Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Пролог

Женщина вошла в шатер. Вошла стремительно. Серебряная чешуя ее панциря заискрилась и погасла, как только опустился полог. Увидев храпевшего в углу Рустама, женщина поморщилась. Рустам лежал навзничь, широко раскинув могучие руки. Гора – не человек! «Опять накурился хаомы[1]», – равнодушно подумала она и отвернулась.

– Значит, война, – вслух произнесла женщина и, помедлив, протянула: – А что же делать?

Опустилась на плотную кошму, расстеленную на полу, вновь взглянула на Рустама и, уже не отводя от него невидящего взора, задумалась. Невольно ее мысли перенеслись к тем временам, когда она впервые увидела Рустама, сына Кавада – царя и повелителя грозных тиграхаудов…

* * *

Спаргапис, царь массагетов, устроил празднество в честь прибытия своих союзников – тиграхаудов для совместного похода на хаомаваргов. Саки шли войной на саков[2].

Кавад, занятый отражением вторгшихся в его владения горских племен, все же послал хотя и небольшой, но отборный и хорошо вооруженный отряд, который возглавил старший сын царя тиграхаудов – Рустам. Спаргапис, как обычно, прекрасно осведомленный о том, что делается у его соседей – близких и дальних, знал, как трудно сейчас приходится Каваду, и тем выше оценил полный великодушия и самопожертвования жест союзника, пославшего к нему в тяжелое для себя время главную надежду и опору тиграхаудов.

Слава о могучем и непобедимом богатыре, разносимая стоустой молвой, гремела по всей необъятной сакской степи. Массагеты толпами стекались к царскому стану, чтобы своими глазами увидеть знаменитого тиграхауда, а Спаргапис оказывал ему поистине царские почести. Мудрый старый царь массагетов знал, что Рустам, любимец Кавада, объявлен законным наследником тиграхаудского престола, а судьба же самого Кавада, ведущего постоянные войны то с горцами, лавиной скатывающимися на кочевья и селения тиграхаудов со снежных вершин, то с пастушескими племенами, как смерч налетающими из бескрайних степных просторов, зависела от остроты меча и ловкости вражеского воина.

Рустам оказался достойным своей славы. Огромный, на вид медлительный и даже неповоротливый, он преображался в состязаниях. Шутя он бросал на лопатки сильнейших массагетских богатырей. Первой же стрелой пронизывал все семь бронзовых колец, подвешенных одно за другим в ряд. Дальше всех и без особых усилий метал тяжеленный камень и легко одолевал в бою на копьях и акинаках[3] лучших бойцов Спаргаписа. Когда массагеты состязались с ним азартно и на пределе своих сил, Рустам, казалось, проделывал все играючи.

Молодые массагетские воины испили чашу горечи сполна. Над ними лукаво, но от этого не менее колко насмехались девушки, ядовито издевались старики, и даже юркие мальчишки откровенно и обидно смеялись неудачникам в лицо, не отводя восхищенных глаз от Рустама. Богатыри отворачивались, угрюмо отмахивались, бледнели от гнева, выслушивая со всех сторон безжалостные реплики, обидные прозвища и позорные клички. И напрасно теперь надрывались глашатаи – желающих помериться с Рустамом силой и ловкостью больше не было.

Вдруг на площадь для ристалища выехала Томирис. Вороной конь под ней блестел, как отполированный агат. Гордо переступая ногами и позванивая бронзовыми подвесками, он косил глазом, как бы приглашая полюбоваться всадницей. А всадница была действительно хороша! Тонкую гибкую талию стягивал широкий кожаный пояс наподобие сакских боевых, но золотые пластины с вычеканенными изображениями хищных птиц и причудливых зверей говорили о высоком положении владелицы, а подвешенное за рукоятку к поясу отполированное бронзовое зеркало – о том, что он принадлежит девушке. Из-под шлема затейливой работы чужеземных мастеров выбивались распущенные волосы, и, право, трудно было решить, чей блеск ярче – бронзового шлема или золотой россыпи волос. В левой руке у девушки был щит, в правой – меч.

Рустам оказался в трудном положении. Он не хотел сражаться с Томирис и в то же время не знал, как отказаться от поединка, не обидев царевну, Спаргаписа, массагетов. Из этого состояния его вывела Томирис, сама стремительно бросившаяся на него. Вынужденный помимо воли вступить в бой, Рустам решил щадить дочь массагетского царя, но яростный натиск Томирис, великолепно владевшей клинком, сразу же ожесточил поединок. С трудом отбивая быстрые рубящие и колющие выпады, он понял, что перед ним настоящий мастер рукопашного боя и, если сражаться вполсилы, не минуешь поражения. И боец до мозга костей, Рустам моментально выбросил из головы мысль, что перед ним девушка, почти подросток, – Томирис стала для него противником, и противником опасным, которого надо сокрушить, раздавить, уничтожить!

Отбив первый натиск царевны, он обрушился на нее сам всей своей мощью. Томирис пришлось туго. Могучий красавец Жель, золотисто-рыжий жеребец Рустама, поводя безумными глазами, храпя, роняя хлопья пены с удил, теснил широкой грудью вороного коня Томирис, которая продолжала отчаянный бой, искусно маневрируя и противопоставляя безудержному напору тиграхаудского богатыря изумительную гибкость и ловкость. Удивленный таким стойким упорством, Рустам еще больше усилил напор. Акинак в его руке превратился в сверкающую молнию. Томирис, скорее угадывая, чем видя, едва-едва успевала отражать, парировать град ударов, посыпавшихся на нее со всех сторон. Начало сказываться физическое превосходство Рустама. Изнемогающая Томирис держалась на одной лишь воле. Сила побеждала ловкость.

Толпа, восторженно приветствовавшая появление Томирис, а затем бурно и страстно ее поддерживавшая, теперь притихла и, затаив дыхание, следила за захватывающим поединком. Все понимали, что только чудо могло помочь царевне, и Томирис попыталась его сотворить. Она резко осадила коня, тот, отпрянув, присел на задние ноги, а затем, посланный вперед сильным ударом пяток, взвился в прыжке… Томирис мельком увидела мощную спину богатыря и рубанула наотмашь… Опережая мысль, рука Рустама рванула поводья, удилами разорвав губы Желю: от пронзительной боли жеребец крутнулся на месте и… клинок Томирис звякнул о клинок Рустама. Это было невероятно!

Заныв от боли, безвольно повисла рука Томирис, онемевшие пальцы не чувствовали рукоятки акинака. Взметнулся в последнем взмахе меч Рустама, и, как всегда, грозный воин вонзился взглядом в противника, чтобы испытать высшее наслаждение победителя – посмотреть в налитые смертной тоской жалкие глаза обреченной жертвы. Но увиденное заставило его судорожным усилием удержать разящий удар. Эти огромные миндалевидные глаза не были наполнены страхом и ужасом, а в упор сверлили Рустама, выражая гнев, ненависть и… презрение! Не о пощаде молили эти глаза, а гневно кричали – «убей!». Рустам понял, что для Томирис поражение страшнее смерти. Но теперь молодой тиграхауд не торжествовал свою победу, потому что увидел перед собой не врага, которого надо сокрушить, а девушку. И быть побежденным этой красотой, быть может, большее счастье, чем он испытывал в своих бесчисленных победах. Рустам внезапно отбросил в сторону акинак и гортанно вскрикнул. Фарнак – молочный брат и телохранитель царевича, с силой бросил свое копье, и Рустам, не глядя, ловко поймал его на лету.

Все замерли от неожиданности. Тревожно подался всем телом вперед сидящий на троне Спаргапис. Застыла озадаченная Томирис.

Могучий богатырь, продолжая неотрывно глядеть в глаза девушки, которые, как ему казалось, вобрали в себя всю синеву небес, подъехал к ней почти вплотную и, вздыбив коня, склонил копье перед царевной.

Люди тяжело перевели дыхание и одобрительным гулом нарушили степную тишину. Массагеты по достоинству оценили рыцарский жест, с которым царевич признал себя побежденным. Но в следующее мгновенье ликующий вопль взвился в поднебесье – юная дочь Спаргаписа расстегнула и бросила к копытам Желя девичий пояс, объявляя Рустама своим избранником.

* * *

Томирис некоторое время продолжала смотреть на спящего Рустама. Поднявшись, вздохнула и громко, решительно сказала:

– Как «что делать»? Воевать и победить!

Часть первая

Хитроумный Спаргапис

За сто лет до рождения Томирис у подножия Черных гор, близ святых могил предков, собрался совет вождей и старейшин всех сакских племен и родов. Собрать этот совет стоило неимовернейших трудов и усилий, так как вся сакская степь была в огне раздоров и междоусобиц. Массагеты громили и разоряли кочевья сколотов[4], угоняли друг у друга скот караты и дербики, в кровопролитную схватку вылилась многолетняя тяжба между могучими и задиристыми аланами[5] и многочисленными и воинственными тохарами, самовольно занимали удобные и надежные зимовки аугасиев более сильные абии, шла упорная распря из-за водопоев между асиями и ятиями, враждовали апасиаки и сакараваки… Суровая необходимость заставила вождей нескольких племен найти общий язык между собой и договориться о созыве подобного совета. Но когда он все-таки состоялся, то оказалось, что собрать вождей и старейшин – это еще не самое трудное и главное дело. Сыпались взаимные попреки и оскорбления, более благоразумным приходилось разнимать буйных вождей, бросавшихся друг на друга с обнаженными акинаками, чуть ли не силой стаскивать с коней оскорбленных и обиженных, стремившихся покинуть этот сумасшедший совет. После долгих споров, криков, ссор и примирений вожди племен пришли к решению объединить всех саков под единым началом. Страсти разгорелись с новой силой. Наконец, после долгих интриг и раздоров, смертельно уставшие и охрипшие отцы сакских племен и родов согласились вручить верховную власть над степью и тамгу вождя вождей – Ишпакаю, богатырю и великому воину.

Очень скоро Ишпакай понял, что удержать в повиновении эту грозную степную вольницу невозможно, если ее не объединить общей целью. И он, соблазнив кочевников заманчивой картиной богатств и славы, повел свои орды в дальний и тяжелый поход.

* * *

Когда в странах Передней Азии распространились слухи о каких-то кочевниках, явившихся не то с севера, не то с востока и называвшихся то ли ишгузы, то ли саки, то ли скифы или еще каким-то варварским именем, этому не придали особого значения. Мало ли пришельцев видели в этом благодатном крае, а где они? Растворились бесследно в людском море, не оставив в памяти даже своих имен. К тому же на пути этих диких и никому не ведомых племен стоит несокрушимой преградой грозная Ассирия – госпожа всего Востока!

* * *

Грозная Ассирия оказалась не такой уж непреодолимой преградой для этих дикарей, и прорвавшиеся ишгузы, словно ураган, пронеслись по всей Передней Азии. Они топтали копытами своих коней цветущие поля и нивы, приводя в упадок земледелие – основу жизни этого края. Их стрелы не знали промаха, а зверино-дикий вой наводил ужас и сеял страх. Самые могущественные и богатейшие страны мира трепетали перед этой необузданной силой.

Пророки народов Передней Азии предрекали гибель всему живому от этих страшных и беспощадных кочевников, которые «…держат в руках лук и стрелы. Их голос шумит, как море. Они мчатся на конях, выстроившись, как один человек, чтобы сразиться с врагом, и никто не может противостоять им!»[6]

Но ишгузы не собирались уничтожать государства и города этого края – источники обогащения. Опытные скотоводы – они понимали, что с зарезанной овцы больше не сострижешь шерсти и не выдоишь сладкого, жирного овечьего молока. Их мало интересовали взаимоотношения народов, они не вмешивались во внутренние дела и государственное устройство стран, в пределы которых вторгались. Все они, большие и малые, были лишь объектом для грабежа и сбора дани. Они и здесь вели себя как в своей степи: ограбив и выворотив наружу, словно пастбище, одну страну, они внезапно снимались с места и вскоре хозяйничали уже в другом месте, нередко весьма отдаленном от прежнего. Не говоря уже о племенной знати, которая жила во дворцах, окруженная гаремами и многочисленными рабами, рядовая масса кочевников, развращенная мародерством и грабежом, тоже не помышляла о возвращении на родину к своим задымленным кибиткам, табунам и суровым будням кочевой жизни.

Шли годы. Дикие ишгузы все больше и больше осваивались в этом благодатном крае. И если примитивного и неискушенного Ишпакая, еще не порвавшего с традициями предков, вполне устраивала краевая разбойничья жизнь, то уже его преемник – Партатуа, не довольствуясь скромным титулом вождя, принял царское имя, а чтобы это звание не было пустым звуком – создал себе царство на юго-западном побережье седого Каспия. Но и этого показалось мало новоиспеченному монарху, и он, решив породниться с царскими фамилиями Передней Азии, потребовал не от кого-нибудь, а от царя самой Ассирии – Асархаддона его дочь себе в жены! И неслыханное дело, вместо того чтобы стереть с лица земли варварское царство с его дикими обитателями, владыка Ассирии смиренно выслушал наглое требование и покорно исполнил его – выдал свою выросшую в холе и неге дочь за косматого, неотесанного, пропахшего конским потом и бараньим салом предводителя кочевников.

Величайшая держава Азии молча снесла смертельный удар по самолюбию, и это возвестило всему миру о близком конце ассирийской империи. И несмотря на то что благодаря купленному ценой неслыханного унижения союзу с Партатуа Ассирия при помощи ишгузов разгромила наиболее опасного врага – Мидию, она лишь отсрочила свое падение. Это был последний успех великой державы, участь Ассирии была решена. Призванные «союзники» – кочевники вели себя в Ассирии как в завоеванной стране, и ассирийцы так и не смогли оправиться от «помощи» ишгузов.

Пребывание кочевников в Передней Азии уже исчислялось десятилетиями. Выросло новое поколение. Партатуа сменил могучий богатырь Мадий. А бывшие кочевники не только не собирались покидать чужой край, напротив, прочно пускали корни на этой земле, могущество их достигло зенита, а царь Мадий стал здесь подлинным властелином. Это господство длилось долгих двадцать восемь лет!

Аппетиты кочевников росли, и царь Мадий устремил алчный взор в сторону Египта. До сих пор из-за своей отдаленности эта таинственная страна находилась вне досягаемости для ишгузов, и вождь кочевников решил, что пришла пора покорить землю священного Нила.

Грандиозный поход готовился тщательно и не был похож на лихие наскоки Ишпакая и налеты Партатуа. Мадий бесцеремонно потребовал от ассирийского царя вспомогательные отряды его колесничих – и без промедления получил. То, что для достижения пределов Египта надо было пройти через земли Мидии, Вавилона и стран Серебряного полумесяца[7], царя ишгузов ничуть не смущало.

Наголову разгромив заслоны мидян, Мадий насквозь прошел всю Мидию и вышел к Тигру. Плодородные долины Месопотамии лежали перед ним. Переправа не заняла много времени, и, разбив во встречном бою армию вавилонян, ишгузы плотным кольцом обложили неприступный Вавилон. Со страхом смотрели осажденные на огни костров, пылающих по ночам окрест великого города. Помощи ждать было неоткуда, и город-крепость был обречен. Но однажды вавилоняне увидели, как внезапно орда снялась с места и ушла. Напуганные горожане не решались поверить такому счастью, но ишгузы действительно исчезли. Причина была простая – нетерпеливый Мадий решил, что Вавилон от него никуда не денется и его время придет и что прежде надо покончить с Египтом. Пройдя опустошительным смерчем по Сирии и Палестине, конница Мадия достигла границ Египта.

Панический страх охватил древнюю страну великого Нила. Неотвратимо надвигалась страшная буря. Фараон Псамметих и его ближайшее окружение совещались дни и ночи. С горьким сожалением соглашались, что армия Египта не в силах противостоять диким ордам Мадия и на успешный отпор нет никакой надежды. Поэтому было решено направить пышное посольство к царю варваров с напутствием – соглашаться на все условия, претерпеть любые унижения, но ни в коем случае не допустить нашествия дикарей на благословенную страну Та-Кемет.

Мадий не пошел в Египет, но это дорого обошлось и стране, и ее народу. Мадий запросил столько, что Египту пришлось целый год выплачивать дань, опустошив тем самым и казну, и амбары, и хранилища. А пока Египет выплачивал чудовищную дань, ишгузы расположились в странах Серебряного полумесяца и совершали оттуда набеги на города и селения Малой Азии. Они настолько уверились в своем превосходстве, что зачастую конные отряды, совершающие эти грабительские рейды, состояли только из… женщин.

В это время на другом конце Передней Азии развертывались трагические события. Мидия и Вавилон решили покончить с Ассирией, пользуясь отсутствием ее грозного союзника. Но старый лев – все-таки лев, и быстрой победоносной войны не получилось. Ассирия грозно огрызалась, и война стала трудной, затяжной и шла с переменным успехом. И вдруг из дальнего похода вернулся Мадий! Теперь исход войны зависел от того, чью сторону примут ишгузы. Боевые действия прекратились, и обе воюющие стороны застыли в ожидании: радостном – ассирийцы и тревожном – их противники – мидяне и вавилоняне.

А Мадий не торопился. Он разбил свой стан на равном расстоянии от враждующих сторон и держал под угрозой сокрушительного удара и тех и других. Это ожидание изматывало соперников. На царя Вавилонии Набопаласара жалко было смотреть – он окончательно пал духом. Его союзник Киаксар, царь Мидии, человек умный, хитрый и коварный, понимая, что теперь надежда на Набопаласара плохая, мучительно искал выхода из критической ситуации. В голове мелькнула мысль, испугавшая его. Он старался ее отогнать, но она упрямо возвращалась. Наконец Киаксар, не в силах противиться, решился на риск. Он с небольшой свитой смело явился в стан Мадия – прямо в пасть к тигру! Опасность, которой он подвергался, придала особой убедительности его красноречию. Киаксар не жалел ни лести, ни посулов и сумел-таки уговорить повелителя ишгузов разорвать союз с Ассирией и пойти войной на эту распухшую от богатств страну. Нарушая верность союзническому долгу, Мадий не испытывал никаких угрызений совести, тем более что он не был связан, подобно Партатуа, брачными узами с ассирийским царским домом, он просто прикинул за и против и… согласился. Ведь Мидия и Вавилон совсем еще недавно были им общипаны с тщательной добросовестностью, а Ассирия – нет! И мысль об огромной добыче взяла верх над торжественным клятвенным договором о союзе и дружбе. Это было концом великой империи – началась агония Ассирии.

Несмотря на упорное сопротивление ассирийцев, войска мидян, вавилонян и их неожиданных и опасных союзников – ишгузов, разбив в нескольких сражениях армию противника, подошли к Ниневии – «логову львов», столице Ассирии.

Перед ними лежала прекрасная Ниневия – столица растерзанной Ассирии. Еще ни разу в этот город не ступала нога вражеского воина, разве что только он бывал здесь уже в качестве военнопленного или раба. Город со знаменитой глиняной библиотекой великого Ашшурбанипала, ездившего не иначе как в колеснице, запряженной четырьмя пленными царями, в то время как остальные цари ожидали своей участи, сидя в железных клетках. Город-красавец, с великолепными храмами и дворцами, с широкими светлыми улицами, главная из которых называлась царской и имела пятнадцать саженей в ширину. Вела она к печально известным Садовым воротам, через которые въезжали в течение многих веков цари Ассирии, возвращаясь из своих победоносных походов. Особые, вполне понятные чувства вызывали у мидян, вавилонян и урартцев курганы у этих ворот – они были насыпаны грозными царями из земли, взятой в разрушенных ими городах.

И вот теперь этот враждебный город был перед ними.

Три месяца осажденные с отчаянием обреченных защищали столицу, свой последний оплот, но устоять не смогли. Через проломы в мощных стенах воины ворвались в город!

На улицах столицы великой Ассирии разыгрались дикие сцены расправы победителей над побежденными. Захватчики громили и разрушали все кругом, убивали стариков, насиловали женщин на глазах у близких и родных, хватали младенцев за ноги и разбивали им головы о стены домов; гордых ассирийских вельмож, закованных в цепи, делили по жребию.

Ассирийский царь Син-шарру-ишкун, чтобы избежать плена и позора, поджег свой дворец и погиб в пламени. Интересно, что каждый из союзников вел себя соответственно своей натуре и чувству, которое он испытывал к побежденному. Мидяне утоляли жажду мести, которую они накопили за столетия ассирийского ига. Кочевники, пренебрежительно отбрасывая пинком драгоценный сосуд, красивую утварь или дорогую статую, дрались и ссорились из-за коня, оружия. А расчетливые вавилоняне тайком от всех откапывали в золе царского дворца груды сплавившихся золота и серебра.

Победители оставили после себя руины и пепелища. Так погибла великолепная столица Ассирии, один из красивейших городов Древнего мира.

После падения Ниневии ассирийцы не прекратили сопротивляться. То там, то здесь вспыхивали восстания, руководители которых объявляли себя царями Ассирии. Царь ишгузов Мадий, гнушаясь черновой работой, предоставил мидянам и вавилонянам добивать ассирийцев, гасить последние очаги сопротивления и двинулся к камышовым зарослям Прикаспия – на зимовье.

На многие фарсанги растянулось кочевье ишгузов. Шли, взметая пыль в поднебесье, тысячные табуны и отары, тянулись, неимоверно скрипя сплошными деревянными колесами, обозы с несметной добычей. Подобно удаву, заглотившему слишком крупную жертву, воинство Мадия уползало в укромное место, в камыши, чтобы переварить дань Египта и неисчислимые богатства Ассирии.

Сопротивление ассирийцев после падения Ниневии продолжалось еще три кровавых года. Ассирийцы уповали на помощь Египта, встревоженного усилением Вавилона, да и все крепнущая мощь Мидии не вызывала у страны великого Нила особой радости. Фараона Псамметиха I, при котором Египет выплатил чудовищную по размерам дань Мадию, сменил на троне его сын и преемник, энергичный Нехо. Собрав огромную армию, он двинулся в далекий поход на помощь агонизирующей Ассирии.

Неожиданно у египтян появился новый противник. У города Мегиддо путь фараону Нехо преградил иудейский царь Иосия со своим войском. Фараон, крайне удивленный такой внезапной воинственной прытью иудейского царя, страна которого уже многие годы была сателлитом Египта и покорно платила дань, попытался покончить дело миром и потребовал пропустить его войска. Только спешкой можно было объяснить такое миролюбие Нехо. Но Иосия высокомерно отверг это предложение. И началось сражение, окончившееся плачевно для евреев. В самом начале битвы меткая египетская стрела, попав в горло Иосии, прервала его земное существование, и иудяне, лишенные своего чрезмерно храброго предводителя, бежали с поля боя.

Тем временем ассирийцы, избрав новым царем Ашшур-убаллита, шли скорым маршем на соединение с египтянами. Последним препятствием на их пути стал город Харран, который Ашшур-убаллит надеялся захватить с ходу. Но вавилонский гарнизон мужественно отразил все приступы ассирийцев, и они увязли под этой крепостью. Только через месяц подошел и фараон Нехо со своим крайне утомленным войском.

Долгожданная встреча оказалась не очень радостной – Харран продолжал упорное сопротивление, вскоре пришло известие, что вавилонский царь Набопаласар, получив помощь от мидян, спешит на выручку героическому городу. Узнав об этом, Нехо снял осаду и без боя отступил за Евфрат. Ассирийцы опять остались одни против объединенных сил своих врагов.

Вот теперь-то с Ассирией было покончено раз и навсегда. Веками внушавшая трепет своим врагам, грозная держава прекратила свое существование, и не было никакой силы возродить ее.

Вавилоняне одержали самую большую победу в своей истории, завоевали независимость, превратились в самую могущественную страну в Месопотамии. Сам победитель Набопаласар лишь глухо упоминает об этом событии, царь Набонид – так вообще отрицает, вопреки всякой истине, участие вавилонян в разгроме ассирийцев, приписывая трагедию родственного народа ишгузам и мидянам. По его словам, выходит, что, когда злодеи ишгузы терзали несчастную Ассирию, царь Набопаласар лишь молился богам и в знак глубокой печали спал не на мягких перинах, а на голой земле!

Вавилон стыдился своей победы над Ассирией.

Гибель Ассирии вызвала ожесточенную борьбу за ее наследство. А наследство было действительно огромным. На развалинах могущественной державы выросли три могучих государства: Мидия, Лидия и Вавилон.

Мидия устремила хищные взоры на восток, завоевав Сагартию, Карманию, Персию, и придвинулась к самым границам Индии. Лидия подмяла Малую Азию и заставила признать себя сюзереном малоазийские греческие колонии: Милет, Галикарнас и другие.

Вавилон, заняв господствующее положение в Двуречье, обратил алчные взоры на земли Серебряного полумесяца, но встретил здесь противника – Египет, который долгое время доминировал в этом регионе.

Стороны лихорадочно готовились к столкновению. Фараон Нехо вызвал к себе в ставку преемника лихого Иосии, погибшего в бою под Мегиддо, – иудейского царя Иоахаза, пленил его, а на трон Иудеи посадил его брата Иоакима, более, по мнению Нехо, покладистого вассала.

Старый, больной Набопаласар уже не мог возглавить вавилонскую армию и поручил командование ею своему сыну Навуходоносору.

Противники встретились под стенами Кархемиша, сильно укрепленного города на правом берегу Евфрата. Этот город являлся стратегическим ключом для прыжка в обе стороны – с востока на запад и с запада на восток. Недаром в истории Древнего мира под стенами Кархемиша происходило множество сражений.

Переправившись через Евфрат, Навуходоносор повел армию в наступление против египтян. Разгорелась ожесточенная битва. Сломив упорство Нехо с его армией, вавилоняне, преследуя отступающего врага, ворвались на его плечах в Кархемиш. Завязались уличные бои. Не выдержав, египтяне вновь вышли в чистое поле, оставив город, и здесь Навуходоносор окончательно разгромил противника. Преследуя бежавших в панике и деморализованных египтян, вавилоняне перебили и захватили в плен тысячи и тысячи воинов.

Одним ударом Навуходоносор изгнал египтян из Азии и выиграл кампанию. Перед ним лежали ошеломленные неожиданным и полным разгромом фараона мелкие государства в Сирии, Финикии и Палестине. Но победный марш вавилонских войск по странам Серебряного полумесяца внезапно сорвался – в Вавилоне скончался царь Набопаласар! Пользуясь отсутствием победоносного Навуходоносора, наследника покойного царя, власть в Вавилоне захватила олигархия – землевладельческая и ростовщическая коренная знать, но халдейская военщина с помощью огненного телеграфа сообщила Навуходоносору об этих событиях, чрезвычайно неприятных для него. Бросив армию на своих военачальников, Навуходоносор с небольшой свитой, загоняя лошадей, примчался в Вавилон. Перевес в силах был не в пользу претендента на престол, но авторитет победителя египтян оказался настолько высок, что вавилонская знать, перетрусив, без боя сдала позиции, и на двадцать третий день после кончины отца сын занял его трон. Назначив на ключевые посты преданных ему людей и усилив воинский гарнизон срочно присланными его полководцем Нергал-шарру-уцуром в подкрепление верными отрядами, Навуходоносор отбыл заканчивать так удачно начатую военную кампанию.

Прибыв в армию, Навуходоносор стал готовиться к походу на Иерусалим. Под Иерусалим вавилонская армия прибыла весной, и Навуходоносор узнал порадовавшую его новость – скончался сторонник египтян иудейский царь Иоаким, на трон взошел его сын Иехония. Но и Иехония вовсе не желал добровольно становиться данником вавилонян и сдавать свою столицу на милость победителя. Три месяца продолжалась осада Иерусалима, и наконец через пролом в крепостной стене лучший полководец Навуходоносора – Нергал-шарру-уцур во главе штурмующей колонны ворвался в город…

С необычайной даже для тех времен жестокостью Навуходоносор обошелся с евреями. Иудейский царь со всей своей семьей и наиболее знатными лицами, а также тысячи военнопленных и ремесленников были отправлены на поселение в Вавилон – так называемое вавилонское пленение, отраженное в Библии. Знаменитый иерусалимский храм был разграблен дотла, вывезены священные сосуды – святыня еврейского народа.

Падение столицы самого сильного из государств Серебряного полумесяца было воспринято в Египте с большой тревогой: Навуходоносор становился хозяином в тех районах, где еще совсем недавно всем распоряжался фараон. Собрав большое войско, состоящее в основном из наемников: греков, ливийцев, эфиопов, – фараон Нехо выступил против зарвавшегося вавилонского царя. Сражение было ожесточенным, вавилоняне получили достойный отпор – им пришлось даже отступать. Потери их были настолько велики, что забияке Навуходоносору пришлось целых двадцать месяцев пополнять армию новыми контингентами воинов и обучать их, сидя смирно в своей вотчине. Но и Египту этот успех достался такой дорогой ценой, что на новую войну с Вавилоном у Нехо не было сил.

Так что когда Навуходоносор появился со своей армией в Палестине, противостоять ему уже никто не мог. Радость освобожденной Иудеи оказалась очень кратковременной. Вавилонские войска вновь штурмом овладели Иерусалимом и теперь уже камня на камне не оставили от этого города.

В пламени пожарищ Иерусалима рухнула мечта евреев о свободе и независимости их государства. Окончательно развеялись надежды Иудеи, когда пришла весть о смерти энергичного Нехо и восшествии на египетский престол смирного Псамметиха II. Смена правителя всегда сопровождалась внутренними неурядицами. Теперь уже некому было противостоять Навуходоносору, и он прошелся опустошающим маршем по городам и весям стран Серебряного полумесяца. Пал город Аскалон, была завоевана Хатту. Заняв всю Сирию, Навуходоносор продвинулся до самой дельты Нила. Над древней страной Та-Кемет нависла реальная опасность порабощения. Сменивший мирного Псамметиха II фараон Априс срочно принялся за реорганизацию своей армии, ядро которой составили греческие наемники. Особое внимание новый фараон уделил укреплению ключевого города-крепости Пелусии, воздвигая новые форты и наращивая крепостные стены. Навуходоносор не решился идти на Египет, и отношения между двумя государствами напоминали настороженное перемирие. Чтобы наладить эти отношения, Априс выдал за царя Вавилона свою дочь Нитокрис. Этот брак для Навуходоносора оказался не менее прибыльным, чем даже завоеванные города. Помимо богатого приданого и молчаливого признания всех завоеваний вавилонян, Навуходоносор получил в жены прекрасную и умную женщину, незаурядного строителя и архитектора. Мало того, Вавилон и Египет благодаря этому браку заключили союз против все усиливающейся Мидии. К этому союзу примкнула и Лидия, встревоженная мощью Мидии.

После триумфального возвращения в Вавилон Навуходоносор занялся широкой строительной деятельностью. Чтобы показать блеск своего могущества, он решил превратить Вавилон в самую роскошную столицу в мире. В городе возводили монументальные здания, расширяли и мостили улицы и площади. Чтобы задобрить высшее вавилонское жречество, он стал сооружать грандиозный храм бога Мардука. Зиккурат Эсагилы – Этеменанки[8], знаменитая вавилонская башня, по словам самого Навуходоносора, «своим основанием покоилась на груди преисподней, а своей вершиной достигала самого неба»! Почти все постройки времен Навуходоносора поражают воображение человека, но эта башня – поистине вершина строительной техники.

Но дворцы дворцами, а храмы храмами, – царь-воин Навуходоносор в первую очередь постарался обеспечить безопасность своего государства и его столицы. Десятки тысяч рабов стали возводить мощную, так называемую Мидийскую стену, чтобы отгородиться от любезного «друга и союзника» Киаксара – царя Мидии, хищника еще похлеще, чем сам Навуходоносор. Другие десятки тысяч рабов, работая дни и ночи под бичами надсмотрщиков, укрепляли великий Вавилон, превращая его в неприступную крепость. Столица вавилонского царя была окружена двумя рядами стен. Толщина, высота и мощь этих крепостных укреплений превосходили многократно все и вся, что было создано до сего времени. Но этого показалось мало Навуходоносору, и он с помощью сложнейших и хитроумных гидротехнических сооружений сделал так, что сам подход к Вавилону стал чрезвычайно трудным. Сам он так об этом писал: «Чтобы враг, замысливший злое, не мог подступить к стенам Вавилона, я окружил страну могучими водами, которые подобны вздувшимся волнам. Переход через них подобен переходу через великое море соленой воды!»

Навуходоносор не зря торопился укреплять обороноспособность Вавилона, но не Мидии надо было ему опасаться – на арене вновь появилась страшная сила!

* * *

Напрасно надеялись народы Передней Азии, в том числе и «союзники» ишгузов: мидяне, вавилоняне, урартцы, – что, урвав львиную долю добычи в Ассирии, выпотрошив Египет и другие страны, Мадий если и не подавится, то хоть, насытившись, оставит их в покое если не навсегда, то хотя бы на длительный срок. Удивительно быстро переварив в своей ненасытной утробе всю добычу и только еще больше раздразнив аппетит, Мадий вновь появился на арене. Теперь он принялся за своих «союзников», и первый удар львиной лапы пришелся на Урарту.

Под сокрушительным напором многотысячной орды бежали в панике урартцы, и город за городом сдавались на милость победителя. Была взята и Тушпа – столица Урарту. Теперь вся надежда царя Русы III, сына Эримена, была на мощную крепость Тейшебаини, названную так в честь бога войны и победы урартцев, – последний оплот прежде могущественного государства.

* * *

Крепость стояла на высоком отвесном холме, господствуя над прекрасной плодородной долиной, прорезанной полноводной рекой Ильдаруни. Под защиту несокрушимых стен и сильного гарнизона собрались беглецы со всех сторон земли Урарту. Но именно они сыграли губительную роль в падении Тейшебаини. Мало того что, сбежав от страшных ишгузов в панике, они эту панику посеяли и среди защитников крепости своими рассказами о свирепых кочевниках, – они еще и построили тьму легковоспламеняющихся лачуг и хижин в качестве жилья для себя.

В тревоге жила крепость. И днем и ночью несли на стенах бдительную службу зоркие стражи. Тянулись томительные дни ожидания… Враг появился, как всегда, внезапно. Мудрый вождь ишгузов сначала дождался сбора урожая и, только когда он был засыпан в закрома, появился перед городом: надо было думать, как прокормить прожорливую орду. Стояли ясные августовские дни, но они были черными для несчастных осажденных горожан и их защитников.

Мадий бесстрастно смотрел на мощные укрепления Тейшебаини и излучал весь непоколебимую уверенность в собственных силах. Ни сильный гарнизон, ни, казалось бы, неприступные скалы его не смущали – ишгузы уже научились брать города и крепости. Вот он взмахнул тамгой, посылая в бой свою необузданную орду, и ишгузы ринулись лавиной. Со стороны их действия казались бессмысленными: они пролетали перед крепостными стенами и поворачивали коней вспять, чтобы снова лететь на крепостную стену, словно задавшись целью разбиться о нее всмятку. Но это только так казалось… При каждом сближении с крепостью лавина исторгала зловещую музыку звенящих стрел. Тучи стрел с тлеющей и вспыхивающей на лету паклей. Подобно молниям, они разили стоящих на стенах защитников города, впивались в стены, балки, кровли… Первыми запылали лачуги и хижины, понастроенные беглецами со всей земли Урарту, затем огонь перекинулся на дома горожан, захлестнул храмовые постройки, и наконец языки пламени побежали по балкам и перекрытиям царского дворца… Пожар все разрастался, освещая багровым заревом жуткую картину всеобщей паники, мечущихся в страхе и горящих заживо людей и отражаясь кровавыми бликами в светлых водах Ильдаруни… Все смешалось: истошные крики людей, рев животных, треск и грохот падающих крыш и сводов, гулкие удары окованных железом таранов…

Мадий усмехнулся и насмешливо посмотрел на своего нетерпеливого брата Токсара.

– Вот как раз настала твоя пора – может быть, жар пожарищ остудит твой горячий пыл.

Токсар, даже не дождавшись окончания речи Мадия, рывком послал коня вперед. Спешившись, он пошел во главе ишгузов на решительный штурм. Взметнулись тысячи арканов из сыромятной кожи с крючьями на конце, цепляясь за выступы и зубцы крепостных стен, накидывались приставные штурмовые лестницы, также с крюками на конце. На стены полез кишащий рой кочевников. Их обливали кипящим маслом, пронзали стрелами, раскраивали головы боевыми топорами… Десятки, сотни, тысячи штурмующих летели с воплем вниз, но все новые и новые волны накатывались на крепостные стены, и не было такой силы, чтобы остановить этот все сметающий на своем пути бушующий вал. И вот на гребне стен замелькали силуэты воинов Мадия… Теперь вниз летели, и тоже с воплями, тела защитников крепости. Спустившись вниз, ишгузы не бросились, как ожидали горожане, в город, а двинулись к южным воротам Тейшебаини и, перебив стражу, распахнули ворота настежь. Через эти ворота в город хлынуло все воинство Мадия.

Теперь дрались повсюду: в домах и на улицах, во дворах и подворотнях, на крышах полыхающих огнем домов, которые, обрушиваясь, погребали под собой сцепившихся насмерть врагов…

В город въехал во главе своей свиты Мадий – суровый, могучий и величавый. Он даже не обнажил акинак – это было излишне, враги цепенели при виде грозного вождя неукротимых кочевников. «Тейшеба! Сам Тейшеба!» – шептали их помертвевшие губы, и действительно, Мадий был словно воплощением бога войны. И как бы салютуя в его честь, когда горело уже все, что могло еще гореть, неожиданно к небу взвился огненный столб – это запылал склад кунжутного масла, распространяя нестерпимый жар, который опалял даже кирпичные стены, в котором задыхались, хрипели, кашляли, угорали и сгорали заживо и защитники крепости, и напавшие на них ишгузы…

Кочевники уже покинули город, унося с собой все, что смогли унести, а пепелище Тейшебаини долго еще дымилось, и с этим дымом уносилось теперь уже призрачное могущество некогда цветущего и богатого государства. Так пал последний оплот царства Урарту.

* * *

Покончив с одним союзником, заглотив на закуску Манну и ряд других мелких государств, распространив свое влияние на большую часть Кавказа и Закавказья и оставив племя маскутов сторожить Железный проход, Мадий решил приняться и за другого союзника. Теперь его целью стал Вавилон!

Не спрашивая согласия Киаксара, ишгузы прошли по его земле, как по собственной, и вышли к границам Вавилонии. Зная по собственному опыту о неприступности Вавилона, Мадий начал серьезную подготовку к вторжению в Месопотамию, предварительно послав лишь несколько летучих конных отрядов с разведывательной целью. Но и эти отряды легкой конницы натворили много бед. Землевладельцы, основные кормильцы страны, спасаясь от гибели, плена и рабства, побросав свои поля, сады и огороды, устремились в города под защиту крепостных стен. Ишгузы безнаказанно хозяйничали по всей стране, доходя до стен Вавилона. Хозяйственная и экономическая жизнь была парализована. Для вавилонян наступили черные дни. Цены на ячмень, финики и другие продукты увеличились во много раз. Наступил голод.

Навуходоносор, царь Вавилонии, метался по всей стране, слал и слал посланцев правителям всех стран с мольбой о помощи. Никто не откликнулся. Напротив, все затаились, чтобы это чудовище Мадий ненароком не вспомнил о них. И когда Навуходоносор, потеряв всякую надежду, впал в полное отчаяние, его, как и его отца Набопаласара когда-то, спас Киаксар. Конечно, Киаксара меньше всего заботила судьба Вавилона, а тяжелое положение Навуходоносора даже радовало: одним соперником, и соперником опасным, меньше.

Знаменитый полководец, победивший египтян и покоривший Иудею, – неудобный сосед для Мидии. Но если прикинуть, то один Мадий страшнее десяти Навуходоносоров. Что значили для царя ишгузов клятвенные договоры о дружбе и союзе, даже написанные на глиняной табличке и закрепленные обжигом, видно было на примере с Ассирией, тем более что сам варвар ни читать, ни писать не умел. А поэтому после Навуходоносора наступит очередь его, Киаксара.

Пока орды Мадия зимовали в Прикаспии, а Навуходоносор воевал с Египтом и Иудеей в Палестине, Киаксар сумел подмять под себя Персию, Элам, Урарту, Гирканию, Сагартию и Карманию, став таким образом самым могущественным царем во всей Азии, и его очень тяготила роль вассала ишгузов, которые хозяйничали в его Мидии, как у себя дома. Киаксар решил избавиться от страшных союзников.

Киаксар, явившийся в стан Мадия, был воплощением покорности и преданности. Он пытался заверить его, что не только вся армия, но и он сам встанет под бунчуки великого царя непобедимых ишгузов в войне против подлого Навуходоносора. Откровенно и грубо льстил на каждом шагу, резонно рассудив, что утонченная и изящная лесть не будет понята суровым воином, и окончательно размягчил сердце старого степняка царским даром – табуном рыже-золотистых и булано-золотистых коней, особо ценимых кочевниками. Приятно пощекотав слух лестью и ублажив царя дарами, Киаксар обратился к Мадию с нижайшей просьбой – осчастливить его, покорного слугу, присутствием на пиру, который дается в честь великого Мадия и их совместного похода на Вавилон. Киаксар прибавил, что царь Мадий сам волен приглашать на этот пир, кого пожелает. Мадий изъявил согласие.

Ухмыляясь про себя, Мадий нагрянул со всеми племенными и родовыми вождями, каждый из которых привел с собой своих приближенных и подобающую свиту. К удивлению Мадия, Киаксар не только не смутился при виде такого нашествия, а явно обрадовался, и грозный царь даже почувствовал что-то вроде признательности.

Это был всем пирам пир! Радушный хозяин сразу же приятно поразил гостей – перед каждым из них лежал заранее приготовленный подарок. От обилия яств и вина рябило в глазах, сладкоголосые певцы услаждали слух мелодичными песнями и балладами, музыканты играли выученные ими наизусть боевые марши саков, чем-то напоминающие рев внезапно всполошенного стада. Тосты следовали один за другим, и все такие, что не выпить было невозможно: «за величайшего из величайших царей Мадия», «за непобедимого Мадия», «за справедливейшего из справедливейших и мудрейшего из мудрейших великого царя Мадия», «за славного и благороднейшего вождя такого-то (поименно!)», «за гибель всех врагов грозных саков», «за храбрейших саков и их отважных вождей» и так далее. Время шло, вино лилось рекой, а Киаксар, все еще чувствуя в степняках прямо-таки звериную настороженность, пустил в ход неотразимое оружие – в пиршественный зал впорхнули целыми роями красавицы… Они окружали нежной заботой каждого гостя, не упрямясь, принимали грубоватые ласки, теребили своими пальчиками косматые бороды, – и суровые кочевники дрогнули. Разомлев, они покорно осушали кувшины с вином и, вскоре потеряв всякую осторожность, упились до умопомрачения.

Киаксар, улыбаясь, повернулся к Мадию. Царь саков сидел грузный, тяжелый, смотря прямо перед собой осоловелыми глазами. Киаксар протянул своему почетному гостю собственноручно наполненную вином фиалу, но тот остался неподвижным и тупо глядел перед собой, а когда мидийский царь, волнуясь и расплескивая темно-лиловую влагу, начал настойчиво подносить к самым губам Мадия полную чашу, Мадий что-то пробормотал, сделал слабую попытку оттолкнуть руку Киаксара и вдруг опрокинулся навзничь и захрапел. Киаксар слегка толкнул Мадия, попытался приподнять его, оглядываясь по сторонам, но царь саков, обмякнув, падал обратно. «Если такой буйвол свалился, то пора!» – подумал Киаксар, и лицо его моментально преобразилось – сбежала слащавая улыбка, грозно сдвинулись брови и хищно сверкнули глаза. Прозвенел долгожданный сигнал – удар гонга, и выскочившие словно из-под земли вооруженные до зубов воины мидийского царя начали рубить и кромсать своих союзников и гостей без всякой жалости и пощады…

Сам Киаксар не отказал себе в удовольствии вонзить нож в горло своему «дорогому другу» Мадию.

Перебив всю племенную и родовую знать во главе с самим Мадием и обезглавив таким образом кочевую орду, Киаксар, воспользовавшись сумятицей и растерянностью, возникшей в их среде, начал повсеместное избиение своих бывших союзников. Лишь жалкие остатки могучего воинства спаслись бегством из пределов Мидии и Ассирии. Могущество кочевых племен было подрублено в корне, и их долгому господству наступил конец. Но еще многие годы их имя служило пугалом для народов Передней Азии…

* * *

В Сакоссену – единственный кусок земли, оставшейся под властью кочевников, поодиночке и небольшими группами пробирались ишгузы. Бывшие хозяева всего Востока шли осторожно, с оглядкой. Собравшись, с горечью убедились в огромных потерях. Обширная долина, не вмещавшая всех воинов Мадия, теперь стала слишком просторной. Все-таки пересчитались, избрали новых вождей и начали трудный разговор о дальнейшей судьбе. О мести говорить не приходилось – не по зубам им был коварный Киаксар, сразу же после резни занявший главенствующее положение в Передней Азии. Напротив, надо было ожидать, что царь Мидии попытается до конца довести кровавую бойню, начатую еще на том памятном пиру. Выбора не было, надо было возвращаться на свою полузабытую далекую родину, в степи. Но неожиданно взбунтовалась молодежь. Они, совсем не знавшие своей прародины, развращенные властью над покоренными народами, в полной мере отведавшие сладость изнеженной жизни и уже отравленные тонким ядом цивилизованного мира, с ужасом думали о суровой кочевой жизни в задымленных и вонючих кибитках, вечной борьбе со стихией – буранами, заносами, вьюгами, пургой, джутом, засухой, бескормицей, о вечном страхе перед голодной смертью. Они решили остаться, отдавшись под покровительство Лидии, врага Мидии, предпочитая подчинение чужому царю возвращению в чуждые им степи. Таких оказалось большинство. Другая часть – поменьше, решила все-таки воссоединиться со своими сородичами, но, испытывая панический страх перед Киаксаром, не желала идти через Мидию на восход, к берегам Яксарта и Окса[9], а решила идти на север, через Кавказ к Танаису[10], к сколотам, которые тоже, отделившись от своего народа, ушли из родных степей на закат и теперь жили в привольных степях близ необъятного моря. Ишгузы издавна поддерживали тесные связи со сколотами.

И только горсточка воинов во главе с непримиримым Токсаром, братом Мадия, проклявшего страшным проклятием и оставшихся в Сакоссене, и уходящих к сколотам, отправилась в родные степи.

Токсар вез с собой Спаргаписа, единственного из многочисленных сыновей Мадия, уцелевшего после кровопролитной бойни, устроенной мидийским царем. Сыновья Мадия воспитывались при царских дворах, чтобы приобрести лоск, необходимый для будущих повелителей народов и стран. Вызвав к себе всех своих сыновей, Мадий не отозвал лишь Спаргаписа, который должен был помочь своему дяде Токсару в переговорах с Аллиаттом – царем Лидии, при дворе которого проходило превращение отпрыска царя кочевников в вельможную особу. Токсар должен был склонить Аллиатта к совместному походу на Вавилон или же, на худой конец, заручиться твердым нейтралитетом лидийцев во время войны Мадия с Навуходоносором.

Токсар теперь с признательностью вспоминал о своем своевольном и капризном царственном брате, который накануне грандиозного пира, не вняв мольбам любящего кутнуть Токсара и не дав даже как следует собраться, срочно отправил его в далекую Лидию.

* * *

Токсара гнала и гнала на родину нестерпимая жажда мести. И счастье сопутствовало брату Мадия – крошечный отряд саков благополучно пересек и Мидию, и Среднюю Азию. Во время этого длительного перехода Токсар со сладострастным и каким-то болезненным упоением представлял себе одну и ту же картину, когда он, вернувшись с новым войском, разгромит двуличных мидян и встретится лицом к лицу с Киаксаром! О-о-о! Он, Токсар, собственноручно с живого Киаксара сдерет кожу, предварительно поджарив ему пятки на медленном огне.

* * *

Увиденное на земле предков потрясло Токсара. Единого народа, саков, больше не существовало. Все погибло в клокочущем котле многолетних междоусобиц.

Не успела улечься пыль за воинством Ишпакая, как раздоры среди сакских племен вспыхнули с новой силой. Споры из-за пастбищ, зимовок и летовок переходили в кровавые побоища. Набеги и угон скота стали обычным явлением. Насилие рождало ответное насилие, несправедливость – кровавую месть. Сакским племенам стало тесно на родной земле.

Первыми не выдержали сколоты. Теснимые массагетами, они поднялись с родных кочевий и погнали тысячные стада и отары, кибитки, запряженные волами, далеко на закат. Уходили сколоты навсегда, так как племена северного Прикаспия, объединившись, создали могущественный союз савроматов и отрезали обратный путь ушедшим.

На востоке, оставленные сородичами без поддержки, бились с неисчислимыми народами страны Чин[11] восточные племена сэ[12].

На севере ослабленные распрями сыны саков были поглощены морем племен скуластых, узкоглазых людей.

Южные саки, прозванные хаомаваргами, отделившись, подпали под сильное влияние оседлых народов среднеазиатских земледельческих оазисов: Маргианы, Согдианы, Бактрии – с одной стороны, а также Мидии и Ассирии – с другой стороны. Хаомаварги быстро теряли прежний облик, предавали забвению обычаи своих предков.

Основной костяк саков развалился на две группы племен. Одна из таких групп образовала могучий союз, известный под названием тиграхаудов. Тиграхаудский союз был спаян единовластием – собственным царем из младшей ветви старой династии. К такому благоразумию их побудила опасность постоянной внешней угрозы.

Другая же группа – парадарайя, основу которой составляли саки-массагеты, представляла собой жалкое зрелище. Безвластие разжигало аппетиты степных вождей, и каждый из них стремился стать властелином саков. Стон стоял на земле массагетов, раздираемой кровавой междоусобицей. Грозные, внушавшие страх всем соседям массагеты сами стали добычей, которую безнаказанно рвали на части осмелевшие хищники – земледельческие племена Хорезма, Маргианы, Согдианы, Бактрии и кочевые – савроматов, кангюев, каспиев, исседонов: захватывали у своих давних и кровных обидчиков – массагетов земли, пастбища, разоряли кочевья, угоняли скот, уводили людей в рабство. А степные вельможи, позабыв обо всем на свете, устремляли свои жадные взоры к миражу – заманчиво переливающемуся драгоценным блеском царскому венцу. Но никто не мог прочно и надолго овладеть верховной властью – слишком много было претендентов и почти равными были силы. Цари-однодневки провозглашались и свергались с поразительной быстротой.

Неистовый Токсар, внук великого вождя, сын и брат великих царей, охваченный бешенством, без оглядки ринулся в бурлящий котел распрей. Но он не учел возросшую силу вождей кочевых племен и погиб.

…После сокрушительного поражения, нанесенного объединенными силами массагетских племен Токсару, после битвы, где на поле брани навеки успокоился горячий, нетерпеливый, бесстрашный потомок великого Ишпакая, растерянный, враз лишившийся мощной опоры в лице своего дяди Спаргапис, сам чудом уцелевший, спасся бегством с жалкой кучкой истерзанных, потерявших бравый воинский облик людей. Смертельно уставшие беглецы достигли границ Хорезма и были милостиво приняты под покровительство властелином этой чудесной и богатой страны.

* * *

Уничтожив опасного Токсара, вожди массагетских племен успокоились и совсем было забыли о Мадиевском сосунке – Спаргаписе, но, на их беду, он не забыл о них.

Почетный полугость-полуузник владыки Хорезма проводил дни и ночи в тяжких раздумьях. Благо, времени у него было теперь много, а сил воинских мало. Спаргапис уже понял, что царь Хорезма, страстно желающий, чтобы раздоры в кочевой степи никогда не угасали, а напротив, разгорались все пуще и пуще, все же явной помощи не окажет: побоится растревожить осиное гнездо слишком воинственных соседей – захлестнут ненароком в азарте опустошающим набегом благословенные земли цветущего Хорезма. На посулы-то слишком щедр хорезмиец – обещает и обещает, растравливает и натравливает. А с чем идти-то Спаргапису на непокорных степняков? С тремя сотнями оставшихся у него воинов?

«Нет, – размышлял Спаргапис, – плетью обуха не перешибешь. Силе надо противопоставить силу, но так как у меня ее нет, остается одно – силе противопоставить… хитрость!»

* * *

Ранней весной, едва проклюнулись на степных просторах стебельки нежно-зеленой травки, «длинное ухо» донесло до вождей племен, что в кочевьях массагетов появился со своим жалким отрядом жалкое отродье великих сакских вождей Спаргапис. Мудрые вожди на эту весть от всей души рассмеялись: «Ну вот и еще один претендент на царский престол явился, щенок!» Они не видели в этом «щенке» реальной опасности. Оставив на время бесконечные междоусобицы, объединившись и уничтожив неистового Токсара, они тем самым считали, что покончили раз и навсегда со всеми претензиями со стороны прежнего царского рода.

Могущественные вожди массагетских племен, занятые теперь собственными претензиями на все тот же вожделенный царский престол, пренебрегли «щенком» и пальцем не пошевельнули, чтобы раздавить его, как клопа, когда он был, подобно этому клопу, слабым и беззащитным, но тем не менее страстно жаждущим крови. О-о-о, как они каялись впоследствии, кляня свою слепоту, но было уже поздно…

* * *

Откуда было знать степным владыкам, что перед ними уже не прежняя бледная тень своего яркого дяди, а совершенно новый Спаргапис!

Воспитанный в строгих традициях кочевой степи: в глубоком уважении к старшему в роду и беспрекословном подчинении его слову – Спаргапис, искренне восхищаясь своим рыцарственным дядей, последним витязем из рода Ишпакая – из той плеяды сказочных богатырей, о каждом из которых слагались легенды и пелись сказания от берегов Нила и Евфрата до берегов Окса и Яксарта, – был действительно послушным орудием в его руках. Но когда Спаргапис освободился от, прямо скажем, деспотической опеки горячего и отважного родственника и неожиданно стал самостоятельным вершителем собственной судьбы, он после кратковременной растерянности взял себя в руки, отряхнул все путы и воспрянул духом, возродился во всем блеске своей незаурядной личности.

Так сидит на краю отвесной скалы дрожащий от страха комок перьев, не отвечая на призывный клекот родителей и не решаясь взлететь, пока не смахнут они его насильно в бездонную пропасть на волю рока, и летит он, кувыркаясь, и жуткий ужас пронизывает его насквозь… И вдруг… распахнулись крылья в могучем размахе, и вмиг дрожащий комок перьев превращается в гордую птицу. Взмах, еще взмах – и взметнулась эта птица в заоблачную высь, и, оттуда оглядывая необъятный и уже подвластный ей простор пронзительным властным взором, раскрывает разящий клюв, растопыривает свои страшные кинжалоподобные когти и издает торжествующий клекот – орлиную песню царя птиц!

* * *

Спаргапис воспитывался при дворе могущественного деспота Аллиатта – царя Лидии, и для него не прошла даром школа дворцовых интриг цивилизованного мира, полного коварства и лицемерия.

Своим поведением и поступками Спаргапис ставил неразрешимые загадки перед настороженными вождями. Он ошеломлял и вконец запутывал неискушенных степняков неожиданными и, казалось, противоречащими здравому смыслу действиями, сложными ходами в азартной игре, где ставкой была власть. Когда все ждали, что он, как законный наследник Ишпакая, Партатуа и Мадия, направит усилия на то, чтобы любой ценой загасить огонь междоусобиц в своих наследственных владениях, Спаргапис поступал как раз наоборот. Он делал всё, и делал с великим искусством, чтобы еще больше раздуть пламя раздоров. Натравливая одного вождя на другого, он истощал их, вынуждал обращаться к нему за посредничеством и никогда не удовлетворял полностью претензии обеих сторон, сея вражду, недовольство, разъединяя своих слишком своевольных подданных. Он заварил в конце концов в степи такую похлебку, что вскоре уже никто не знал – кто за кого, а кто против кого воюет. А самое интересное, что зачастую вожди противоборствующих сторон были уверены, что в данное время Спаргапис именно на их стороне, и великий хитрец, ни в коем случае их в этом не разубеждая, оставлял в этом заблуждении, всегда будучи только сам за себя, и грабил и тех, и других, разорял третьих и четвертых… Вопреки всякому здравому смыслу, он искал дружбы и оказывал поддержку сильному и влиятельному, а значит, самому опасному для себя вождю. Но он рассчитал безошибочно: явное предпочтение и благоволение к одному сразу же вызывали зависть и злобу у других, и вожди, забыв на время свары, объединялись и с трогательным единодушием шли против зазнавшегося фаворита, и тому дорого обходились внимание и дружба Спаргаписа.

Не было, вероятно, в подлунном мире более неверного и ненадежного союзника, чем Спаргапис. Сегодня он выступал с одним вождем против другого и громил противника, не зная жалости и пощады, а когда разбитый и разъяренный противник, плача от отчаяния и бессилия, начинал не в шутку подумывать о бренности земной жизни, где все так скверно, и о том, что гораздо лучше ему будет переселиться в мир предков, где нет этого Спаргаписа, к нему являлся Спаргапис и, словно не замечая лютой ненависти и страха в глазах изумленного хозяина, приветливо поздоровавшись, спокойно проходил на почетное место. Законы гостеприимства священны в степи, и ошарашенный хозяин, стараясь как можно глубже запрятать свои истинные чувства к непрошеному гостю, с показным радушием потчуя Спаргаписа, терзался мыслью: зачем к нему пожаловал этот коварнейший из людей – помесь лисицы и змеи?

Вся степь знала о сладком, как согдианская дыня, и едком, как горький чеснок, языке Спаргаписа. Говорили, что даже змею он может выманить из норы музыкой своих слов. Знали об этом, настраивали себя против, встречали с предубеждением, но… устоять не могли, и разговор «по душам» обычно заканчивался тем, что вчерашний враг объединялся со Спаргаписом и они громили очередного вчерашнего друга, не зная жалости и пощады. Удивительно, что этот непостоянный и неверный человек имел преданных и верных до последнего вздоха друзей и сподвижников, настолько он владел искусством очаровывать людей и привлекать к себе их сердца.

Спаргапис был натурой противоречивой: великодушный и мелочно мстительный, храбрый до безумия и осторожный до трусости, гурман и сибарит, любящий роскошь, он мог спать на голой земле, подложив под голову придорожный камень, или терпеть голод и жажду лучше самых закаленных и неприхотливых людей из своего окружения, мог, жертвуя собой, прикрыть в бою незнакомого воина, случайно оказавшегося рядом, и, не дрогнув, обречь на гибель друга, если видел в нем соперника.

Но все это произошло потом, позднее, а сейчас этот человек явился со своим ничтожным отрядом в кочевую степь, чтобы бороться с могущественными врагами и победить.

* * *

Хитроумный Спаргапис не пошел напролом, подобно своему слишком горячему дяде, не стал на первых порах искать себе союзников среди вождей, прекрасно зная, как они относятся к незваному «царьку». Избегая любых столкновений, он применил тактику внезапных налетов и таких же внезапных исчезновений. Это была настоящая разбойничья тактика. И она приносила ему успех. Хотя он не был еще способен на ощутимые удары, но острые, жалящие уколы становились все болезненней и болезненней! Когда же, обозленный грабежом его аулов и угоном скота, вождь какого-нибудь племени сажал на коней своих джигитов и устремлялся на дерзкого бродягу, упрямо именовавшего себя царем сакских племен, Спаргапис уходил от погони, скрывался в густых тугаях Яксарта или в камышовых зарослях Окса. Когда же его выкуривали оттуда, то уходил в пределы соседних массагетам стран: Хорезм, Согдиану, Маргиану, к родственным сакским племенам хаомаваргов.

Властители сопредельных стран, под крылом которых находил убежище Спаргапис, кровно заинтересованные в междоусобицах массагетских племен, неоднократно предлагали и золото, и воинскую помощь, но умный Спаргапис, понимая, что, появись он в родных степях хотя бы с одним иноземным сарбазом, все его эфемерное величие, обаяние и притягательность развеются как дым, а его имя станет ненавистным для вольнолюбивых кочевников, охотно брал золото, пользовался убежищем и наотрез отказывался от военной помощи – и был в этом непреклонен!

* * *

Вначале, прогнав Спаргаписа, вожди считали, что отвязались от него если и не навсегда, то надолго, но очень скоро они убедились, что это совсем не так. С наступлением новой весны неугомонный разбойник вновь появлялся в кочевьях массагетов, и, подобно истощавшему после долгой зимы скоту, именно в эту пору начинавшему набирать силу и обрастать мясом и жиром, Спаргапис обрастал все новыми и новыми воинами. Благо в степи никогда не было недостатка в буйных головушках, всегда готовых испытать свою силу и мужество в драках, боях, битвах, сражениях, а то и просто в воровских набегах и угонах скота, а имя удачливого и неуловимого Спаргаписа постепенно обрастало легендами и становилось все притягательнее для таких искателей приключений. И с каждым разом Спаргапис становился сильнее и опаснее. С ним уже приходилось считаться и влиятельным вождям, которые после каждого набега этого головореза и неудачной погони, стиснув зубы и со стоном раскачиваясь из стороны в сторону, тоскливо вспоминали то недавнее прошлое, когда можно было уничтожить эту змею одним ударом, а теперь приходилось всерьез опасаться ее ядовитых укусов. И уже некоторые старейшины ослабевших родов, пораскинув мозгами, порой предпочитали обращаться за поддержкой к Спаргапису, чем к сильному, но корыстолюбивому вождю, готовому за свою «помощь» содрать последнюю шкуру, и сначала робко, словно невзначай обмолвившись, стали называть Спаргаписа царем.

* * *

Когда к Спаргапису впервые обратились за помощью главы родов массагетских племен, глаза его предательски сверкнули искрой радости. И несмотря на то что благоразумнее для него было немедленно отказать просителям (нелепо было связываться с боевыми дружинами сильных вождей, имея под началом лишь шайку лихих разбойников), Спаргапис, с величавым видом выслушав жалобу Нукиса, старейшины рода дулу из племени ятиев, на сакараваков, угнавших скот его рода, и батыра Бакута, главы рода кущук из племени комаров, на апасиаков, самовольно занявших одно из лучших пастбищ, принадлежащих его роду, кивнул головой и твердо пообещал наказать обидчиков. Даже сами просители были ошарашены столь быстрым согласием «царя» с его сбродом вояк в то время, когда вожди ятиев и комаров с их многотысячными воинскими дружинами не вступились за свои обиженные роды, предпочитая не начинать междоусобицу с явно превосходящими в силе племенами, тем более что племена апасиаков и сакараваков славились дружбой между собой, и тронуть одно из этих племен было равнозначно вызову на бой обоих племен. И вот когда вожди с многократным превосходством в воинской силе молча проглотили оскорбление апасиаков и сакараваков, этот бродяга – «царь» без престола, к которому их толкнули жгучая обида и бессилие, желание хотя бы высказаться, без всякой иронии обещает помочь и клянется в этом своим… царским словом!

Чувства жалобщиков трудно передать: здесь и недоверие, и все-таки какая-то смутная надежда: «авось?!» – а вот чувства Спаргаписа можно было определить одним словом – ликование! Впервые к нему за помощью обратились как к царю, и он должен, обязан удовлетворить этих первых недоверчивых просителей или погибнуть!

* * *

Тихо подкравшись в предрассветную блекло-туманную пору к главному становищу племени сакараваков, двенадцать сотен отчаянных сорвиголов Спаргаписа с диким, душераздирающим воем ворвались в аул, разбрызгивая во все стороны стрелы с тлеющей паклей. Сразу же запылали войлочные юрты, кибитки, телеги, и бравые вояки Спаргаписа давили и топтали своими конями выбегающих из жилищ полураздетых и совсем раздетых людей. Все смешалось: рев, вой, визг, ярость и паника. Вождь сакараваков Гуркис в одном исподнем, окруженный кучкой телохранителей, охрипшим голосом сзывал к себе своих джигитов. Воины Спаргаписа покидали вдребезги разгромленный аул сакараваков, неся на хвосте погоню.

Ловко маневрируя прямо под носом остервеневших преследователей и доведя их до белого каления, Спаргапис, внезапно круто свернув, пронесся сквозь мирно почивавший аул апасиаков, всполошив лишь сторожевых волкодавов. Зато уж неуправляемые сакараваки, в азарте погони не разбирая ничего, снесли напрочь аул дружественных им апасиаков, передавив на ходу несчетное количество людей, скота и собак.

Когда взбудораженные гонцы донесли до сведения вождя апасиаков Хазараспа, и, как водится в таких случаях, в явно преувеличенном виде, о вероломном нападении на его аулы (!) этих выродков сакараваков, то теперь уже разъярился Хазарасп. Во главе своей знаменитой тяжеловооруженной кавалерии он ударил во фланг растянувшейся в погоне за Спаргаписом дружине полуголого Гуркиса. Увидев это, Спаргапис моментально развернул свой отряд и ударил в лоб зарвавшемуся врагу. Завязалась кровавая сеча.

* * *

Как и следовало ожидать, апасиаки при помощи Спаргаписа одолели Гуркиса, но, когда после боя победители встретились, на приветствие Спаргаписа вождь апасиаков буркнул себе под нос что-то неразборчивое – то ли ответное приветствие, то ли брань в сторону степного бродяги. Да и вообще вел себя со Спаргаписом надменно и ответил решительным отказом на просьбу того вернуть пастбище роду кущук из племени комаров. Но прошли уже те времена, когда со Спаргаписом можно было так обращаться. Спаргапис с какой-то усмешкой взглянул на пыжившегося Хазараспа, круто развернулся и, даже не попрощавшись с могущественным вождем апасиаков, ушел со своим отрядом в степную даль. При всей самонадеянности Хазараспа у него засосало под ложечкой в каком-то недобром предчувствии.

И это предчувствие его не обмануло.

* * *

Разоренные сакараваки спешно откочевывали в бесплодные солончаки, спасаясь от преследования апасиаков и Спаргаписа. Впопыхах бросая юрты, кибитки, теряя скот, уходили они налегке. Кочевники знали, что самый страшный враг – это друг, ставший врагом. Стеная и плача, собирал вокруг себя поредевшие роды сакараваков Гуркис. Слушая сообщения родовых старейшин о страшном разоре, потерях в людях и гибели скота, он рвал свои седые власы и горестно выл. Вдруг он взорвался и стал изрыгать страшные проклятия в адрес коварного погубителя сакараваков Спаргаписа, сумевшего превратить во врагов самые дружные исстари племена массагетов. Проклятия были настолько страшные, что старейшины, собравшиеся в юрте вождя, поеживались, ощущая холодок страха, и вдруг во время самой изощренной хулы Гуркис поперхнулся, а глаза его, остекленев, уставились в одну точку. Старейшины повернули головы к порогу и остолбенели от неожиданности – через порог юрты переступал с самым дружелюбным видом… Спаргапис! Поприветствовав онемевших старейшин и вождя, Спаргапис при могильной тишине прошел, словно долгожданный гость, на почетное место и, потрепав ласково по плечу в знак приязни вождя сакараваков, уселся рядом с ним.

Почувствовав, что хозяева от великого изумления замолкли надолго, он нарушил тишину:

– А где же твоя хозяйка, мой дорогой высокородный хозяин? – обратился он как ни в чем не бывало к Гуркису и добавил: – Я ведь страшно проголодался – чтобы погостить (!) у тебя, проделал тридцать фарсангов!

Гуркис встрепенулся – гость в степи священен!

* * *

В том, о чем они знали понаслышке, вождь и старейшины сакараваков убедились воочию – не устояли перед златоустом Спаргаписом. Проклинавший его самыми страшными проклятиями Гуркис ходил теперь чуть ли не в обнимку со своим незваным гостем.

Все решилось, как того хотел Спаргапис.

* * *

Не успели радостно-возбужденные апасиаки как следует отпраздновать свою победу над сакараваками, как те, словно возродившись из пепла, с утроенной яростью напали на главный стан своих бывших закадычных друзей. А когда с тыла появилась разбойничья ватага Спаргаписа, усиленная воинами батыра Бакута из рода кущук племени комаров, то Хазарасп сразу понял, чьих рук это дело. Апасиаки запросили пощады.

* * *

Конечно, от распри двух массагетских племен больше всех выиграл Спаргапис, виртуозно исполнив роль третейского судьи. Оба несчастных вождя, стремясь склонить вершителя их судеб на свою сторону, изрядно обогатили хитреца и по его требованию полностью удовлетворили претензии двух обиженных родов, обратившихся к нему за помощью. И самое главное – надолго, очень надолго он внес раздор и недоверие меж столь недавно дружных племен. Прошли десятилетия, сакские племена объединились в союз массагетов, но, когда дело доходило до сражений, верховный вождь массагетов был вынужден разводить эти два племени врозь – если на левом фланге стояли сакараваки, то апасиаков надо было ставить на правое крыло, рядом сражаться они не желали, да и опасно было их близкое соседство, могли сцепиться не с врагом, а друг с другом. Надменного Хазараспа Спаргапис запугал до того, что апасиаки до конца жизни хитреца никогда не выступали против него – так врезался в память вождя этого племени урок, полученный от Спаргаписа.

* * *

Теперь в степи авторитет защитника обиженных Спаргаписа был высок. Временами под его бунчуки собирались до трех-четырех тысяч воинов, и все-таки он был слабее любого самого захудалого вождишки, так как этот вождишка имел какую-никакую территорию и надежную опору в лице своих соплеменников. Бродяге же Спаргапису негде было приткнуться, да и с дружиной у него было когда густо, а когда и пусто – при малейшей неудаче его «армия» разбегалась. А чаще, когда он уходил в сопредельные страны, сам распускал свою ватагу – кто же согласится кормить такую ораву дармоедов. Пока Спаргапис находил кров у соседних властителей, которым он был выгоден как возмутитель спокойствия среди массагетов, но когда они увидят, что он сам становится опасным, то с легким сердцем сами помогут его соперникам убрать с дороги слишком властолюбивого претендента на царский престол, а значит, и потенциального объединителя воинственных кочевников в орду грозную для близлежащих стран, да и для дальних тоже – для их быстрых коней предельных расстояний нет!

Годы идут, а он, Спаргапис, разве что чуть-чуть продвинулся к своей заветной цели. Да, его стали признавать вожди слабых племен, опасаться – вожди средних, крепких племен, но для таких племен, как аланы, тохары и абии, он по-прежнему не страшен. А ведь только сломив эти племена и заставив их смириться можно надеть на голову царский венец и стать подлинным властелином степного края. Не имея сильно укрепленного стана, крепкого войска, смешно и думать о борьбе с ними, если самые слабейшие из них – абии могли выставить до 25 тысяч прекрасно вооруженных бойцов, тохары – до 30 тысяч, а уж аланы – свыше 40 тысяч воинов, да еще каких – великанов, как на подбор! Аланы славились мощью – мужчины этого племени были почти четырехлоктевого роста, с тыквообразной головой – признаком мужской красоты по-алански[13]. Тохары были известны своей силой и отвагой. Абии же отличались ловкостью и сноровкой.

Да-а, силой, ловкостью, смелостью, может, и могли поспорить лихие кочевники и их вожди со Спаргаписом, но одним он их превосходил всех вместе взятых – умом и хитростью!

* * *

Ловко использовав непомерное властолюбие Батразда и Шапура – вождей аланов и тохаров, Спаргапис сумел-таки столкнуть их лбами в борьбе за столь желанный и сладкий титул царя! Между тохарами и аланами развернулась подлинная большая война, превзошедшая по своему размаху, кровопролитию и жестокости все прежние междоусобицы среди массагетов. В эту войну так или иначе оказались втянуты все племена.

Под шумок Спаргапис решил расправиться с абиями, но для осуществления далекоидущих планов хитрого интригана, заранее предвидевшего исход борьбы между аланами и тохарами, надо было, чтобы Фарзан – вождь абиев не примкнул ни к одному из враждующих лагерей. Сложность заключалась в том, что Фарзан люто ненавидел вождя тохаров Шапура, собирался примкнуть к вождю аланов Батразду, а какой бы здравомыслящий человек отказался от такого могучего союзника? Но разве зря носил голову на плечах Спаргапис, да еще какую! По наущению Спаргаписа самые близкие и приближенные к аланскому вождю люди стали нашептывать в два уха Батразду мыслимые и немыслимые нелепости и небылицы о Фарзане, и дело кончилось тем, что самонадеянный и высокомерный Батразд встретил приехавшего к нему с дружескими намерениями вождя абиев, словно властелин своего подданного, и этим оттолкнул от себя сильного союзника, смертельно оскорбив его. Это вызвало ликование в стане тохаров и тревогу среди приверженцев аланов. Как сумел окрутить Спаргапис ближайшее окружение Батразда, осталось тайной, но, вероятней всего, он добился своего, пустив в ход всесильное золото и возбудив ревность в друзьях аланского вождя.

Теперь все пошло, как замыслил великий хитрец, и он приступил без помех со стороны враждующих сторон к осуществлению своих планов.

* * *

Спаргапис пал на головы абиев, как всегда, неожиданно. Почти все джигиты Фарзана стояли в карауле на границах владений абиев, чтобы оберегать свои кочевья от пожаров полыхающей междоусобицы, и вот на тебе – прямо в сердце вонзился со своими головорезами этот разбойник. Фарзан с телохранителями едва ушел от разящего клинка Спаргаписа, которого, вероятно, в наказание добрым и честным кочевникам наслали злые духи на степные просторы саков.

Распахнув дверцы и откинув богато расшитый полог, удачливый Спаргапис вошел в большую юрту вождя абиев и… замер! Девушка неописуемой красоты, прислонившись к стене и зачем-то прикрывшись огромной чашей, смотрела на него испуганными глазами, полными слез.

Спаргапис расцвел: «Вот так добыча!»

– Кто ты, красавица!?

– Зарина, – прошелестела в ответ помертвевшими губами девушка.

– Дочь Фарзана?

– Да, – чуть слышно выдохнула Зарина.

Спаргапис рассмеялся.

– Если бы я знал, что у Фарзана такая красивая дочь, я не врагом, а сыном бы пожелал стать твоему отцу.

* * *

Фарзан метался как раненный насмерть зверь. Он никак не мог утолить своей ярости, хотя собственноручно на аркане проволочил по степи, сидя на самом резвом коне, а затем изуродованного, полудохлого изрубил на куски акинаком посла Спаргаписа, прибывшего с богатыми дарами сватать Зарину и предложившего абиям мир и дружбу.

– Я убью его! Выпью всю его кровь! – кричал в гневе Фарзан.

Взгляд его упал на смирно сидящего сына Скилура.

– Ты еще здесь сидишь? – прошипел он, с ненавистью глядя на сына. – Ты сидишь здесь, когда твою сестру похитил негодяй? Ты не сак, ты баба! У тебя в жилах вместо крови прокисшее молоко булькает! Седлай коня! Скачи во весь опор! Убей этого мерзавца и привези мне его голову! Я отрежу ему нос и уши, выколю его наглые глаза! Скачи во весь дух и без головы нашего кровника не смей мне показываться на глаза!

Скилур ускакал.

Конь Скилура шел шагом. Настороженный сак чутко прислушивался к каждому шороху, держа руку на рукояти акинака. В густых зарослях камыша поймы Яксарта хорошо было устраивать засаду на зверя и на человека.

– Куда это ты так торопишься, джигит? – раздался позади насмешливый голос.

Скилур замер. Правая рука тихонько потянула акинак из ножен.

– Оставь в покое свой акинак, не то прошью тебя стрелой, – продолжал так же насмешливо голос. – Идешь, словно через бурелом, а небось думаешь, что ползешь неслышно, как змея… Обернись! – повелительно хлестнул голос.

Скилур медленно обернулся, и глаза его вспыхнули ослепляющей яростью – перед ним был сидящий на коне и туго натянувший лук сам… Спаргапис! Ненавистный кровник!

Рука, замершая на рукояти, рванула меч из ножен. Спаргапис опустил лук и ослабил тетиву.

– Ого, кого я вижу! Уж не брат ли моей жены?

– Жены? – глухо повторил Скилур.

Гнев застилал ему взор. Стало трудно дышать.

– Если ты мужчина – выходи на поединок, подлец! – неожиданно визгливым голосом вскричал мощный и рослый Скилур.

Спаргапис улыбнулся.

– Я не желаю огорчить жену, убив ее горячо любимого брата. Подраться мы всегда успеем, не лучше ли нам сначала поговорить…

– Я не хочу разговаривать с тобой, пес! Я убью тебя!

– Ладно. Убивай. Но раньше выслушай меня и повидайся с сестрой.

– Я не хочу тебя слушать, а ее видеть!

Спаргапис вздохнул и вынул свой меч.

– Если боги хотят покарать человека, то они лишают его разума. Что ж, сразимся!

Скилур был очень опытным бойцом, но гнев застилал ему разум, а ярость слепила глаза. Спаргапис хладнокровно отбивался от натиска остервеневшего противника, а затем, использовав оплошность Скилура, ткнул острием акинака ему в плечо и сразу же сильным ударом выбил оружие из рук ошеломленного соперника. Скилур схватился левой рукой за раненое плечо – сквозь пальцы просочилась кровь, а Спаргапис спокойно вложил свой меч в ножны.

– Я же сказал: давай сначала поговорим, а уж потом будем решать – биться или мириться… Ну что ж, поедем к Зарине, она смажет тебе плечо снадобьем и перевяжет.

– Убей лучше, негодяй!

Спаргапис посуровел.

– Ты уже много раз оскорблял меня – потомка царей саков! Ни от кого бы я не вынес и малой доли столь гнусных оскорблений, но от тебя вынесу. Я прощаю тебе – брату моей любимой жены. Как видишь – я лучше, чем ты думал. Едем! – повелительно закончил Спаргапис.

Угрюмый Скилур молча двинулся вслед за Спаргаписом, который бесстрашно показал незащищенную спину недавнему врагу!

* * *

Зарина с радостным визгом бросилась на шею брату и повисла, подрыгивая поджатыми ногами. Скилур, вопреки первоначальному намерению, невольно обнял ее, и сердце его дрогнуло.

Спаргапис, снисходительно посмеиваясь, смотрел на это нежное свидание. Когда наконец брат с сестрой оторвались друг от друга, Скилур с изумлением увидел, как невиданно похорошела его красавица сестра. Зарина расцвела, охваченная целиком и полностью дурманом чувств к своему возлюбленному. Скилура смягчило счастье его горячо любимой сестры, и этого уже было достаточно для Спаргаписа. Этот змей-искуситель умудрялся лютых врагов превращать в друзей, а уж размягченного брата обожаемой жены – легче, чем щелкать орехи…

Когда они скрепили кровью обряд братства, Скилур вынул акинак и на нем поклялся в верности своему необыкновенному зятю и до конца дней своих был верен этой клятве, перенеся обожание после смерти Спаргаписа на его дочь – Томирис.

* * *

Когда Спаргапис узнал, что Зарина понесла, у него от радости перехватило дыхание – он отец!!!

Спаргапис всю казну отдал верному сподвижнику Сохбору и с отрядом отправил его в Согдиану.

Когда Сохбор доставил все, что он купил на базарах не только Согдианы, но и Бактрии, Спаргапис, раскрыв шкатулку, замер: разными цветами переливались там сапфиры, рубины, аметисты, кораллы, жемчуг, бирюза, слепило блеском золото, серебро…

Оставшись наедине с Зариной, Спаргапис раздел ее донага. Он увешивал ее ожерельями, в уши вдевал золотые с изумрудами серьги, нанизывал на каждый палец ее руки кольца, надевал браслеты, затем опустился перед ней на колени и, поставив ее изящную ножку на свое колено и целуя каждый пальчик, надевал на них драгоценные колечки… Зарина была изукрашена драгоценностями, как идол в индийском храме, и счастлива безмерно, а Спаргапис благодарно целовал ее живот, пупок…

В юрту ворвался неожиданно и незвано кочевник – весь пропахший бараньим салом. Даже не взглянув на прекрасную обнаженную Зарину, он обратился к Спаргапису:

– Царь! В двух переходах отсюда – абии. Стражу не выставили.

Спаргапис вскочил с колен. Он стал молча срывать с жены драгоценности… Сорвал, обрывая мочку, золотую с изумрудом серьгу и, собрав все в пригоршню, бросил к ногам вестника.

– За весть, – коротко сказал он, и голос его загремел. – На коней, мои воины! На коней!

Когда стих топот копыт, обнаженная Зарина стыдливо прикрылась первым попавшимся ей под руку покрывалом, опустилась на колени и горько зарыдала. А с разорванной мочки уха на обнаженную грудь капала алая кровь.

* * *

Кочевая степь полыхала пожаром междоусобиц. До глубокой осени продолжалась отчаянная борьба Спаргаписа с Фарзаном. Спаргапис держал абиев в постоянном напряжении, изматывал их непрерывными налетами с самых неожиданных сторон, но силы были неравными – боевая дружина абиев в пять раз превосходила дружину дерзкого претендента на царский престол.

Кроме того, у Фарзана были крепкий тыл, прочное хозяйство, опорные укрепления. И хотя удача была почти постоянно на стороне Спаргаписа, бесконечные скитания, тревожные ожидания, жизнь впроголодь делали свое дело, и неустойчивое воинство Спаргаписа таяло быстрее, чем ему хотелось бы.

Фарзан, проклявший страшными проклятиями и непрошеного зятя, и родного сына Скилура (дочь он не проклял, напротив, сам клял себя за то, что, позорно сбежав, оставил свою горлинку в лапах злодея), несмотря на огромный урон, гибель скота, разорение хозяйства, упрямо гонялся за неуловимым врагом и в конце концов настиг его.

Бой был кровопролитным и безнадежным. Спаргапис проигрывал. Редели его и без того малочисленные дружины, и пора было убираться прочь подобру-поздорову.

Верный Сохбор уже кричал:

– Окружайте царя! Полягте, но сохраните царя!

Верные телохранители самоотверженно рванулись в самую гущу сечи, где сражался Спаргапис, и прикрыли его. Благоразумие подсказывало Спаргапису – бежать! Но вдруг он увидел, как юный воин из его охраны, окруженный врагами, отбивается от них совсем вяло. Было ясно, что песня его спета.

Спаргапис вздыбил утомленного коня и резким ударом послал его в самое пекло сражения. Ловко отбиваясь от врагов, он оказался рядом с юношей и, прикрыв его своим щитом, принял удар. Только чудом можно было объяснить удачу этого удачливейшего человека – отряд Спаргаписа спасся!

Оторвавшись от не менее утомленного противника, Спаргапис поручил спасенного им юношу воинам, понимавшим толк в воинском знахарстве, бросился на землю и, пробормотав приказание Сохбору: «Выставь караулы!» – тут же уснул молодецким сном, вызывая восхищение даже бывалых джигитов своим самообладанием.

* * *

Под утро один немногочисленный отряд разведчиков противника сумел прорваться к лагерю Спаргаписа. Отбившись, Спаргапис с остатками воинов ушел от погони на легких конях.

* * *

– Сохбор, – грозно воззвал царь, – как это произошло?

Расстроенный Сохбор ответил не сразу. Он сбил плеткой пыль с сапог, а потом со вздохом сказал:

– Проспали, царь. Слишком утомились…

– Кто??!!

– Мальчишка. Моя вина – внял его просьбе… Уж так его глаза блестели от радости…

– Какой такой радости, Сохбор? Ты что, хаомы накурился? Какой еще радости, когда плакать скорее надо!

– Ведь чудом уцелел молокосос, вот и радовался. Ты же сам его спас!

Спаргапис задумался. Встряхнул головой, словно отгоняя от себя мысли.

– Позвать его!

* * *

Когда юношу привели, тот, с радостным восторгом взирая на Спаргаписа, благодарно припал к его ногам. Спаргапис недовольно поморщился.

– Встань, сынок! Негоже воину валяться в ногах, подобно придворному сановнику или рабу.

Юноша вскочил на ноги, но взгляд его продолжал источать благодарность и восхищение.

– Что ж это ты? Проспал?

– Задремал, великий царь. Не заметил, как сон сморил…

– Жаль, очень жаль. Ты мне нравишься, сынок. Но есть нечто, что выше и сильнее моих чувств, – это воинский долг. Ты нарушил его, и уже не в моей воле спасти тебя от справедливой кары. Умри же с миром, сынок!

Спаргапис тяжело вздохнул, махнул рукой и отвернулся. Стоящий позади юноши рослый кочевник наотмашь рубанул акинаком… Отделенная от туловища голова отлетела в сторону и упала вверх лицом. На лице еще не успело исчезнуть выражение радости и благоговения…

* * *

После последнего неудачного столкновения с абиями Спаргапис решил хотя бы на время больше не искушать своей судьбы и, распустив дружину, с Зариной и самыми близкими друзьями ушел к родственным сакским племенам хаомаваргов. Оказывая радушие Спаргапису, несчастные хаомаварги и не подозревали, какого коварного врага они пригревают на своей груди. Что именно этот приветливый и обольстительно обаятельный гость отплатит им черной неблагодарностью и нанесет такой удар, от которого они уже не сумеют оправиться. Но это произойдет много лет спустя, а пока, больше по привычке, чем с умыслом, он зорким глазом воина примечал все: количество войска, крепость укреплений, качество вооружения и так далее.

В данное время Спаргапис отмечал все это, скорее, с мыслью, насколько сильны его хозяева, чтобы обеспечить его безопасность, так как решил здесь дожидаться родов жены, не желая подвергать ее превратностям своей разбойничьей жизни. А заодно в тихой мирной обстановке спокойно наблюдать за кровавой междоусобицей среди массагетских племен, к возникновению которой он приложил немало усилий. И несмотря на радость предвкушения отцовства, результат междоусобиц для него был важнее. Потому что самой заветной целью его жизни было стать царем именно этих бьющихся сейчас насмерть беспокойных кочевников.

* * *

В кочевьях массагетов злобствовал Фарзан – наступила весна, а его всегда такой назойливый кровный враг Спаргапис все еще не появлялся в степи. Ожидание сводило его с ума. Наконец он додумался, как выманить из безопасного укрытия своего ненавистного зятя.

Гонец привез известие, что умирающий Фарзан желает перед смертью увидеть свою любимую дочь. Ход был ловкий – Фарзан знал, с кем имеет дело. Если бы он призвал проклятых им Скилура и Спаргаписа якобы для прощения, ему бы не поверили. Но гонец сказал, что умирающий по-прежнему осыпает проклятиями Спаргаписа и Скилура и желает видеть только безвинно пострадавшую от изверга дочь, у которой хочет вымолить себе прощение.

Первым желанием Спаргаписа было немедленно отказать, но в его семье уже бушевала буря. Зарина билась в истерике и, как бывает с беременными женщинами, была стойка в своем капризе. Даже Скилура не мог переубедить Спаргапис. С другой стороны, отказ умирающему в последнем желании мог если и не окончательно, то очень сильно подорвать с таким трудом завоеванный авторитет среди кочевников. Была и более веская причина колебания – ведь если известие вдруг и в самом деле правдивое, то вождем абиев станет Скилур, а это…

Но Спаргапис не был бы Спаргаписом, если бы легковерно попался на удочку. Почти силой удерживая брата и сестру, он послал соглядатаев к абиям, которые, вернувшись, клятвенно подтвердили: Фарзан действительно очень плох. Верные разведчики не солгали, но они обманулись: иссохший от ненависти Фарзан был прямо ходячим скелетом и держался только благодаря своей ненасытной злобе к Спаргапису. Теперь удержать Зарину стало просто невозможно. И Спаргапис, опасаясь за будущего ребенка, сдался, хотя и мучило его какое-то предчувствие.

Спаргапис перешел границу массагетских владений. Как всегда, очень осторожный, он поставил в густых зарослях юрту и оставил Зарину на попечение Скилура, а сам с крошечным отрядом двинулся крадучись к аулам абиев.

* * *

Наконец-то зажал Фарзан увертливого и скользкого, как уж, Спаргаписа. Хитрец попался!

Спаргапис метался в кольце врагов, стремясь прорваться, но кольцо стягивалось все туже и туже. Невероятно отчаянным усилием Спаргапис и Сохбор с двумя десятками джигитов прорвались-таки…

Всадники мчались во весь опор. Сохбор схватил за повод коня Спаргаписа.

– Куда, царь? – с тревогой спросил охрипшим голосом Сохбор.

– К Зарине!

– Но ведь там-то нас и ждут!

– Все равно!

* * *

Издали Спаргапис услышал низкий, почти звериный крик и догадался, что это Зарина. Соскочив на скаку с коня, он отбросил в сторону что-то говорившего Скилура и ворвался в юрту. На войлоке лежала без единой кровинки в лице Зарина, а между ног у нее в луже крови что-то копошилось…

– Зарина! Зарина!! Зарина!!! – взывал Спаргапис, тряся ее за плечи.

Зарина не отвечала. Только раз едва заметно шевельнулись ее спекшиеся губы.

– Враги, царь! Враги! – ворвался в юрту Сохбор. – Беги, мы задержим!

– Я хочу умереть, Сохбор, – угасшим голосом пробормотал Спаргапис.

– Спасай ребенка, царь! Спасай! – орал Сохбор.

– Какого ребенка? – безучастно спросил царь и встрепенулся: – Где-е-е? А-а, вот он…

Спаргапис ожил. Он схватил кровавый комок и, пачкая кровью и слизью панцирь, прижал его к груди и на мгновенье замер. Встал и, еще немного помедлив, выбежал из юрты.

Враги были уже рядом. Можно было отчетливо различить отдельные лица людей и оскаленные от напряжения лошадиные морды. Спаргапис одним махом взлетел на коня.

– Все за мной! – взревел он, становясь опять самим собой, и рванул с места в карьер, прижимая к груди драгоценную ношу.

* * *

Фарзан, припав к телу дочери, долго и безутешно рыдал. Потом вдруг поднялся, выпрямился во весь рост – иссохший, страшный – и, потрясая костлявыми кулаками, вскричал:

– Эй, боги! Вы слышите меня? Это я, Фарзан, несчастный отец загубленной дочери, спрашиваю вас, почему вы, всесильные и всеведущие, позволяете ходить по земле такому извергу, как Спаргапис? Почему, я спрашиваю вас? – замолчал, словно прислушиваясь, и вдруг взорвался, исступленный: – Если вы за него, то я, Фарзан, проклинаю вас вместе с ним! Поразите меня! Я плюю на ваш гнев! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Ха-ха-ха!

Абии содрогнулись. А когда Фарзан обернулся, отшатнулись – их вождь, оскалившись, смотрел на них безумными глазами.

* * *

Тщательно скрываемая даже от ближайшего окружения радость Спаргаписа от известия о безумии Фарзана оказалась, однако, преждевременной. Абии отвергли притязание Скилура на звание вождя по двум веским причинам: во-первых, здравствует Фарзан, носящий этот титул, и, если боги лишили его разума, они же могут его ему возвратить, а во-вторых, не может проклятый отцом Скилур наследовать высокое звание, пока не получит прощения от Фарзана. Пока же власть над племенем возьмет в свои руки совет старейшин – главы всех родов абиев. И первым делом совет старейшин объявил, что Спаргапис для абиев вне закона и любой человек, убивший его, получит признание всего племени.

Ох, властолюбие, властолюбие! Сумасшествие Фарзана вдруг открыло перед каждым из старейшин родов абиев возможность самому стать вождем, для этого первым делом надо было убрать с дороги Скилура – законного наследника Фарзана, а во-вторых, избавить абиев от губительного красноречия Спаргаписа и закрыть для него доступ во владения племен.

Старейшины хотели вообще отрешить Скилура от всяких притязаний, но хитроумный Спаргапис сумел всполошить вождей массагетских племен, доведя до их слуха весть о том, что своенравные абии хотят вернуться к временам, когда звание вождя не передавалось по наследству, а выбирался всем племенем наидостойнейший из всех соплеменников и ему вручались символы власти над племенем. И несмотря на то что никому из массагетских вождей не улыбалось, чтобы во главе абиев встал этот прихвостень коварного Спаргаписа, но что же делать – дурной пример заразителен, пусть Скилур, но преемственность наследования должна быть незыблемой, во имя этого все вожди со скрытой угрозой «подсказали» совету старейшин абиев объявить Скилура наследником Фарзана, что и сделали абии, однако поставив почти невыполнимое условие. Им была своя рубашка ближе к телу.

* * *

Одинокий путник брел по степи. Это было необычно: кругом бушевал пожар междоусобных войн, а здесь – одинокий, безоружный, беззащитный… Еще более удивительно то, что редкие встречные – до зубов вооруженные всадники приветствовали этого одетого в рубища путника, почтительно склонив голову и приложив ладонь к сердцу. Это был Фарзан. Нет, он не был изгнанником своего племени, напротив, ему оставили все: богатые юрты и шатры, имущество, надо сказать, немалое, принадлежащие ему бесчисленные стада овец, табуны прекрасных коней, он даже продолжал носить звание вождя племени абиев, но никакими силами невозможно было его удержать на месте. Он все рвался куда-то. И уходил.

Его находили, приводили домой, снимали с него невесть откуда взятые рубища, которыми погнушался бы самый бедный кочевник, обмывали, одевали в богатые одежды, но он вновь исчезал. И снова его встречали в рубищах, еще хуже прежних. Куда он девал свою богатую одежду – оставалось тайной.

Обычно он шел, вперив безумный взор вдаль, не отвечая на приветствия встречных, но иногда, словно очнувшись, он останавливал кого-нибудь из них и таинственным шепотом говорил:

– Он спрятал ее… спрятал… А я найду! Найду! Найду! Найду! Хи-хи-хи… – хихикал он хрипло, зловеще.

В другой раз он становился на колени и, рыдая, вымаливал:

– Отдай мою дочь! Отдай! Скажи мне, где она!

Его никто не трогал и не обижал. Даже мальчишки, которым неведомо чувство сострадания к убогим, юродивым. Потому что когда они, по своему обыкновению дразнить увечных и слабоумных, стали приставать и к Фарзану, их отцы-кочевники, в другое время очень чадолюбивые, так жестоко всыпали своим отпрыскам, что юные сорванцы больше и не пытались донимать безумного старца, носящего свято почитаемое в степи звание вождя.

Когда Фарзан незвано заявлялся в жилище какого-нибудь массагета, то хозяева принимали его радушно, усаживая на самое почетное место. Но он сразу же покидал это место и примащивался где-то у порога и ел все, что ему подавали, жадно, неряшливо, помногу, утратив, как это бывает у умалишенных, чувство сытости. Опустошив все блюда, Фарзан, так же внезапно и даже не попрощавшись, исчезал.

И снова брел по бескрайней степи одинокий путник.

* * *

Спаргапис при всем своем самообладании был просто поражен неожиданным появлением Фарзана. Как всегда, прекрасно осведомленный о том, что делается в массагетских кочевьях, он, конечно, знал о бродячей жизни своего невольного тестя, но никогда и не предполагал, что пути-дороги заведут этого сумасшедшего сюда, к хаомаваргам. О Скилуре, находившемся у Спаргаписа, и говорить нечего – он буквально обомлел при виде отца. Самые разнообразные чувства причудливо сплелись в его душе: удивление, страх, радость. Фарзан, словно не замечая, а может быть, и на самом деле не видя сына, молча смотрел на Спаргаписа. Спаргапис был, как известно, далеко не робкого десятка, но от пристального взгляда безумных глаз у него мороз пошел по коже. Даже самый мужественный человек при встрече с сумасшедшим ощущает себя очень неуютно.

Фарзан хрипло спросил:

– Где дочь?

Спаргапис машинально кивнул на подвешенную к потолку люльку, в которой спала Томирис. Когда Фарзан подошел к люльке, встревоженный Спаргапис невольно привстал с места, но тесть долго и внимательно всматривался в дитя, а затем сказал:

– Это не моя дочь. Где ты спрятал мою дочь?

* * *

Скилур самоотверженно ухаживал за отцом, который третировал его, плевал ему в лицо. Сын мужественно переносил все обиды. Так Спаргапис, Скилур и Фарзан жили втроем в тревожной гнетущей обстановке.

Спаргапис все же сурово спросил у верного Сохбора, почему без предупреждения пропустили старика к нему и взыскал ли он с разгильдяев из личной охраны. Сохбор лишь виновато развел руками: не осмелились, да и не хотели ни хаомаварги, а тем более массагеты применить насилие к вождю абиев, да еще и тронутому умом, поэтому Фарзан беспрепятственно прошел к Спаргапису.

Однажды Спаргапис проснулся в тревоге (он эти дни вообще спал вполглаза), и не напрасно – он увидел склонившегося над люлькой со спящей Томирис старика-тестя. Фарзан смотрел на ребенка страшными глазами. Спаргапис схватился за акинак.

Старик вдруг вскинул руки со сжатыми кулаками и завопил:

– Будь ты проклята, погубительница моей дочери! Да не будет тебе счастья в жизни!

* * *

После этой жуткой ночи Спаргапис уже не мог терпеть в своем доме Фарзана, от которого исходила такая опасность для его боготворимой дочери. Одна только мысль, что с дочерью может что-нибудь случиться, приводила его в трепет. Спаргапис, без всяких колебаний посылавший на смерть тысячи людей, терялся и бледнел, стоило Томирис хотя бы кашлянуть.

– Я убью его, если он еще раз подойдет к моей дочери! – сказал он прямо Скилуру. – И пусть в степи говорят обо мне, что я отцеубийца – мне все равно. Жизнь без Томирис будет для меня конченой. Лучше увези его – видеть его не могу!

Скилур стал собираться в дорогу. Фарзан безропотно подчинился. Он вообще переменился, словно со страшными проклятиями ребенку той ночью выплеснул из себя все человеческие чувства. Это было существо в человеческом обличье с опустошенным нутром. Он больше не плевал Скилуру в лицо, когда тот кормил его с рук, потому что даже желание есть и прежняя ненасытность исчезли в нем. Он часами сидел на одном месте, уставившись потухшими глазами в одну точку, и не отвечал никому.

Когда Скилур с Фарзаном уехали, Спаргапис наконец-то вздохнул свободно.

* * *

Родовые старейшины племени абиев с показным почетом встретили Фарзана и с вежливым равнодушием – Скилура. Этим они старались подчеркнуть, что прежние условия остаются в силе: Скилур не является законным наследником своего отца, и его присутствие терпимо, поскольку он приехал с вождем племени. Но Скилура такое отношение мало занимало – все его внимание было сосредоточено на отце. Он нянчился с ним, как с малым ребенком, продолжая кормить его с рук, убирая за ним и ухаживая. Такая самоотверженность понравилась рядовым членам племени абиев. Их отношение к Скилуру стало более сердечным.

А Фарзан все более и более превращался в живой труп.

* * *

Едва Томирис встала на ножки, Спаргапис вновь появился в кочевой степи. Как и следовало ожидать, великаны-аланы одолели-таки храбрых и многочисленных тохаров, а Спаргапис, верный своему принципу – бить по слабейшему, обрушился на тохаров, завершая их полный разгром.

* * *

В самый разгар веселья, когда могучий Батразд громоподобным хохотом встречал хвастливые рассказы воинов, без зазрения совести преувеличивающих свои подвиги, появился Спаргапис с малой свитой. Батразд был сильно изумлен: «Вот он, неуловимый хитрец, сам, как глупый баран, попался в руки!!!»

Аланы настороженно глядели на нахального пришельца и всё оглядывались на своего вождя, ожидая приказ: «Схватить! Изрубить на мелкие кусочки». Теперь вся степь знала, что после победы над тохарами Батразду осталось сделать только полшага, чтобы взойти на сакский престол. А этим маленьким препятствием, этим «полушагом» являлся… Спаргапис! Что бы там ни говорили о нем, но ведь в его жилах течет благородная кровь царского рода, его деда – Ишпакая, избранного всеми сакскими племенами на царский трон. Права этого ничтожного «царька» – Спаргаписа и были главным препятствием для Батразда.

Страсти клокотали в груди вождя аланов, ум за разум заходил от роя сумбурных мыслей: «Вот он – вожделенный миг! Сам пришел! Вонзить в грудь этому ничтожному и проклятому сопернику акинак, и… Я ЦАРЬ!!!»

– Я пришел к вам в гости, аланы! – негромко сказал Спаргапис, но его слова прогремели как гром.

Разом отдернулись руки аланов от рукояток ножей и акинаков, как от раскаленных. До сознания Батразда не сразу дошли сквозь туман мыслей слова Спаргаписа, а когда дошли, он понял, что не может сейчас убить этого выродка. Если он сделает это, то никогда ему не бывать царем кочевников, а может быть, и вождем аланов.

Он откинулся назад и, с трудом сдерживая свои истинные чувства, глухим от ярости голосом произнес:

– Ты наш гость, славный Спаргапис. Проходи на почетное место. – И, не удержавшись, не без яда добавил: – Это ничего, что ты пришел на пир без подарка, сам твой приход – дар для нас.

– Смешно было бы мне состязаться с тобой в богатстве, высокородный Батразд. Ты несметно богат, а я беден. Но я пришел не с пустыми руками. Прими мой дар, вождь аланов!

С этими словами Спаргапис развернул большой платок и, взяв за волосы, бросил к ногам Батразда отрубленную голову. Аланы не смогли сдержать радости: к ногам их вождя упала голова Сармака – знаменитого богатыря тохаров, которого не смог одолеть в поединке сам Батразд, и, когда стихия боя разметала противников в разные стороны, вождь аланов явно не искал больше встречи со своим поединщиком.

– Ты видишь, царственный Батразд, что я не снял даже скальпа с головы Сармака, чтобы доставить тебе удовольствие самому это сделать и повесить это славное украшение на уздечку твоего коня. Соблаговоли принять этот дар от преданного тебе Спаргаписа.

Это бы неотразимый удар. Батразд никак не мог прийти в себя – впервые его прямо называли царственным, и кто?!! «“Царственный Батразд”… Ах, сладкоречивая змея!.. “Соблаговоли принять этот дар от преданного тебе Спаргаписа” …Ох, искуситель!»

* * *

Это был обдуманный шаг. Прошли годы с тех пор, как он начал борьбу за царскую корону, а чего добился? Как был бродячим разбойником, так им и остался. У него не было даже своего пристанища, и он был вынужден каждый раз после неудач уходить в соседние земли. У него не было, самое главное, постоянной боевой дружины, если не считать нескольких сотен преданных ему людей, деливших с ним и радости, и горести, остальные – сброд, собиравшийся под его бунчуки в дни удач и покидавший его после поражений. Ныне хозяин степи – Батразд. Разве по силам с ним тягаться сейчас Спаргапису? Нет! Батразд, чья родословная восходит до самого прародителя аланов, опирается на грозную мощь племени великанов, а что может противопоставить этому он, Спаргапис, давно утерявший связи с племенем, из которого вышли его предки? Только зыбкие права на трон, над которыми потешается вся степь. Этого мало, очень мало, если хочешь действительно стать настоящим царем. Необходима сила, а ее у него нет. Сила есть у Батразда. Хорошо! Зато у Спаргаписа острый ум, и он должен заставить силу Батразда служить ему, Спаргапису, а не Батразду. И только так!

* * *

Спаргапис остался у Батразда. Сумел-таки обворожить сурового воина хитрец. Батразд полюбил его и привязался к нему всей душой. Об их дружбе ходили легенды по степи. Говорили, что кровные побратимы (да, и до этого дошло) ни жить, ни дышать друг без друга не могут. Долго они старались не касаться одной щекотливой темы, но однажды Спаргапис решил, что час настал! Он прямо предложил Батразду стать царем. У Батразда перехватило дыхание, но он нашел в себе силы отказаться и, в свою очередь, из вежливости предложил корону Спаргапису. Спаргапис все отлично понял. Он грустно улыбнулся и перевел разговор на другую тему, а Батразд дрожал от нетерпения и плохо понимал, о чем ведет с ним речь его закадычный друг. Это было все равно, что показать голодной собаке сочный кусок мяса, а затем спрятать его. Но Спаргапис понимал, что повтори он свое предложение, и Батразд немедленно согласится. Надо было дать остыть нетерпеливому «другу».

Новый разговор на интересующую их обоих тему начался некоторое время спустя. Батразд действительно стал более рассудительным. Он первым заговорил о правах Спаргаписа на трон. Спаргапис же только этого и ждал. Он виновато развел руками и заявил, что, узнав благородного Батразда, он позабыл о каких-то своих правах на престол, потому что сакская земля не знала более достойного претендента на царский венец, чем его друг и брат. Сам же он, если любимый брат соблаговолит согласиться, готов стать сардаром при блистательном царе, хотя это слишком самонадеянно и выглядит смешно. Спаргапис – сардар, когда существует победоносный Батразд! Если же дорогого друга все же беспокоят какие-то права брата, то есть еще один выход, бескровный, ведь дорогой брат понимает, что надо будет силой заставить этих безмозглых вождей массагетских племен признать Батразда подлинным царем, и он, Спаргапис, готов жизнь отдать за радость видеть любимого брата на троне…

Батразд, хмуро слушая Спаргаписа, нетерпеливо спросил:

– А что это за бескровный выход?

Спаргапис охотно объяснил, что надо просто поженить детей. Слава богам, у него есть дочь, а у Батразда – сорок красавцев сыновей…

– Правда, мне надо как можно быстрее умереть, и тогда твой сын станет настоящим царем, – с грустной шутливостью закончил Спаргапис.

Теперь у Батразда все сомнения исчезли: его друг – само благородство! У него от избытка чувств повлажнели глаза.

Он крепко обнял Спаргаписа и проникновенно сказал:

– Живи долго, брат.

* * *

Спаргапис провел очень тревожную ночь – чувствовал, настает решительный момент. Утром, спозаранок, пришел к нему Батразд. Он был еще бледнее Спаргаписа. Батразд стоял, не садясь, торжественный. Когда Спаргапис, удивленный поведением вождя аланов, попытался встать с места, Батразд жестом остановил его.

– Сиди! – сказал он в радостном возбуждении от того, что превзошел в благородстве самого Спаргаписа. – Сиди! – повторил он. – Теперь ты царь! Позволь твоему верному сардару приветствовать тебя первым.

И Батразд, ломая свою гордость, опустился на колени. Спаргапис вскочил с места, как подброшенный. Подбежал к Батразду и силой поднял его с земли. Впрочем, Батразд и не противился. Спаргапис обнял Батразда, спрятал лицо на его плече и зарыдал. «От радости», – мелькнуло в голове у Батразда, и он помрачнел. А Спаргапис продолжал бурно рыдать.

– Как ты мог… – проговорил он сквозь рыдания. – Как ты мог… брат… встать на колени предо мной! За что такая обида, за что? Не надо мне звания, не надо мне никаких титулов, мне нужна твоя дружба, брат! Не смей, слышишь, никогда не смей так поступать!

Растерянный Батразд стал неловко поглаживать Спаргаписа по спине, утешая. Великим лицедеем бы хитроумный Спаргапис.

* * *

Батразд объявил Спаргаписа царем всех массагетских племен. На этом особенно настаивал хитрец, сказав своему другу, что хочет получить титул как дар из рук брата. Одурманенному Батразду это несказанно польстило. В свою очередь, новоявленный царь демонстративно жаловал всевозможные и невозможные привилегии первому сардару Батразду. В степи с удивлением отмечали, как новый царь добровольно, без всякой борьбы урезывает свою власть, по существу, становясь лишь тенью сардара – верховного военного вождя. «Одурел от звания, – судачили снедаемые черной завистью вожди массагетских племен, – сам же себя и съедает. Разве можно Батразду, обладающему таким могуществом, позволять стать всемогущим! Ведь теперь царь… Батразд, а Спаргапис носит только звание…»

Все шло, как задумал хитроумный интриган. Как он и ожидал, не успел Батразд громогласно объявить Спаргаписа царем, как вожди массагетских племен тут же отказались признать это. Правда, и здесь оказались свои ренегаты: вожди сакараваков и апасиаков, испытывавшие какой-то мистический ужас перед Спаргаписом, дрогнули… и признали. Что ж, и то хлеб. Главное было сделано – он объявлен царем, и не кем-нибудь, а своим самым опасным конкурентом в борьбе за этот титул. Пусть не признают. Имея такую дубину в руках, как Батразд, он силой заставит их ползать у своего порога, а шишки пусть сыплются на… Батразда!

Когда Батразд пришел к Спаргапису и властно уселся рядом, Спаргапис незаметно ухмыльнулся: чем больше на себя берет его любезный друг и побратим, тем труднее будет ему самому тянуть эту ношу. Батразд сказал, что выбор его пал на Куджи – женихом Томирис будет этот сын.

Спаргапис равнодушно согласился, зная, что Куджи никогда не будет мужем его любимой дочери. Но когда Батразд, не без некоторого злорадства, сообщил, что большинство вождей массагетов отказываются признать Спаргаписа царем, хитрец внутренне встрепенулся. С самым смиренным видом он ответил, что ожидал этого, отказывался от трона и уступил, не желая огорчать друга. И был прав! Даже Батразду отказались повиноваться своевольные вожди. Даже слово Батразда для них пустой звук. А теперь вся степь будет смеяться над ними… Батразд начинал закипать, у него раздулись ноздри, и лицо пошло багровыми пятнами. А Спаргапис все подливал масла в огонь и подливал…

* * *

Батразд стал силой приводить вождей к повиновению. Карательные походы на аулы непокорных племен отличались особой жестокостью. После этих налетов оставались одни остовы сгоревших юрт и пепелища. Вседозволенность разлагала и воинов-аланов, они грабили, жгли, убивали и насиловали. Вкусив всю сладость власти, непомерно властолюбивый и надменный Батразд стал просто невыносимым в обращении с другими вождями массагетских племен, подвергая их всяческим оскорблениям и унижениям. Из-за безысходности, от отчаяния вожди иногда обращались к Спаргапису с жалобами и просьбами оградить от произвола его друга, все-таки как-никак он носил титул царя. И Спаргапис умело отделял себя от злодеяний Батразда. Своими поддакиваниями, легкостью и покорностью он добился того, что Батразд все меньше считался с мнением своего закадычного друга, поступая, как ему самому заблагорассудится. И когда Спаргапис, обязательно прилюдно, обращался с заступничеством и при этом явно заискивал, самодур Батразд, закусив удила и желая показать всем, кто является подлинным господином, продолжал ломать горшки направо и налево, вызывая к себе все большую и большую ненависть.

Спаргапис зря времени не терял. Батразда можно было обвинить во всем, только не в скупости, и Спаргапис черпал богатства аланского вождя, не гнушаясь обогащаться и награбленным во время карательных походов добром. По всей степи разнеслись слухи, что милосердный царь собирает по всем кочевьям сирот – детей массагетов, погибших во время джута или войны, и даже детей, попавших в плен к кочевникам. За такое чадолюбие было многое прощено Спаргапису. А Спаргапис создавал ядро своей в будущем знаменитой гвардии. Детей кормили и одевали, но воспитывали в строгости, внушая в то же время любовь к отцу и благодетелю – царю Спаргапису. Далеко смотрел царь-батюшка!

Жестокость Батразда выгодно оттеняла милосердие и доброту Спаргаписа. Тем более что Батразд распоясывался все больше и больше. Такое положение становилось нетерпимым, и вожди массагетских племен начали отправлять друг к другу гонцов.

Вскоре собрался тайный совет вождей.

* * *

Когда был решен главный вопрос – скинуть Батразда и Спаргаписа, внезапно заявился… Спаргапис! Его появление, как гром с неба, поразило вождей. Наивные люди! Спаргапис всегда знал то, что ему хотелось бы знать. Об этом совете ему услужливо сообщил вождь сакараваков Гуркис.

При гробовом молчании онемевших разом вождей Спаргапис начал речь. Он был само красноречие – решалась его судьба! Описав самыми черными словами злодеяния Батразда, растравив вождей унижениями, которым они подвергались, подчеркнув свои попытки заступиться, усовестить, он с сожалением признал, что они оказались тщетными. Чаша переполнилась, возвестил он, всякому терпению есть предел! Спаргапис не хочет больше разделять ответственность за черные дела зазнавшегося вождя аланов, он целиком и полностью на стороне правого дела и предлагает благородным вождям свой меч.

– Крепко подумайте, высокородные вожди, полагаюсь на разум отцов моего народа. А я ухожу, чтобы не мешать высокому совету по справедливости решить мою судьбу, – и с этими словами Спаргапис ушел так же внезапно, как и появился.

Вожди продолжали молчать и после ухода Спаргаписа. Конечно, они ни на йоту не поверили в искренность великого хитреца, но их поразила такая осведомленность Спаргаписа. Они потихоньку косились друг на друга с подозрением. А ведь казалось, что покров тайны совета был тщательно соблюден: гонцы были верными, как кинжал, а каждый вождь своей тамгой скрепил обет молчания… Что теперь делать?

Поднялся вождь апасиаков Хазарасп:

– Что ж, вожди. Тайна наша раскрыта – давайте думать, что делать дальше. Если мы отвернемся сейчас от Спаргаписа, то этим толкнем его прямо в объятия Батразда, а горящий мщением Спаргапис и узнавший от него о нашем совете Батразд могут наделать много страшных дел! Ох как много! Из двух зол всегда выбирают меньшее – лучше иметь Спаргаписа на своей стороне, чем на противной. Я сказал, а вы решайте!

Вожди после долгого обсуждения пришли к выводу, что в настоящее время важнее всего скинуть непомерно зазнавшегося Батразда, а для этого привлечь на свою сторону Спаргаписа, а там видно будет. Вдруг с места поднялся представитель племени абиев, до сих пор не раскрывший рта. Он не был вождем и был послан советом старейшин племени.

– Для нашего племени первый враг – Спаргапис, и меня послали сказать, что мы согласны выступить против него. Но так как вы решили принять его в свой союз, то я от имени совета старейшин племени абиев заявляю, что мы будем против вас. Выбирайте, вожди: или абии, или Спаргапис. Я не хочу стеснять ваше решение своим присутствием и поэтому ухожу.

И представитель абиев вышел из просторной юрты, где происходил совет вождей, а вожди так и остались с разинутыми ртами. Всё, казалось, обсудили, всё решили, и вот тебе на! Двадцать пять тысяч воинов из племени абиев или же хитроумный и коварный Спаргапис? Некоторые вожди всполошились – если абии присоединятся к аланам, то это будет очень грозная сила – почти семьдесят тысяч воинов, да еще каких!

– Отказать Спаргапису! Отказать!

– Немедленно! Сообщить абиям и срочно выступить против Батразда и его прихвостня!

– Может, догнать Спаргаписа и…?

С места встал вождь сакараваков Гуркис.

– Чего кричать? Криком делу не поможешь, а в горячке можно наломать дров. Еще подумать надо, что для нас опаснее – этот Спаргапис один стоит многих тысяч, по себе знаю. Лучше спросим Шапура, о чем он так долго думает? – обернулся он к вождю тохаров.

Вожди разом обратили взор на Шапура, самого сильного из вождей в военном отношении. Ярый враг Батразда Шапур уже давно решил про себя поднять снова меч на аланов. Он тоже прикидывал, что лучше – Спаргапис или абии. Если бы даже абии присоединились к аланам, союз вождей и тогда превосходил бы в численности войск, но ведь Шапур тоже имел превосходство в численности – большая часть племен присоединилась к нему, – а борьбу проиграл.

– Я думаю, – тихо сказал Шапур, – пусть свою судьбу решит сам Спаргапис. Мы скажем ему, что согласны принять его в свои ряды, если он уговорит абиев не выступать против нас.

Вожди замерли в восхищении.

Когда Спаргапису сообщили, на каких условиях совет вождей согласен принять его в свои ряды, он, к удивлению всех присутствующих, тут же, без всяких колебаний, согласился.

– Вы все знаете, что абии считают меня своим кровником и объявили вне закона, так что на меня не распространяется священное право гостя на неприкосновенность. Но чтобы доказать совету высокородных вождей свою преданность нашему союзу, я поеду к абиям, может быть, на верную смерть.

Слова Спаргаписа произвели впечатление. Но когда затихли его шаги, Шапур процедил сквозь зубы:

– Пусть абии сами разрубят тугой узел. Если он уговорит их… что ж… тогда воистину сакская земля не знала подобного златоуста. А если же убьют, то мы слишком горевать не станем.

* * *

Худшего времени для приезда к абиям Спаргапис не мог бы выбрать, если бы даже очень захотел, – умер Фарзан! Когда два воина привели связанного Спаргаписа в ставку вождей абиев, то огромная толпа, собравшаяся в ставке, не смогла сдержать вопля ликования, несмотря на глубокую печаль, царившую до сих пор. Спаргапис стоял спокойно, выставив правую ногу и шевеля затекшими пальцами рук. Из большого шатра поспешно выходили члены совета старейшин, обсуждавшие церемониал похорон и решавшие, к кому направить скоростных гонцов с горестным известием.

По праву старшинства к Спаргапису обратился белобородый Кейхосроу:

– Большая удача, что ты попался наконец-то в наши руки. Мы окропим погребальный курган твоей кровью – лучшей жертвы он сам бы не пожелал себе.

– Прежде прикажи развязать мне руки – я сам к вам пришел!

Кейхосроу вопросительно взглянул на воинов, приведших пленника. Те развели руками и подтвердили:

– Он сам шел к нам, но руки мы ему связали на всякий случай.

– Развяжите!

Воины развязали. Спаргапис потряс затекшими руками, а затем, размахнувшись, влепил оплеуху сначала одному воину, а затем и другому.

– Чтобы запомнили, кому связали руки.

Воины растерянно моргали, а толпа взорвалась негодующими возгласами.

– Тихо! – властно крикнул Спаргапис и, дождавшись удивленной тишины, продолжал: – Ты обвиняешь меня, народ абиев. Я сам пришел на твой суд, чтобы оправдаться. Докажи мою вину, и я готов своей жизнью рассчитаться за нее. А пока я – гость, и позор тебе, народ абиев, за то, что ты попрал священный закон гостеприимства!

– Тебе ли упрекать нас в нарушении закона, когда ты сам порождение беззакония…

– Замолчи, старик! Прежде скажи, в чем моя вина перед абиями?

– Их столько, что было бы пустой тратой времени все перечислять, но я от имени племени назову три вины перед нами, – важно сказал Кейхосроу. – Первая из них – ты насильно увез дочь нашего вождя Зарину и сделал ее своей наложницей!

– Да, слишком долго ты зажился на этом свете, если забыл, что похищение невесты не укор молодцу, а хвала. И не наложницей мне была моя незабвенная голубка, а женой, запомни это! Да разве ты, имеющий много жен и не имеющий сил удовлетворить хотя бы одну из них, сможешь понять, что такое любовь? Это когда все женщины мира сливаются для тебя в одну – единственную и неповторимую! Это когда ты дышишь и живешь ее дыханием, обоняешь благоуханный запах ее тела, когда видеть ее для тебя ни с чем не сравнимая радость, а обладать ею – всепоглощающее счастье!

Народ внимательно слушал речь Спаргаписа: когда он сказал о похищении, всхохотнули молодые джигиты; когда бросил в лицо Кейхосроу упрек в его бессилии, засмеялись все; а когда заговорил о своей любви, тихо всплакнули женщины.

Кейхосроу был в явном замешательстве от напористости Спаргаписа. Он обратился за советом к старейшинам и, пошептавшись с ними, бросил Спаргапису:

– Мы отпускаем тебе эту вину.

Толпа одобрительно зашумела. Ее симпатии начали переходить на сторону Спаргаписа. Кейхосроу поднял руку, призывая к порядку. Воцарилась тишина.

– Ты пролил много крови абиев, и этому нет прощения! Но мы даем тебе возможность, если сможешь, оправдаться и от этого тяжкого обвинения. Говори!

Над толпой повисла настороженная тишина.

– Что ж, я этого не отрицаю…

Народ тревожно загудел.

– Я этого не отрицаю, – повторил Спаргапис и продолжил: – Но разве храбрые абии – агнцы для заклания? А сколько верных мне воинов погибло от метких стрел и острых акинаков ваших? Если же считаться, то вспомните, сколько от ваших рук погибло тохаров, гузов, аланов, ятиев и других массагетов? Море крови! И не всегда за правое дело вы убивали родственных саков, абии. Но ведь частенько бывает, что и в одной семье брат тузит брата, и от этого они не перестают быть родными братьями, а после драки наступает мир и согласие. Так и я пришел к вам, абии, с миром.

Польщенные словами Спаргаписа о храбрости, абии одобрительно загудели. Кейхосроу обернулся, как бы за поддержкой, к группе старейшин. Те одобряюще кивнули головами.

Кейхосроу вновь обратился к Спаргапису:

– Что ж, ты хорошо сказал о братьях, и мы отпускаем тебе и эту вину… Но вот последнее обвинение: ты проклят нашим вождем Фарзаном, он умер, и, как бы ты ни был искусен в красноречии, тебе не снять этого проклятия до самой твоей смерти!

Абии замерли, обратившись в слух.

– Не спеши, Кейхосроу. Я отвечу и на это ваше ложное обвинение. Когда Фарзан, возроптав, проклял меня – царя и господина, а также и своего единственного сына, который понял мою правоту, то всемогущие боги не меня и Скилура, а Фарзана за его кощунство лишили разума!

Это бы миг торжества Спаргаписа! Ведь и взаправду боги оказались на стороне Спаргаписа и жестоко покарали самого Фарзана. Самое тяжкое обвинение разлетелось в пух и прах!

– Ты не царь, а самозванец! – в сердцах вскричал Кейхосроу.

– Я царь! – гордо сказал Спаргапис. – Во мне течет благородная кровь великого богатыря Ишпакая, избранного царем всеми сакскими племенами, и великого царя Мадия, покорившего тьму полуденных стран! – и, почувствовав, что держит теперь поводья в своих руках, нанес удар: – И тебе я отвечал только из уважения к твоей седой бороде. А кто ты такой, чтобы говорить со мной, с царем, от имени всего племени абиев? От имени всего племени может говорить только сам вождь этого племени! А он – в толпе, в то время как ты стоишь на его месте и трясешь своей козлиной бородой. Не я, а ты самозванец, присвоивший себе права, которые тебе не положены ни по званию, ни по твоему положению!

Кейхосроу бы смят и раздавлен. Толпа бушевала. Исчезло всякое почтение к совету родовых старейшин. Раздались возгласы: «Долой Кейхосроу! Сойди вниз! Не тряси своей козлиной бородой!» Кейхосроу беспомощно обернулся к старейшинам, ища сочувствия и поддержки, но те, избегая его взгляда, молчали, словно набрав в рот воды. Они только теперь поняли, с каким опасным противником собрались потягаться.

И вдруг раздался крик: «Скилура вождем!» Его подхватили, сначала робко, затем все громче и громче. Своим отношением к отцу, за которым он ухаживал с сыновней преданностью, нежно и терпеливо, Скилур вызвал к себе добрые чувства со стороны рядовых абиев. Многие отцы приводили его в пример своим сыновьям как символ настоящей сыновней любви к родителю. А теперь толпа единодушно ревела: «Скилура вождем! Скилура вождем!» Слезы признательности текли по щекам растроганного Скилура. Спаргапис властно обернулся к старейшинам и кивнул в сторону Скилура. Они, как-то неловко потоптавшись на месте, стали спускаться с возвышенности, а затем, словно подстегиваемые ревом толпы и сверлящим взглядом Спаргаписа, всем гуртом перешли на мелкую трусцу.

Приблизившись к Скилуру, они согнулись в почтительном поклоне. Когда Скилур нерешительно шагнул вперед, то старейшины разом бросились к нему, оттирая друг друга, чтобы быть поближе к новому вождю племени, и каждый норовил первым успеть поддержать под локоток и повести к кургану. А на кургане продолжал стоять в одиночестве Кейхосроу, еще недавно такой важный и неприступный, почти владыка абиев, а теперь дрожащий и согбенный, как побитая хозяином собака. Спаргапис остановил на нем свой недоуменный взгляд, словно вопрошавший: «А ты все еще здесь?» И Кейхосроу покорно и безропотно начал спускаться с кургана. Они встретились на середине пути – Кейхосроу и Скилур – и разошлись. Так всегда бывает в жизни – сверженный нисходит вниз, а вознесенный восходит на вершину!

Теперь, когда самый ярый противник был ниспровергнут, Спаргапис, всегда следовавший своему принципу «бей слабейшего», но и не забывавший другого хорошего правила – «разделяй и властвуй», решил не добивать уже сломленных старейшин племени абиев.

Ведь главное было сделано – Скилур стал вождем!

* * *

Вожди были потрясены, когда перед ними появился Спаргапис – не только живой и невредимый, но еще и с новостями, одна похлеще другой! Во-первых, умер Фарзан! Во-вторых, вождем племени абиев стал сын, проклятый отцом! А в-третьих, абии готовы выступить против Батразда!

Про третью новость можно было и не говорить, она сама собой вытекала из второй – все знали, насколько предан Скилур Спаргапису. Вот теперь вожди твердо знали, что, если бы снова пришлось выбирать между Спаргаписом и абиями, нужно было выбрать только этого великого хитреца. И каждый из них со страхом подумал: «О боги! Избавьте и сохраните меня от того, чтобы иметь своим врагом Спаргаписа!» И никто из них, даже властолюбивый и честолюбивый Шапур, не возразил против признания Спаргаписа верховным вождем союзных племен в войне против Батразда.

* * *

Странное животное – верблюд. Волк, решившийся полакомиться верблюжатиной, бесстрашно подходит к этому великану, во много раз превосходящему хищника и весом, и ростом, с прыжка вцепляется ему в густые космы шерсти, свисающие с длинного горла, и дергает изо всех сил вниз. Несчастное животное, ревя от страха, покорно становится на колени и ложится. После этого волк деловито перепрыгивает через верблюда и, зная, что теперь это глупое животное не встанет, хладнокровно начинает глодать его, обычно с крупа. Рыча от удовольствия, он рвет острыми клыками живое мясо, а бедный верблюд, даже не пытаясь встать, жалобно мычит и стонет от невыносимой боли.

Но один раз в год – весной, в пору случки – нет страшнее зверя, чем нар – самец-верблюд! Упаси боже попасть ему на глаза, если он сорвется с крепкой привязи. Тот же волк при виде его, поджав хвост, улепетывает со всех ног, замирая от страха. Обычно уравновешенный и миролюбивый верблюд становится кровожадным. Он развивает огромную скорость и, догнав всадника на бешено скачущем коне, сбивает и своими ножищами превращает в кровавое месиво и всадника, и лошадь. Ворвавшись в мирный аул, он рушит и ломает юрты, яростно топчет их, превращая в жалкие останки, мало того – рухнув всем телом и перекатываясь с боку на бок, давит всей своей массой погребенное под войлоком и визжащее от животного ужаса живое…

Взбесившийся Батразд напоминал разбушевавшегося нара. Становище аланов обезлюдело – все разбежались кто куда. И только сыновья – дюжие молодцы – старались унять его. Они повисли гроздьями на отце, который то стремился вскочить на коня, помчаться к Спаргапису и разорвать того в клочья, то пытался в ярости покончить с собой, то бился в буйном истерическом припадке. Они не защищались, когда он, вырываясь из их объятий, бил их со страшной силой, разбивая в лепешку носы и сворачивая скулы, но, стоило ему их разбросать и вырваться, они вновь дружно повисали на нем. Наконец могучий, как буйвол, Батразд выдохся. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в ковер, а сыновья настороженно сидели вокруг, готовые снова унимать, если приступ буйства повторится.

Батразд лежал долго и молча. Болело все тело, и ныло могучее, мощно пульсирующее сердце. Батразд приподнял голову и посмотрел своими мутными, налитыми кровью глазами на одного из сыновей, тот тут же проворно вскочил, налил огромную чашу кумыса и поднес отцу. Батразд пил жадно, захлебываясь и давясь. И вдруг вспомнил, что из этой чаши они пили со Спаргаписом в честь побратимства, и, застонав, бросил ее с силой в голову сына, подавшего кумыс, – того самого злосчастного Куджи, неудавшегося жениха Томирис. Муки стыда прожигали его насквозь: «Змея! Коварная ползучая гадина! Провел меня, старого дурака, как мальчишку, и обольстил, как глупую девчонку! О-о-о-о!!!» И Батразд зарыдал. Рыдания его походили больше на рев раненного насмерть зверя.

Вдруг снаружи раздался шум, на него вышел облитый кумысом Куджи. Вскоре он вернулся и, тревожно поглядывая на отца, что-то зашептал на ухо старшему брату.

– Куджи! – грозно воззвал Батразд.

– Прости, отец. Я…

– Куджи-и-и! – взревел Батразд.

– Приближается Спаргапис с войском!

Батразд поднялся и заметался по юрте.

– Где мое оружие?!

Сыновья попрятали все колющее и режущее и теперь нерешительно переглядывались. Дать? Или не давать?

– Сосунки! Я сам передавлю вас этими руками! Живо мне оружие!

Несколько сыновей, подстегнутые окриком отца, бросились к тайникам и вытащили спрятанное оружие. Батразд вырвал из их рук свой меч, кинжал и лук с колчаном.

Опоясываясь, он кричал своим детям:

– Собирайте войско! Сажайте на коней! Я пленю эту гадину и на его глазах растлю его малолетнюю дочь, а потом, сняв с живого скальп, привяжу его череп к хвосту своего коня! Чтобы всегда видеть и помнить о своей дурости!

* * *

Спаргапис понимал, что война с Батраздом должна быть краткой, как вспышка молнии. Потому что междоусобная война всегда чревата неожиданностями. У Батразда и аланов есть друзья и в стане союзных племен, да и вожди, очень неохотно признавшие Спаргаписа верховным вождем, переменчивы, как весенний ветерок. Сегодня они с ним, а завтра могут переметнуться к Батразду. Значит, надо все решить в одной битве. Но ведь Батразд, воин с головы до пят, прекрасно понимает, что подавляющее превосходство в численности войск у него, у Спаргаписа, и не полезет на рожон. А, выигрывая время, применит тактику самого Спаргаписа – изнуряющую врага партизанскую войну, которую он, как степняк-кочевник, знает превосходно. Значит, надо любым путем и средствами вынудить Батразда выйти в чистое поле для решительного сражения. А как это сделать?

Спаргапис задумался, затем засмеялся и пошел к вождям, чтобы объявить о завтрашнем сражении.

* * *

Вожди не поверили Спаргапису, что завтра Батразд сам начнет атаковать союзников. Не сошел же он внезапно, как Фарзан, с ума, чтобы решиться на такое самоубийство! С сорока тысячами на сто тысяч!

И вот наступило это самое завтра. Союзники построили свои войска и вдруг с изумлением увидели, что и аланы развертываются в боевой порядок для сражения.

– Нет, – сказал Шапур, – это притворное построение. Как только мы пойдем в наступление, он ударится в бегство, чтобы каждый раз, оборачиваясь, огрызнуться и куснуть нас посильнее. А потом, растянув наши войска, обрушится всеми силами на наши передовые отряды. Знаю я-а-а… О боги! Что он делает?!!

Батразд пошел в атаку!!! Сам шел в ловушку, заготовленную для него хитроумным Спаргаписом, над которой, как над глупой и бесполезной, еще вчера смеялись вожди.

* * *

А Спаргапис поступил просто. Он встал на высокий холм в ярком одеянии, чтобы его было видно отовсюду. И Батразд увидел! Последние остатки разума вылетели у него из головы, и он, потеряв рассудок, рванулся, не раздумывая, туда, к заклятому врагу! За ним двинулось и все войско аланов…

Напрасно отговаривал отца старший сын, Бузук, от решения дать открытое сражение Спаргапису.

Батразд заявил:

– Хоть всем племенем поляжем, но я добуду эту зловредную гадину! Пока он жив – нет жизни мне!

И вот теперь он рвался только к одной цели – к Спаргапису.

Он крошил всех направо и налево, громко взывая:

– Спаргапис! Спаргапис! Где ты, подлая душа? Выходи на честный бой! Иди сюда, презренный трус!

Но Спаргапис только посмеивался, слыша эти вопли. Не хватало ему уподобиться дураку Батразду и, как последнему глупцу, кинуться на этот зов. Спаргапис был очень храбрым человеком, отличным бойцом на акинаках и копьях, стрелял без промаха из лука, пронзая самую мелкую пташку на лету, – и он был почти уверен, что победит в поединке Батразда, несмотря на его внушительную наружность и огромную физическую силу. Но из-за этого «почти» он не хотел рисковать своей жизнью теперь, когда была так близка цель его жизни – царский венец подлинного царя всех массагетов!

– Проворонил царство, теперь вопи, дурак, вопи, глупец, – проворчал он почти добродушно.

Но тут же нахмурился. Он предполагал, что натиск Батразда будет бурным, но что таким неудержимым и сокрушительным – не думал. Мужественные аланы, увлекаемые вождем-богатырем, превзошли самих себя. Ряды массагетов редели с устрашающей быстротой. У них не было особой причины яро сражаться и губить родственное им племя, в то время как аланы, оскорбленные за своего вождя, горели жаждой мщения. Спаргапис понял, что еще немного и Батразд с аланами прорвется к нему. Он взмахнул рукой. По этому сигналу разом вспыхнули заранее заготовленные дымные костры. И в спину аланам ударили дружины вождей ятиев, сакараваков и комаров. Конечно, опытный воин Батразд сразу бы раскусил примитивную тактику Спаргаписа, вернись к нему хоть на миг благоразумие и рассудительность, но великий хитрец все предвидел заранее, успев хорошо изучить за время «дружбы и побратимства» своего самого опасного соперника, и не стал даже утруждать себя изобретением каких-то особо хитрых ловушек. Охваченный яростью и потерявший способность рассуждать, Батразд попал в простой капкан, как изголодавшийся и потерявший всякую осторожность волк.

Кольцо замкнулось. Заметались аланы. Теперь превосходство союзников стало подавляющим – воины-аланы, находившиеся в ядре своих войск, не могли вступить в бой, сжатые собственными содружинниками, разве что занять место погибшего товарища. Началось избиение аланов, но они продолжали драться с отчаяньем обреченных. А кольцо все сжималось и сжималось петлей удава. Батразд, поняв, что ему не добраться до Спаргаписа, что своей гибелью он лишь усилит торжество победителя, решил во что бы то ни стало уцелеть, чтобы не оставаться неотомщенным и сделать эту месть целью своей жизни. Он крикнул сыновьям, чтобы не отставали, и ринулся туда, где ряды врагов, растянувшись, стали пожиже – опыт есть опыт! И прорвал-таки себе путь Батразд! Аланы хлынули в прореху за своим вождем. Но если в кольце врагов инстинкт самосохранения придавал им силы и они совершали чудеса храбрости, то теперь этот же инстинкт обратил их в безудержное бегство. Уже ничто не могло остановить бегущих аланов, и они гибли от мечей и стрел преследующих.

* * *

Кое-кого из вождей, посчитавших, что задача выполнена, Спаргапис заставил продолжать преследование бегущего противника. В этом его поддержал Шапур, тоже стремившийся уничтожить своего многолетнего врага. Спаргапис заметно переменился – стал властным. Исчезла хитрая, изворотливая и льстивая лиса – появился грозный лев! Уже некоторые стали подумывать, а не прогадали ли, сменив пусть жестокого, но всегда открытого и ясного всем Батразда на скрытного и всегда неожиданного Спаргаписа? Но слишком свеж был пример, как расправляется Спаргапис со своими врагами. И вожди покорились.

Спаргапис настигал Батразда, потому что аланы, отступая, проходили через аулы и кочевья недружественных племен, и для того чтобы прокормить и посадить на свежих коней войско, они вынуждены были грабить, отбирать скот, лошадей. А Спаргапис со своим войском шел по землям союзных племен и мог рассчитывать на доброжелательство и помощь населения. К тому же кочевники всегда отличались воинственностью: даже старики и дети, оставшиеся в аулах, откуда ушли в войско Спаргаписа их дети и отцы, в ответ на грабежи и насилия нападали на отдельных аланских воинов и убивали или пленили их. Спаргапис настигал врага, но Батразд, выставляя заслоны с твердым приказом – полечь, но не пропустить, вновь отрывался, потому что мужественные аланы неукоснительно выполняли приказ своего вождя и дрались до последнего воина. Весь путь отступающего Батразда был усеян трупами погибших аланов.

Наконец Батразд с остатками уцелевшего войска подошел к границам савроматских владений.

У самой границы произошел раскол – часть воинов решительно отказалась покинуть родину, своих близких и родных. И как Батразд их ни костерил и ни оскорблял их, они оказались тверды в своем решении. Такого не могло случиться раньше – очень высок был авторитет племенного вождя, но сокрушительное поражение и неудержимое паническое бегство подорвали этот авторитет, нарушили монолитную сплоченность аланов, ослабили их волю и веру.

Конечно, Батразд мог раздавить бунт, но, зная, что бунтовщики будут отчаянно защищаться, а это – аланы! – и потери у него будут серьезными, да к тому же подоспеет идущий по пятам Спаргапис… Явиться к савроматам с малым количеством воинов – значит, явиться не как почти равный к равным, а жалким беглецом и униженным просителем. И Батразд, прокляв и обозвав самыми последними словами отступников и предателей, с бо́льшей частью воинов перешел границу Савроматии. А три тысячи аланов, избрав своим вождем хитрющего Хусрау, двинулись навстречу Спаргапису с просьбой о пощаде.

Спаргапис милостиво принял раскаявшихся, хотя Шапур требовал их крови. В своей злобе к аланам Шапур забывал о хорошем правиле – «разделяй и властвуй». Ослабление Батразда еще более устраняло его как соперника в борьбе за власть. А то, что аланы возненавидели Шапура, очень хорошо на будущее. Хусрау, то и дело к месту и не месту называя Спаргаписа царем и даже великим царем, клялся в преданности и любви. Но Хусрау был хитрецом более мелкого масштаба, чем сам Спаргапис, и тот сразу распознал двуличие и лицемерие нового вождя аланов, но, считая, что Хусрау крепко привязан к хвосту его лошади, все-таки недооценил хитреца.

Когда Спаргапис подошел к границам савроматов, то Батразда уже не было, но на самой границе стояло в боевом порядке войско – превосходная тяжелая кавалерия савроматов. Массагеты остановились, и Спаргапис с небольшой свитой, состоящей из вождей, смело подъехал к предводителю савроматов – царице Ларкиан.

– Уж не навестить ли меня пожелал, царь массагетов Спаргапис? – сладко пропела царица.

Если вождей покоробило обращение Ларкиан к Спаргапису как к царю массагетов, в особенности Шапура, то хитрый и умный Спаргапис сразу же уловил главное: савроматы, несмотря на иронию царицы, не собираются воевать с массагетами, – вот что ему подсказало обращение к нему как к царю. И он был прав. Несмотря на страстные мольбы Батразда напасть совместно на крайне утомленных преследованием воинов Спаргаписа, царица савроматов ласково отклонила их, посоветовав отдохнуть и набраться сил среди дружественных аланам савроматов. Ларкиан прекрасно понимала, что разбить Спаргаписа вполне возможно, но это вызовет затяжную войну с массагетами, что сейчас не входило в планы царицы – у нее были совсем другие заботы: зашевелились скифы, а война на два фронта чревата опасностями.

– У нас только одна просьба к тебе, прекрасная царица. Выдай нам Батразда, виновного перед массагетами в бесчисленных преступлениях и насилиях.

– Неужто массагеты, позабыв заветы предков, отменили у себя священный закон гостеприимства? Ну а мы, савроматы, извини нас, драгоценный Спаргапис, люди отсталые и продолжаем чтить этот закон.

Спаргапис, да теперь и все вожди поняли, что Батразда савроматы без войны не выдадут, а на войну не было уж сил.

– Что ж, царица, жаль, что приходится расставаться с тобой, но думаю, что мы скоро встретимся, и этим я утешаюсь.

С этими словами, полными скрытых угроз, Спаргапис повернул коня и поскакал. За ним помчались и вожди.

По возвращении в родные кочевья был устроен грандиозный пир, и вот на нем-то, когда Спаргапис, на радость многим, сложил полномочия верховного вождя, Скилур провозгласил здравицу за Спаргаписа и предложил освятить это празднество ритуалом избрания царя всех массагетских племен. Призыв подхватили вожди сакараваков, ятиев, апасиаков и… аланов. Да, да, тех самых аланов, которых только что победил Спаргапис. В пышных фразах Хусрау отметил его милосердие и великодушие к большим и малым – к аланам и к детям-сиротам. Вожди прикинули: у Спаргаписа уже около шестидесяти тысяч воинов из дружественных ему племен, а с ними одни боги знают, что он может натворить, если прежде с какими-то жалкими пятью-шестью тысячами своих головорезов будоражил всю степь, – и смирились. Воевать уже ни у кого не было ни желания, ни сил, да и массагетов сейчас не поднимешь на Спаргаписа, а как же – победитель насильника Батразда! Все были сыты по горло междоусобными войнами, и требовалась какая-то передышка.

Много воды утекло с тех пор, как юный Спаргапис появился в родных кочевьях своих предков. Прошли годы в тяжелой и упорной борьбе, где победы чередовались с поражениями, а унижения – с торжеством. То Спаргапис хлестал своего коня, уносясь от погони, то сам преследовал и гнал врагов, топча их копытами. И настало то время, когда он согнул шеи непокорных вождей!

И вот наконец-то наступил тот момент, который юная дочь Спаргаписа запомнила до конца дней своих.

При огромном стечении народа вожди и старейшины всех двенадцати племен массагетов со скрежетом зубовным взметнули вверх белоснежную кошму с сидящим на ней Спаргаписом, признавая его своим царем и повелителем!

* * *

Умудренный опытом Спаргапис с усмешкой вспоминал гордые юношеские мечты об объединении всех саков под своей властью. Сколько же жизней надо для этого иметь, если борьба за власть лишь над массагетами согнула плечи и посеребрила голову? Не говоря уже о дальних сородичах, рассыпавшихся по всему свету, близкие оказались не по зубам хитроумному Спаргапису. Тиграхауды были почти равны могуществом массагетам, а Кавад прочно сидел на своем троне. Хаомаварги были послабее, но могли рассчитывать на помощь соседей, не желавших соседства с коварным Спаргаписом и его буйными и кровожадными массагетами.

И все-таки, сколько бы ни усмехался Спаргапис, вопреки расчету и здравому рассудку, мечта сладкой юности не умирала в сердце, и, верный своему правилу – бить по слабейшему, он решил начать с хаомаваргов. К Каваду, царю тиграхаудов, выехало пышное посольство с предложением скрепить дружбу и братство совместным походом на хаомаваргов – выродков, забывших честь и заветы предков, осевших на земле и, подобно дождевым червям, копавшихся в ней, оскверняя ее священную чистоту.

Но не на высокопарные слова надеялся Спаргапис, призывая Кавада в поход, а на то, что у хаомаваргов укрылся Сакесфар со своим малолетним сыном Скуном – родной брат и опаснейший враг Кавада. Царь тиграхаудов тоже пропустил мимо ушей тираду о подлых хаомаваргах – они были далеки от тиграхаудов и не нужны Каваду, – но ему был нужен союз с массагетами, потому что, отражая беспрестанные набеги вражеских племен, он хотел иметь надежную опору в лице Спаргаписа. Конечно, Кавада беспокоил Сакесфар, но гораздо страшнее было бы его пребывание у массагетов, чем у далеких хаомаваргов, а в том, что в случае отказа Кавада Спаргапис раскроет свои объятия врагу, царь тиграхаудов не сомневался, ибо, подобно Спаргапису, тоже имел своих осведомителей у всех соседей, близких и дальних. Кавад пошел навстречу желанию своего царственного соседа, а Спаргапису очень польстило, что во главе отряда тиграхаудов прибыл любимец отца Рустам – его главная надежда и опора.

Малочисленность же присланной подмоги не огорчила, а обрадовала Спаргаписа: главное было сделано – за свой тыл он мог быть спокойным, а что на хаомаваргов хватит и собственных сил, Спаргапис не сомневался.

Однако неожиданно поход обернулся большой войной. Возрождение грозных массагетов встревожило сопредельные государства и племена: на помощь хаомаваргам пришли маргианцы и племя гургсаров – «волчьеголовых», а если к этому добавить, что в жилах хаомаваргов тоже текла воинственная кровь саков, то станет понятным, почему победы добывались в ожесточенных и кровопролитных боях. Возрожденный союз массагетских племен прошел закалку в пламени суровой войны.

Рустам, назначенный Спаргаписом верховным вождем объединенных сил, в решающей битве у трех колодцев своим подвигом завоевал сердца массагетов, стяжав звание непобедимого и прозвище железнотелого.

Несмотря на необыкновенную щедрость, с которой одарил малочисленный отряд тиграхаудов Спаргапис, львиная доля досталась, конечно, массагетам, но не богатая добыча и даже не победоносная война наполняли ликованием сердце старого царя. Эту радость подарила отцу его нежно любимая дочь.

Все чаще и чаще задумывался Спаргапис о судьбе дочери. Тревога сжимала его сердце при мысли о мятежных вождях, ждущих его смерти, чтобы начать неслыханную междоусобицу. Томирис своим поступком сама решила свое будущее – в лице Рустама обрела могучую опору: и надежный щит, и разящий меч. Спаргапис в самых радужных мечтах не заходил так далеко и высоко – объединение саков становилось реальностью!

Вся родня Спаргаписа погибла. Красавица Зарина, сестра вождя абиев, Скилура, родив Томирис, ушла в лучший мир. И в сердце отца безраздельно царила его единственная дочь.

Часть вторая

Царица Массагетов

Детство Томирис прошло под звон мечей. Сколько раз ей приходилось спасаться от погони на бешено скачущем коне, прижимаясь своим хрупким тельцем к отцу и слушая гулкие удары его сердца!

Пятилетней девочкой Томирис бесстрашно вскарабкивалась на самую дикую, необъезженную лошадь и, вцепившись в гриву, как клещ, мчалась на обезумевшем коне по степным просторам. В шесть лет взяла в руки тяжелый акинак. Спаргапис, бывший ей и отцом, и матерью, и подружкой, шутя схватился с ней на клинках, но тут же, отбросив меч, с хохотом повалился на кошму. Слишком комично выглядело на крохотном личике свирепое выражение – нахмуренные бровки и сверкающие яростью глазенки. Он изнемогал от смеха, а Томирис стояла в растерянности, гнев сменился обидой, выдавившей из глаз слезы.

Через четыре года Спаргапису пришлось уже всерьез отбиваться от лихих наскоков дочери в домашних поединках, и надо было видеть искаженное страданием лицо отца, его дрожащие руки, когда он впервые в пылу боя невзначай ранил свою дорогую девочку. А Томирис, даже не заметив царапины, с удивлением смотрела на отца, выронившего из рук акинак. Потом они уже не обращали внимания на такие мелочи и лишь после боя, сидя рядышком и тяжело дыша, считали кровоточащие раны и счастливо улыбались.

В тринадцать лет Томирис была уже признанным мастером боя на мечах и копьях, без промаха стреляла с обеих рук из лука, а на скачках ее лошадь приходила первой.

Только в перетягивании верхом на лошади ей не хватало физической мощи, да еще избегала состязаний по борьбе, инстинктивно чувствуя, что это не для нее.

Смелая и решительная Томирис обладала властным, не терпящим никакого противоречия характером, так как единственный человек, имевший право ею повелевать, сам охотно выполнял все ее прихоти. Спаргаписа не беспокоило, что его наследник – девочка, традиции главенства женщин были еще живучи в сакском народе, да и пример ближайших соседей, «женоуправляемых» савроматов, показывал, что и народ, у которого верховная власть принадлежит женщинам, может внушать страх своим врагам. Но он знал, что придавленные его тяжелой десницей вожди ждут не дождутся, когда их царь покинет землю и превратится в священный дух, – чтобы начать новую междоусобицу. Знал и готовил к этому дочь. Знала и готовилась и Томирис. Это особенно сблизило их. Они понимали друг друга с полуслова.

Постепенно передавая бразды правления в руки дочери, Спаргапис старался приучить своенравных вождей к мысли о неотвратимости царствования Томирис. Для пылкой, не всегда умевшей обуздать себя дочери он сумел стать мудрым наставником. Прекрасно зная ее строптивый характер, он облекал свои советы и наставления в шутливо-ласковую форму и умел мягко предостеречь дочь от опрометчивого шага.

Появление Рустама, поразившего своей силой, отвагой и мощью даже воинственных массагетов, заставило Томирис внимательно приглядеться к богатырю. Ее покорили его невероятная сила, исполинский рост, но словно вырубленное из камня лицо с упрямыми скулами, резкая и глубокая вертикальная черта меж густых бровей, диковатый взгляд жгуче-черных глаз – отпугивали. Этот непоколебимый гигант внушал ей тревогу: Томирис ни с кем не хотела делить власть, а столкновение с Рустамом могло окончиться не в ее пользу. И вдруг она увидела, как улыбается этот человек какой-то шутке Спаргаписа – так по-детски открыто мог улыбаться только добрый человек. А поединок окончательно убедил Томирис в благородстве Рустама, и решение пришло внезапно. В Рустаме она увидела свой надежный щит и грозный меч против племенной верхушки массагетов.

Рустам стал мужем Томирис.

* * *

Спаргапис как-то неожиданно и тихо угас, и ликующий звон свадебных пиров сменил тоскливый угар пышных похорон.

Смерть отца оставила в сердце Томирис ноющую боль и гнетущее чувство одиночества. Рустам не возместил утраты, напротив – близкое знакомство с мужем стало началом охлаждения и разочарования в нем, несмотря на то, что влюбленный до самоотречения Рустам покорно признал первенство обожаемой жены во всем. Выйдя замуж слишком юной, не познавшей любви, сама же боготворимая мужем, Томирис была требовательна, придирчива и несправедлива к Рустаму. Она быстро перестала замечать достоинства мужа, зато его недостатки в ее глазах вырастали в пороки.

Жизненная дорога Рустама была пряма, как полет стрелы. Ему не приходилось в раннем детстве, замирая от страха, спасаться бегством от опасности, стонать в бессилии от горечи унижений. Кавад уверенно, как в седле, сидел на троне, и каждый тиграхауд знал, что как только ныне царствующий повелитель покинет этот мир, трон займет его первенец. И этого ждали, ждали с надеждой и радостью, ведь Рустам был не только гордостью своих родителей, но и всеобщим любимцем. Природа, вероятно, обделив многих, с расточительной щедростью оделила одного – Рустама. В ту эпоху культа силы и ловкости не было равных ему на сакской земле в доблести, хотя кочевая степь всегда славилась богатырями былинной мощи и сказочной силы. Но, рожденный лишь для битв, этот бог войны в обыденной жизни превращался в простого смертного. Рустам любил пирушки, на которых под восторженный рев дружков-бражников съедал в один присест упитанного барашка, запивая его бесчисленными бурдюками кумыса или бузы, и проводил свой досуг в многодневных охотах в поймах Яксарта или Окса.

Энергичную и трудолюбивую Томирис раздражала эта разгульная и праздная жизнь мужа. Слишком властная, чтобы делить с кем бы то ни было власть, она все же не упускала случая упрекнуть Рустама в том, что, взвалив на ее плечи бремя правления, он взял себе лишь приятную сторону царского сана. Но когда мягкий и отзывчивый Рустам по просьбе первого встречного выступал ходатаем перед царицей, она не выдерживала. Беспечность мужа доводила Томирис до бешенства. Юная царица, не зная покоя, оберегала вдруг зашатавшийся трон: вожди, зашевелившиеся, подобно клубку змей, согретых весенним солнцем после зимней спячки, стали надменными и важными. И в то время, когда она, подавляя присущие ее полу сострадание и жалость, не останавливается перед самыми крутыми мерами, этот герой, мужчина и воин не затрудняет себя тем, чтобы разгадать явную хитрость, и служит слепым орудием в руках враждебной стороны! И она давала выход гневу, изливая его на голову бедного Рустама. «Длинное ухо» разносило рассказы об этих сценах по всей степи, вызывая сочувствие и симпатии к страдальцу и выставляя в невыгодном свете сварливую жену. Об этих пересудах становилось известно Томирис, отчего Рустам не становился ей ближе.

Нервозность царицы объяснялась и тем, что истекал годичный срок траура, и Томирис должна была на Великом совете вождей и старейшин впервые предстать как повелительница массагетов перед воспрянувшими духом и наглеющими день ото дня степными владыками.

Опасения Томирис были обоснованы, и это показал Великий совет.

* * *

Когда царица, следуя скорее традиции, которая при Спаргаписе превратилась в пустую формальность, обратилась к Совету с предложением утвердить ее решение увеличить количество «бешеных» – личной царской дружины – с пяти до семи тысяч, то получила издевательски-вежливый отказ.

С молчаливого согласия вождей Хусрау – вождь аланов, выступивший от имени Великого совета, заявил, что нет надобности нести расходы на содержание семитысячной гвардии, когда преданные трону вожди готовы предоставить свои боевые отряды, которых будет много раз по семь тысяч, в распоряжение своей повелительницы – царицы Томирис, дочери благословенного Спаргаписа.

Сидящая на троне Томирис подалась всем телом вперед. Пальцы, судорожно стиснувшие рукоятку акинака, побелели от напряжения. Царица напоминала готовую к прыжку пантеру. Глаза ее мерцали.

Масла в огонь подлил вождь тохаров Шапур, буркнувший, что и в пяти тысячах дармоедов нет никакой надобности.

Хитрый Хусрау моментально почувствовал, что Шапур перегнул палку, и вожди, покоробленные его бесцеремонностью, могут склониться на сторону царицы, поэтому он поспешил сладкоречиво заметить, что славный вождь тохаров, вероятно, запамятовал: численность телохранителей царского дома была установлена еще при благословенной памяти Спаргаписе, и не подобает верным слугам престола лишать любимую дочь покойного царя охраны, соответствующей ее высокому сану.

Вожди согласно закивали бородами, которые Томирис со сладострастием повыщипывала бы все до последнего волоска. Ее душила злоба и пламенем обжигал стыд, но разум восторжествовал – сейчас она слабее этих подлинных властителей степей. С усилием овладев собой, она жестом отпустила вождей.

Великий совет кончился поражением царицы.

* * *

В отличие от земледельческих держав, где монарх являлся высшей властью, считался воплощением бога на земле или, на худой конец, его сыном, и его воля, желания и даже каприз были законом для подданных, в кочевой среде верховный правитель – вождь, князь или царь – зависел от племенной верхушки. Пользуясь связями, основанными на родовых и патриархальных отношениях, поддержкой сородичей, каждый племенной вождь или старейшина обладал более реальной властью, чем правящая династия, которая чаще всего уже утратила связи с племенем, из которого вышли ее родоначальники. Конечно, и царь массагетов, тот же Спаргапис, расправлялся со своими противниками, но он не мог, подобно фараону Египта или царю Мидии, превратить по своему произволу в единый миг всесильного вельможу в полное ничтожество или послать его на плаху, а избирал для этого более сложный и извилистый путь, потому что самый захудалый вождишка, откочевав за пределы досягаемости царя, мог чувствовать себя в безопасности, а самый всемогущий сановник ничем не мог оградить себя от гнева деспота, так как поместья и дворцы на кибитках не увезешь. Монарх земледельческого государства имел в своем распоряжении всю вооруженную силу страны и при помощи армии мог подавить любую попытку противодействия масс своему господству, а у правителя кочевников под призрачной властью был народ-воин, и различие между воином и простым кочевником было тоньше волоска.

Томирис обладала укрепленным поселением в устье Яксарта и личной дружиной в пять тысяч клинков. Столько же воинов имел и Хусрау – вождь племени аланов, ослабленного уходом большинства сородичей во главе с Батраздом к савроматам. Более могущественные племена массагетов, как, например, тохары, могли выставить до двадцати тысяч всадников. И если бы царская власть зависела только от своевольной степной аристократии, она бы не удержалась. Суровая необходимость объединяла кочевые племена в союзы. Прошли те времена, когда могли существовать отдельные племена и даже роды, добывая себе пищу и защищаясь от врагов. Земледелие и скотоводство повысили ценность земли и пастбищ. Одна неудачная битва или голодная зима превращали сильное и цветущее племя в жалкое скопище людей. Союз племен помогал выстоять и против врага, и в борьбе с суровой природой. В союзе племен, а значит, и в единовластии были заинтересованы простые кочевники, вожди слабых, малочисленных племен и родов. Союзником центральной власти было и жречество. Определяющую роль играла личность, стоящая у власти.

Возникновение великих держав древности, помимо особых обстоятельств, связано и с именами первых представителей царской династии – людей талантливых, энергичных, предприимчивых. Последующие поколения этих династий, получив царскую власть в готовом виде, за редким исключением постепенно деградировали, замыкались в затхлом мирке своих гаремов и дворцовых интриг.

В кочевой среде новый правитель каждый раз вместе с престолом получал и смуту. И надо было обладать незаурядными дарованиями: умом, огромной волей, смелостью, хитростью, даже коварством, а также воинским искусством, чтобы завоевать реальную власть над кочевой вольницей. Бесталанный царь становился игрушкой в руках племенной верхушки и быстро погибал.

Томирис провела бессонную ночь. Утром, едва забрезжил рассвет, золотя метелки камыша на берегах Яксарта, она вышла из юрты. Легко вспрыгнула на коня, которого держал под уздцы жгуче-красивый молодой телохранитель. Это царица отметила. «Кажется, его зовут Бахтияр», – рассеянно подумала она и с места тронула коня крупной рысью. Как истой кочевнице, ей легче думалось верхом. Повинуясь всаднице, лошадь все убыстряла и убыстряла шаг, перемахнула в прыжке неглубокую рытвину и распласталась в карьере.

В такт дробному цокоту копыт рвались мысли: «Почему… почему же вожди не выступили?» Крепкой рукой натянула поводья. Конь сбился, пошел боком. Перешел на размашистую рысь. «Затаились… Выжидают?.. А чего выжидают? Зачем? Упустить столько возможностей!.. Смерть отца… смятение… мое бессилие… Почему же?.. Прозевали? Не-е-ет, не похоже… А Совет?.. Ведь вожди, как петлей, своими дружинами захлестнули мой стан! И не решились. Почему же? Их что-то удержало, что-то удержало… Но что?»

Томирис перевела коня на шаг. «Мое бессилие временно. Да, временно! Сейчас время решает все! Сила у них. Выступят – сомнут моих “бешеных”, и – конец! Их решительность – моя гибель! Промедление – их гибель! Неужели не понимают? Хорошо понимают. Среди них дураков нет. Один Хусрау чего стоит! Понимают и все же медлят? Боги, боги, я с ума сойду!»

Ударом пяток погнала коня. В лицо пахнуло ветром. Томирис прищурилась. Пламенея, лениво развевались волосы. Одним махом взлетела на вершину кургана. Конь встал как вкопанный.

Царица окинула взглядом необъятную ширь степного простора. Ветерок донес острый запах кизячного дымка. Вдали расплывался многоцветьем стан. Игрушечными холмиками рассыпались юрты и кибитки. Вытесанный из целого дерева шест для царского бунчука, воткнутый у входа в белоснежную юрту, отсюда казался не толще гибкой сакской стрелы.

Томирис успокоилась. Мысли стали ясными. «Почему медлят, я не знаю, но эта отсрочка мне на руку, и надо ею воспользоваться. Первым делом – укрепить дружину. Совет вождей против? Что ж… не будем дразнить почтенных… зачем действовать открыто? Тайно и быстро!.. В степи болтаются сотни бродяг и беглых… За еду, коня и оружие пойдут на родного брата. Вооружить челядь, конюхов, пастухов, табунщиков, рабов… Ничего не жалеть! Отец оставил… Рустам привез с последней войны… Все отдать! Вернется сторицей. Покупать оружие, коней… Рустам… Рустам… Хорошо! Надо известить свекра – царя Кавада, что не подобает наследнику тиграхаудского престола обходиться тремя сотнями меченосцев-телохранителей, если самого захудалого вождя сопровождает вооруженная свита не менее чем в пятьсот всадников. Вожди узнают? Пусть! Когда узнают – будет поздно! Необходимо расколоть вождей. Привлечь слабых. Они боятся сильных, боятся за свои пастбища, скот, как бы их не проглотили сильные соседи. Моя власть – их защита. И… и еще… жрецы. Это сила, на которую надо опереться. Разрозненность и междоусобицы для них – оскудение, единство племен – богатство и обильные жертвоприношения. Не сердитесь на меня, боги, я не хулю ваших служителей. Моя власть – для них богатство, а чем они богаче, тем больше жертвоприношений вам, всесильные! О-о-о боги! Помогите мне! Ослепите моих врагов и затемните им разум! Я не обременю вас просьбами – молю, дайте мне немного еще времени! Совсем немного… И клянусь, что жертвенники оросятся кровью тысяч жертв!»

Томирис потрепала рукой холку коня. «И среди сильных вождей есть такие, на которых можно опереться. Скилур, друг отца… брат матери… незабвенной матери, которую я… не помню… она ушла так рано… говорят, я похожа на нее. Отец говорил, что ему даже жутко становится, настолько я похожа… Скилур любит меня… нянчил… – усмехнулась: – Михраб тоже любит… слишком любит… Опасен!»

Михраб, вождь асиев, давно преследовал своей страстью Томирис. Надменная царица умело держала его на почтительном расстоянии, но, как всякая женщина, вовсе не желала терять обожателя и иногда для подогрева чувств влюбленного позволяла себе пококетничать с ним, одаривая мимолетной улыбкой, ласковым словом, после которых пылкий массагет ходил как одурманенный, с глупой улыбкой на лице. Царица понимала: один неосторожный шаг – и влюбленный раб может превратиться в смертельного врага. Но Томирис любила поиграть с огнем – опасность возбуждала ее, приятно щекотала нервы.

«Мне только выиграть время, и я поговорю с надменными вождями на другом языке. Я им припомню этот Совет вождей… А теперь – за дело!» Томирис повернула коня к стану и гнала, гнала его плетью, пока он, взмыленный, не стал спотыкаться.

Бахтияр ловко перехватил брошенные поводья. Конь тяжело поводил потемневшими боками. Томирис соскочила на землю. Взглянула на Бахтияра: «Красив!» Прямая, строгая, пошла к юрте.

– Почему же они не выступили? – прошептала она, переступая порог.

* * *

Почему же все-таки племенная верхушка не выступила против Томирис? Не использовала благоприятные обстоятельства, смерть Спаргаписа и трудное положение его наследницы, чтобы, скинув чересчур властную династию, водворить своими мечами покорного их воле царя на престол? Их не страшили ни пять тысяч головорезов царицы, ни она сама, их страшил… Рустам! Рустам во главе «бешеных», опирающийся на могучую поддержку Кавада!

Томирис отбросила мысль о Рустаме как нелепую, но вожди лучше знали его. Они видели этого богатыря в битвах, и их не обманывало добродушие Рустама. Сытый лев тоже бывает добродушен, но горе тому, кто доверится этому впечатлению! Перед глазами вождей вставал Рустам, не этот – выпивоха и обжора, которого они зазывали к себе и поили, не жалея хмельного кумыса и драгоценного вина, а тот, весь забрызганный кровью, с жуткими, наводящими мертвящий ужас глазами, всесокрушающий и неистовый, подвиги которого воспевает вся степь…

Это случилось после решающей битвы с хаомаваргами, когда, сломив упорное сопротивление врагов-сородичей, массагеты, не имея сил преследовать жалкие остатки хаомаваргов, улепетывающих вместе со своим царем Омаргом и Сакесфаром (родным дядей Рустама), обессиленные, валились на раскаленный песок. И в это время послышался ужасный, все нарастающий дикий вой подоспевших гургсаров – одного из сильнейших племен Прикаспия. Неотвратимо неслась многотысячная лавина всадников в волчьих шкурах и с волчьими, оскалившими пасть головами вместо шлемов. Далеко опередив всех, летел на могучем коне Каджар, вождь орды, знаменитый своей звериной силой.

Отчаяние охватило обреченных массагетов и… тогда на врагов бросился Рустам. Один – против тысяч! Первым же косым ударом акинака он отсек косматую голову Каджара и, ловко поддев ее копьем, бросил в передние ряды гургсаров. Изумленные тем, что им противостоит воин-одиночка, а затем потрясенные быстротой и легкостью, с которой он расправился с их непобедимым вождем, гургсары замедлили ход, смешались, остановились… Воодушевленные массагеты добивали уже охваченных паникой «волчьеголовых».

Ослепительным блеском засияла звезда Рустама, ставшего таким же идолом у суровых массагетов, каким он был до этого у тиграхаудов. Воинственные массагеты теперь без почетных добавлений «победоносный» и «железнотелый» не произносили имени Рустама. И вожди накрепко запомнили: когда Рустам за отказ повиноваться в бешенстве хватил кулаком могучего, но заносчивого Фардиса и тот рухнул, даже не ойкнув, и умер на месте, – массагеты поддержали чужака-тиграхауда, а не Шапура, отца покойного и вождя могущественных тохаров. Законы войны жестоки, и Шапур не осмелился выступить в защиту ослушника, затаив в душе злобу и ненависть. Так разве можно поднять массагетов против их кумира и героя, о лошади которого, Желе, говорят в степи больше, чем о любом из «отцов народа»?!

Об этом размышляли вожди у своих очагов и с горечью думали о прошедших золотых днях вольности, которых, увы, не вернуть. Они вспоминали, что после многолетних и ожесточенных битв за свои права, которые вспыхнули сразу после ухода Ишпакая и в которых сложили головы великие и славные вожди, степь получила железные удила хитрейшего и коварнейшего Спаргаписа. Кости претендентов на престол тлеют в земле, а потомки их влачат жалкое существование в изгнании – расплата за слишком горячую любовь отцов к золотому венцу. Так не лучше ли, не гоняясь за зыбким, как степное марево, царским титулом, дожить остаток дней вождем – в почете и достатке, а с помощью непобедимого Рустама и отважных массагетов приумножить свои богатства за счет ожиревших соседей – ближних и дальних.

Лишь седоусый Скилур не выбирал и не взвешивал. Старый товарищ Спаргаписа, нянчивший Томирис ребенком, любил ее как дочь, и она могла на него положиться.

Но трое были непримиримы. Единые в желании свергнуть Томирис, они преследовали каждый свою цель. Кабус, вождь каратов, благодаря соседству торговых центров – Согдианы и Бактрии стал богатейшим человеком в степи и был не прочь заполучить и власть над всеми массагетами. У Шапура было под властью, пожалуй, наиболее могущественное племя среди массагетов, а к неуемному его властолюбию примешивались жгучая ненависть и жажда мести за Фардиса. Хусрау, наоборот, был вождем слабейшего из племен – аланов, большая часть которых ушла к савроматам, но по честолюбию он превосходил своих «друзей», а по хитроумию после смерти Спаргаписа не было ему равных в сакской степи.

* * *

Томирис и мысли не допускала, что Рустам, которого она считала скорее помехой, является причиной, и причиной серьезной, удерживающей вождей от выступления. Но время, предоставленное ей, использовала умело. Она настойчиво внушала Рустаму, что не подобает наследнику тиграхаудского трона обходиться жалкой кучкой телохранителей, служа посмешищем для гордых савроматов и собственных вождей. Беспечный и уверенный в себе Рустам лишь в угоду Томирис послал гонца к отцу. Опытный Кавад выделил своему любимцу три тысячи отборных воинов вместо просимых двух. Вожди молча проглотили горькое угощение, приготовленное, без сомнения, царицей. Они могли бы воспрепятствовать, если бы Рустам был только мужем Томирис, но запретить наследному принцу иметь свою дружину было не в их власти.

Старому Фархаду, командиру своей гвардии и сподвижнику отца, Томирис поручила набирать и обучать новые сотни «бешеных», предупредив, однако, что делать это надо тайно, мелкими группами.

После продолжительной тайной беседы с главным жрецом Тором царские хранилища и кладовые заметно опустели, сократилось и поголовье царского скота. Ровно настолько же пополнилась казна и увеличился скот у священной братии, которые с редким единодушием стали провозглашать, что по воле богов и святых духов царствование дочери Неба Томирис принесет на землю массагетов радость и благоденствие. И это должны были проглотить встревоженные вожди – с богами и со святыми духами не поспоришь!

Считая, что лучше предупреждать, чем ожидать, Томирис выслала гонцов, которые известили вождей о том, что царица будет гостить у каждого из них по три дня, и, покинув свою резиденцию со свитой и тремя сотнями «бешеных», отправилась в поездку по владениям.

Первыми она посетила тех, кого считала наиболее опасными для себя. Вожди не ударили в грязь лицом. Что из того, что это была намеченная ими жертва – ненавистная дочь ненавистного Спаргаписа, – царская особа должна вызывать священный трепет и благоговение у простого люда. Оглушительно ревели карнаи и турьи рога, грозно гудели барабаны[14], и под ликующие клики нарядной толпы вороной конь, торжественно ступая по мягким кошмам, подвозил царицу к двенадцатикрылой белоснежной юрте.

Но стоило царице остаться наедине с «отцом племени», как праздничное настроение сразу улетучивалось. Если после разговора с Хусрау, полного тумана, лести и яда, она испытывала утомление и головную боль, то встреча с Шапуром, с трудом подавлявшим истинные чувства во имя священного гостеприимства, на многое открыла глаза Томирис. Шапур, боявшийся дать выход клокочущей ненависти, говорил мало, но его молчание было красноречивей слов – это был кровный и непримиримый враг!

Михраб с места в карьер объяснился в безмерной любви к царице, своей красотой соперничающей с небом, и все дни, ни на миг не оставляя Томирис, следовал за ней неотступной тенью. Много гибкости и женского искусства потребовалось Томирис, чтобы, не погасив обидой любовь в сердце Михраба, в то же время не дать ей вспыхнуть всепожирающим пламенем, чтобы взбесившийся от страсти массагет не переступил границы дозволенного.

Опасная игра, доставив острое наслаждение, утомила царицу, и она с радостью провела три коротких счастливо-беззаботных дня под кровом Скилура, брата матери.

Тщеславный Беварасп, вождь гузов, посещение которого Томирис с умыслом оставила напоследок, превратил приезд царицы в широкое празднество, к тайному неудовольствию Томирис, которая возлагала на Бевараспа особые надежды и хотела переговорить с ним без свидетелей. Хлебосольный Беварасп был глубоко огорчен, что из-за краткости пребывания высокой гостьи он успел пригласить только ближайших соседей и не смог собрать на пир всю степь. Наедине царица ласково пожурила гостеприимного хозяина за расточительство – гузы забили тысячи голов скота.

– Благословенная царица, не примите в обиду, мы даже для самого захудалого гостя готовы перерезать горло десяткам баранов. А куда девать? Земли мало. Везти скот на продажу в Хорезм? Шапур не пропускает в Согдиану. Кабус преградой стоит. Эх! – и Беварасп с горечью махнул рукой.

* * *

Много лет назад в большой поход на полдневные страны под предводительством Ишпакая ушли все мужчины гузов – смелые воины, оставив в родных кочевьях лишь старых и малых, и пока бились на чужбине в сражениях гузы, соседи крепко потеснили их ослабевшее племя.

Прошли годы. Вернулись саки в родную степь. Вернулись немногие, но привезли с собой чужеземные диковинки, золото, драгоценности, оружие. И лишь гузы вернулись без добычи, если не считать нескольких десятков жалких, заморенных длительным переходом, истощенных до крайности животин, которых велел беречь пуще глаза старый вождь Котэн. Проклятия сыпались на голову Котэна в каждой гузской юрте. Вся степь смеялась над ним: привезти в кочевую степь с ее многотысячными отарами и табунами этих дохлых уродин мог только тронутый умом человек, дивона – юродивый.

Откормившись, приведенные животные скрестились с местным скотом и… о чудо! Овцы, вымахав в рост теленка, с трудом волочили увесистые курдюки по земле, а их длинная и густая шерсть была мягче волос годовалого ребенка. Комолые и невзрачные бычки превратились в могучих круторогих красавцев, а низкорослые мохноногие лошадки – в поджарых, быстрых как ветер тонконогих аргамаков, которые снились во сне и грезились наяву каждому кочевнику.

Богатые массагеты и не массагеты сулили тысячные косяки, унижались, канючили, но гузы были непреклонны – мстительный Котэн не простил насмешек и на смертном одре взял страшную клятву с наследников в том, что ни один производитель не попадет в чужие руки. И гузы после долгих обсуждений и жарких споров, отобрав лучших из лучших, холостили всех остальных и стерегли элиту в тысячи глаз.

Разрослось племя гузов, но, стиснутое со всех сторон другими племенами, задыхалось от тесноты. Скоту не хватало кормов. Пастбища выедались до последней былинки. Тохары же и караты не пропускали гузов в земледельческие оазисы Средней Азии. Правда, и Шапур, и Кабус готовы были пойти на сделку с Бевараспом, но требовали, чтобы гузы отказались от завещания зловредного Котэна. Беварасп не соглашался, и резали скот гузы по причинам и без причин. Особенно грандиозным бы осенний убой.

Стремясь привлечь на свою сторону вождя гузов и вбить клин между Бевараспом и Шапуром, Томирис, заручившись согласием вождей сакараваков, ятиев, комаров, гостивших у Бевараспа, разрешила гузам пользоваться пастбищами на левобережье Окса. Ублаготворенные широким гостеприимством, очень щедрыми подарками гостившие вожди дали свое согласие, тем более что речь шла не об их землях. Довольна была и Томирис, предвкушая раздор между вождями.

Благодарный Беварасп преподнес Томирис поистине царский дар – великолепного жеребца молочной белизны. Этим кощунственным нарушением завета Котэна гузы признали отныне своей повелительницей царицу Томирис.

Результат путешествия царицы по своим владениям превзошел все ожидания. Красота, ум и обаяние Томирис принесли плоды. Признательный Беварасп совместно со Скилуром и Михрабом обязался поставить под бунчуки царицы по тысяче всадников. По пять сотен согласились прислать в стан Томирис и вожди сакараваков, комаров, ятиев.

Томирис известила о созыве Великого совета вождей и старейшин.

* * *

Увидев тысячные стада на своей исконной земле, Шапур впал в ярость. Тохары спешно садились на коней, чтобы выполнить приказ вождя: «Растоптать и сбросить в Окс зарвавшихся гузов!» Запыхавшиеся Хусрау и Кабус подоспели вовремя. Много лишних седин прибавилось у них, пока они уговаривали остервеневшего от злобы Шапура воздержаться от немедленной междоусобицы.

– Вам хорошо рассуждать, не на вашей земле пасется скот этой скотины – Бевараспа! Жалкая и ничтожная птаха защищает свое гнездо от врага, а вы хотите, чтобы я, вождь могущественных тохаров, молча проглотил неслыханное оскорбление и, поджав трусливо хвост, лизал зад этой суке Томирис? – и, сам свирепея от собственных слов, завизжал: – Довольно я слушал вас! Не уговаривайте меня! Тохары на конях, и я кровью омою гузов!

– Вольному воля, Шапур. Мне надоело тебя упрашивать образумиться. Если боги карают человека, они отнимают у него разум. Что ж, иди на гузов! Царица ждет не дождется этого, чтобы покончить с тобой!

– Кабус прав, Шапур! Ты сам очертя голову стремишься угодить в капкан, заготовленный для тебя дочерью коварного Спаргаписа. Сейчас за ее спиной шесть племен, ее дружина насчитывает четырнадцать тысяч воинов, и каких воинов! И не надутый спесью Беварасп противостоит тебе, а железнотелый и непобедимый Рустам! Он разотрет тебя пальцами, как мошку, и не заметит этого. Если же тебе так не терпится встретиться с покойным Спаргаписом, дело твое, но мы тебе в этом не помощники. Запомни – воевать будешь в одиночку. Ни я, ни Кабус сейчас против царицы не пойдем.

– Не пойду! – мотнул головой Кабус.

– Спасибо, друзья! – с горечью сказал Шапур.

– Спешить – только людей смешить… Наше время придет, Шапур.

– Ха-ха-ха! – истерично захохотал Шапур. – Пока храбрейший Шапур, богатейший Кабус и хитроумный Хусрау взахлеб выхвалялись друг перед другом, как они укоротили хвост дикой пантере на троне, эта баба показала себя во всем блеске! Отказал Совет вождей в семи тысячах – ой, как ей страшно стало! Плевала она на Совет – дважды по семь тысяч собрала у себя под юбкой!

– Да-а, дочка-то еще почище отца будет… Обошла нас, как сопливых сосунков. И не придерешься! Разве можно запретить козлобородому Скилуру, влюбленному ослу Михрабу и надменному, как верблюд, Бевараспу выделить добровольно по тысяче воинов из собственных дружин? Или вождям сакараваков, ятиев и комаров, обожравшимся у Бевараспа дармовым мясом, оплатить угощение пятнадцатью сотнями всадников в пользу хитрой Томирис? И не ведают глупцы, что вкладывают в руки царицы отточенный акинак, который она обратит против них же!

– Ты забыл упомянуть о тех тысячах звероподобных тиграхаудов, присланных Кавадом Рустаму. И где это только отыскал царь эдаких страховидных уродов для своего сыночка?

– Нет, мои друзья, о Рустаме я не забываю ни днем ни ночью. Стоит он, проклятый, на нашем пути гранитной стеной, не обойти, не перелезть. Вот если бы Томирис лишилась этой опоры…

– Убить его… – свистяще прошипел Шапур.

– Нет, Шапур. Убить его непросто, да и что это даст? За кровь Рустама безутешный Кавад поможет Томирис стереть нас с лица земли, не оставив и горсточки пепла. А массагеты, в том числе и мои аланы, и его караты, и твои тохары, Шапур, проклянут нас до седьмого колена, как подлых убийц величайшего воина сакской земли. Нет, я думал о другом. Надо вырвать когти и зубы у пантеры – поссорить Рустама с Томирис! Беззубая хищница жалка и неопасна.

Кабус и Шапур в величайшем изумлении уставились на непривычно возбужденного Хусрау. Великий хитрец всегда отличался поразительной выдержкой и хладнокровием. Друзья переглянулись. У обоих одновременно мелькнула мысль, что знаменитое хитроумие Хусрау завело его слишком далеко, помутив его разум. Да кто в степи не знал, что железнотелый и непобедимый Рустам – войлочная подстилка для ножек Томирис, и когда царственная жена кричит на неустрашимого воина, тот лишь смотрит на нее собачьими глазами, не смея и слова сказать в свое оправдание! Нет, вероятно, Хусрау выпил слишком много кумыса или просяной бузы… А может, ему сильно нагрело голову – ведь сейчас лето… Или он накурился конопляного семени и бредит…

Хусрау и бровью не повел, слушая запальчивые выкрики Шапура и ядовитые реплики Кабуса. А когда те выговорились, он с удовольствием помучил их своим многозначительным видом и долгим молчанием. И лишь сполна насладившись их нетерпением, раскрыл перед изумленными вождями свой коварный план.

Всю ночь шептались приятели, обговаривая детали замысла, а наутро к Рустаму поскакал гонец.

* * *

Великий совет вождей и старейшин подходил к концу. Тревога Томирис возрастала. Даже Шапур и Хусрау без возражений принимали все предложения царицы… И вдруг с места поднялся Рустам и бросил в круг свою тамгу в знак того, что хочет говорить. Перед его глазами стояла вчерашняя тяжелая сцена…

* * *

Благородный Рустам безоговорочно поверил Шапуру, когда тот со слезами на глазах жаловался на притеснения и обиды со стороны гузов, которые самым наглым образом захватили лучшие пастбища тохаров. Конечно, он, Шапур, мог бы силой вернуть свою землю и жестоко проучить зарвавшихся гузов, но это вызвало бы кровавую междоусобицу и гнев царицы, и он, верный слуга, не сделал этого. Хотя и преданность его, Шапура, беспредельна, царица, по непонятным причинам, питает к нему неприязнь. Вероятно, наветы завистников и недоброжелателей сделали свое черное дело. Что и говорить, а наша благословенная повелительница – женщина, а женщины, к сожалению, предпочитают гибкий, льстивый язык твердому и верному клинку… Поэтому он, Шапур, обращается к славному воину, известному всем своим благородством Рустаму с просьбой – быть ему, старику, стоящему одной ногой в могиле, защитником и сыном, заменив покойного Фардиса. Он, Шапур, как ему ни тяжело, ни в чем не обвиняет великого вождя Рустама. Ослушник в грозный час войны достоин одного – смерти! И если бы величайший воин сакской земли, известный своим великодушием Рустам пощадил преступного Фардиса, то он, Шапур, сам, своими руками удавил бы безумца, осмелившегося не повиноваться полководцу, равного которому нет в полуденном мире!

И Шапур забился в истерике злобного рыдания, не в силах выносить далее навязанное ему Хусрау унизительное лицемерие… Рустам был потрясен душевной щедростью старого Шапура. Он обнимал его, просил прощения, утешал и клялся быть ему сыном и опорой…

Сейчас, на Совете, Рустам с яростью обрушился на Бевараспа. Он не выбирал выражений и был просто страшен. Томирис онемела. Беварасп с трудом пришел в себя. Кинул недобрый взгляд в сторону царицы и, не поклонившись, вышел из шатра. Зная, как и все, отношения в царской семье, он и мысли не допускал, что Рустам мог действовать самостоятельно. Он решил, что Томирис ведет двойную игру, и был до глубины души возмущен ее низким поступком. У щедрого Бевараспа было много друзей, и они крепко обиделись за него. Совет разошелся, не утвердив ни одного решения.

Одним ударом Рустам разрушил то, чего с таким трудом добилась Томирис. Разъяренная царица обрушила на незадачливого мужа поток брани и оскорблений. Размолвка оказалась очень серьезной. Холодность жены пробудила в Рустаме чувство ревности.

Заговорщики ликовали.

* * *

Загнавший нескольких лошадей гонец привез известие – Кавад умирает.

Окрыленная мечтой объединить массагетов и тиграхаудов, Томирис потеплела к мужу. Рустам, тяжело переносивший разлад в семье, ходил хмельной от радости и, несмотря на настойчивость царицы, боясь упустить птицу счастья, оттягивал свой отъезд.

Вскоре прибыл новый и неожиданный вестник – Зогак, младший брат Рустама. Хилый и тщедушный Зогак потонул в объятиях своего брата-гиганта. Несколько помятый бурной братской лаской, он с кривой улыбкой подошел к невестке и… остолбенел перед ошеломляющей красотой Томирис. Медленно, словно подогреваемая смола, сходила с лица гримаса улыбки. Острой иглой вонзилась в сердце зависть к этому баловню судьбы – Рустаму. Зогак скрыл, что Кавад под угрозой проклятия отправил его с наказом – немедленно привезти старшего брата. Только ожидание свидания с любимым сыном придавало силы полумертвому Каваду. Зогак заверил Рустама и Томирис, что могучий организм отца победил недуг и его здоровье не вызывает тревоги. Заметив, что невестка не доверяет ему, он понял, что умная и властная Томирис, стремящаяся к объединению саков, ему не по зубам, и решил действовать через Рустама.

Красота Томирис подсказала Зогаку план действий.

* * *

Для Зогака не было ничего святого. Он не любил никого, презирал всех, ненавидел одного – Рустама. Всей своей исковерканной жизнью, лишенной ласки и участия, выстрадал он эту ненависть. Царский сын, он был отверженным в своей семье, где безраздельно царил культ старшего брата. Кавад, изумившись уродству похожего на паучка младенца, не скрывал и в дальнейшем брезгливости при виде своего младшего отпрыска. Он, кажется, сомневался в своем отцовстве, и по этой причине ни в чем не повинная молодая жена, по счету третья, попала в опалу и жила вдовой при живом муже. Напрасно несчастная женщина, беззаветно любившая мужа, пыталась красотой и нарядами вернуть Кавада – он больше не переступал порога ее богатой юрты. Не осмеливаясь ласкать отвергнутого отцом ребенка, она подавила в себе материнское чувство. Постепенно в ней укрепилась откровенная неприязнь к родному сыну, в котором она видела виновника охлаждения к ней любимого человека.

Понятно, что при таком отношении родителей и царское окружение относилось к Зогаку с пренебрежением. Единственным человеком, обращавшимся с несчастным с теплотой и участием, был Рустам. Он заступался за него, мастерил для него незатейливые игрушки. Уже взрослого обучил верховой езде, стрельбе из лука и владению оружием. Имея такого учителя, Зогак прекрасно освоил воинскую науку, тем более что наставником Рустам оказался суровым и зачастую вдалбливал эту науку при помощи кулака. Скорее всего, только покровительство старшего брата сохранило жизнь Зогаку. Но близости между ними не было, да и не могло быть. Слишком они были разными и разное положение занимали в семейной и общественной иерархии. Беспрестанные унижения со стороны окружающих ожесточили Зогака. В Рустаме видел он причину всех своих бед. Это старший брат, считал он, отнял у него детство и любовь близких.

А к истинному виновнику его исковерканной жизни – Каваду, как это ни странно, Зогак испытывал чувство, близкое к обожанию. Стараясь не попадаться на глаза скорому на руку отцу, он любовался им издали, когда великолепный, роскошный Кавад возвращался из очередного похода. А Кавад, когда Зогак все же попадал в поле его зрения, смотрел на своего младшего сына с недоумением, словно вопрошая: «Откуда взялся этот урод-недоносок?»

Чужой в родной семье, Зогак привык к одиночеству. Это развило воображение, но его мечты были тяжелыми, как грех, и жуткими, как истекающая кровь. Младший сын, Зогак, по степным законам, являлся наследником своих родителей, и все его мечты были связаны с упоительным мигом, когда он превратится во всемогущего повелителя тиграхаудов, воссев на родительский трон. О-о-о, тогда настанет час расплаты за все унижения. За все! Он не будет рубить головы обидчикам, нет, это слишком примитивно. Он заставит содрогнуться от ужаса и страха всех!

И Зогак изощрял свой мозг, изобретая изуверские пытки и казни, одни других страшнее. В это время его охватывало истинное вдохновение. Глаза блестели, на тонких губах змеилась улыбка… он наслаждался.

Не в силах выдержать гнетущую обстановку в семье, Зогак часто покидал царский стан, расположенный на берегу прекрасного озера, и бродил по горным и равнинным кочевьям тиграхаудов в простой одежде. Он знал, что никто не спохватится и не огорчится его отсутствием. Неприхотливый, он ночевал в дымных хижинах пастухов, в дырявых юртах табунщиков, с волчьим аппетитом вонзал свои мелкие острые зубы в свежий овечий сыр или в черствую лепешку, испеченную на углях. Он собственными глазами видел и собственными ушами слышал, как тяжело приходится простому кочевнику-тиграхауду под пятой племенной аристократии, сплотившейся вокруг Кавада, как ропщут бедняки, – но это мало его трогало. Он был слеп к народной нужде и глух к воплям несчастных. Постоянная внешняя угроза заставила родовую знать во всем поддерживать верховную власть, и Кавад имел в своем распоряжении достаточную военную силу, способную подавить возмущение подданных. Да и какое дело было Зогаку до других, когда он думал только о себе.

В своих скитаниях Зогак часто встречал девушку-пастушку, которая пасла небольшое стадо коз в предгорье Пестрых гор. Вначале это вызывало у него досаду, и, чтобы избежать не нужных ему встреч, он изменил свой маршрут – и вдруг почувствовал, что ему не хватает их. Нервный и страстный Зогак влюбился сразу. Это единственное светлое чувство в желчной душе Зогака было подобно цветку, случайно заголубевшему на нечистом перегное. И поэтому он был очень робок и несмел с невзрачной дочерью конюха царских конюшен. Девчонке явно льстило внимание царского сына, и она благосклонно принимала его неумелое, неловкое ухаживание. Но если уж не везет, то и на верблюде собака укусит. Огромная ступня старшего брата вмяла еще не успевший расцвесть цветок в зловонную жижу.

Однажды, проснувшись с головной болью после шумной пирушки, Рустам, не вставая с ложа, громко потребовал принести кувшин кислого молока. И конечно, принесла его дочь конюха. Выпив сначала с наслаждением простокваши, он затем овладел девушкой, почти тут же позабыв о ней.

После долгой и мучительной борьбы с собой исстрадавшийся Зогак, сам умиляясь своему великодушию, решил простить грешницу. Они встретились. С изумлением смотрел Зогак на стоящую перед ним девушку и не узнавал ее. Не пришибленная стыдом и раскаянием преступница, а гордая, переполненная счастьем, неожиданно похорошевшая женщина стояла перед ним. И не ожидая, пока растерявшийся Зогак придет в себя, она заговорила первой. Ей просто необходимо было поделиться своим счастьем, а с кем – с козами, придорожным камнем, деревом – все равно. Подвернулся Зогак, и на него излился страстный поток чувств, обуревавших девушку. Она говорила и говорила, не умолкая, о своей радости, о своей любви, о боготворимом Рустаме, прекрасном, как мир… Зогак вертелся, как уж, пришпиленный за хвост. Наконец, не выдержав пытки, грубо накинулся на нее.

Девушка давно ушла, а Зогак, трясясь, как в ознобе, тихо выл от обиды, вспоминая, с каким омерзением она встретила его попытку воспользоваться проторенной братом дорожкой…

Но в тщедушном теле Зогака таился могучий дух. Испытания, выпавшие на его долю, выковали из него человека сильной воли, жизненной стойкости, змеиной живучести, и там, где другой бы сломался, он, подобно дереву пустыни – саксаулу, гнулся под напором песчаных бурь, самумов, смерчей – гнулся, но не ломался. Он устоял и тогда, когда вмиг рухнули все его надежды и мечты.

Это произошло вскоре после описанных событий.

* * *

Как всегда, неожиданно в пределы владений тиграхаудов вторглись кангюи.

Пересилив робость перед отцом, озабоченным подготовкой отпора наглым кангюям, Зогак обратился к нему с просьбой взять его на войну, хотя бы простым дружинником. Кавад взглянул на Зогака с недоумением, словно припоминая: кто это? За брата вступился Рустам. Он сказал, что царскому сыну надо пройти закалку в огне войны, и Кавад, не желая спорить из-за такой мелочи с любимцем и главной надеждой тиграхаудов в предстоящих сражениях, махнул рукой. Этот жест можно было воспринять как угодно. Зогак решил считать это за разрешение.

Война была тяжелой, и суеверный Кавад в сердцах винил в этом неудачливого младшего сына.

* * *

К подножию Пестрых гор стянули свои силы враги, чтобы в решительной схватке решить судьбу противоборства.

Удар храбрых кангюев бы настолько стремителен, что тиграхауды дрогнули и повернули коней вспять. И когда исход битвы был уже предопределен, подоспел посланный в обход с отрядом Рустам, сумевший в немыслимо короткий срок, перевалив через горные кручи, разгромить во встречном бою заслон кангюев и выйти в тыл противника. Не медля ни мгновения, Рустам с сотнями лихих джигитов с ходу врезался в рассыпанный строй лихих кангюев. Молниеносно оценив обстановку, богатырь, сокрушая все на своем пути, устремился к вражескому предводителю. Смелый Тахмасп дрался отчаянно, но устоять против Рустама не смог. Упала на землю отрубленная кисть с зажатым акинаком… Тахмасп согнулся в седле от страшной боли, прижимая к груди окровавленную култышку. Поручив вождя своему молочному брату Фарнаку, Рустам окружил пленного кольцом своих воинов, и вовремя. Оправившиеся от неожиданности кангюи яростно атаковали его отряд, стремясь во что бы то ни стало отбить своего предводителя. Отряд Рустама таял, как клочок снега в ясный и теплый весенний день.

Сорвавший голос и хрипевший злобным шепотом Кавад сумел с помощью телохранителей мечом и плеткой завернуть свое бежавшее войско, бросить его в наступление и добыть победу.

* * *

Зогак в этот день дрался с отчаянной храбростью. Под ним убили коня, сам он был ранен и копьем, и мечом, но Рустам вновь затмил его своим подвигом.

Кавад мельком взглянул на окровавленного и ждущего доброго слова Зогака и, ничего не сказав, обратил свое внимание на стоящего перед ним Тахмаспа. Тот, пытаясь остановить кровотечение и время от времени высоко поднимая обмотанную потемневшим от крови тряпьем правую руку, ответил угрюмым взглядом. Кавад был великолепен. Он стоял на возвышении, широко расставив ноги и подперев кулаками бока. На рогатом золотом шлеме развевались перья филина. Вид торжествующего и насмешливо улыбающегося врага взбесил Тахмаспа, и он, не выдержав, взорвался исступленным криком:

– Чего ты кичишься передо мной? Ты! Удиравший от меня, как трусливый заяц! Если бы не Рустам, лежал бы ты сейчас, забитый в колодки, а я, сидя на твоем горбу, пировал бы победу с храбрыми воинами! Ты дерьмо перед Рустамом, и нечего тебе протирать своим задом трон, уступи тому, кто превзошел тебя во всем!

– Ты подал мне хорошую мысль, Тахмасп, – спокойно сказал Кавад. – Сегодня я буду пировать с храбрыми воинами, восседая на твоем горбу и празднуя победу. И ты прав, говоря, что Рустам более велик, чем я. Но ты ошибаешься, утверждая, что он превзошел меня… Нет, он не превзошел меня, потому что у него нет такого сына, как Рустам! Храброго воина надо уважать, и я выполню твое пожелание, так как оно будет последним! Рустам займет трон тиграхаудов… после моей смерти.

Кавад слишком любил власть, чтобы расстаться с ней даже ради Рустама. Он изгнал родного брата Сакесфара только за то, что тот назвал своего первенца Скуном, что означает «вожак, предводитель», то есть – царь! Усмотрев в этом тайный умысел Сакесфара покуситься на трон тиграхаудов, впрочем, он был не так далек от истины.

Тахмасп взглянул на похолодевшего Зогака и, желая уязвить Кавада, сказал:

– Судьба не виновата, что мужской силы у тебя хватило лишь на Рустама. А он не может быть царем, потому что по степным законам наследником является младший сын.

– А я поступлю так, как поступают цари Персии, и назначу наследником сына, не имеющего изъяна, а не выродка!

Свет померк в глазах Зогака. В душе все перевернулось. Только надежда на будущее давала силы переносить проклятое настоящее, и все рухнуло в один миг. Зогак устало подумал: «Надо кончать…» Случайно взглянул на Рустама, и в его душе вспыхнула такая ненависть, что он с трудом мог совладать с ней.

* * *

Массагеты умилялись, глядя на братьев. Они постоянно были вместе. Исполин относился к слабенькому брату с трогательной нежностью.

С чего бы ни начинал разговор Зогак, он обязательно сводил его на Томирис. И где только он находил слова, описывая ее красоту? Рустам расцветал, счастливо улыбаясь и согласно кивая головой. Вздыхая, Зогак говорил об опасностях, подстерегающих столь умопомрачительную красоту на каждом шагу. Слишком много жадных глаз смотрят с вожделением на жену любимого брата, а сколько пылких сердец бьется вокруг такого сокровища? Он, Зогак, не сомневается в добродетели прекрасной невестки, но один из многих охотников может оказаться слишком метким. Вот он, Зогак, заметил, как теплеет взгляд царственной невестки, когда она смотрит на телохранителя-красавца Бахтияра. Ведь правда, хорош?…

Рустам мрачнел, нервно покусывая ус. Ему тоже стало казаться, что Томирис слишком часто находится вблизи этого смазливого мальчишки. А Зогак продолжал ровным и мелодичным голосом внушать доверчивому брату, что такую, посланную ему в награду богами жену надо охранять и днем и ночью, не спуская глаз, и беречь как зеницу ока.

Зогак знал брата лучше, чем его жена. Ибо зорче ненависти и зависти может быть только любовь, а Томирис не любила Рустама.

* * *

Зогак сразу же сблизился с Хусрау. Двое хитрецов отлично поняли друг друга. Раздор в могущественном союзе массагетов был на руку Зогаку. Он ни на миг не забывал, что наследником тиграхаудского престола объявлен, к восторгу подданных Кавада, Рустам, и, чтобы исполнить задуманное, надо, чтобы у Томирис, мечтающей об объединении двух братских племенных союзов, были связаны руки.

* * *

Зогак заторопился с отъездом. Всю ночь проговорили братья. Для Зогака этот разговор был последней надеждой, и тут он превзошел самого себя. Яд его речей проник в самую душу Рустама, наполняя отравой и разъедая ее.

Последние слова он говорил со страстью, и голос его дрожал от возбуждения:

– Мой большой брат, меня не оставляет в покое одна мысль, она тревожит мою душу и сверлит мой мозг: почему так торопит тебя с отъездом Томирис? Не оставляй ее, молю, не оставляй одну! А за судьбу трона не тревожься, если с отцом, да сохранят нам его боги, что-нибудь случится, я сберегу его для тебя от любого посягательства даже ценою своей жизни!

* * *

Напрасно Томирис кричала, ругала, умоляла и плакала. Рустам окаменел в упрямстве. Напрасно умирающий Кавад в агонии клокочуще хрипящим голосом призывал любимого сына. Рустам остался подле Томирис – царем тиграхаудов стал Зогак!

Оборвалась последняя нить. Рустам стал чужим для Томирис. Это было жутко – жили два человека под одним кровом, и один не существовал для другого. Озлобленная Томирис прекратила всякое общение с мужем.

Тянулись дни, один мучительнее другого. Не выдержав пытки, Рустам пришел на половину Томирис. Он говорил, говорил, говорил. Это было криком души. Он оправдывался, умолял, но слова его бились о равнодушие Томирис, как волны об утес. Мелькнуло имя Бахтияра. Впервые Томирис взглянула на Рустама. Взглянула странно. По лицу поползла улыбка. Она не предвещала ничего хорошего.

* * *

Полусотня «бешеных» вскочила с мест. Томирис покачала головой. Ткнув плеткой в сторону Бахтияра, тронула с места коня. Бахтияр, поспешно сев на лошадь, последовал за царицей. Остальные опустились на землю.

* * *

Кругом была степь. Ковыль упруго хлестал по ногам. Томирис остановила коня. Оглянулась. В пяти шагах от нее остановился Бахтияр.

– Сойди!

Бахтияр спрыгнул с лошади. Взглянул на царицу и, заметив ее пристальный взгляд, опустил глаза. Томирис долго смотрела сверху на телохранителя. Бахтияр неловко переминался с ноги на ногу.

– Ты красив!

Бахтияр вздрогнул. Томирис не спеша сошла с коня и подошла к нему вплотную.

– Почему ты так красив?

Бахтияр молчал, но его рука, державшая поводья, забилась мелкой дрожью.

Царица положила руки на плечи юноши и словно выдохнула:

– Почему? – и властно привлекла к себе.

* * *

Томирис лежала навзничь, обнаженная. Слегка раздвинув ноги, закрыв глаза, раскинув руки.

Бахтияр жадно оглядел белопенное тело и, обезумев от счастья, в звериной благодарности стал целовать грудь, живот, бедра… Царица вяло подняла руку. Вплела пальцы в густые кудри Бахтияра и потянула к себе.

* * *

Бахтияр искал встреч, но Томирис вела себя так, будто ничего не случилось. Улучив момент, Бахтияр подошел к ней.

– Царица! – сказал он, задыхаясь.

Томирис холодно посмотрела на него, вопросительно взметнув бровь. Слова застряли в горле Бахтияра. Царица, выждав немного, пошла прочь, прямая, гордая, строгая. «Неужели все было наваждением?» – подумал ошеломленный юноша.

Больше он и не пытался напоминать о себе.

* * *

Всю осень и зиму склеивала царица сосуд дружбы с вождями, вдребезги разбитый Рустамом. По просьбе Томирис седоусый Скилур объездил аулы сакараваков, ятиев, комаров. Переговорил и с Бевараспом, но вождь гузов, оскорбленный до глубины души, с трудом шел на примирение. Неожиданно заупрямился Михраб, которому всеведущее «длинное ухо» донесло о каких-то шашнях царицы.

Томирис было трудно, но она не упрекала Рустама.

* * *

Рустам расправлялся с огромной костью, как со злейшим врагом. Рвал крепкими зубами мясо, грыз хрящи. Томирис, нехотя взяв поданную рабыней чашу с пенистым кумысом, взглянула на мужа и вдруг, швырнув чашу, бросилась в угол шатра. Присела на корточки, вся содрогаясь… Рустам застыл с костью в руке. Рабыня обратила улыбающееся лицо к Рустаму и… испугалась! Она увидела потемневшее от гнева лицо и жуткие глаза богатыря…

* * *

После долгих раздумий Томирис покинула свой стан. Она решила первой сделать шаг к примирению с Бевараспом.

То, что царица сама посетила его, приятно пощекотало самолюбие тщеславного вождя гузов. Семь дней длился сумасшедший пир развернувшегося во всю свою широкую натуру Бевараспа. Привлеченные богатыми призами, стекались со всей степи музыканты и певцы, богатыри-борцы, легендарные лучники и, конечно, джигиты на лучших скакунах, чтобы участвовать в скачках и любимой игре кочевников – козлодранье.

Среди певцов и музыкантов победу одержал известный всей степи слепой Зал, старый воин, ходивший еще походом в Переднюю Азию.

В отсутствие Рустама победителем в борьбе стал апасиак Рухрасп, а в стрельбе из лука – сакаравак Каниш.

Томирис приготовила сюрприз для Бевараспа. Она ласково попросила вождя гузов согласиться на участие его младшего сына Уркана в скачках на ее лошади – даре верных гузов. Беварасп обомлел от такой чести. Придя в себя, он еще больше напыжился и строго посмотрел на семилетнего Уркана, своего любимца и баловня.

Конь Томирис пришел первым.

* * *

Томирис возвращалась в сопровождении пышной свиты. Она была довольна – примирение с Бевараспом состоялось. Но что-то удивило ее. В пятистах локтях от роскошного шатра, раскинувшегося на плоской вершине холма, стояла одинокая, скромная юрта.

Войдя в шатер, Томирис заглянула на мужскую половину. Доспехи Рустама не висели на привычном месте…

На следующий день Бахтияр был назначен начальником гвардии «бешеных».

* * *

– Удружил ты, Хусрау! – рычал Шапур. – Век не забуду! Как последний глупец, я послушался тебя и не вышвырнул вон гузов, пустив им кровь. Теперь вся степь надо мной смеется. Вожди задыхаются от смеха: «Сразу не дал пинка под зад, значит, был согласен, а теперь нечего кулаками махать». Да-а, удррружил!

– Можно подумать, что ты по своей хитрости царице служишь, а нас, как слепых, за нос водишь, – сладким голосом пропел Кабус. – Иначе чем объяснить: все, что ты делаешь… во вред нам и на пользу царице?

– Я отвратил от нее Рустама, – защищался Хусрау.

– Отвратил?! – заревел Шапур. – Да тебя эта шлюха озолотить должна за такую услугу! То она по степи металась в поисках укромного местечка, а теперь без помех, не зная сна и отдыха, наслаждается своим красавчиком на своем роскошном ложе!

– А этот Рустам как был ее сторожевым псом, так им и остался! – сказал Кабус и, обернувшись к Шапуру, продолжал: – Ты знаешь, что он сделал с Дандаром, когда тот, желая подольститься к этому бугаю, охаял царицу? Своим ужасным кулачищем вбил ему нос меж скул. Говорят, лежит при смерти, кровью изошел и сказать напоследок ничего вразумительного не может. Гундосит что-то…

– Не надо было слушать тебя, умника. Своим серым умишком решать! Надо было ударить по стану царицы, да так, чтобы дым пошел! – с яростью сказал Шапур.

– От нас бы пошел, Шапур, от нас! Потерпите немного, Зогак нам поможет…

– Э-э-э, – пренебрежительно махнул рукой Кабус. – Твой Зогак сидит сейчас на золотом троне, как на раскаленных углях, и трясется – как бы Рустам не вспомнил, что трон-то принадлежит ему и пора его занять. Что ему противопоставит твой Зогак? Если Рустам появится, то тиграхауды и пальцем не пошевелят, чтобы защитить своего царя-недоноска, наоборот…

– Ну, так чего же ты добился, хитрейший и умнейший Хусрау? Остается одно – взахлеб благодарить царицу за такую милость, – и, распаляясь от своих слов, Шапур завопил: – Да лучше я сам себе перережу ножом горло!

– Видишь, до чего довел ты человека своими хитростями? Изреки еще одну, не скупись, – ядовито прошипел Кабус.

– Не ужиться льву со змеей.

– Бахтияр?

– Да!

– С ума сошел! Для Рустама Бахтияр даже не уж, а скорее дождевой червячок.

– А царица?

– Не промахнись! Царица умеет делать из влюбленных игрушку. Уживутся!

– Я чувствую и, кажется, не ошибаюсь: Бахтияр не червяк, не уж и даже не гадюка, а, скорее, кобра! Он выскочка. Не знатен. Рустам всегда будет мужем царицы в глазах всех массагетов, для которых Бахтияр – лишь постыдная блажь Томирис, и только перешагнув через труп Рустама Бахтияр сможет сделать шаг – от постели любовницы к трону царицы.

– Ни царице, ни тем более этому Бахтияру такого злодейства не простят!

– А если лев раздавит змею?

– А нам какая печаль? – вскипел Шапур.

– В этом случае царица жестоко отомстит льву. Но я думаю, что ползучая гадина скорее ужалит благородного льва!

– Смотри не промахнись, Хусрау!

* * *

Бахтияр сидел на обрывистом берегу и ломал на мелкие кусочки камышинки, бросая их в илистую воду Яксарта, погруженный в глубокое раздумье. Мысли были невеселые. Раньше все было ясно. Рядовой дружинник, радовавшийся лишнему куску мяса, перепавшему во время раздачи пищи, короткому отдыху от караулов, похвале сотника за рвение к службе, мечтавший стать десятником, а если очень уж повезет, то потом когда-нибудь дослужиться и до сотника. И вдруг неслыханная, нежданная-негаданная удача – он избранник самой царицы! Вмиг вознесся он над простыми смертными! Голова пошла кругом. Опьянев от радости, он поверил в свою исключительность. А поверив, разбудил в душе неведомые ему досель чувства и желания. Будущее представлялось ослепительным, прошлое – убогим. Золотой мираж власти, почета, богатства и славы грезился ему наяву. Но прошел угар медовых дней и наступило отрезвление. Сказочная удача – любовь Томирис – обернулась будничной связью пусть с прекрасной, но уже привычной женщиной, не принеся с собой вожделенных богатств, почета, власти, славы, а напротив, сделала положение самого Бахтияра унизительно двусмысленным.

Правда, царица была щедра. Сама выбрала ему из своей конюшни великолепного жеребца, собственноручно надела на него дорогой и прочный панцирь изумительной работы, охотно дарила ценные безделушки и украшения, но теперь для Бахтияра это было равносильно тому, как если бы умирающему от жажды подали золотую чашу с капелькой влаги на донышке.

А положение? Искусственное возвышение не принесло Бахтияру ни авторитета, ни уважения. Вожди говорят с ним нехотя, цедя слова сквозь зубы. Но если они из-за политики все-таки снисходят до разговора с фаворитом, то рядовые массагеты, оскорбленные за своего любимца Рустама, открыто выражают глубокое презрение к любовнику царицы, обидно называя его «кобельком». Почтение к царскому имени вызывало стремление обелить царицу, и поэтому массагеты взвалили всю вину на коварного соблазнителя – и только в нем видели причину отчуждения любящих супругов. Бывшие товарищи, неожиданно ставшие подчиненными, тоже испытывали к выскочке неприязнь, к которой примешивались и острая зависть, и обида за Фархада, настоящего отца-командира, переведенного из-за этого сопляка в тысячники.

Томирис, вероятно, и сама чувствовала, что поступила несправедливо с преданным служакой, храбрым воином, сподвижником ее отца, и поэтому стала очень внимательной и ласковой со старым воином, вызывая этим досаду Бахтияра. Бахтияр плевал бы на все эти пересуды, будь в его руках реальная власть. Уж он-то заставил бы себя если не уважать, то бояться! Но как раз власти-то и не было.

В Томирис удивительным образом уживались две натуры. Одна – страстная, нежная. Другая – холодная, надменная. Ночью, уходя от любовницы, Бахтияр еще ощущал на теле горячие ласки, на губах – пылкие поцелуи, уносил в памяти любящую, покорную, белотелую золотоволосую женщину. А утром, являясь с рапортом, видел перед собой царицу – властную, нетерпимую к малейшей фамильярности. И он робел перед ней, и та, ночная, казалась ему сновидением. Он догадывался, что и начальником гвардии она сделала его лишь потому, что командир «бешеных» имел доступ к царице в любое время дня и ночи.

Бахтияр заскрежетал зубами, вспоминая, как унизительно пресекла Томирис его попытку вмешаться в дела царства, когда он по наивности посчитал себя равным ей. В первый раз – это было в начале их связи – она мягко остановила его, во второй же раз оборвала обидно – грубым окриком. Но теперь Бахтияр был уже другим: дразнящая близость власти вытеснила из сердца добро и благородство. Он напоминал пса, рвущегося в исступлении к заманчиво-жирной и сладкой кости, но не достающего ее из-за слишком короткой привязи.

В его душе копилась злоба.

* * *

Рождение Спаргаписа отметили пышно. Явился и Рустам, нарушавший свое уединение лишь для редких Великих советов вождей и старейшин. Он наклонился над новорожденным и в настороженной тишине долго всматривался в лицо младенца, затем, сняв с шеи тяжелую золотую гривну с изображением грифона, распростершего крылья, грозно раскрывшего клюв и растопырившего острые когти, – фамильный знак царей тиграхаудов, осторожно положил на край колыбели. Томирис облегченно перевела дух. Она была тронута. Под сверлящим взглядом потемневшего, как туча, Бахтияра Рустам прошел и сел на почетное место, рядом с царицей. Гости впились глазами в супругов, но Томирис и Рустам вели себя спокойно, дружелюбно перебрасываясь словами.

* * *

Рустам сидел, обнаженный по пояс, и, напружинившись, сгибал тугой лук, чтобы накинуть тетиву. Могучие мускулы вздулись до чудовищной величины. Но что-то отвлекло его внимание. Он бросил взгляд на выход. Полог слегка колебался. Вдруг из-под него высунулась крошечная ручонка, затем показалась и голова. Рустам не улыбнулся. Они пытливо уставились друг на друга. Ребенок, упершись одной рукой в землю, оторвал другую, и она повисла в воздухе. В этой позе он удивительно напоминал щенка в стойке. Рустам вытянул свои ручищи и, сгибая-разгибая пальцы, поманил. Крошечный человечек быстро двинулся к великану.

Крепко ухватившись за штанину, привстал и опять уставился голубыми глазенками в обросшее бородой лицо. Помедлил. Поднял вверх свободную ручонку и сделал несколько хватательных движений. Ребенок требовал: «Возьми на руки!» Рустам опасливо посмотрел на свои лапищи, затаив дыхание, осторожно, словно хрупкую яичную скорлупу, обхватил ими тельце малыша и поднял к своему лицу. Ноздри защекотал невыразимо родной запах человеческого детеныша. Спаргапис вдруг схватил Рустама за нос и заулыбался. Одиноко торчал во рту беленький неровный зубик. Рустам был сражен.

* * *

Спаргапис упрямо при первой же возможности устремлялся к юрте Рустама. Вначале пытались остановить, удержать его, но малыш поднимал такой вой, закатывался, синел, задыхался – и добился своего. Его оставили в покое.

* * *

Томирис ревновала. Не потому, что страстно любила своего сына, нет, материнская любовь не сразу родилась в сердце юной женщины, притом в сердце, целиком заполненном Бахтияром – первой любовью, но странная привязанность сына к Рустаму, словно укор, вызывала неприятное чувство вины перед покинутым мужем. Привыкшая к первенству во всем, она начала борьбу за Спаргаписа, стала неистовее в ласках, и природа восторжествовала, в ее сердце вспыхнула слепая материнская любовь. Спаргапис боготворил мать, но в своей привязанности к Рустаму был стоек и постоянен.

Их часто видели вместе, но редко слышали их разговор. Рустам и раньше не отличался многословием, теперь же и вовсе стал молчуном. И что удивительно, юный порывистый Спаргапис беспрекословно подчинялся Рустаму. Это была крепкая немногословная мужская дружба. Замолкли злые языки. Кочевники верили в зов крови. Спаргапис выбрал себе отца.

Онемели и те, кто знал правду. Потому что когда один из них попытался намеками довести до сведения царевича тайну его рождения, то Спаргапис, не разобравшись по молодости лет, в чем дело, сообщил матери о странном разговоре с приближенным. Больше зуд языка не мучил услужливого доброжелателя – ему отрубили голову.

После того как попытка открыть через третье лицо глаза Спаргапису окончилась неудачей, замолчал и Бахтияр. Он лучше других знал, как страшна и безжалостна царица в гневе.

* * *

Рождение сына не изменило отношений между любовниками. По-прежнему Томирис оставалась царицей для Бахтияра. Однако с появлением ребенка мечта его вновь обрела крылья. Он верил, что рано или поздно, но он достигнет всего задуманного благодаря своему сыну. Подтверждением этому были явные знаки внимания, которые ему вдруг стали оказывать могущественные вожди массагетов Шапур и Кабус, те самые, которые еще недавно считали ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. А ведь их опасается сама царица! Но особенно приятно стало на душе, когда вреднейший и хитрейший Хусрау, ничего не делающий без выгоды, стал прямо-таки заискивать перед ним. Бахтияр, далеко не глупый человек, понял, что он не только нужен этим очень влиятельным вельможам, но просто необходим. Правда, он ошибочно приписывал это своему отцовству, но то, что союз с этими вождями даст ему больше, чем любовная связь с царицей, – не вызывало у него сомнения.

* * *

Словно псы, обнюхивающие друг друга при знакомстве, крутились вокруг да около Бахтияра Хусрау, Кабус и Шапур. Приглядывались долго. Уже не раз гостил Бахтияр в богатых юртах внезапно воспылавших к нему дружескими чувствами вождей, охотился в поймах Яксарта и Окса, но дальше вскользь брошенного намека дело не шло, – так улитка, едва показав рожки, прячет их в раковину. Слишком дорогой была плата за неосторожность – собственная голова. Наконец Хусрау решил, что Бахтияр созрел. Сообщники тщательно обсудили план и распределили роли. Собрались у Кабуса…

* * *

Бахтияр нахлестывал коня, словно за ним гналось чудовище. Ему казалось, что он все еще слышит злобный рык Шапура, ядовитые реплики Кабуса и жалящие, подобно осиному жалу, слова Хусрау.

В просторной юрте Кабуса все было как обычно: обильный дастархан, мягкие подстилки из выдровых шкур, удобные валики-подлокотники, негасимый огонь священного очага под бронзовым треножником, развешанные на стенах и начищенные до блеска доспехи и орудие – все знакомо, но что-то настораживало.

И по тому, как резко, расплескав вино, отодвинул от себя фиалу Шапур, Бахтияр понял – начинается!

– Три года – большой срок. Много выпито и съедено, говорено и переговорено. Мы узнали тебя, Бахтияр, и полюбили. Я не умею да и не люблю крутить вокруг да около, поэтому буду говорить прямо, без уверток. Неужели тебе не надоело на потеху всей степи служить постельничим у царицы? Да и должность эта больно шаткая при живом-то муже. Не пора ли, имея под началом семь тысяч лучших сакских воинов, мечом добывать себе власть и силу? Говорю открыто: мы, вожди тохаров, каратов, аланов, против царицы Томирис. Нам надоело подпирать своими горбами трон, на котором восседает достойная дочь своего коварного отца. Она посягает на наши привилегии, стремится задушить степную вольницу и, наподобие царей полдневных стран, сделать своими рабами гордых вождей. Но волк – не овца. Не жить степному орлу в неволе! Наше терпение иссякло, и мы начинаем борьбу с Томирис за свободу и священные права, которые она попрала. Не бывать в степных просторах каменным городам, и не будет вольной кочевник, как земляной слепой крот, ковырять священную землю! Мы предлагаем тебе, Бахтияр, присоединиться к нам!

Брови Бахтияра, по мере того как говорил Шапур, непроизвольно поползли вверх. Он внимательно оглядел всех – не смеются ли? Не похоже.

Он гневно вскинулся, затем осел, взял себя в руки и криво усмехнулся:

– Ха! Нечего было целых три года вокруг меня хвостами вертеть. Зря время теряли. Не думал я, что со стороны выгляжу таким дураком, если вы решили, что я ради вашего удовольствия вышибу из-под себя мою единственную опору. А за хлеб и соль спасибо! Думаю, вы меня не убьете – все знают, куда я поехал, и три головы вождей массагетов – слишком высокая плата за одну – безродного выскочки.

– Зачем нам трудиться, чтобы отрубить тебе голову, когда это лучше сделает палач царицы…

– Э-э-э, не вздумайте меня пугать! Если кому и надо бояться за свои головы, то это вам! Если хотите оклеветать, напрасно стараться будете. Знаю хорошее средство, как переубедить царицу.

– Ночами пользуешься?

– Иногда и днем, драгоценный Кабус. Так вот, достаточно будет передать слово в слово горячую речь храбрейшего Шапура, как бедному палачу придется трудиться трижды, а мою скорбь по друзьям Шапуру, Кабусу и Хусрау не возместит даже безусловно щедрая награда благодарной царицы за бдительную службу…

– Отрубить голову вождю, у которого под рукой двадцать тысяч лихих вооруженных джигитов, нелегко будет и царице…

– Святой дух Спаргаписа свидетель, что это все-таки возможно.

– Не спорю. Но для этого царице надо пролить море крови, тебе же отрубить голову – раз плюнуть.

– Я, кажется, уже просил не пугать меня! Мое положение прочно. Я командую гвардией, любим царицей и отец… – Бахтияр осекся.

– Договаривай, договаривай же, Бахтияр! Ты хочешь сказать, что являешься отцом Спаргаписа? Так в этом-то вся твоя беда…

– Не касайся, Кабус, своими руками… У всякого терпения есть предел!

– Ты не понял Кабуса, Бахтияр. Мы не хотели оскорбить твои отцовские чувства. Но тайна рождения Спаргаписа смертельно опасна для тебя. Царица спит и видит Спаргаписа царем массагетов и тиграхаудов, а наяву им может стать только сын Томирис и… Рустама! Ради этого царица может пожертвовать чем угодно, даже любимым человеком.

– Поссорившись с Рустамом, царица нашла тебя. Потеряет тебя, найдет другого. Еще не перевелись на сакской земле красавцы-мужи.

– Замолчи, Шапур!

– Мертвый Бахтияр унесет с собой в могилу тайну рождения Спаргаписа.

– Люди знают…

– Пхе! Что значат пустые разговоры, если нет доказательств. Слова подобны опавшим листьям, ветер подует – все унесет.

В груди Бахтияра все оборвалось. Припомнился казненный за болтливый язык Сурен – казначей царицы. А что невероятного в словах Хусрау? Не устрашилась же Томирис злых языков и всеобщего осуждения за разрыв с Рустамом, проворонившим царский престол. Бросила без раздумья и сожаления спасителя и любимца массагетов, героя, богатыря, царского сына и все еще, несмотря ни на что, законного наследника тиграхаудского трона! А кто Бахтияр по сравнению с Рустамом? Если его убьют, ни одна слезинка не прольется над его трупом, даже для сына он чужой. А многие обрадуются.

– Рано хороните, – с усилием заставил себя усмехнуться Бахтияр. – Я слышал, в далеком Египте, в большой реке, водится рыба-зверь, которая проливает слезы, пожирая свою жертву. Боги сохранили реки массагетов от этих чудовищ, но не степи. Рано хороните, дорогие друзья, я еще живой и надеюсь прожить долго. Под моим началом семь тысяч «бешеных», а они стоят твоих двадцати тысяч, Шапур!

– И не тебе надо бояться царицы, а Томирис – тебя! – подхватил Кабус.

– Сладко поете. Допустим… Я говорю, допустим, – с трудом выдавил из себя Бахтияр. – Я пойду с вами. Что это мне даст? Какой мне прок в том, что вы, могучие вожди, свергнете царицу и станете всесильными? Разве что отплачу вам за вашу хлеб-соль хорошей возможностью посмеяться над глупым Бахтияром, после того как он станет ненужным. Я тоже говорю открыто: я не выступлю с вами против царицы. Лучше живой воробей, чем дохлый сокол!

– Мы не ошиблись в тебе, так может говорить настоящий мужчина! Прежде чем продолжим наш разговор, скажи нам, Бахтияр, только откровенно, как бы поступил ты, если бы был, подобно нам, вождем племени?

Бахтияр немного помедлил и твердо сказал:

– Так же, как и вы! Но я не вождь племени, и мой ответ вы знаете. Прощайте!

Бахтияр порывисто встал, но, еще немного помедлив, обронил:

– Пока царица не объявит вас мятежниками, я не вспомню об этом дне.

– Постой! Бахтияр, выслушай, что скажет Шапур, и, я думаю, ты узнаешь цену настоящей дружбе и братству.

– Ты знаешь, Бахтияр, что эта гора мускулов… Рустам, – глухо начал Шапур и, запнувшись, продолжал, – зверски убил моего единственного сына и наследника – Фардиса. Если поможешь свергнуть Томирис и отомстить Рустаму… – у Шапура перехватило дыхание от великой злобы, и он закрыл глаза, переживая. Оправившись, договорил: – Я произведу обряд усыновления и выдам за тебя свою дочь Балу!

– Думаю, звание вождя тохаров – самого могущественного племени массагетов лучше должности постельничего неблагодарной царицы? – вкрадчиво пропел Кабус.

Теперь уже у Бахтияра перехватило дыхание. Вожди быстро переглянулись. Хусрау подумал: «Достаточно. А то как бы с ума не сошел от радости. Надо дать ему возможность оправиться и переварить эту новость».

– Мы не торопим тебя, Бахтияр. Ты мужчина и воин, и я не собираюсь скрывать, что в случае неудачи тебя ждет не свадьба… Обдумай все и взвесь! И пусть твой разум подскажет решение. Как видишь, мы доверяем тебе.

Когда Бахтияр ушел, Шапур и Кабус набросились на Хусрау:

– Больно ты нянчишься с этим безродным выродком, надо было ковать железо, пока горячо. Вырвать клятву!

– Смотри, как бы он не использовал время, данное ему на размышление, на рассказ царице между двумя поцелуями о том, какой хороший и благородный заговорщик вождь аланов Хусрау.

– Чего стоит клятва в нашем деле? Бахтияр умен и коварен. Надо поглубже скормить ему приманку, чтобы поймать на крючок! А благородство?.. Что ж, игра в благородство – неплохое оружие в наших руках. Вспомните Рустама!

– Сравнил! – проворчал Кабус.

* * *

Бахтияр остановил коня у шатра царицы. Подскочили дружинники и взяли коня под уздцы. Опомнившись, Бахтияр вырвал поводья из их рук и поскакал к своей юрте.

Измена уже дала росток в его душе.

* * *

Бахтияр не находил себе места. На тайной встрече Хусрау подтвердил готовность Шапура хоть сейчас произвести обряд усыновления, а свадьбу сыграть, когда пожелает новоиспеченный сын. Но обе стороны отлично понимали, что это невозможно. Усыновление Бахтияра злейшим врагом открыло бы глаза Томирис и вызвало с ее стороны действия, не предвещающие ничего хорошего для заговорщиков. А уж о свадьбе, конечно, и говорить не приходится.

Видя колебания Бахтияра, Хусрау предложил взять с Шапура священную клятву исполнить обещанное, но Бахтияр насмешливо напомнил поговорку Кабуса: «Слова подобны опавшим листьям, ветер подует – все унесет». Осторожность подсказывала Бахтияру выжидать развития событий, набивая себе цену, но приманка была столь завораживающей, что он, боясь ее упустить, метался, как затравленный зверь. Хусрау понял – необходим толчок!

* * *

Шапур бушевал.

– Нашли дойную кобылу! Почему за все приходится отдуваться мне одному? Паршивые гузы пасут скот не на вашей, а на моей земле. Не вы, а я, старый дурак, ломался перед убийцей моего сына! А теперь, оскверняя светлую память Фардиса, вы подсовываете мне этого ублюдка Бахтияра в сыновья! Нет, довольно! Как говорит этот Бахтияр, всякому терпению есть предел. Усыновляйте сами!

– На мое жалкое племя он бы не клюнул…

– А у меня девять обалдуев-сыновей ждут не дождутся моей кончины, чтобы пустить по ветру все мои богатства, и вряд ли хитрый Бахтияр пожелает стать десятым.

– До чего же дошло! Мы прямо-таки пляшем перед этим выродком! «Дорогой Бахтияр, облагодетельствуй нас, выбери тамгу вождя, сделай милость!» До чего же мы уронили себя, вожди! Опомнитесь!

– Приходится. Высокая цель требует жертвы. Но уверяю тебя, Шапур, недолго это будет длиться. Свергнем царицу – возьмем власть! А тогда вышвырнем гузов, убьем Рустама, а Бахтияра повесим тебе на утешение перед твоей юртой. Любуйся!

– Нет, нет! Так дешево он не отделается. Только живьем! Я ему покажу разницу между благородными вождями и безродным ублюдком! Последним рабом сделаю! Он будет у меня до конца дней своих жить в дерьме, жрать навоз и пить мочу! Я хочу насладиться до конца!

– Вот видишь, Шапур? Остался последний шаг до нашей цели… Один шаг!

– Хорошо, я согласен! Усыновляю сукина сына, будьте свидетелями. Но он – моя добыча!

– Твоя, твоя, тем более что и усыновлять тебе не придется сукина сына…

– Ка-а-ак?

– До выступления против царицы невозможно. А после… нет надобности.

– Прекрасно! Гора с плеч, камень с сердца. Слава богам, избавившим меня от этого гнусного обряда!

– Но без Бахтияра нам царицу не осилить! Залог нашего успеха в быстром захвате царицы, а схватка с «бешеными» всколыхнет всю степь…

– Ради святых духов наших предков, Хусрау… – плачущим голосом сказал Шапур. – Не мучай! Что ты еще придумал, говори сразу.

– Надо заарканить жеребца, а это может сделать твоя… дочь!

– Что-о-о? – взревел Шапур. – Как ты смел, негодяй, предложить такое? Ты собственной кровью заплатишь мне за это гнусное предложение!

– Шапур, Балу обещана мне, и она моя невеста, – побледнев, встал со своего места Хусрау.

– Уж не хочешь ли ты, негодяй, подсовывая мою дочь подлому рабу, отделаться от нее и этим унизить меня и опозорить мои седины?

– Даже смерть не заставит меня отречься от Балу, которая для меня дороже жизни, но с тобой говорить невозможно. Гнев окончательно помутил твой разум!

– Не виляй, подлец! Я убью тебя и задушу Балу, прежде…

Откинув полог, в юрту вошла Балу. «Ох и вовремя же ты появилась, дорогая», – подумал с облегчением Хусрау, еще накануне поделившийся с Балу своими планами. Балу, гибкая, стройная, с диковатым взглядом жгуче-черных глаз, подошла к отцу и протянула ему большую чашу с кумысом.

– Успокойся, отец. Выпей кумыса. Как плохо ты знаешь свою дочь, если мог усомниться во мне. Разве в моих жилах не твоя благородная кровь? Разве не живет во мне фамильная гордость Шапуров? Я никогда не унижусь, подобно Томирис, до связи с подлым рабом! Но если это нужно для возвышения рода Шапуров, то позволь мне, отец, поиграть с этим красавчиком и бросить его к твоим ногам, как связанного барана, покорным и смирным.

Шапур залпом осушил чашу и, взглянув с восхищением на дочь, захохотал.

– Да, моя дочь, дочь Шапура, не Томирис! Что ж… если твой жених… ха-ха-ха… настаивает… Хо-хо-хо! Сам настаивает, о святые!.. Хи-хи-хи… то я не против, доченька.

* * *

– Смотри, Хусрау, как бы соперничество с царицей не завело твою невесту далеко… Рискуешь не только Балу, но и будущим званием вождя тохаров, суешь свою голову в пасть рыбы-зверя, о котором рассказывал этот самый Бахтияр, – сказал Кабус, когда вместе с Хусрау вышел от Шапура. – Не было еще на свете мужчины, способного предугадать поступки женщины. – И убежденно добавил: – И не будет вовеки!

– За других женщин не поручусь, но свою Балу знаю хорошо. Она не унизится до связи с Бахтияром уже потому, что ее в этом опередила царица. Балу никогда не захочет быть второй и, как настоящая женщина, чтобы превзойти соперницу, постарается стать желанной, но недоступной!

– Смотри, Хусрау, не промахнись!

* * *

Грозное событие отодвинуло все враз. Запылали костры на курганах. Запаливая коней, мчались гонцы от края до края – в страну вторгся враг! Враг страшный – савроматы!

Кочевые народы, соседи и братья, массагеты и савроматы жили настороженно. Как два могучих зверя, они кружили друг вокруг друга, рыча и пугая оскалом страшных клыков и иногда сходясь в короткой и яркой, как вспышка молнии, схватке; и, тут же отпрянув, продолжали угрожать, не вступая, однако, в кровавый бой, который, как они чувствовали, мог стать для кого-то из них последним.

На этот раз массагеты и савроматы схватились всерьез. Противостояние стало затяжным и трудным. Царицу савроматов Ларкиан принудили к войне ее новые подданные – аланы. Испокон веков самый беспощадный и непримиримый враг – это близкий, ставший врагом. Побежденный в борьбе за власть и вынужденный бежать из родных кочевий, старый, но все еще могучий, как зубр, Батразд – вождь аланов, грозный враг Спаргаписа, все эти долгие годы копил злобу. Она заполнила его всего, стала главной целью жизни. Смерть Спаргаписа, вызвав припадок ярости, еще больше распалила вождя аланов – если старый, хитрый лис и здесь обманул его, увернувшись от страшной кары, то пусть кровью и страданиями заплатит его семя – царица Томирис! И сейчас, через десятилетия, вспоминая, как подлый Спаргапис, обольстив его, как слабую бабу, использовал силу аланов для расправы со своими врагами, а затем, окрепнув, обрушился всей мощью на него – своего благодетеля и спасителя, заставив позорно бежать, Батразд стонал, вскрикивал, скрежетал зубами и плакал злыми слезами.

Ларкиан оценила силу аланов и, признаться, несколько побаивалась угрюмого Батразда с его сыновьями-великанами. Недавние пришельцы, длинноногие богатыри аланы, сразу же заняли, наряду с сильнейшими племенами сираков и аорсов, ведущее положение в савроматском союзе племен. Прежде соперничавшие аорсы и сираки, обеспокоенные могуществом нового племени, предав забвению междоусобные свары, заключили негласный союз между собой, чтобы удержать господствующее положение своих племен.

Умная Ларкиан, учитывая чувства, испытываемые аланами к своим прежним сородичам – массагетам, поселила племя подальше от границ с саками, чтобы не втянуться в преждевременную войну с грозными соседями. А чтобы гнев аланов нашел себе выход, выделила им пастбища и угодья в предгорьях Кавказа, рядом с сонмом разбойничьих племен и народов. В кровопролитных войнах с меотами, синдами, галгоями аланы далеко раздвинули своими мечами пределы савроматских владений, войдя железной занозой в самое сердце Кавказа. И когда Батразд свалил к ногам Ларкиан отрубленные головы вождей побежденных племен вперемешку с богатыми трофеями, царица савроматов подчинилась требованию аланов идти на массагетов!

* * *

Обширную долину у подножия Черных гор заполнили сакские воины. Дым тысяч костров сливался в темно-серые изменчивые облака. Внимание всех было приковано к словно срезанной, плоской вершине огромного кургана, на которой собралась вся родовая знать массагетов: главный жрец Тор, царица Томирис, верховный вождь сакской армии Рустам, жрецы, вожди, старейшины, батыры. Они стояли, образовав полукруг у площадки, на которой горел огонь священного очага под бронзовым треножником, и отблески пламени скользили по лезвию огромного, в рост человека, меча – воплощения духа войны, вонзенного острием глубоко в землю. Беспокойно подрагивая всем телом, переминалась с ноги на ногу привязанная за железный штырь молочной белизны кобылица. Ее доили две жрицы. Одна дергала за тугие соски, другая подставляла горловину бронзового сосуда под звенящие струи.

Тор, взывая к духу войны быть милостивым и благожелательным к сынам сакского народа и не лишать их своего покровительства, взял из рук жриц сосуд с кобыльим молоком и излил его на меч. Затем, простерев руки над духом войны, стал пронзительным голосом заклинать его вдохнуть в своих сынов – саков богатырскую силу, непреодолимое мужество и беспредельную отвагу для победы над злыми савроматами. Жалобно заржав, забилась судорожно кобылица, которой надрезали шею, вскрывая вену. Жрец-помощник поспешно подставил пустой сосуд под теплую струю и, наполнив его, передал главному жрецу, а тот опрокинул сосуд над мечом.

Теперь наступила очередь Рустама. Верховный вождь массагетов твердым шагом подошел к священному мечу, вынул свой акинак и с легким звоном коснулся им духа войны, затем вложил акинак в ножны. Главный жрец Тор, обмакнув палец в жертвенную кровь, начертал на лбу Рустама ломаный крест – символ солнца. Рустам вскинул руки вверх, и разом вспыхнули по всей долине мириады огней. Это каждая десятка зажгла факелы от своего костра. Гулко забили барабаны. Рустам возложил правую руку на плечо Скилура, вождя абиев, тот, сплетя рукой руку Рустама, другую положил на плечо Шапура, вождя тохаров, который проделал то же самое, возложив свою руку на плечо Бевараспа, и так сомкнулся круг из вождей всех двенадцати племен. За ним образовался большой круг – из старейшин и батыров массагетских родов. В такт дробному ритму, плечо к плечу, нога к ноге, начали вожди боевой танец саков. Его подхватили все воины, и вскоре вся долина закружилась огненными кругами. Ритм все убыстрялся и убыстрялся. От топота сотен тысяч ног гудела степь. Грозный боевой танец объединил людей из разных родов и племен в единый монолитный народ!

* * *

Третий год длилась кровопролитная и изнурительная война. Не сговариваясь, враги делали передышку, зализывая раны и готовясь к новому прыжку. И, наконец, сошлись в решительной схватке.

Они, как звери, вгрызались друг в друга, стремясь скорее добраться до горла и, вонзив клыки, захлебнуться сладкой вражеской кровью.

Бой раздробился на тысячи поединков. На Рустама страшились взглянуть и свои, и чужие. Он носился по полю битвы, как воплощение смерти, сея гибель вокруг себя. Но это были савроматы, и они стояли насмерть, не пятясь, погибая там, где стояли.

Ларкиан, наблюдавшая за битвой с возвышения, поняла, что, пока не будет уничтожен Рустам, врагов не одолеть, и процедила сквозь зубы:

– Неужели у нас не найдется витязя, способного сразить это страшилище?

Седоволосый Батразд склонился перед Ларкиан и попросил оказать ему милость, поручив эту славную для воина задачу.

Ларкиан подумала: «Могуч, но стар… погибнет. Но что за беда? Батразд толкнул меня на эту войну, пусть и расхлебывает. Да и слишком опасным становится вождь аланов». И вслух сказала:

– Я очень многим тебе обязана, чтобы отказать в этой просьбе. Иди и победи, вождь!

Томирис увидела, как железный клин – Батразд с сыновьями и телохранителями – врезался в живое тело сакского войска, рассекая его, как нос ладьи речную воду. Наткнувшись на Рустама, клин сам уподобился воде, обтекая сакского богатыря, словно утес, и сомкнулся за его спиной. Рустам был окружен.

Томирис уже подняла руку, чтобы послать на выручку «бешеных», но опустила ее, увидев, что предстоит поединок. И действительно, сыновья и телохранители-аланы, повинуясь Батразду, образовали круг, освобождая место для ристалища. Оба войска замерли в ожидании. Но схватка была недолгой Лишь на мгновенье задержалась рука Рустама при виде седой бороды, и… страшный удар обрушился на аланского вождя… голова с седой бородой мягко подпрыгнула на земле, покатилась и застыла лицом вверх. Вопль горя и отчаяния огласил равнину. С яростью, мешая друг другу, бросились сыновья Батразда на Рустама. Рыча, как дикий зверь, отбивался сакский богатырь и, отбившись, прорвался сквозь строй аланов. И пока сыновья Батразда разворачивали коней, чтобы вновь исступленно броситься на убийцу отца, Рустам сам ударил по ним. Снова окруженный, словно лев сворой волкодавов, он валил, валил сыновей Батразда одного за другим и опять вырвался из кольца.

Томирис поняла – наступил перелом, и бросила в атаку «бешеных». Массагеты перешли в наступление по всей линии.

Ларкиан увидела, что еще миг – и савроматы будут смяты, и повела за собой женскую конницу – свой последний резерв. С диким визгом мчались бесстрашные одногрудые амазонки. Все смешалось. Никто не щадил никого и не ждал пощады сам. Два войска уперлись, как горные архары рогами, лоб в лоб. Казалось, что и массагеты, и савроматы решили полечь все до единого на этом окровавленном поле.

Томирис оглянулась. Никого. Все брошено в бой, кроме сотни личных телохранителей и жалкой кучки челяди.

– Все до единого за мной! – закричала царица и хлестнула плетью коня.

Это был момент, когда на весах единоборства установилось абсолютное равновесие, и достаточно было крохотной песчинки, чтобы перевесить. Отряд Томирис и явился такой песчинкой. Ничтожный по силам, он неожиданно оказал огромное психологическое воздействие на противника, и савроматы не выдержали. Дрогнули. Побежали. Бежали, объятые паникой.

* * *

У Томирис конь был свежее, и она догоняла Ларкиан. Все чаще и чаще оборачиваясь, царица савроматов погоняла и погоняла свою лошадь. Увидев, что настигнута, Ларкиан, обернувшись, выстрелила из лука. Стрела угодила под глаз вороному коню Томирис, и, прежде чем он упал, всадница успела соскочить с него, перекатилась по земле и быстро поднялась. Схватив лук и твердо упершись ногами в землю, Томирис вытянула вперед левую руку с луком, приладила стрелу, оттянула правой рукой тетиву до мочки правого уха и спустила ее. Упругие пластинчатые плечи лука, согнутые до предела, распрямились. Стрела, пущенная со страшной силой, пробив панцирь царицы савроматов, вонзилась между лопатками. Ларкиан начала запрокидываться на круп лошади, затем ее тело скользнуло по крутому крупу мчавшегося коня, свалилось на землю.

Томирис, слегка прихрамывая, подошла поближе. Царица савроматов лежала боком, неловко подвернув ногу, надломленное древко стрелы торчало из спины. Ларкиан была мертва.

Томирис, коротко вздохнув, сказала подоспевшим воинам:

– Передайте через пленных тело царицы савроматам. Пусть окажут ей свои почести.

* * *

Отбросив савроматов за Даик[15], саки возвращались в родные степи. Кочевья встретили победоносное войско не ликующими кликами радости, а пепелищами разоренных аулов, толпами беженцев, горестными воплями вдов и плачем детей.

Суровая складка пролегла на лбу Томирис при виде народного горя. Воспользовавшись тем, что все силы массагетов были брошены в огонь войны с савроматами, гургсары и каспии, подобно смерчу, прошлись по земле саков, предавая все огню и мечу, истребляя мужчин от мала до велика, а женщин и скот угоняя в неволю.

На малом совете вождей главы племен, срываясь на крик, перебивая и мешая друг другу, требовали немедленного возмездия. Томирис медлила с решением, понимая, как утомлено войско, тем более что значительная часть воинов разъехались по дальним кочевьям сразу после окончания боевых действий. Чтобы собрать всю армию под бунчуки, нужно время, и немалое.

В шатер непрошено вошел Бахтияр и растерянно сообщил, что в царском стане собрались несметные толпы людей и они… требуют, чтобы царица вышла к ним. Томирис изумленно подняла бровь. Немного поколебавшись, поднялась с места и вышла к народу, разгневанная. Она готова была отдать приказ «бешеным» плетками разогнать это сборище, но что-то ее насторожило. Перед ней в грозном молчании стоял народ, а не скопище привычно покорных людей. Томирис стояла надменная, вопросительно изогнув бровь. Вдруг толпа взорвалась криками: «Веди нас, царица, на гургсаров!», «Веди на каспиев!», «Мщение!»

Из толпы выдвинулся тщедушный старичок и, обратившись к царице, сказал надтреснутым голосом:

– Голос народа, царица, голос богов. Веди народ на врага!

Томирис не верила в силу этого скопища плохо вооруженных людей, но народ смотрел на свою царицу с таким требовательным ожиданием, что она не посмела отказать.

* * *

Гургсары и каспии ждали массагетов на самой границе, в песках Черной пустыни. Массагеты были знакомы с излюбленной тактикой каспийских племен. Ударной силой у них являлся правый фланг, где сосредоточивались отборные части их армии, чтобы, разгромив более слабый противостоящий фланг противника, боковым ударом смять центр и уже всеми силами довершить разгром врага. Неожиданно для вождей Томирис предложила применить против гургсаров и каспиев их же тактику.

Массагеты создали ударный кулак на своем правом фланге, оставшиеся боеспособные отряды составили центр, а против сильнейшего фланга противника – многочисленное, но слабо вооруженное, безлошадное народное ополчение. Ими командовал Скилур, который дал клятву Томирис продержаться как можно дольше. Центр взял себе Рустам, понимая, что от его стойкости и упорства будет зависеть исход битвы. Правое ударное крыло возглавил Бахтияр. Царица не устояла перед страстной мольбой возлюбленного и, вопреки тайному и явному сопротивлению военачальников, поручила выполнение решающей задачи своему фавориту. В таком построении массагетов был риск, все зависело от того, какой фланг быстрее сокрушит противостоящие силы, но Томирис учитывала и силу гнева, и жажду мести массагетов, которые должны были удвоить их мужество и отвагу.

Это был тяжелейший бой, полный неожиданных событий. Суровый урок был преподан Томирис, бывшей на волосок от гибели по собственной вине, и в то же время эта битва помогла увидеть силу, которой она раньше пренебрегала, найти опору там, где прежде не искала.

Перед началом сражения Рустам послал гонца к Бахтияру с приказом бросить предварительно на позицию противника легкую конницу и прощупать намерения врага. Упоенный властью и уверенный, что настал час его славы, Бахтияр пренебрег этим советом. Возможно, если бы Рустам не употребил слова «приказ», Бахтияр поступил бы более осторожно, но, оскорбленный повелительным тоном командира центра (общий командующий не был назначен), он повел воинов в прямую атаку. Цвет сакской армии, возглавляемый «бешеными», с пронзительным воем и улюлюканьем устремился на левый фланг противника и завяз в барханах. Бахтияр попал в ловушку, заготовленную врагом. Держась за животы, надрывались от хохота гургсары и каспии, видя, как барахтается в песках конница Бахтияра, а кони брюхом напарываются на врытые в землю и присыпанные сверху песком заостренные колья.

Поспешность Бахтияра поставила саков в тяжелейшее положение. Рустам, при помощи разведки распознавший уловку противника, приказал срывать с кибиток и повозок кошму, войлок и бросать их на барханы. Бесстрашно, под непрерывным обстрелом из луков саки выполняли приказ Рустама.

Окаменевшая Томирис смотрела на гибель лучшей части своей армии. «Я, я виновата! В делах царства сердце должно молчать. Моя вина. Покарайте меня, боги, но пощадите его!» – шептала еле слышно помертвевшими губами царица, и слезы катились по ее щекам и падали на гриву коня.

Позади царицы стояла группа вождей, Шапур, Михраб, Кабус и Хусрау поставили свои дружины под бунчук Бахтияра, но сами наотрез отказались участвовать в битве под началом молокососа-выскочки, и царица должна была молча стерпеть этот вызов. Боясь столкновения между Рустамом и Бахтияром, она не назначила верховного вождя, воля которого была бы непререкаемой в боевой обстановке, и этим развязала руки своим недругам. Если до начала сражения они выражали недовольство невнятным ворчанием, то теперь, возмущенные бессмысленной гибелью саков по вине бездарного вояки, они вслух награждали Бахтияра самыми нелестными прозвищами, зная, что эти ядовитые стрелы без промаха разят сердце царицы.

Томирис, внутренне содрогаясь, молча выслушивала злобные выкрики осмелевших вождей. «Так мне и надо! Молчи, глупое сердце. Обливайся кровью и молчи!» – кляла себя царица и вдруг крепко сомкнула веки, закусила губу и вонзила ногти в ладони. С волчьим воем на пешее ополчение массагетов двинулась ударная сила гургсаров и каспиев. «Все! Это конец!» – с отчаянием подумала Томирис. В ушах звенело, перед глазами поплыли круги, закружилась голова. «Только не упасть. Только не упасть», – твердила про себя Томирис. Словно издалека донесся злобный выкрик Шапура: «Баба останется бабой, хотя и назовет себя царицей!»

И вдруг позади наступила тишина. Удивленная Томирис медленно открыла глаза, посмотрела вдаль и тихо ахнула. Подобно Бахтияру, увязшему в песках, отборные части врага увязли в пешей толпе недрогнувшего ополчения. Саки, муравьями облепив тяжеловооруженных всадников, били их палицами, секирами, дубинами, стаскивали с коней, душили руками. Некоторые из ополченцев, оседлав вражеских коней, продолжали сражаться в конном строю. Народная ярость оказалась сильнее оружия.

Тем временем, наконец, по настланным кошмам перевалил через барханы Рустам и, отрезая противника от правого фланга, ударил по центру гургсаров и каспиев. Спасая положение и пользуясь тем, что атака Бахтияра захлебнулась, левый фланг, обнажая свои позиции, поспешил на помощь центру, который рассыпался под сокрушительными ударами отрядов Рустама. Этим богатырь спас своего соперника от гибели.

Отчаянным усилием, по обнаруженному дорогой ценой узкому проходу обезумевший от позора Бахтияр вырвался с остатками своего войска на простор и с бешенством ударил справа по гургсарам. Рустам, видя, что Бахтияр замкнул кольцо, с небольшим отрядом бросился на выручку Скилуру, но ополчение уже начисто истребило вражеское войско.

Радость, охватившая Томирис, была настолько огромной, что ей сделалось плохо. Прижав руки к неожиданно занывшему сердцу, она подумала: «Вот где сила! В народе я найду опору против вождей!»

* * *

На этот совет вожди явились как никогда быстро. Вчерашние события настолько взбудоражили их, что шатер, где они собрались, напоминал гудящий улей. Томирис запаздывала, и вожди, ерзая от нетерпения, снова и снова обсуждали речь царицы, с которой она обратилась на еще не остывшем от битвы поле к своему победоносному войску.

Горячо, со слезами на глазах поблагодарив воинов за любовь и преданность, за самоотверженность и мужество в бою, царица с печалью помянула тех, кто сложил свои головы в этом кровавом побоище. Особо отметив героизм народного ополчения, она объявила, что каждый ополченец получит коня, оружие, по двадцать овец, корову и верблюда. Не успели стихнуть крики радости, как царица добавила, что самые храбрые ополченцы, которых назовут их же товарищи, будут зачислены в гвардию царицы, в ряды «бешеных». Массагеты притихли от неожиданности.

До сих пор в гвардии служили только представители родовой знати: сыновья, близкие родственники и сородичи степной аристократии, очень дорожившие этим правом и ревниво оберегавшие чистоту своей среды, да особая каста профессиональных воинов, совместная служба с которыми не задевала сословной спеси благородных гвардейцев. Эта каста состояла из осиротевших в раннем возрасте детей, потерявших своих родителей во время войны, стихийных бедствий или же полоненных во время набегов, походов. Такие дети содержались при царском дворе и назывались царскими воспитанниками. Действительно, воспитанные в духе почитания и беззаветной преданности царской фамилии, пройдя суровую, полную аскетизма школу воинского искусства, они становились наиболее надежными и верными телохранителями, и только из них формировалась личная охрана царских особ. Новая гвардия была создана хитроумным Спаргаписом для укрепления царской власти. Она была опорой и служила карающим мечом в руках правителя. Служба в рядах «бешеных» ближайших сородичей степной аристократии укрепляла связь царя и знати, в то же время они являлись как бы заложниками при царском дворе для обеспечения покорности степных владык. А чтобы не зависеть полностью от благородных гвардейцев и обезопасить себя, Спаргапис и создал особую часть, беспредельно преданную.

Потому такое удивление и даже недоверие вызвали слова царицы у простого люда.

Нетерпение достигло предела, когда наконец соизволила явиться на совет та, по чьей вине едва не было проиграно сражение, та, которая попрала священные права вождей в своей неслыханной по бесстыдству речи перед подлым народом. Вопреки ожиданию, царица не выглядела смущенной и виноватой, а вошла гордо, с высоко поднятой головой.

Едва дождавшись, когда Томирис усядется на походный трон, Шапур обрушил на нее град упреков.

– Царица, только чрезмерной радостью можно объяснить затемнение твоего рассудка, когда ты, посягнув на наши права, самовольно произвела раздел военной добычи. Испокон веков это право принадлежало Великому совету вождей и старейшин, и ни один царь, в том числе и сам Спаргапис, не посягал на это священное право. Вожди возмущены твоим самоуправством. Как ты могла без согласия Великого совета отвалить столько добра этим безродным бродягам и нищим?

Томирис сурово оборвала Шапура:

– Нищие? Да! Но не безродные! Они такие же сыны своей земли, как и вы, благородные вожди. И вчера они это доказали, бросившись с голыми руками и дубьем на вооруженного, закованного в железо врага. А ведь некоторые увешанные оружием вожди в то время, когда народ проливал свою кровь, прятались за спиной своей царицы.

Все невольно посмотрели на побагровевшего Шапура, побледневшего Михраба, позеленевшего Кабуса и посеревшего Хусрау.

– Я не нарушила справедливости, – продолжала Томирис, – а восстановила ее. Вспомните, что происходило на Совете при дележе добычи. Крик и шум, споры, свары, раздоры, а в конце концов сильные получали все, слабые – ничего. В ополчении собрались люди из всех племен и родов, они своим подвигом заслужили награду, и никто из них не обделен, я думаю – это справедливо. А разве не справедливо дать оружие тем, у кого его нет? Или вы хотите, чтобы эти люди опять пошли на врага с голыми руками, в то время как у других лишнее оружие ржавеет от безделья, развешанное для красоты на стенах юрт? Нет, я не нарушила законов, не попрала справедливости. А впрочем, я уже повелела выдать героям их заслуженную долю, и если это не нравится Шапуру, что ж, пусть попытается отобрать.

Хусрау понял – царица выиграла, и, чтобы предупредить опасную и неуместную сейчас вспышку Шапура, поспешно заговорил:

– Кто может усомниться в мудрости нашей повелительницы? С какой дальновидностью она распорядилась добычей! После двух тяжелых войн и неисчислимых потерь, понесенных нами, как никогда нужны новые дружины воинов. Никто не может поручиться, что уже завтра нас не ждет кровавый бой. Конечно, и нас, вождей, понять можно – нарушены вековые традиции, ущемлены наши права, но будем выше обиды, благородные вожди. Воля царицы – закон, и не нам, верной опоре трона, нарушать его. Что сделано, то сделано, царица не может брать обратно слово. Честь царицы – наша честь. Царская власть сильна нашей поддержкой, а в могуществе царской власти наша сила. Союз – царица и вожди – должен быть нерушим! И мы доказываем верность этому союзу не только своей преданной службой, но и тем, что укрепляем твой трон, царица, посылая в твою гвардию своих детей, родных и близких, и я не думаю, что ты захочешь оборвать нашу кровную связь и только пошутила насчет службы этих… простолюдинов в рядах «бешеных». Если смешать сливки с тухлой водой, получится отвратительный напиток – нельзя марать благородную чистоту рядов царской гвардии, не могут сыновья вождей служить рядом со своими пастухами и слугами. Гвардия царей – их лицо, так не безобразь же свое божественно прекрасное лицо, царица, на смех соседям.

– Спасибо, Хусрау, за лестные слова о моем лице, но в свою гвардию я предпочитаю брать воинов не за красоту, а за мужество. «Бешеные» – моя личная дружина, и в ней будут служить люди, лично мне преданные. Ты хорошо сказал, Хусрау, что царица не может брать своего слова назад. Я не возьму! Вот ты через каждые два слова утверждал, что я – ваша мудрая царица и повелительница, а вы – моя опора и верные слуги, но что же получается? Мои слуги – вожди могут набирать в свои дружины кого угодно, и царица не имеет права в это вмешиваться, а вот верные слуги смеют указывать своей повелительнице, кого ей брать в свою гвардию. Не кажется ли тебе это дерзостью? Мне кажется. А насчет простолюдинов… Если даже в рядах десяти тысяч «бессмертных» великого царя Персии, царя четырех стран света, служат конные отряды саков, то почему же я должна закрыть им доступ в свою гвардию? Ну а соседи… что ж, они перестанут смеяться, когда встретятся лицом к лицу с моими «бешеными»!

Первым порывом вождей было немедленно отозвать из гвардии своих близких. Но вот призадумался один, вздохнул другой… Служить в гвардии считалось большой честью. «Бешеные» за свою удаль были любимцами массагетов и пользовались уважением и почетом. Служить в гвардии было выгодно, царица была внимательна и щедра к своим воинам. Служить в гвардии было полезно – близость к царскому двору обещала немалые выгоды в дальнейшем. «Ну отзову я их, – размышляли вожди, – царица пополнит ряды своих головорезов этими оборванцами, приласкает, обогреет, наградит с присущей ей щедростью, а наши сыновья будут с нетерпением ждать родительской смерти, изнывая от безделья в родных кочевьях».

Томирис вопросительно оглядела вождей. Они молчали.

* * *

Сурово встретила Томирис вождей гургсаров и каспиев, явившихся с изъявлением покорности и мольбой о пощаде. Суровы были и условия, продиктованные ею: возвращение всех массагетов, угнанных в плен, троекратное возмещение убытков, понесенных саками от вероломного нашествия. Гургсары были обязаны поставить оборонительное и наступательное вооружение на пять тысяч воинов, а каспии – выставлять периодически сменяемый трехтысячный отряд на границе массагетов и савроматов для несения караульной службы. А чтобы условия не нарушались, были взяты заложниками сыновья влиятельных вождей и старейшин.

Массагетская верхушка настаивала, умоляла царицу дать повеление о вторжении армии в пределы владений гургсаров и каспиев и так наказать их, чтобы потомки даже в седьмом колене со страхом и ужасом вспоминали о гневе сакского меча. Сейчас, когда сломлена их военная мощь, когда враги в панике, самое время наказать их за вероломное нападение, считали сторонники вторжения.

Но Томирис лишь обронила:

– Нельзя врага доводить до отчаяния.

* * *

Возвращающиеся войска массагетов встретил гонец, посланный Михрабом, который шел в авангарде с легкой конницей. На пути саков встал со своим железным войском властелин Хорезма Артава.

Земледельческий Хорезм был островом среди бушующего моря кочевых народов. Лишь могучие стены городов и высокое мастерство ремесленников, ковавших непроницаемые щиты и панцири, спасли Хорезм от гибели. Правда, и сами кочевники не стремились окончательно погубить страну, торговля с которой была очень выгодна – изделия хорезмских мастеров высоко ценились в степи, но тем не менее почти каждый год, а то и дважды в году Хорезм подвергался нападению своих соседей, которым не давали покоя богатства этой страны. Но всякий раз, как феникс из пепла, восставал многострадальный Хорезм и, благодаря золотым рукам хорезмийцев, богател и становился краше прежнего.

Самыми опасными для Хорезма были массагеты, и не без участия Артавы ворвались в сакские степи гургсары и каспии. Много золота, драгоценной утвари и дорогих тканей перекочевало из сундуков царского хранилища Хорезма в войлочные кибитки вождей прикаспийских племен.

Артава считал, что наконец-то наступил час Хорезма. Тяжелая, кровопролитная война с савроматами, окончательно обескровившая битва с гургсарами и каспиями… «Ведь не железные они! – размышлял хорезмский владыка. – Такие же люди из крови и плоти, как и все. Третьей войны, теперь с моей могучей державой, им не выдержать! Надо покончить со слишком опасным соседом ради спокойствия Хорезма. Такой возможности больше не представится!»

Все складывалось как нельзя лучше. Была собрана самая большая армия за все времена существования Хорезма. Гадалки и предсказатели были единодушны, суля благоприятный исход войны. Воины, которым были известны столь радужные предсказания, а также тяжелые, невосполнимые потери извечных врагов, рвались в бой, чтобы разгромить досель непобедимые, а сейчас ослабевшие и едва бредущие по степи отряды массагетов.

* * *

Срочно созванный Совет вождей выслушал план Рустама – ударить тремя клиньями – и, согласившись, поспешил объявить его верховным вождем.

Медленно поднялась с места царица.

– В двух войнах мы потеряли слишком много воинов. Даже в случае успеха, в чем я сомневаюсь, удар тремя клешнями по закованному в железо войску хорезмийцев обойдется нам очень дорого. Так дорого, что следующий враг возьмет нас голыми руками. Если Артава осмелится первым выступить против нас, значит, он считает нас совершенно обессилевшими, иначе не выступил бы, не рискнул. Что ж, пусть так думает. Это поможет нам победить Артаву хитростью, малой кровью.

– Я не привык хитрить в бою, – буркнул Рустам.

– Жаль. На войне кроме силы и ум нужен. Что ж… я отстраняю Рустама от командования.

– А кто же будет командовать? – почти враз спросили осипшими от волнения голосами вожди.

– Я! – спокойно сказала Томирис.

Вожди онемели.

* * *

Томирис разделила все войско на три части. Первую – группу из легкой конницы, подвижной и маневренной, царица поручила Михрабу, который так обрадовался, что у него что-то заклокотало в горле. Рустам и Бахтияр со своими отрядами вошли во вторую группу под начало Скилура. А третью, самую отборную, царица неожиданно предложила возглавить Шапуру. Он с величайшим изумлением посмотрел на Томирис, но царица знала, что делала. Шапур не забыл оскорбления, нанесенного ему на Совете вождей после битвы с прикаспийскими племенами, и, чтобы смыть обвинение в трусости, теперь все силы приложит, чтобы доказать свою доблесть.

* * *

Плотные ряды хорезмийцев, сверкая доспехами на солнце, уже ожидали массагетов. За пешими шеренгами расположились железные квадраты знаменитых катафрактариев – тяжелой кавалерии Артавы.

Легкая конница Михраба на своих юрких лошадях начала схватку, жаля стрелами и дротиками малоподвижные ряды хорезмийцев, и, помня строгий наказ Томирис, не ввязывалась в решительный бой.

Хорезмийцы не выдержали. Поодиночке, мелкими группами стали выбегать из рядов, нарушая строй. Видя это, Артава приказал катафрактариям двинуться на врага, а за ними, не нарушая строя, следовать ускоренным шагом пешему войску. Саки Михраба, пятясь и не принимая боя, продолжали осыпать преследователей стрелами.

На пути хорезмийцев встал второй отряд массагетов под командованием Скилура. Увидев среди кочевников Рустама, Артава облегченно вздохнул: «Вот в чем дело! Томирис заманивала меня на этот отряд, составляющий главные силы». И Артава приказал бегом, с ходу атаковать саков. Закованная в железо армия хорезмийцев ринулась на врага. Под тяжелыми ударами ряды массагетов прогнулись, и после короткой рукопашной саки дрогнули и… побежали. Упоенные невиданной победой, позабыв обо всем на свете, хорезмийцы с ликующими криками, расстроив свои боевые порядки, бросились преследовать врага – и вдруг… Перед хорезмийцами встал монолитный строй отборного сакского войска, а бежавшие до этого, казалось бы, в полном беспорядке массагеты, внезапно повернув назад двумя по-змеиному гибкими лавами, захлестнули, словно арканом, все хорезмийское войско, полностью взяв его в окружение.

Артава понял, что еще мгновенье – и начнется избиение его войска, и приказал сложить оружие и сдаться на милость победителя.

* * *

С тревогой ждал беззащитный Хорезм вторжения страшных массагетов. Но Томирис на Хорезм не пошла. Выговорив ежегодную дань зерном, скотом, оружием, чудесными изделиями искусных хорезмских мастеров, она отпустила Артаву и его обезоруженное войско.

Произошла крупная стычка с вождями, настаивавшими на немедленном походе на Хорезм. Особенно неистовствовал Шапур, перед глазами которого уже сверкали груды золота, высились горы захваченных трофеев и шли вереницы рабов.

– Если хочешь иметь шерсть, не снимай ее вместе со шкурой, – сказала Томирис и закончила: – На Хорезм мы не пойдем!

– Почему? – вскричал Шапур.

– Потому что так пожелала ваша царица, – спокойно ответила Томирис. – Совет окончен, благородные вожди!

* * *

Удаляясь от шатра царицы, Шапур, брызгая слюной, шипел в ухо Хусрау:

– Доколь? Доколь мы будем терпеть эту обнаглевшую бабу? По сравнению со своим чадом коварный Спаргапис был невинным ягненком!

– Очень сожалею, что думал, будто Шапур носит на плечах умную голову, – процедил Хусрау. – Разве тебе не ясно, что не остывшие от трех победоносных войн массагеты поддержат свою обожаемую царицу во всем! И она знает это. И то, что ты называешь наглостью, вовсе не наглость, а сознание своей силы! Пойдешь сейчас против нее, раздавит и не поморщится. Саки промолчали, когда она отстранила Рустама, в непобедимость которого они слепо верят, – какой риск! Но она выиграла, и теперь трон ее незыблем. Ну что можно ей сейчас противопоставить? Дружины наших трех племен? Да наши воины обратят свои акинаки против нас! Ох, Шапур, я боюсь другого… Царица – умнейшая женщина, и она что-то готовит. Не может быть, чтобы она полностью не использовала такие благоприятные для нее обстоятельства. Но что? Ты говоришь – Спаргапис. Спаргапис был умен и хитер, но как-то по-нашему хитер, по-степному. Царица – другое дело. Она особой породы. Как она быстро скрутила нас! Я боюсь ее, Шапур! И поэтому пойду против нее до конца. Отстранить Рустама перед решительной битвой! Подставить свою голову под акинак! Она ужасная женщина, Шапур!

А в это время Томирис ходила по своему шатру, погруженная в глубокие раздумья: «Вожди смолчали. Чувствуют, что сейчас сила на моей стороне. Затаились. Никогда не простят! Чтобы усмирить хищника, надо бить его. Бить сильно, беспощадно. Бить беспрестанно. Показать, что ты сильнее его и не боишься. И тогда он будет лизать тебе руки, которыми ты его била. Надо нанести удар. Удар страшный, ошеломляющий. Надо выбить почву из-под ног вождей».

* * *

Возвращение на родину массагеты ознаменовали торжественными похоронами павших воинов, среди которых особой пышностью отличались погребения вождей племен апасиаков и сакараваков.

К массагетам, съехавшимся со всех концов сакской земли, обратилась царица. Она объявила, что желает восстановить обычаи предков, преданные забвению теми, кто неправедными путями получил силу и власть. Отныне, заявила Томирис, новые вожди будут избираться, как и встарь, всем племенем, за свои доблести и заслуги.

Восторгу присутствующих не было предела. Массагеты кричали, обнимались друг с другом. И тут же, в пику степной знати, были избраны новые вожди взамен погибших, из простых кочевников, обладавших единственным достоинством – мужеством и честностью. Вождем апасиаков избрали Рухраспа, а сакараваков – Хазараспа.

Старые вожди угрюмо наблюдали за крушением своих привилегий. Именно в это время Шапур, Хусрау и Кабус утвердились в решении – свергнуть Томирис во что бы то ни стало.

* * *

Тревожная и напряженная обстановка заставила Томирис внимательно изучать военную науку. Поначалу она пыталась воспринять тактику своего незабвенного отца.

Спаргапис отдавал предпочтение легкой коннице, ведшей с собой заводных коней, которая обладала большой маневренностью. Такое войско было способно за короткий срок преодолеть большое расстояние, выполнять различные задачи: прорыв, атаку с фланга, тыла, обходный маневр, обманные движения, просачивание на стыках, рейды в глубину и по фронту, преследование, беспокойство врага на марше и отдыхе, на переправах, днем и ночью, в любое время года и совершать длительные марш-броски. В случае неудачи конница легко уходила от погони. Широкий степной простор благоприятствовал применению самого ударного, действенного оружия массагетов – луков. Мобильность и маневренность – вот основная тактика Спаргаписа.

Но тактика Спаргаписа была обусловлена особенностями внутренней, междоусобной борьбы и ограниченностью его боевых сил. На долю Томирис выпали тяжелые войны с внешним врагом, потребовавшие напряжения всего царства и всех вооруженных сил массагетов. И после первых же сражений Томирис поняла, что тактика летучих войск ее отца, полная коварства и изворотливости, уходит в прошлое. Слишком большие людские массы собираются под ее бунчуки. Разношерстность этого войска требовала перестройки и тактики, и стратегии. Умная и талантливая Томирис, несмотря на пренебрежение Рустамом, понимала, что он – неповторимое явление в воинском отношении, очень высоко ценила его воинское искусство, прислушивалась к его советам и внимательно следила за действиями прирожденного бойца на поле брани.

Рустам всегда командовал крупными военными силами. Власть Кавада над тиграхаудами была тверда. Тиграхаудов объединяла и сплачивала внешняя угроза со стороны диких разбойничьих племен. И Рустам с юных лет сражался с врагами, усвоившими именно манеру Спаргаписа. Он научился собирать свое войско в мощный кулак и наносить удар в самое уязвимое место противника, разбивая вдребезги его боевые порядки и рассеивая непрочные ряды. И лишь после этого легкая конница преследовала и добивала объятого паникой врага. Несмотря на прямолинейность и примитивность своей тактики, Рустам, обладая изумительной интуицией и чутьем обстановки, неизменно выбирал для удара самое слабое место. Ужас охватывал врага, когда он видел неотвратимо надвигающуюся плотную массу закованных в броню всадников, ощетинившихся копьями, щит к щиту, во главе с могучим гигантом. И этот напор, как ветер солому, сметал вражеские ряды.

Отдавая должное Рустаму как великому воину, Томирис разгадала секрет его успехов, а разгадав – отвергла, как и тактику своего отца. Секрет Рустама заключался в нем самом. Его необыкновенная сила помогала ему таранить самые прочные ряды вражеского воинства, а за ним в проломы устремлялись его воины. Но Томирис не забыла, как железные ряды савроматов выдерживали сокрушительный удар Рустама, они стояли насмерть, словно приросли к земле. Исход сражения тогда решил лишь крошечный резерв, который повела в бой Томирис. И Томирис глубоко оценила решающую роль резерва, вводимого в нужный момент.

Там, где военачальники-мужчины, упоенные силой сакского меча, погнушались бы перенять что-либо у не разбитых ими врагов, Томирис с истинно женским чутьем, без всякого предубеждения, заимствовала лучшее и полезное. Она завела, вопреки сопротивлению вождей, тяжелую кавалерию наподобие савроматских и хорезмийских катафрактариев, одев в броню не только всадника, но и его коня, и заменив им легкие, короткие сакские копья на тяжелые и длинные – савроматские. В будущей истории сакских племен эта кавалерия сыграет большую роль.

От зоркого глаза Томирис не ускользали и мелочи. Она учла психологическое воздействие на врага савроматских знамен и ввела подобные в своей гвардии. Эти разрисованные куски материи, прикрепленные к древку, при движении, наполняясь ветром, принимали устрашающие очертания змей, драконов и других чудищ. А однажды, присутствуя на стрельбах своих «бешеных», царица обратила внимание на то, что стрела одного воина издает в полете завывающий звук. Оказывается, сак Арифарн приспособил к наконечнику крошечную свистульку. Томирис повелела изготовить несколько тысяч подобных стрел и щедро наградила Арифарна.

Савроматская война помогла Томирис оценить боевые качества женщин-воительниц, которые едва не решили исход битвы в пользу Ларкиан.

В савроматском племенном союзе женщины занимали главенствующее положение. Царский титул и должность верховного жреца у них принадлежали женщинам, и зачастую светская и духовная власть объединялась в одних руках – женских. Девушки савроматов до замужества наравне с мужчинами участвовали в сражениях. К этому их готовили с детства. В раннем возрасте у девочек выжигали правую грудь, чтобы впоследствии она не мешала при стрельбе из лука.

Томирис, как женщине, было понятно, почему женская конница савроматов пускалась лишь в конце битвы – женщины уступают мужчинам в стойкости при встречном бое, но зато в короткой и яростной атаке они очень опасны.

В недавнем прошлом и массагетки играли значительную роль в жизни своего народа и, подобно женщинам соседнего племени, участвовали в боевых действиях. Так, в грандиозном нашествии кочевников на страны Передней Азии роль воительниц была столь велика, что народам казалось, будто подверглись они нашествию двух отдельных воинских масс: диких и беспощадных саков и отважных амазонок. Но годы безвластия, смут, междоусобиц как-то незаметно принизили роль женщин, превратив их в людей второго сорта.

Томирис решила возродить боевые традиции предков и поручила опытному Фархаду, послав ему в помощь свою молочную сестру Содиа, создать пятитысячный отряд из девушек.

Как женщина и мать, Томирис ненавидела войну, при ней саки редко вторгались первыми в пределы чужих владений. Но именно на период царствования Томирис выпали многочисленные и самые кровопролитные войны, которые когда-либо вели массагеты. Отвращение к войне помешало ей в полной мере воспользоваться плодами своих побед. При первой же возможности она прекращала боевые действия. Так, победив Кира, она не пустила сакскую конницу на земли охваченной тревогой Персии, и у грозного врага появилась возможность оправиться и через тринадцать лет совершить еще более грандиозное нашествие на саков.

Но будучи царицей разбойничьего объединения кочевников, для которых война была основным после скотоводства источником и существования, и обогащения, Томирис должна была считаться с интересами своих подданных и совершать грабительские набеги на соседние страны.

* * *

Осведомленный о хитром приеме, который применила Томирис в войне с хорезмийцами, согдийский полководец Парман поклялся всеми богами, что не поддастся ни на какие ухищрения коварной массагетской царицы, этого порождения злых духов тьмы.

Увидев, что согдийцы прикрываются огромными щитами от стрел легкой конницы и стоят на месте, не отвечая на ложные атаки массагетов, а приблизившихся кочевников осыпают дротиками, стрелами и поражают длинными копьями, Томирис приказала собрать вместе весь скот, который гнали с собой саки. Привязав к хвостам волов соломенные жгуты, кочевники подожгли их и, подкалывая острыми копьями, погнали стадо на врага. Обезумевшие от боли и страха животные ринулись на плотные ряды согдийцев. Взметнулись на высоких шестах знамена, и согдийцы увидели в пыльной пелене, поднятой копытами несущихся на них животных, очертания чудищ, которые могут присниться лишь в кошмарном сне. Неожиданно в воздух взвились тучи воющих, наводящих ужас стрел.

Согдийцы бежали. Бежали беспорядочно, падая, давя друг друга.

Согдиана была богатой страной. Она вела торговлю и с севером, и с югом, западом и востоком, и даже с таинственной страной Чин. Караваны верблюдов, нагруженные тяжелой поклажей, потянулись один за другим в кочевья массагетов.

В сакских степях появился выдающийся полководец – царица кочевников Томирис.

Часть третья

Великий Кир – царь царей и господин четырех стран света