поняла?

— Так?

Раздался оглушающий хлопок двустволки. С дерева слетела стая ворон, громко каркнув в сторону девушки, а цель, висевшая на ветке толстого дуба, покачнулась.

Аркадий, взяв с небольшого табурета бинокль, посмотрел в сторону соломенной куклы, которая имитировала человека, лишь присвистнул. Он отнял бинокль от глаз, довольно посмотрел на супругу, и сказал:

— Да мне впору брать тебя с собой на охоту. Эка ты метка палишь!

Девушка улыбнулась ему в ответ, поправив свои рукава с черными кружевами, а ее губы исказила улыбка дьявола. Зеленые глаза запылали ненавистью, а мимика нарисовала на лице Павловой маску дьявола, уже осевшего в сердце доселе хрупкого и тщедушного создания.

Феликс глубоко вздохнул, упал на мостки, ощутил, как его ладони обожгло холодом металла. Доктор сначала даже не понял, откуда пришел удар под дых, пока не увидел перед собой призрачную фигуру Аркадия, чей взгляд был злее, чем у черта.

Призрак смотрел только на доктора, но с таким пренебрежением, что Ланского передернуло.

По коже прошли мурашки, спину обожгло болью чуть ниже лопаток, а сердце забилось со скоростью маленького мотора.

— Слабак,— вырвалось у Павлова.

— Доктор!

Голос Киприана выдернул Феликса из его дум.

На каком – то адреналине доктор поднялся, перегнулся через перила, посмотрел вниз — и чуть не заорал.

Оглядевшись и не найдя нигде Дарью, Ланской тут же спустился к Киприану и, подбежав, опустился на колени с осевшим на пол канцелярским главой.

— Киприан

— Почему почему холодно?..

Драгоновский сжал сильнее рубашку на боку, и Феликс, увидев, как на ткани растеклось красное пятно, осторожно убрал пальцы Киприана, открыл для себя рану.

В голове словно ворвались мириад петард. Боль оглушила, а нервная система не выдержала. Феликс отдернул руки, стиснул до скрипа зубы. Его душа, казалось, упала в желудок и там начала перевариваться, когда до разума дошло

Ланской стянул нашейный платок Драгоновского, приложил к ране, отчего Киприан зашипел, после чего вдруг схватил доктора за волосы, притянул к себе ближе и прошипел:

— Она она пошла за свидетелем

— Тимофей

— И Михаил, — выдохнул из последних сил Киприан, закинув голову и протянув что – то невнятное от вспышки боли.

И тут до Феликса дошло, как страшная реальность, ударившая его затуманенный иллюзорными надеждами разум: Дарья пошла за Лидой Его Лида последний рубеж Но ее убьют — и не подавятся.

И тут у доктора появилась такая злоба, какой он не испытывал со времен прислуживания Кукловодам.

Он обыскал Киприана, нашел в кармане у него коробочку с патронами, вставил в пустой барабан новые патроны, после чего посмотрел в глаза Драгоновского и прошипел:

— Дайте разрешение, пожалуйста.

— На что? — устало улыбнулся канцелярский глава.

— На приведение приговора в исполнение.

Киприан лишь цокнул языком и, стянув с пальца свой перстень с печаткой, схватил руку доктора — и одел ему золотой кругляш на безымянный палец левой руки.

— Почему так?

— На левой руке свои кольца носят палачи, — пояснил строго Киприан, отпуская ладонь Феликса. — Спасите их и передайте Маре

— Замолчите, — вдруг приказал доктор, — вы сами ей все скажете. Дайте мне десять минут.

— Всего десять? — Киприан еле боролся со сном.

— Да. Пока посчитайте осколки, — вдруг приказал Феликс, указав на разбитые окна. — И ждите меня. Я успею. Обещаю!

Феликс рванул прочь из корпуса, а Киприан, поперхнувшись, сплюнул кровь на пол. Он услышал, как затухают быстрые шаги Феликса в коридоре, ощутил, как его горячей кожи касается морозный воздух с улицы, а также, как жизнь, бившая пару минут назад ключом, покидает его.

Глава 25

Лидия никогда бы не подумала, что способна на такое.

Но, когда черное нечто ворвалось в лазарет с улицы, выбив окно с рамами, она тут же схватила свой револьвер и, заранее обговорив все с Марой, вступила в бой.

Но все закончилось так быстро, что даже Лидия и опытная Ларсен были в ужасе. Дарья, ворвавшись в помещение, словно смертоносный вихрь, напала в открытую.

Лидии хватило всего трех ударов, чтобы выбить оружие из рук Елисеевой, а Маре — двух подсечек, чтобы Дарья рухнула в своем балахоне на пол, развела руки в стороны и заверещала так, что у Ильинской п спине прошел холодок.

Это был нечеловеческий крик, который можно было бы спутать с животным. Так кричали олени, когда их отстреливали в Альпах во время охоты. Лидия слышала этот ужас сама, поэтому просила Феликса никогда ее более с собой не брать.

Мара подошла, чтобы скрутить ремнем с брюк руки Дарьи, как вдруг Елисеева, перестав орать, схватила Ларсен за волосы — и дернула так сильно, что девушка отлетела к столу и, ударившись об угол, застонала.

Лидия схватилась за револьвер, но ее опередили.

Лезвие прижалось к горлу Лидии, пощекотало в области щитовидной железы, но потом поднялось выше и уперлось в сонную артерию.

— Господин Елисеев

— Револьвер. Быстро.

— Что вы

— Быстро, я приказал. Или ты глухая?

Дарья тут же встала, прекратив махать руками и визжать.

Она сбросила с себя вуаль, которая явно мешала, и Лидия, только увидев ее лицо, скривилась.

Красный ожог, уничтоживший большую часть лица, зашитый глаз, стянутая кожа, покрытая шрамами и следами от швов, искривленная линия губ, которая уходила вверх, из – за чего казалось, будто бы дьявольская улыбка помешанной навечно застыла на лике невинной Елисеевой

Девушка подобрала брошенный Лидией револьвер и, проверив наполненность барабана, направила оружие на Мару. Ларсен, подняв голову, лишь пренебрежительно сплюнула в сторону и выругалась.

— Кончать? — уточнила вдруг Дарья.

— Эту да, — легко заметил Михаил, — а вот с этой, — лезвие тронуло шею Лидии и пустило кровь, — я еще поразвлекусь

— Тварь

— Слугам слово не давали!

— А ассистенткам?

— Что?!

Михаил обернулся к выходу — и Лидия, внутренне возликовав, ударила мужчина локтем в живот, после чего убрала от горла лезвие, вывернула руку Елисееву и, оказавшись позади него, схватила со стола удачно лежавший стетоскоп Ланского — и закинула Михаилу на горло, как удавку.

Выстрел со стороны Дарьи оказался провальным.

А вот револьвер Феликса выпустил точную пулю: Елисеева вскрикнула, схватилась за руку — и, опустившись на колени, зарыдала. Ларсен же, не растерявшись, схватила со стола лампу — и со всей силы заехала ее основанием по спине Дарьи.

Елисеева осела на пол и, потеряв сознание, затихла

— Феликс!

В этот момент Михаил, ударив каблуком ботинка Лидию по коленке, отпихнул девушку в сторону, схватил свою трость — и направил в сторону доктора.

Лезвие уперлось в живот Ланского в то время как дуло револьвера доктора оказалось у лба Елисеева.

— Господин Феликс

— А вы не промах, — вдруг прошипел Михаил, тяжело дыша. — Хороший манипулятор это как талантливый актер. Он везде свой, но в то же время всегда всем чужой

— Хуже только ходить с фальшивым титулом всю жизнь.

— Что?

— Вы — не один из рода Елисеевых, — вдруг выдал строго Феликс. — Может, по крови вы и их родственник, но по кодексу

— А вы не читайте тут моральных нотаций. Пожили бы с мое и хлебнули бы того, что вынес я

— Мне тоже пришлось испытать лишения, — вдруг перебил зло Феликс, и за его спиной полыхнули жандармские мигалки. — Но я никогда бы не опустился до того, что совершили вы.

— Ты предал королевство!

— Но не свою семью!

Удар! Выстрел!

И тишина...

Тишина...

Глубокая как озеро...

Купол беззвучия оказался таким плотным, что Феликс, даже видя последствия своего решения, не стал ничего говорить. Ему не хотелось кричать. Не хотелось бежать куда – то. Ему незачем уже было оправдываться.

Перстень на левой руке окрасился в красный, как и его рубашке на боку.

Его глаза потухли, хотя уже были готовы засиять лазурью.

Смерть отошла в сторону, хотя уже заносила косу над головой Михаила

Но Феликс уготовил жертве своей покровительницы иную участь.

В этот момент до него донеслись странные звуки. Шаги? Нет, беготня Нет, топот кирзовых сапог военные? Откуда они тут? Зачем? Кто их пригнал?..

Ланской не помнил, что случилось, как он оказался на улице, кто набросил ему на плечи какой – то легкий плед, однако очнулся в тот момент, когда его слух пронзил душераздирающий ор Ларсен.

Он вскинул голову, поморгал пару секунд, увидел рядом с собой сидящую с заплаканными глазами Лидию, которая обнимала его за плечи, а потом посмотрел вправо, откуда услышал крик

И увидел...

— Куда вы его везете?! Куда?! Скажите! Нет! Куда?! Кир! Нет!

Феликс не думал.

Он сорвался с места, подбежал через сугробы к машине скорой помощи, в которую грузили Киприана и, не обращая внимания на возмущения медиков, тронул шею Драгоновского двумя пальцами.

Пульс слабый но есть!

— Куда вы его везете?! Пустите меня! Нет! Пустите!

— Куда вы повезете? — тихо уточнил Феликс у санитаров.

— Приказ был дан в Огарев. Там готовят реанимацию.

— Разрешите ехать? — сурово уточнил Ланской.

— А вы ему кто?

Феликс без эмоций, как робот, у которого было вшито в голове программное обеспечение, показал свою окровавленную руку с перстнем. Этот знак знали все в Троелунье. Он был оригинальным, дающим право чуть ли не войти во дворце к Королю без приглашения.

Этот перстень передавался из поколения в поколение в семье Киприана, и подделать его было невозможно, ибо канцелярские главы не имели права его снимать. Тот перстень с их снимал сам Король после смерти и передавал в руки новому главе Канцелярии.

— Кто вы такой? — изумился санитар, не зная, как реагировать.

— Доктор, — Лидия его одернула, и посмотрела в лицо.

И Феликс, кивком спросив, получил ответ:

— Езжайте Спасите того, кто еще нужен этому миру.

— Она права, — вдруг раздался знакомый голос со стороны, — доктор, спасите того, чья жизнь еще послужит всему народу

Шелохов появился настолько же неожиданно, как Мара, вырвавшись из рук жандармов подбежала к скорой и, склонившись над носилками Киприана, еле прикоснулась пальцами к его бледному лицу и утерла покатившиеся по щекам слезы.

Александр еле отодвинул ее и твердо сказал:

— Госпожа Ларсен, прекратите. Дайте доктору Ланскому сделать свою работу. Уж если не он, то никто н спасет вашего любовника.

И после этого Мара, словно в замедленной киносъемке, подняла взгляд на Феликса, быстро глянула на Лидию, стоявшую по правое плечо от Ланского, и тихо прошептала:

— Прошу вас, доктор...

— Поехали, — бесстрастно произнес Феликс, обернувшись к санитарам.

Двери захлопнулись, машина завизжала сиренами и выехала в открывшиеся ворота. Через несколько секунд после нее остались лишь две параллельные борозды в снегу

Мара, поняв, что более нечего ей бояться, вдруг рухнула на колени и сжалась так, словно уже кого – то похоронила. По ее щекам текли горячие слезы, плечи содрогались от каждого всхлипа, а начавшийся снег начал оседать на ее темных волосах...

Лидия не выдержала.

Она сняла свое пальто и, набросив его на плечи Ларсен, приобняла девушку. И внезапно получила странный отклик. Мара прижалась к ней, словно к старшей сестре, уткнулась в плечо и, спрятав лицо, еле сдержала крик, сжав рукава Лидии ледяными пальцами.

— Мара

— Он он умрет там рана

— Никто не умрет, — строго сказала Лидия, начав поднимать Ларсен на ноги. — Господин Феликс спасет его. Это я вам гарантирую.

— Гарантируешь? — вдруг отстранилась с испугом Мара.

— Да, — Лидия не отвела взгляд, а лишь сжала предплечья Ларсен и, взглянув уже на Александра, кивнула чиновнику. — Ваше сиятельство, вы же прибыли сюда на машине.

— Все верно, мисс Лидия.

— Тогда не могли бы вы...

— Конечно, — он протянул руку в перчатке к Ильинской, — сейчас глупо говорить о том, кто кому что должен. Пойдемте. Я довезу вас до Огарева, и постараюсь найти там жилье. Госпожа Ларсен, — Александр посмотрел на девушку, и та подняла на него глаза. — Соберитесь. Немедленно. Что скажет Драгоновский, если увидит вас в таком состоянии...

— Вы вы что себе...

— Посмотрите на мисс Лидию, — продолжил строго Шелохов. — Она сохраняет хладнокровие. И это — лучшая черта не слуги, а как раз ассистентки. И сейчас я понимаю, почему доктор выбрал именно ее.

— Что? — удивилась Лидия.

Но Александр, резко обернувшись к девушке, робко улыбнулся и продолжил мягче, смотря в лицо Ильинской:

— Потому что ассистент, не верящий в мастера, все равно что болванка. Он хороший исполнитель, но никудышный помощник. А порой нам, руководителям, нужна не марионетка, а советчик.

Он убрал прядь Лидии ей за ухо, оголяя порез на шее. Чиновник тут же протянул девушке платок, а Ларсен — сопроводил до своего автомобиля, усадив на заднее сидение.

Но, захлопнув за ней дверцу, Александр тут же обернулся к Лидии и, набросив ей на плечи свою шубу, заставил девушку продеть в рукава тонкие руки, уже покрывшиеся коркой от холода, и приказал:

— Если можете, мисс Лидия, помогите. Драгоновский нам важен. И я, как бы ни относился к Ланскому, понимаю, что жизнь государства вновь оказалась в его руках. Точнее под его скальпелем.

— Конечно, — кивнула Лидия, не став перечить. — Я сделаю все, что будет в моих силах. Но как вы сами выразились сейчас все зависит не от меня.

***

Феликс неоднократно вспоминал своих учителей из разных университетов, однако некоторых прямо – таки помнил. Их голоса, мысли, а также взгляды, смотрящие на прилежного и «слишком покладистого» ученика, которого запихнули на курсы благодаря связям.

И хотя они знали, что могут напороться на неприятности от Шефнеров, все – таки драли с Феликса три шкуры: за любую ошибку — отработка, за каждый промах — работа по – новой с нуля. Ланского не щадили, не давали ему поблажек, не позволяли списывать даже на не относящихся к медицине предметах Нет, приказ был отдан: мучить до потери сознания.

И учителя это делали.

Сначала из желания скорее вытравить студента, который появился как гром среди ясного неба на их голову, а потом — из рвения научить. Феликс никогда не лез на рожон, ибо по натуре привык решать все в тишине, однако его мечта стать хирургом и резать так, чтобы потом человек вставал без боли, была настолько сильной, что победила даже черствые сердца преподавателей.

Еще тогда живому Даниэлю Шефнеру, бывшему главе клана, нередко приходили письма и приглашение для Феликса, и вампир отпускал, ни разу не задумавшись. И Ланской понял: в него поверил хотя бы кто – то, поэтому начал в каком – то плане «отдавать».

Сначала для Даниэля, потом для своих профессоров, которые ему приносили собственные труды или старые фолианты для курсовых, а уже потом он загорелся и сам.

Но сейчас, стоя вновь за ординаторским столом и заполняя последние документы перед работой, Феликс был без конца счастлив. Его тогда выучили и вымуштровали настолько, что для него не было каким – то нереальным провести операцию в условиях, когда есть наркоз и антибиотик, но нет надежных рук.

Нет, ассистентов дали, двое хирургов Огарева были подняты по тревоге и приказу нового губернатора, однако Ланской понимал: как ни крути, он один. И только от его рук зависело, умрет сегодня Драгоновский или вскоре покинет город и вернется в Столицу на балы и ассамблеи.

Заполнив документы и положив папку на стол, Феликс невольно осмотрел простой кабинет ординаторской. Желтые обои, белый потолок, старая люстра с шестью плафонами – бутонами из дешевого стекла, а также скрипящий от любого шороха паркет.

С окон дуло, так как щели никто не затыкал ни ватой, ни скотчем, поэтому Феликсу постоянно казалось, что сейчас он обернется, а за его спиной уже стоит призрак Киприана, которого уже готовили к операции.

Держа в зажатом кулаке перстень главы Канцелярии, Оанской невольно тяжело вздохнул, опустил голову и затем, не веря сам себе, резко поднял взгляд к потолку и шепотом попросил:

— Помоги...

Он не знал, к кому обращался. В Бога он не верил, ибо считал, что предал всю его природу, когда подписал контракт с Кукловодами, а затем чуть не угробил половину Троелунья ради бредового «нового мира», однако в груди все равно что – то теплилось. Какая – то искра из прошлой жизни, в которой он был еще кем – то, все еще горела в груди и держала невидимую связь с неким потусторонним миром иллюзий и надежд.

Феликс убрал перстень в карман брюк, после чего вдруг услышал в коридоре чей – то недовольный голос, различил звук приближающихся быстрых шагов, а потом вдруг узнал

Не веря, он бросился к двери ординаторской — и в тот момент, когда открыл, получил удар в подбородок лбом, а затем услышал посыл на трех языках мира и невольно улыбнулся, потирая свезённую кожу.

— Наконец – то! Я переругался тут со всеми, пока к тебе прорвался!

Эдгар влетел так неожиданно в кабинет, что Феликс даже не придумал никакой шпильки. Но был этому крайне рад, тем более, что Цербех привез с собой не только кейс с инструментами и нужными лекарствами, но и костюмами, которые явно привез с собой с Земли.

— Это же... Эдгар...

— Да – да, у меня в госпитале в таких оперируют, — заметил гордо вампир, натягивая синюю робу. — Я с Земли закупаю. Стоят состояние, зато прочные и удобные.

Феликс молча переоделся, так как сил на разговоры у него не было.

Плечо, пораненное в процессе погони за Дарьей, ныло, а порезанный Михаилом бок продолжал кровоточить, несмотря на туго наложенную Лидией повязку.

И Эдгар не был тем самым хирургом, если бы просто по мимике коллеги и по движению девой руки, которую Феликс старался не поднимать высоко, не понял, что коллегу что – то тревожит.

Поэтому, вдруг подойдя и тронув Феликса за плечо, посмотрел доктору в глаза и спросил:

— Ты справишься? Продержишься пять часов?

— Да, — не думая, заметил Феликс, рефлекторно сжав ткань на боку. — Я должен Киприану. Так что о моем самочувствии не беспокойся.

— Я беспокоюсь, что ты отрубишься во время операции. Не более, — сразу стушевался Эдгар, скрестив руки на груди.

— Тогда отринь тревогу, — Феликс услышал, как загудели аппараты в операционной, — и пошли. Иначе до утра не управимся.

Феликс протянул руку, и Эдгар, немного помедлив и смерив доктора с головы до ног оценивающим взглядом, медленно протянул свою ледяную ладонь — и сжал пальцы Ланского.

— Ты принял лекарство? — вдруг вспомнил Феликс.

— Ты считаешь меня совсем идиотом? — бровь Эдгара изогнулась.

— Не до конца, но

И в этот момент дружеский щелбан смог несколько разрядить обстановку, и хирурги, войдя в стерильное помещение, быстро обработали руки — и позволили ассистентам их экипировать.

Для Феликса помещение было несколько страшным сном наяву, так как он привык к современным операционным, где были приоры по последнему слову техники, электронные датчики, а также все для искусственной вентиляции легких или для остановки сердца пациента, а тут

— Почему он пристегнут? — невольно прошептал Феликс, увидев привязанные руки Киприана к операционному столу.

— Все бояться, что наркоз хуже морфина, — заметил Эдгар. — Начинаем? Кто будет вести?

— Я, — вновь не задумываясь, ответил Феликс.

— Кто бы сомневался

Далее для Ланского потянулись тяжелые, но привычные действия.

Наркоз, проверка состояния пациента, а затем разрез нескольких слоев кожи, жировой ткани и клетчатки, раскрытие раны зажимами, осмотр застрявшей пули и

— Черт, — вырвалось с шипением у Эдгара, который увидел проблему.

Феликс молчал.

Его взгляд был холоден, однако глаза бегали, осматривая отрытую полость. Мысли метались в черепной коробке со скоростью мошкары, а в груди странно сдавило. Волнения не было, Феликс прекрасно знал, что делать, но другое дело, что под рукой не было даже обычного коагулятора.

Кровотечение было опасным, кишечник был поврежден менее чем на пятьдесят процентов его окружности, но дело это не облегчало. Даже перетянув часть кишок зажимами, чтобы ассистенты промыли полость от содержимого в брюшине, Феликс продолжал молча смотреть на рану, не двигая ни руками, ни пальцами со скальпелем и приготовленной тампонадой.

— Феликс, — голос Эдгара был тихим, но в оглушающей тишине операционной казался настоящим криком смерти. — Нельзя трогать пулю. Иначе сосуды откроются и

— Сколько есть нитей?

— Достаточно, но...

— Тогда шьем. Извлекаю пулю. Приготовьте кровь Эдгар, какая у Драгоновского?

— Третья отрицательная.

— Готовьте третью отрицательную. Контролируйте давление и дыхание.

Эдгар долго н отводил взгляда от опустившейся голову Феликса, но при этом Цербех выполнял все указания Ланского: зажим, разрез, вновь зажим, тампонада. Феликс работал настолько спокойно, словно на кону не стояло ничего, а они стояли и развлекались с лягушкой в учебной лаборатории

— Приготовься, — приказал Ланской, — извлекаю пулю.

Эдгар держал рану так, как только мог, чтобы у Феликса было больше обзора, однако, когда Ланской пинцетом начал извлекать пулю, один из ассистентов крикнул:

— Давление падает!..

— Доктор! Давление...

— Фенилэфрин внутривенно, — приказал Феликс, не прекращая манипуляции.

— Может, адреналин?..

— Я не по – русски говорю? — сурово уточнил Феликс, продолжая работать.

— Колите, что он сказал, — поддержал Эдгар, зыркнув со злобой на ассистентов. — Быстро!

Для Феликса в этот момент все остановилось.

Мира не стало.

Был лишь он и Киприан.

Лишь его руки со скальпелем и рана на животе Драгоновского. Пуля шла очень легко, однако при этом открылось кровотечение, о котором предупреждал Эдгар. Да и сам Ланской знал, что сие произойдет, а потому, сразу применив тампонаду, он, вопреки всем нормам и правилам, быстрее потянул пулю и вытащил свинец, бросив его с пренебрежением на дно металлической миски.

Эдгар тут же усилил тампонаду и поставил еще два зажима, однако Феликс этого уже не понимал. Для него это было как само собой разумеющееся. После извлечения инородного тела началась самая страшная гонка: кровопотеря усиливалась, артериальное давление постоянно скакало от нормы до критической отметки, ассистенты заметно нервничали, а Эдгар, продолжая командовать, тем самым выиграл Феликсу пару минут.

— Остановка сердца! — вдруг заорал один из хирургов.

— Усилить подачу кислорода до ста процентов, массаж сердца, — сухо командовал Феликс, отложив скальпель.

Ассистенты начали выполнять команды, и кривые на мониторах начали резко реагировать, но скачками. Феликс увидел, что сердце живо, оно реагирует, на какое – то время заводится, но ему не хватает сил.

— Кровопотеря уже критическая, — вдруг сказал строго Эдгар, накладывая еще один шов на кишечник. — Феликс, надо или прекращать, или еще брать кровь. Но тогда

— Сколько есть донорской крови? — спросил Ланской.

— Это последний пакет был

И тут в голове словно вновь взорвались множество бомб. Феликс закрыл глаза, сделал три вдоха и выдоха, склонившись над операционным столом, вспомнил каждый учебник по хирургии, заставил мозг вытащить из анналов памяти лекции, практики, операции, форумы, конференции

Но единственный правильный выход был очевиден для всех, только была загвоздка: лидер не мог покинуть свой пост, не завершив операцию.

— Эдгар, — Феликс наконец – то поднял взгляд, и вампир также посмотрел ему в глаза. — Я завершу все по протоколу, тебе останется только зашить верхний слой. Потом ты подключишь мен к аппарату для переливания крови.

— Что? Ты рехнулся? — шикнул Цербех. — Феликс, ты сдохнешь сам. Ты тоже потерял кровь. Плюс, откуда ты знаешь, что твоя кровь хорошо сойдется с эритроцитами Драгоновского? Мы можем его убить!

— А не сделаем переливание — он умрет со стопроцентной гарантией, — заметил строго Ланской, но голоса не повысил. — А так есть шанс, так как у меня третья отрицательная.

— А резус – фактор? — деловито уточнил Эдгар, но больше для того, чтобы отказать в случае расхождения.

— Положительный. Я видел карту Драгоновского, и его анализы. У нас одинаковые группы крови, что, конечно удивительно. Однако сейчас это шанс.

— А ни у кого более нет?

— У тебя, насколько я помню, вторая группа, у моей Лиды — тоже. Но ждать еще, когда они приедут, а потом брать у каждого кровь и делать анализ Эдгар, ты понимаешь не хуже меня, что на кону стоит жизнь. И я могу ее спасти. Значит — это надо использовать.

— Но...

— Ты веришь мне?..

Эдгар резко вскинул брови от удивления. Их лица закрывали маски, однако у каждого в глазах были немые вопросы и ответы. Феликс знал, что Цербеху нечем отбивать. И знал, что идет на риск, но был уверен, что справится.

Он выжил в катакомбах Канцелярии, значит, тут просто обязан выдержать. Тем более, что у него еще достаточно незаконченных дел.

— Завели! — вдруг крикнул один их хирургов.

На экране мониторов появились искривления, но уже более – менее ритмичные. Сердце Драгоновского на что – то отреагировало.

— Хорошо, — Эдгар выдохнул, — но учти, сдохнешь — я тебя с того света достану. И не уколами, а сам знаешь чем.

— Знаю.

Зашить оставшееся было делом двадцати минут.

Пока Эдгар возился со швами и тампонадой, Феликса уже переодевали для переливания.

Сняв фартук и халат для операции, Феликс остался в одной лишь синей униформе, в которой ему стало сразу же холодно. Однако доктор постарался не обращать на сие внимание. В операционной поддерживалась такая температура специально, а потому этот холодок был бы всего лишь небольшим неудобством, если бы Эдгар, закончивший с Киприаном и перебравшись к аппарату для переливания, тихо сказал:

— Нужно больше, чем четыреста миллилитров. Ты справишься?

— Да.

Взгляд Эдгара упал на лицо Феликса, уже не скрытое маской. Вампир пристально посмотрел в глаза коллеге и после этого, склонившись, чтобы вонзить иглу, уточнил:

— Ты хотя бы вчера что – то ел?

— Да.

Феликс врал, и Эдгар это знал. Вампир слышал ложь по ударам сердца доктора, но промолчал. Для ассистентов звучали нужные реплики, чтобы потом не было ни у кого проблем, и Цербех, вонзив иглу в вену Феликса и увидев его сморщенное лицо от неприятного ощущения, хмыкнул:

— Вроде врач, а все никак не привыкнешь. Начинаем! — приказал он ассистентам. — Если станет резко плохо, затошнит или еще что — говори сразу. Не тяни кота за

— Эдгар, — Феликс увидел, как его кровь потекла по резиновым прозрачным проводкам вверх, после чего посмотрел на вампира, — если что — кусай так, чтобы не оставалось следов на видных местах.

— Ты клинический идиот или прикидываешься? — Эдгар отрегулировал скорость, чтобы кровь поступала медленнее. — Феликс, ты всегда мне не нравился, но я не думал, что ты безумец. Я считал тебя квалифицированным доктором, а ты...

— А я оказался обычным врачом, — усмехнулся из последних сил Феликс, ощутив, как его пробила дрожь от озноба.

Началось

Голова закружилась, лампы под потолком начали двоиться и расплываться. Звуки в операционной то затухали, то прорывались в сознание. Повернув голову, чтобы увидеть лицо Киприана, Феликс вдруг понял, что ему обзор загораживают ассистенты. Он собрался на них прикрикнуть, но язык уже не починился.

Тело обмякло, стало холодно, словно его вынесли на мороз голым, к горлу подступила тошнота, а в голове образовался густой кисель из звуков, обрывков недавних событий и воспоминаний. Первое, что выдала память, это их поездка с Драгоновским в Лизовы горы, потом, как Киприан его забрал с постоялого двора под Лурино и отвез к старухе Шелоховой, а уже затем мозг изощрился и смог достать откуда – то из – под корки сознания образ Лидии в ее зеленом платье

Далее для Феликса все перемешалось.

Лес птицы крики фонари какие – то звуки клаксонов металлический лязг, чей – то крик Остатки сознания преподнесли ему боль где – то в середине правой руки в области локтя, но Феликс уже не соображал.

Звуки вскоре затихли.

Тишина стала не гробовой, а умиротворяющей.

Его душа, до этого метавшаяся в груди от беспокойства, улеглась, словно осевшее в керамической таре для выпечки тесто, и стало греть сердце, которое также утихомирилось после долгой работы в экстремальном режиме.

Все стихло.

Все закончилось.

И Феликс, ощущая, как его душа успокаивается, испепеляя своим огнем тревоги, заставляет разум погружаться в царство сновидений.

Часы тянулись бесконечной вереницей мгновений.

То врачи входили в операционную, то выходили. Медсестры что – то приносили, хирурги, ассистировавшие Эдгару и Феликсу, постоянно приносили новые препараты и ампулы, которые им направили из Столицы благодаря включенности Шелохова.

Оказывается, Мара сыграла для расследования даже больше, чем думала Лидия.

Отправляя тайные записи своих заметок в город, Ларсен сильно рисковала. На почте многое читали, а адреса столичных министров знали наизусть, поэтому пришлось воспользоваться сразу тремя посредниками в Дельбурге.

Именно от них поручения, прошения, сведения и прочие записи отправлялись в нужные руки. И большая часть почти каждые вторые сутки прибывала в дом Шелохова. Киприан знал, к кому обращаться, поэтому хорошо обыграл должок Александра себе в пользу.

Полиция, поддержка в Парламенте, выделение бюджета, людей и техники — все было сделано руками чиновника. Однако Александр не стал просто отсиживаться в особняке. Он взял отгулы, выгнал из гаража автомобиль и, разузнав из писем все, что нужно, отправился в Пирогово.

И пришел как нельзя вовремя

— Да что они с ним там творят сколько можно?! — Ларсен схватила себя за волосы и, стянув их в кулаки, застонала.

Девушка сидела уже четвертый час как пружина. Ее тело было напряжено до предела, руки застыли, отчего кожа побелела из – за оттока крови. В висках у журналистки стучало, в ушах звенело, а сердце отбивало чуть ли не чечетку в груди.

Лидия все это видела и, глубоко дыша, старалась смотреть в потолок.

Ей было не впервой видеть около операционной и смотреть на горящую лампу «идет операция». И на собственное удивление, Ильинская поняла, что не ощущает никакого дискомфорта. На ее душе было странное спокойствие, словно все тревоги ушли в небытие в тот момент, когда Михаила Елисеева скрутили и закинули в жандармский воронок, а Дарью подобрали и, заковав в смирительную рубаху, отвезли куда – то в пригород Лизовых гор

Маре она пыталась, но не могла сочувствовать.

Сто раз оказываясь в похожей ситуации, Ильинская уже привыкла полагаться на свои силы. И для нее было неприятно видеть, как другой человек вот так сидит и ноет, вместо того, чтобы сразу пойти подкупить смену и тем самым купить себе будущий пропуск в реанимацию

— Что, нравится тебе, Ильинская? — вдруг прошипела Ларсен, утирая рукавом платья слезы.

— Сидеть тут? Нет, я сторонница других видов удовольствия, — заметила спокойно Лидия. — И вообще, госпожа Ларсен, я бы на вашем месте тратила силы на иное.

— Например?

— Например готовилась бы сидеть около палаты своего любовника днями и ночами. Судя по часам, — Лидия бросила взгляд на стрелки циферблата около дверей операционной, — операция будет еще длиться пару часов. Это нагрузка на сердце господина Драгоновского. И, соответственно, дополнительная доза наркоза. Поверьте, он будет отходить долго и тяжело. А учитывая, что кормили и его, и господина Феликса скудно, а накануне им пришлось пережить немало стрессовых ситуаций, их организмы работают на пределе возможного.

— Спасибо за «поддержку», — рыкнула Мара, уронив голову на руки.

— Это реальность. Или вы что, думали, ваш Киприан неприкосновенный?

— Откуда в вас столько злобы?

— Оттуда же, откуда у вас были силы на мои пощечины, — усмехнулась довольно Лидия.

Мара вдруг подняла на не взгляд, выгнула спину, словно приготовившись к прыжку, но потом выдохнула и, тихо рассмеявшись, потерла лоб.

— Какая мелочность, Ильинская

— Достойная ответа, — спокойнее заметила девушка, убрав белокурые прядки за уши. — Но довольно с вас. Дпеньги с собой?

— Чего?

— Деньги с собой есть, спрашиваю.

Ларсен с недовольством и всхлипами похлопала себя по карманам пальто, нашла во внутреннем кармане бумажник и, открыв его, пересчитала купюры. Лидия тем временем посмотрела на пленку, под которой была фотография Киприана, вырезанная из какого – то общего фото.

Мара пересчитала купюры, потом покопошилась пальцами в отсеке для мелочи и выдала:

— Ассигнациями тысяча лир есть, а мелочью серебряников сорок, а что?

— Идите к заведующему, он сидит в конец этажа, — заметила Лидия, кивнув на коридор, — Дайте ему на руку две тысячи. Потом полторы разделите между санитарами. Охранников также будет легко купить. Расценки вы знаете, я уверена. После окончания операции узнайте, в какой палате будет Киприан — и купите себе туда доступ.

— Мисс Лидия вы

— Я прожила на Земле очень много, — спокойно пояснила Лидия, встав с дивана и потянувшись так, чтобы размять кости. — И на мое счастье, у меня был чудесный покровитель.

— Вы считаете преступника покровителем? — изумилась Ларсен с усмешкой.

— Нет, я не считаю. Я просто знаю Феликса лучше вашего. Да, он официально признан виновным. Но приговор снят. Его жизнь подчинена не Королю, а Швейцарии и графу Шефнеру. — Лидия протерла глаза, прогоняя сон. — А вам, Мария Дмитриевна, советую наконец – то сбросить маску и начать играть честно. Иначе, — рука Лидия провела по левому запястью, и Ларсен увидела выглядывающий кончик ручного ножа, — карма настигнет вас раньше, чем вы успеете о ней подумать.

— Не смейте со мной так разговаривать, — спокойно и достойно, как и было положено особе ее статуса, прошипела Ларсен, встав с места. — Я вас услышала. Только ивы смотрите, не обожгитесь. Я – то знаю, откуда вас достал господин Ланской. И знаю, кем вы работали до войны. Поэтому, — Мара приблизилась и склонилась к уху Лидии, — негоже портовой проститутке учить жизни княгиню.

— Негоже княгине считать себя пупом земли, коли ее речи не слышит никто, кроме ее любовника.

И в эту секунду Мара, замахнувшись, огрела оплеухой Лидию по щеке. Шлепок вышел настолько громким, что на него обратил внимание взошедший на этаж Шелохов. Он увидел удар, а когда осознал, на кого подняли руку, тут же метнулся к двум особам к операционной.

Александр посмотрел со злобой на Ларсен, но журналистка уже стремительно уходила вглубь коридора и, пересекая лестничную клетку в середине этажа, уже скрылась в указанном Лидой направлении.

— Мисс Лидия, она

— Пусть идет, — спокойно заметила девушка, выпрямив спину и потерев покрасневшую щеку. — Горбатого могила исправит, а вот клинического идиота — только огонь преисподней.

— И то — не факт, — вдруг протянул Шелохов.

Он устало скинул свою шубу на диван и, оставшись в рубашке и брюках, пригласил Лидию сесть. И девушка не отказалась. Побыстрее убрав от себя журналистку, Ильинская успокоилась окончательно и тут же облачилась в свой привычный образ.

Ее взгляд похолодел, черты лица заострились, пальцы рук стали белее снега, так как беспокойство за Феликса дало о себе знать, но на губах продолжала цвести легкая улыбка, заставляющая верить в умиротворение в душе девушки.

И Александр, осторожно взяв ладонь Ильинской в свои ледяные пальцы, сказал:

— Все будет хорошо. Если уж доктор Ланской спас столько народу, то

— Я не говорила, что не верю в него, — смотря в сторону, сказала Лидия строго. — Я боюсь его необдуманности. У господина Феликса есть одна ненавистная мне черта: спонтанность. Он может мыслить здраво большую часть времени, а потом его словно клинит.

— Это нормально для его профессии, как мне кажется, — вдруг выдал Александр. — Тот, кто работает каждый день со смертью, становится немного не от мира сего.

— Наоборот, — опровергла Лидия, наконец – то посмотрев в лицо чиновника. — Господин Феликс, работая с жизнями, стал относиться к ним с особым трепетом. Да, он строг, но вполне мягкосердечен, — она улыбнулась с теплотой, вспомнив один случай, — каким бы циником он ни желал быть в глазах общественности, ему это удается крайне плохо.

В этот момент лампа над дверями операционной потухла.

Лидия и Александр сразу, как по команде, вскочили и стали ждать.

Вскоре деревянные двери с матовыми стеклами щелкнули задвижками, а в коридор выкатили каталку с телом Киприана. Канцелярский глава был белее полотна, на котором лежал, однако его лицо не было накрыто простыней, что дало Лидии надежду.

Следом за медсестрами, увезшими каталку в блок реанимации, из операционной вышел только Эдгар.

У Лидии неприятно сжалось в левом боку. Она тут же шагнула к Эдгару, но парень, остановив ее, положил руки на плечи Ильинской и, мельком кивнув приветственно Шелохову, посмотрел снова на Лидию:

— Живые. Оба. Но

Этого «но» хватило, чтобы Лидия, отпихнула вампира, метнулась в операционную и, увидев Феликса, лежавшего на кушетке с перебинтованным локтем, сразу все поняла. Рядом на катающемся столике лежали трубки для аппарата перекачки крови. Насос прибора еще не остыл, а ассистенты уже закупоривали пакет с кровью, подписанный как «III (+): Ф.Л.».

Феликс лежал такой же бледный, как и Киприан, которого быстро увезли подальше от ненужных взглядов, его губы посерели, дыхание замедлилось, сердце отстукивало настолько спокойно, что Лидия невольно тронула руку доктора.

— Господин Феликс что вы творите

— Нам пришлось взять больше, — вдруг сказал Эдгар, войдя следом за Ильинской и остановившись в паре шагов у нее за спиной. — Иначе бы

— Кто дал разрешение? — уточнила строго Лидия.

Ее пальцы аккуратно, словно она прикасалась к песочной фигуре, тронули локоны Феликса. Волосы утратили мягкость и стали ломкими и сухими, и Лидия, тронув тыльной стороной ладони щеку Ланского, вдруг увидела, как доктор, поморщившись, приоткрыл глаза.

Взгляд Феликса не был осознанным, но Лидия сразу похлопала парня по щекам, тем самым приводя в чувство и заставляя смотреть на себя.

— Доктор доктор, вы слышите? Прошу вас

— Поднимите его, — попросил Шелохов, — я довезу их до дома. Он хотя бы отлежится.

Эдгар без лишних слов помог Феликсу приподняться, спустил его ноги с кушетки и, помогая дотащиться коллеге до выхода из операционной, провел ничего не соображающего доктора в холл. Прохлада и морозный воздух с улицы помогли Ланскому прийти в себя, и Феликс, оказавшись уже во дворе госпиталя в накинутом на плечи пальто, вдруг поднял голову к небу.

Чернота отступала, уступая свои владения пурпуру и оранжевым всполохам на востоке. Из – за крыш проклевывались первые лучи утреннего светила. Было абсолютное безветрие, мороз крепчал, щекоча нос и покалывая щеки, и Феликс, выдохнув в воздух облачко горячего дыхания, попытался улыбнуться, но не смог.

Усталость надавила на него так сильно, что, оказавшись в машине, доктор просто уснул, не запомнив ни дороги, ни смотра Эдгара, ни заглянувшего в его комнату света.

К этому моменту уже наступил рассвет

***

(спустя пять дней)

Первое пробуждение было не из приятных. И, как уже заметил Феликс, оно опять случилось ночью.

За окном мело, слышались звуки завывающего ветра в трубах и пустых каминах в других комнатах, крупные хлопья снега били о стекла, выстукивая неприятную для Ланского мелодию. Она ему почему – то напомнила военные марши, которые он слушал, пока служил в армии. Для доктора этот звук был похож на топот сапог солдат, которые репетируют марширующий шаг на месте а их каблуки бьют по промерзшей земле или плацу

Феликс заворочался, но тут же промычал что – то нечленораздельное, так как правая рука отозвалась болью. В боку затянуло, словно кожу скрепили скобами, а в горле запершило.

В голове стучало, словно ему по черепной коробке изнутри били полотками, в ушах то нарастал, то утихал свист. Перед глазами мелькали странные образы, которые ему были смутно знакомы, но Феликс предпочел не вглядываться в них Смотреть на что – то светлое было крайне неприятно.

Кто – то приподнял его голову, приложил к губам холодное стекло бокала с водой, но доктор отказался, отвернув голову и протянув:

— Хватит

— Феликс? Феликс

Лидия

Его Лидия

Приоткрыв глаза, он посмотрел перед собой и, жмурясь от света, увидел ее.

Узнав ее расплывчатый силуэт в сумраке комнаты, Ланской еле поднял левую руку, но тут же был остановлен.

— Не надо, не двигайтесь. Вы

— Скажи чтобы перестали

— Что? Кто перестал?

— Маршировать ночь на дворе

И нужно отдать должное Лидии. Она лишь мягко улыбнулась, приглушила свет прикроватной лампы и, положив тыльную сторону ладони на горячи лоб доктора, прошептала:

— Я скажу, чтобы перестали. А вы пока спите

И Феликс, отвернув голову к темноте, и правда снова уснул.

И очнулся уже спустя сутки, под вечер, когда Лидия, вернувшись из госпиталя, медленно стягивала свое пальто и тихо, стараясь даже не шуршать тканью, вешала его в платяной шкаф у стены напротив кровати.

Ланской уже не спал, однако его состояние было тяжело описать нормальными словами. Парня знобило, ему было тяжело дышать, сознание путалось, выдавая то какой – то бред, то обрывки воспоминаний. Кутаясь в два одеяла, которые ему выделили в доме, Феликс пытался зарыться носом в подушку и уснуть, но голова раскалываюсь от вспышек боли, а желудок стремился извергнуть из себя все, что в нем было.

Но Лидия все знала.

Каждый день слушая бред Феликса или его сонные обрывки фраз, она лишь тихо сидела рядом, промокала ледяными компрессами его лоб и щеки, чтобы убрать испарину, а также потихоньку начинала приносить Ланскому нужные продукты.

— Лида я больше не хочу

— Надо. Вы очень слабы, нужно поесть хотя бы еще два кусочка. Я даже творогом вас сегодня не пытаю. Давайте, — Лидия заставила Феликса сгрызть насилу мелкие слайсы сыра и запить их травяным чаем. — Вот и все, настоящий герой.

— Не говори со мной как с ребенком

— Ну а кто вы сейчас? — она провела кончиками пальцев по его шевелюре, и вдруг улыбнулась. — Геройства вашего никто не умаляет, только вот сейчас оно

— Лида, — Феликс вдруг повернулся с правого бока на спину и, посмотрев на девушку так мягко, как еще никогда не глядел, сжал одеяло. — Что с ним?

— С кем? С Киприаном? — тон Лидии сразу подсказал доктору, но он желал услышать, поэтому кивнул. — Все в порядке. Эдгар приходил два часа назад из госпиталя. Пока вас осматривал, сказал, что господин Драгоновский идет на поправку. Уже отошел от наркоза и даже звал вас. Но ему отказали.

— Меня? — удивился Феликс полусонно. — Странно

— Думаю, ему уже донесли о вашей выходке, — в привычной манере заметила Лидия. — Отдыхайте. Сейчас вам надо только восстанавливаться. А когда вы окрепнете, мы уедем в Дельбург и там вы уже полноценно наберетесь сил и поправитесь

Она убрала посуду и, сев на свое привычное место, на край кровати доктора, приложила уже подготовленный компресс к горячему лбу Ланского.

И Феликс, уже начав видеть лучше и различать силуэты в радиусе пяти метров, вдруг увидел, что Лидия не стала смывать краску или красит волосы обратно. Ее темный оттенок уже пробивался у самых корней, и от этого девушка выглядела еще более необычной, манящей

— А ты знаешь, — вдруг сказал тихо Феликс, не отрывая взгляда от девушки все то время, что она говорила о какой – то ерунде с ним, — тебе хорошо

— О чем вы?

— С волосами светлыми ты похожа на нее

— На Жизель? — сразу сникла Лидия, отведя взгляд в сторону.

— Нет на на нее не помню имени

Вновь сознание покинуло его в самый неудачный момент, но вернулось, как только он услышал знакомый аромат духов, уловил тихое и знакомое сопение, а также ощутил, как его правую ладонь некрепко, но все – таки сжимают пальцы Лидии.

Открыв глаза и увидев, что девушка лежит около него на кровати в своем зеленом платье, с накрученными кудрями и без косметики, Феликс не стал ее будить. Увидев гусиную кожу на неприкрытых рукавами руках, Ланской лишь улыбнулся и, осторожно прочертив кончиком пальца линию от переносицы до кончика носа ассистентки, укрыл ее свободной частью одеяла.

От девушки пахло травами, ее кожа блестела, а ресницы выделялись своей черной густотой, отчего казались неестественным украшением столь высокородного, но осунувшегося лица.

Напоминала ли Лидия в таком состоянии и обличии ему Жизель?

Феликс и сам не знал. Ничего подобного, что к Лидии, он никогда не ощущал по отношению к супруге. Это было какое – то дурное, ненормальное, влечение. Доктору хотелось смотреть на силуэт ассистентки, слушать ее голос, смотреть в ее ведьмины зеленые глаза...

Невольно посмотрел на перебинтованную руку и увидев на третьем пальце пластырь, которым Лидия заклеила какую – то царапину, Феликс тихо потянулся к девушке — и сам не зная зачем, коснулся горячими губами ее ледяного лба.

Лидия поежилась, но не проснулась, выбившись за оставшиеся три дня из сил окончательно. Она расслабилась, отпустила пальцы Феликса, из – за чего доктору была предоставлена возможность лечь удобнее, расположиться у теплой стены, приобнять Лидию так, чтобы девушка не свалилась при повороте на другой бок — и вновь задремать.

Глава 26

Центральный госпиталь г. Огарева.

23:45

Проснуться после операции и начать сразу размышлять, не думая ни о о своём организме, ни о разуме — это было настолько привычным делом, что Киприан даже не сразу понял, где находится.

Парню сначала показалось, что он все еще пребывает в своих грезах, но стоило его мозгу получить сигнал от тела о боли, как Драгоновский заморгал, заставил глаза привыкнуть к сумраку комнаты и понял, что лежит отнюдь не у себя дома.

Повернув голову сначала право, Драгоновский увидел голые стены, облицованные до середины кафельной дешевой плиткой, на которой уже проступали царапины и трещины, а вокруг кровати — устеленный коричневым паркетом пол.

Под спиной оказался жесткий матрац, набитый непонятно чем, под головой лежали три подушки, как и под правой ногой, однако Киприан, опустив взгляд, нахмурился. Его правая лодыжка оказался перебинтована, но он не помнил, чтобы подворачивал ногу или падал...

Приподнявшись на локтях и переведя тело в положение полусидя, Драгоновский увидел рядом с собой капельницу. На стеклянной колбе был отмечен черным маркером предел, до которого лекарство должно было питать тело канцелярского главы, и Киприан, приподняв левую руку, увидел катетер.

За окном завывал ледяной ветер, в щели деревянных рам залетали его отголоски, будоража кровь и заставляя кожу покрываться мурашками, а в трубах отопления в нише под подоконником с грохотом бежала горячая вода, из – за чего Драгоновскому не грозило умереть от пневмонии.

Киприан уже закрыл глаза, чтобы еще немного поспать до рассвета, но в этот момент двери палаты тихо скрипнули — и парень, услышав цокот каблуков, тут же обернулся.

На пороге, в ореоле оранжевого света из коридора, остановилась она...

Киприан тут же привстал, чтобы выпрямиться, но почти сразу рефлекторно схватился за левый бок, сморщившись от боли.

И Мара, подбежав к его кровати и присев около парня, приобняла его и, взяв за руку, не смела сказать и слова. Да и Драгоновский не спешил что – то услышать от своей любовницы. Он прекрасно видел ее красные зареванные глаза, чувствовал, что у девушки трясутся руки, а губы дрожат, так как слова были готовы, а вот силы их сказать — пропали еще задолго до того, как Ларсен вошла в его палату.

Тишина комнаты оглушала.

Два сердца стучали так быстро и громко, что, казалось, переглушили остальные звуки мира.

Кожа Мары была горячей, как ошпаренная ткань, в горле застрял комок, а на лице не оказалось ни грамма косметики. Такой ее Киприан еще не видел. Он привык, что его Ларсен из «Вечернего Дельбурга» всегда представала перед ним в идеальном образе журналистки, а тут...

— Мара...

— Живой...

— Что? — изумился Киприан, тут же взяв двумя пальцами подбородок девушки и подняв ее лицо так, чтобы смотреть в заплаканные глаза Мары. — Ты что это, сомневалась в чем – то?

— Ты чуть не умер...

— Но не умер же, — резко ответил Киприан. — Мара, ты чего? Ты правда испугалась? Только не говори мне...

И в этот момент Ларсен, словно утопающая, вцепилась в Киприана, посмотрела в глаза парню — и подалась вперед, коснувшись губами его губ. После операции и трехдневной реанимации они были сухими и ледяными, однако это не портило девушке впечатление.

От одной мысли, что она бы уже никогда не обняла Драгоновского, не поцеловала и не смогла бы притронуться к нему, девушке становилось дурно. В ее мире не существовало никого важнее ее спасителя и покровителя, поэтому Ларсен готова была дежурить около палаты Киприана сутками, если того бы потребовали.

И Киприан, не совсем понимая, почему Мара так расчувствовалась, не нашел ничего лучше, кроме как приобнять журналистку, протянуть ей салфетки, лежавшие у него на прикроватной тумбе, и, самолично утерев пару слез девушки кончиками пальцев, спросить:

— Мара, что случилось?

— Мне сказали сказали, что у тебя была клиническая И я так испугалась они еще сказали, что ты можешь можешь не проснуться

— Господи, — Киприан наигранно закатил глаза, — Мара, по – моему, ты так не рыдала даже тогда, когда мне чуть не поставили крест в землю во время нашей с тобой поездки на юг.

— Там было другое.

— Ну а тут какая – то сквозная рана, — усмехнулся Киприан, стараясь не кривиться от боли в боку. — Лучше скажи, где Феликс и Михаил Елисеев? Что с ними?..

И не в следующий час рассказа Мары Киприан понял, что не ошибся с выбором. Ларсен подходила идеально на роль его персонального информатора, несмотря на то, что являлась достаточно яркой личностью, известной в узких кругах слишком хорошо.

Но, как и думал Киприан, никто из чинуш никогда бы не подумал о какой – то легкодоступной девушке из борделя, которую выкупил для «удовольствия» себе Канцелярский глава, лишившись семьи во время войны, как о профессиональной шпионке.

Ларсен была не дурой, ее красоте могли позавидовать портовые проститутки и манекенщицы в Универмаге, однако при этом она не была обделена гибким умом и хитростью, которой Киприан не видел еще ни у одной девушки.

Пока Мара рассказывала, как отвезли в кутузку Михаила Елисеева, как Эдгар переливал ему кровь Феликса и как доктора после этого увез на машине Шелохов, Киприан впитывал информацию, а параллельно осматривал «настоящую» Ларсен.

Без макияжа на коже проступили природные веснушки, стал виден неидеальный неровный носик, короткие ресницы, а также пара шрамов, оставленные «мамкой» в борделе.

Невольно Киприан вспомнил, как и откуда он забрал себе девушку в прислугу. Из портового дома терпимости где – то под Герштадтом, где цена за подобную красоту стоила моряку годовой зарплаты. Мария Ларионова была для Киприана как сокровище: он приходил только к ней и требовал, чтобы она всегда была одета и накормлена лучше всех. Платил хорошо, потому вскоре из дряхлой и бесчувственной курочки, которая могла лишь исполнять сови природные функции, глава Канцелярии получил себе в услужение настоящую чертовку с зелеными глазами, змеиными повадками и идеальной манерой общения.

Он стер ее истинное имя из анналов истории Столицы.

Семья Ларионовых была прислужниками Кукловодов в Седьмой войне, а потому оказалась на виселице. Трех дочерей не нашли, они разбежались по миру, сменили фамилии и спрятались. Мария же, четвертая и самая младшая дочка, не успела ни на один корабль, а потому ей ничего не оставалось, кроме как обратиться в дом терпимости.

Там ее имя стерли в первый раз, сделав из Марии некую Мэри Лит.

Киприану эта кличка не нравилась от слова совсем.

В детстве и отрочестве увлекаясь славянской мифологией и читая много книг с Земли, Драгоновский решил переименовать свою новую куклу. С именем проблем не возникло. Он изначально свал Марию именем богини смерти, а вот с фамилией пришлось поколдовать.

Но и она не заставила себя ждать.

Таким образом из государственной изменницы она превратилась в обычную журналистку, имеющую тайную и интимную связь с высокопоставленным молодым человеком из Канцелярии. И Драгоновский не боялся. Он наслаждался жадными взглядами глупых сослуживцев из Парламента, так как понимал: они упустили, а он успел подобрать.

Сорванный с головы Мары волос — каторга, а ее смерть — прямой путь за ней на тот свет. Никто бы никогда не посмел замахнуться на его любовницу.

— Михаила отвезли в пятый участок, это недалеко от Лурино, — продолжала Мара, утирая лицо от слез и постепенно успокаиваясь. — Феликса и Лидию забрал к себе Шелохов, он снял дом в трех переулках отсюда.

— Как он себя чувствует? — уточнил сразу Киприан.

— Доктор? В добром здравии. Уже пришел в себя.

— А мисс Лидия?

— А что будет этой крысе? — небрежно бросила Ларсен.

— Не смей так говорить, — сразу поправил ее Киприан. — Никогда. Мисс Лидия уже отработала свои грешки. Не надо о них более напоминать.

— Правда? Откуда такая привилегия?

— Просто не надо — и все, — отрезал Киприан, потерев бок и глубоко вдохнув, продышав схваткообразную вспышку боли. — Лучше скажи, ты нашла то, о чем я просил до всего этого ужаса?

— Про семью Герченевых? Конечно. Рассказать?

— Будь добра.

Киприан устроился на подушках поудобнее, но не лег, так как считал это дурным тоном. Но Маре было все равно. Ее настроение заметно улучшилось, на бледном лице проступил румянец, а губы, впервые за их беседу, слегка изогнулись, искривившись в подобии улыбки.

— Что вас интересует конкретно?

— Начнем с того, как приемыш появился в семье фармацевта.

— Я опросила соседей из родной губернии Ланского, и те утверждают, что приемного малыша долго прятали. Даже была информация, что, якобы, это жена Герченева принесла в подоле со стороны. Но мальчик не был похож ни на мать, ни на отца, потому эти мысли сразу отринули. Да и сам Аристарх Михайлович Герченев вскоре опроверг слухи, признав, что взял на воспитание мальчика, «подброшенного под двери», — кого – то спародировала Мара, и Киприан еле улыбнулся. — Но есть и интересные детали из детства нашего доктора.

— Рассказывай все.

— В двенадцать лет наш будущий доктор с друзьями ушел на какой – то водопад без ведома родителей, конечно. Один из его дружков как – то сорвался и чуть не упал, а наш герой – предатель как – то его там спас — и сам грохнулся в ледяную воду.

— И не разбился, — протянул с сомнением Киприан, уже начав анализировать информацию.

— Так вот, — тем же тоном продолжала девушка, — ходят слухи, что после этого у Феликса побелели волосы, а серые глаза стали голубыми, как ясное небо. Мальчика нашли на берегу в овраге. То ли сам выплыл, то ли кто помог — этого никто так и не узнал. Однако есть факт: после этого семья стала прятать приемыша.

— Почему это?

— Феликс в школе стал предсказывать смерть. И, якобы это напугало детей, и родители потребовали убрать «ненормального».

— Даже так, — Киприан закусил губу, уже представляя, чего мог натерпеться Феликс.

— По воспоминаниям соседей, пока жива была жена Аристарха, Феликс продолжал посещать школу, но, когда ее похоронили, мальчика перевели на домашнее обучение, а потом отправили в кадетский корпус, откуда Герченев – младший попал сразу в медицинский корпус. За него похлопотали пару полковников, которым он показался «перспективным».

— И не зря, как видно...

— Но потом начинается какая – то муть, — заметила вдруг Мара, потирая переносицу двумя пальцами. — Герченев окончил медицинский, уехал в Столицу, поступил в Золотой Университет, там познакомился с будущей женой

— Его историю с университета я знаю, — заметил Феликс. — Мне нужно было от тебя прошлое Феликса до попадания к Герченевым.

— А его просто нет, — пожала плечами Мара. — У меня копали мои лучшие крысы, которые и черта достанут из – под земли, но даже они сказали, что ничего не найдено. Словно этот ребенок появился из ниоткуда.

— Кто – то из Герченевых выжил?

— Разумеется, — Мара тут же начала загибать пальцы, — Аристарх Михайлович все еще жив и, вроде бы, здравствует. У него в крови кто – то якшался с демонами, а потому здоровья старику не занимать. Старший сын, Герман, увы, погиб еще до войны в дуэли за супругу со своим средним братом Алексеем.

— Ничего себе там страсти, — усмехнулся Драгоновский, еле прыснув.

— И не говори Я также узнала, что приемышем, в основном, занимался как раз Герман. Он очень к нему благоговел словно это был его ребенок. Учил, развивал и даже помог поступить. Но вот Алексей и младший, ныне покойный, сын Гордей не жаловали Феликса. И побои были, соседи видели, как мальчишка ходил с синяками и кровью из носа, и унижения при всех.

— Понятно все.

— Это еще не все. У Аристарха есть сестра, Людмила. Она – то как раз и была самой ярой противницей приемного ребенка, — выдала вдруг Мара, и Киприан состроил мину, от которой у девушки появилась улыбка. — Ходили слухи, что какой – то зимой, вывезя мальчика в лес, она оставила там нашего Феликса на шесть часов без шубы.

— Рассчитывала на пневмонию?

— Возможно. Но факт этот есть. Так как Аристарх даже судился с сестрой. Людмиле тогда пришлось заплатить почти сто золотых, чтобы не сесть и чтобы Аристарх отправил Феликса в санаторий при Кенсионе. Помните, там раньше был?

— Да, помню. Сам туда мотался неоднократно.

— Вот так – то, — подытожила Мара. — Как младенец появился на пороге не знает никто. Карет никаких не было, саней тоже. В их губернии никто не останавливался, если верить журналам и записям постоялых дворов.

— Меня интересует другое, — Киприан осторожно подтянул ноги, согнув затекшие колени и сложив руки на груди, — почему именно Герченевы? И знали ли родители о каких – то способностях ребенка? Так как я выяснил: дар Феликса — это родовое, передающееся по крови. Тогдашний случай с водопадом, судя по всему, активизировал его способности. Так бывает, это не редкое явление у медиумов. Но настолько сильный дар не появляется просто так. Только кровь.

— Но медиумов у нас не так много на всем материке, — заметила справедливо Мара. — И все чисты. Их тоже проверили. Жены не гуляли, мужья не грешили.

— Правильно, слишком ценная кровь, — кивнул Киприан. — Но тем не менее, откуда – то же Феликс появился. Не с небес же свалился!

— Я попробую сама капнуть глубже, — заметила Мара, запустив пятерню в густые кудряшки волос. — Мне не дает покоя одна деталь.

— Какая?

— Почему его все ненавидели? — Мара посмотрела в окно, — Почему тетка и братья ненавидели приемыша, а вот старший и отец любили? И, судя по словам очевидцев, и матушка была не против еще одного рта в доме. И она же являлась пособником того, чтобы мальчик продолжал посещать школу.

— Ты права, — согласился Киприан. — Капни. Если нужны доступы, напиши, я дам.

— Хорошо. Но я думаю, на сегодня тебе достаточно, — она прикоснулась пальцами к его горячей скуле, и Киприан, перехватив ее руку, притянул девушку к себе. — Господин Драгоновский, как вам не стыдно?

— Не стыдно ни чуточки.

Кончики их носов были так близко друг к другу, что у Киприана застучало быстрее сердце. А стук в груди Мары было слышно, казалось, из коридора. Ее глаза блестели от счастья, а руки мягко легли на грудь парня, при этом девушка устроилась в объятиях любовника так, чтобы не давить на больной бок.

— Я так рад, что тогда выкупил тебя, — вдруг тихо сказал Киприан, погладив девушку по волосам.

— А я счастлива, что ты мне поверил, — еле не плача, заметила Мара.

Несколько секунд тишины — и вновь поцелуй, от которого у обоих пошли по коже мурашки. Мара выросла в достаточно жестких условиях, где не учили любить, но сейчас, лежа на груди у Драгоновского, ей казалось, что жизнь сама ее научила.

— Кстати, — Мара еле отстранилась и посмотрела в усталое лицо Киприана, — с таким цветом волос тебе лучше.

— А ты знала, что я больше люблю шатенок? — уточнил Драгоновский, тронув локоны девушки.

— Ладно, ничья.

— Уверена?

Он сместился чуть правее на кровати, чтобы Маре было больше места, и после этого ночь потекла куда веселее и быстрее. Ларсен умела занять голову канцелярского главы всем, чем угодно: начиная с новостей моды и заканчивая слухами из Двораца, и Киприан, слушая болтовню обо всем подряд, сам не заметил, как уснул.

Капельница с препаратом подействовала, заставив духа погрузиться в необходимый для восстановления сон, а Мара, поняв, что Драгоновского лучше пока не трогать, тихо встала, укрыла его до груди одеялом и, поцеловав в щеку, вышла из палаты, чтобы проветрить голову.

Но стоило ей только выйти в коридор, как рядом с ней, словно смертоносная тень, оказался лечащий врач Драгоновского. Эдгару позволили обосноваться в ординаторской и отдали в пользование душ главврача, чтобы Цербеху было комфортно во внеплановой командировке.

Девушка увидела полупрозрачный силуэт врача в темном стекле окна, после чего обернулась и, посмотрев в спокойное лицо вампира, уточнила шепотом:

— Что случилось?

— А вы сами взгляните, госпожа Ларсен.

Мара увидела, как к ней протянулась рука с черной папкой, в которой были закреплены три листа. Открыв ее, Ларсен нахмурилась: формулы, какие – то химические соединения, а также заполненные от руки документы с «да» и «не обнаружено».

— Что это? — не поняла девушка.

— Это, дорогая моя, результаты ДНК – теста, — спокойно заметил Эдгар. — И у меня есть огромные вопросы не только к своему коллеге, но и к нашему многоуважаемому Киприану.

— О чем вы вообще, доктор Цербех?

— Меня насторожило во время переливания, что кровь Феликса идеально подходит Киприану. И я решил напрячься, ибо ночи все равно были длинными. И знаете что? Я был искренне поражен. — он забрал папку у Мары и продолжил, смотря за фигуру девушки, на луну над кромкой леса. — Наш доктор Ланской и Кир, — доктор посмотрел быстро по сторонам, убеждаясь в отсутствии свидетелей, — являются родственниками. Причем, очень странными. Если не вдаваться в подробности, то