Песни Адхартаха

Посвящение

Моим родителям, сестре, брату.

И, конечно, моей любимой жене и дочке.

Без вашей веры я никто!

Встреча в лесу

За всю свою жизнь дочь нормандского графа де ла Рош так и не поняла, как ей удалось в тот раз выжить. Воспоминания о событиях молодости посещали ее и раньше, но в последние годы стали преследовать неотступно.

“Наверное, близок мой конец. Одно хорошо: скоро свидимся с братом на том свете”, – тряся головой, думала поседевшая старая дева, одиноко бредя по родовому замку.

Слуги, опасаясь получить выволочку от выжившей из ума хозяйки, шустро, как мыши, разбегались по углам, разумно предпочитая держаться от нее подальше. Она не замечала их суеты, старательно повторяя себе под нос странные имена из ушедшей эпохи. Взгляд ее упал на стену, на которой красовался гобелен с юной девушкой на красивом скакуне. Она застыла, пригляделась, и улыбка узнавания, как первые пролески среди снега, расцвела на ее морщинистом лице. Присев на стул, она жадно впилась глазами в детали гобелена, уплывая мыслями в свою юность.

Агнесса де ла Рош выскользнула из замка на своем вороном Светлячке в тот предрассветный миг, когда темнота ночи еще не отступила перед мощью утра, и сон всех жителей замка особенно глубок.

Чтобы избежать расспросов, девушка решила выехать в сторону леса через задние ворота, где дежурили преданные ей старый Огюст и его сыновья.

Солнце едва только начало проступать над макушками деревьев, но природа вокруг уже вовсю ликовала от наступления погожего дня.

Лес встретил девушку пьянящей смесью запахов цветов, молоденьких листочков на кустарниках, жухлой прошлогодней листвы.

Агнесса отпустила поводья. Светлячок, повинуясь настроению хозяйки, сам сбавил бег, с любопытством прядая ушами и шумно втягивая ноздрями лесной воздух.

Добравшись до большой поляны, она спешилась у приметного дуба, расколотого молнией, похожего на сказочного великана с широко расставленными ногами.

Привычным движением девушка извлекла из тайника в дупле свой арсенал: лук, колчан со стрелами и узкий венецианский кинжал.

Она ловко установила чучело из хвороста, чтобы поупражняться в стрельбе, но вдруг замерла, услышав в чаще чьи-то голоса.

Она дернулась к коню, но любопытство удержало ее от бегства. Помедлив, Агнесса решилась все же осторожно проверить.

“Точно кто-то из слуг”, – успокаивала Агнесса себя, подкрадываясь поближе. Она спряталась у оврага за валуном, вдохнув холодный запах влажной земли и мха, и огляделась.

В овраге на расстоянии двадцати-тридцати шагов от ее укрытия беседовали двое мужчин. Один из них сидел на пне, другой же склонился перед ним в почтительной позе.

Черный плащ и белая туника сидящего монаха были покрыты слоем дорожной пыли. Он был крайне худ и выглядел усталым, однако уверенная поза и голос выдавали в нем человека, привыкшего повелевать.

В противоположность ему второй мужчина с короткой черной бородой был одет в изящный желто-зеленый костюм знатного человека. Золотая цепь на его шее и руки, усыпанные драгоценными перстнями, подчеркивали высокое положение.

– Ваше высоко… – продолжил стоявший мужчина.

– Я вам еще раз повторяю, называйте меня просто – братом… – в голосе монаха прозвучал холодный металл.

Вельможа молча поклонился и начал снова, избегая прямого обращения:

– Итак, я должен передать… – монах предостерегающе взмахнул рукой. Вельможа кивнул с каменным лицом и продолжил: – Передать нашему знакомому на словах следующее: “Любезный друг, как мы и предполагали, лозы лангедокского винограда проросли по всей Франции. Итальянские вина резко падают в цене среди многих представителей знати и даже духовенства! Я приблизился к разгадке, кто стоит за этим, но мне понадобится еще время, чтобы понять их цели. Многое подсказывает, что праздник сбора свежего винограда следует начать в день святого Августина, то бишь 28 августа”.

Монах бесшумно повторял слова послания, затем закрыл глаза и глубоко задумался.

Дворянин же начал медленно прохаживаться взад и вперед.

Когда его шаги уже значительно ускорились от нетерпения, монах наконец утвердился в своем решении и обратился к своему собеседнику:

– Да-да, все так! Скачите в Шартр во весь дух. Напротив собора Нотр-Дам в постоялом доме “Соколиная Охота” смените лошадь. Спросите хозяина Робьена, скажите ему секретные слова: ”Пес и факел”, и он все устроит. Кроме того, велите ему выдать вам пятьдесят турских ливров и, не задерживаясь, отправляйтесь в Рим.

Шевалье поклонился и уже было направился к привязанной паре лошадей, как обернулся на шум неподалеку.

Агнесса случайно оперлась на камень, и тот с громким треском понесся вниз по склону в сторону заговорщиков, круша на своем пути мелкие сучья. Стая потревоженных ворон с недовольным карканьем взмыла вверх.

Сердце девушки оборвалось.

Дворянин выхватил меч.

Паника пронзила Агнессу сотнями игл при виде обнаженного клинка. Не помня себя от страха, она сорвалась с места и метнулась к своему коню.

Она не успела заметить, с какой скоростью оказался на ногах мирный монах в боевой стойке с длинным кинжалом, молниеносно выдернутым из-за пазухи.

Шевалье ринулся за промелькнувшей в листве тенью, но железная хватка монаха остановила его.

– Оставьте! Вас ждут другие дела, – прошипел тот, силой увлекая его к лошадям.

– Вероятно, очередной мальчуган-бездельник отлынивает от работы, – буркнул дворянин.

– Угу, – кивнул монах. – Хотя я не верю в случайные встречи в угрюмом лесу.

Монах перекрестил гонца, успевшего взобраться на своего рыжего коня и дождался, когда шевалье скроется из виду. Затем он и сам подобрал полы туники и сел на пегую лошаденку, которая, несмотря на свой невзрачный вид, отправилась бодрой рысью по делам загадочного монаха.

Пугаясь всякого шороха, Агнесса добежала до Светлячка.

“Если эти люди за мной погонятся, то сразу заметят меня на дороге в замок. Надо в объезд через лес”.

Лесная дорога пронизывала дугой чащу, а потом расходилась в две стороны: одна вела к Шартру и дальше на Париж, куда и направился позднее таинственный шевалье, а другая возвращалась к главным воротам замка де ла Рош.

Девушка пришпорила коня. Когда Агнесса была в одном лье от границы леса, резкий женский крик вырвал ее из размышлений.

Всадница так грубо осадила Светлячка на полном скаку, что чуть не свалилась с ним на землю.

Рука ее потянулась к поясу, но девушка вспомнила, что в суматохе оставила оружие у дуба.

Крик повторился. Агнесса сжала зубы и, отчаянно труся, съехала в заросли.

На берегу ручья лежала связанная женщина, ее длинные рыжие волосы разметались вокруг нее подобно скомканному тонкому покрывалу.

По влажной земле тянулся длинный след: несчастная долго ползла, чтобы спастись от своих обидчиков.

Агнесса спрыгнула с коня, зачерпнула ладонями студеную воду, полила лицо и шею несчастной женщины.

Бедняжка застонала и тут же начала изгибаться всем телом в попытке уползти дальше.

Агнесса шептала ей ободряющие слова, одновременно пытаясь освободить ее от пут, но, как назло, ее обидчики затянули веревку туго. От страха ее руки тряслись, и узлы не поддавались.

Она пустила в ход зубы – и через миг освобожденная женщина оттолкнула ее, рыкнула и отпрыгнула в сторону.

– Я – друг, не бойтесь! – Агнесса подняла руки.

Несколько мгновений обе тяжело дышали, глядя друг на друга.

– Где д’Аркур? – прохрипела спасенная.

– Меня зовут Агнесса де ла Рош, – как можно спокойнее ответила Агнесса. – Барон Филипп д’Аркур – наш сосед, хотя я не имела чести его встречать ранее.

– Чести? Нет чести во встрече с этим отродьем, – скривилась бывшая пленница.

Вспышка гнева отняла у нее последние силы, и она упала на траву.

Агнесса встряхнула ее, чтобы не дать ей потерять сознание снова.

– Но кто вы?

– Мелани… Мелани д’Эвилль – она вскинула голову на шум в зарослях.

Кто-то точно бродил в чаще неподалеку.

– Быстрее в седло! – подвела Агнесса коня.

Мелани даже привстала, но тут же свалилась с глухим стоном.

Вдруг несчастная женщина пробормотала что-то резкое, словно заклинание. Силы на миг вернулись к ней, и она села в седло. Агнесса вскочила следом.

Стоило им выехать на дорогу, как из леса, на четвереньках, выскочил человек.

Ростом он был чуть выше мальчишки лет двенадцати, но огромная шея, плечи, руки и грудь – все указывало на неимоверную, животную силу. За черными, спутанными волосами невозможно было разглядеть его черты лица – только пару смотрящих с ненавистью глаз.

Повернувшись к зарослям, он коротко свистнул и вытащил свой полуторный меч.

Агнесса разглядела горб на его спине, что объясняло угловатость его фигуры и странную манеру передвигаться.

В ответ раздался схожий сигнал, и на дороге появились еще двое.

Первый был высок и худ. Он высоко вышагивал, поднимая и переставляя ноги, словно паук, подбирающийся к жертве. Он вертел и игрался клинком, перекидывая его из руки в руку, хищно посмеиваясь.

У третьего их спутника была маленькая лысая голова, совершенно несоизмеримая с гигантским телом, а его короткие и пухлые конечности и вовсе словно взяли от другого человека и насильно прилепили к чужому телу.

Пот ручьем стекал по его лицу, на котором застыло брезгливое и недовольное выражение. Он задыхался, и его грудь быстро вздымалась, издавая свист и шипение, словно меха в кузнице. Одна его рука крепко сжимала лежащую на левом плече огромную булаву, а другая уперлась в бок.

Вся троица – в красно-желтых цветах дома д’Аркур.

Горбун заговорил хриплым, похожим на воронье карканье, голосом.

– Сударыня, костюм пажа не может скрыть женской красоты, до которой мы с друзьями, кстати, большие охотники, – он отвесил своим осклабившимся товарищам шутливый поклон.

Лицо Агнессы загорелось от их намеков.

Горбун заметил ее смятение и холодно улыбнулся:

– Вы действительно хотите рискнуть забрать то, что принадлежит дому д’Аркур? Оставьте это, – он запнулся, чтобы подыскать верное слово, – отродье дьявола и уезжайте, если вам дорога жизнь.

Его спутники принялись расходиться, чтобы отрезать девушкам отступление.

Из-за поворота показался рыцарь на коне в полосатой красно-желтой попоне – без шлема, но вооруженный. “Паук” и толстяк вернулись на дорогу к горбуну, и уже все втроем двинулись к девушкам навстречу.

– Мы в ловушке, – похолодела Агнесса и принялась хлестать Светлячка так сильно, как никогда ранее в жизни. – “Только бы доскакать до ворот замка. Полтора лье – и мы спасены! Нас заметят и бросятся на помощь!”

Испуганное животное рвануло таким бешеным галопом, что чуть не сбросило своих наездниц на землю.

Конь разметал троицу, которая расступилась в последний момент, осыпая женщин проклятьями.

Агнесса обернулась: рыцарь бросился за ними. К счастью, его конь – огромный дестриэ – годился больше для боя, а не для погони.

Но радость от спасения быстро испарилась.

Светлячок закусил удила и несся вслепую, не слушаясь повода.

Тщетно пыталась Агнесса перекричать ветер, чтобы голосом успокоить скакуна.

Вот уже промелькнули мимо ворота замка, и впереди начинался пологий, но очень каменистый спуск, где Светлячок неминуемо переломал бы ноги на такой скорости.

– Господи, спаси и сохрани! – простонала Агнесса.

Мелани наклонилась к шее коня, что-то выкрикнула и резко дернула повод влево.

Конь соскочил со своего рокового пути. Беглянка тащила повод, заставляя Светлячка двигаться по кругу.

Светлячок злился и брыкался на галопе – и в одном из прыжков Агнесса слетела с коня, потянув за собой спасенную женщину.

Дочь графа ударилась головой, и все поплыло перед ее глазами. Мелани склонилась над спасительницей, натирая виски сорванной вонючей травой. Обессиленный, весь в пене, Светлячок трясся на боку и хрипел.

Подбежавшие слуги бережно усадили женщин в паланкин и понесли в замок.

Хозяин распорядился отнести Мелани в женские покои, а дочери хмуро приказал:

– Агнесса, иди за мной.

Пошатываясь из-за головокружения, она неуверенно вступила в зал следом за ним.

Отец долго молчал и рассматривал ее.

– Отец, простите меня…– робко начала она.

Он нервно прервал ее жестом.

– Не могу даже выразить, как я зол из-за твоей сумасбродной выходки. Не поздоровится тем, кто выпустил тебя из замка.

Агнесса молитвенно сложила руки.

– Отец, это только моя вина.

– Кто эта женщина? И что с вами произошло?

Граф прошелся по залу, пытаясь унять волнение.

– Ты хоть понимаешь, какой опасности себя подвергла? – он резко обернулся к ней, и в голосе его прозвучал не только гнев, но и страх.

Агнесса опустила голову. Граф помолчал, задумчиво рассматривая дочь.

– Не скрою, история странная. И эту гостью нужно допросить, как только она придет в себя. Скорее всего, она – простая жертва разбойников. А вот эта странная парочка не выходит у меня из головы… простые ли они путники или соглядатаи? Бретонцы давно зарятся на наши земли. – Он вызвал начальника стражи и велел прочесать лес. – А ты, Агнесса, ступай к себе. Больше никаких прогулок за стены замка!

День был в полном разгаре, но едва Агнесса коснулась подушки, как провалилась в глубокий сон без отчетливых воспоминаний.

Казалось, прошло мгновение, когда тихий шепот служанки Миранды разбудил ее:

– Госпожа, проснитесь. Надо поторопиться, ваш батюшка ждет вас.

Оказалось, что Агнесса проспала остаток дня и целую ночь.

Мелани поджидала ее в кресле у окна в дальнем углу комнаты. Солнечные лучи, преломленные сквозь мозаичные окна, танцевали разноцветными бликами на ее пышных огненных волосах, изящно уложенных в красивую прическу.

После отдыха и купания эта женщина засияла.

На вид ей было чуть меньше тридцати лет, она была высокого роста и прекрасно сложена.

Агнесса даже не предполагала, что на свете бывают такие томные зеленые глаза, обрамленные густыми ресницами. В них был и задор, и вызов, и женское коварство, и какое-то искрящееся лукавство, словно их хозяйка вот-вот прыснет со смеху.

Мелани изящно, словно кошка, выгнулась и вытянула шею, на которой Агнесса заметила несколько родинок, причудливо складывающихся в форму полумесяца.

– Мой дорогой друг, – заворковала Мелани нежным голосом, – ведь вы позволите мне вас так называть? Не могу думать о вас иначе, как о смелой сестре, посланной мне во избавление от мук Богом.

– Я буду счастлива называть вас своей подругой, – пробормотала Агнесса, смущенная ее простотой.

– Вчера я не осознавала из-за слабости: где я, и кто передо мной. Сегодня же я счастлива благодарить вас за то, что вырвали меня из рук разбойников…

В этот миг с молодой хозяйки словно спало наваждение. Перед нею, нервно кусая губы, стояла несчастная женщина, с болезненными синяками на руках, и с искусно скрываемым, но все же заметным ужасом в глазах.

– Не бойтесь, вы в безопасности! – Агнесса улыбнулась. – Спустимся к графу де ла Рош? Нас ждет обед.

– Я умираю от голода! – поклонилась Мелани.

Отец, услышав их шаги, обернулся – и замер, внимательно всматриваясь в лицо гостьи.

Мелани остановилась.

Эта сцена продолжалась довольно долго, затем граф опомнился и подошел.

– Поразительно, вы так похожи на Сибиллу де Куртинэ…

Его взгляд упал на руки гостьи. Граф побледнел и нервно пробормотал:

– И это кольцо.

У Мелани были красивые тонкие пальцы, на одном из которых диковинный перстень мгновенно приковывал взгляд своим блеском: переплетенные змея и роза обвивали бирюзовый камень с зеленой сердцевиной. Свет настолько ярко переливался в камне, а все остальные элементы были столь искусно вырезаны, что даже возникала обманчивая иллюзия подвижности змеи.

“Странно, – поймала Агнесса себя на мысли, – как это разбойники не позарились на подобное украшение? Вроде вчера я не заметила его”.

Мелани заметно сконфузилась, но ответила, что граф несомненно прав. Сама она из этого рода, и многие в семье отмечали ее необыкновенное сходство с бабкой.

– Этот перстень я получила от нее в подарок на мою свадьбу.

Отец просветлел и уже шутливо добавил, что теперь просто обязан наказать негодяев, чтобы отплатить Сибилле за спасение его жизни.

Агнесса удивленно посмотрела на отца:

– Ты не рассказывал мне эту историю.

– Как-нибудь в другой раз. Я был безнадежно влюблен в ту прекрасную даму в пору моей юности. До того, как встретил твою мать, конечно.

Он повернулся к Мелани.

– Простите старику невольную грубость. С годами блекнущие воспоминания о былых временах рисуют нам приукрашенные картины. В них люди кажутся красивее, отважнее и благороднее, чем в обычной жизни. Сейчас-то я вижу, что вы прекраснее, чем Сибилла.

Мелани загадочно улыбнулась.

Граф поклонился и пригласил всех к столу.

Ароматный запах рагу из кролика в хлебе разнесся по обеденному залу и так соблазнительно манил, что женщины накинулись на еду со спешкой, не подобающей благородным дамам.

Хозяин велел налить всем вина и подать грушевый пирог, а когда приказы были исполнены – отпустил слуг и посмотрел на Мелани.

– Вы хотите услышать мою историю? – спросила она.

– Признаться, сгораем от любопытства!

Она кивнула и начала свой рассказ.

История загадочной гостьи. Убийство и плен

Как Вы уже знаете, имя мое Мелани д’Эвилль, и я происхожу из великих родов Шартра – де Пюизе и де Куртинэ.

Моя мать – дальний потомок французских королей – любила при всяком удобном случае об этом напоминать своему мужу.

Отец отвечал, что он и без этого отчетливо видит корону на челе матери, только почему-то не из золота, а из рогов.

На это матушка чопорно замечала, что рыцарские турниры в поглощении вина повлияли не только на его зрение, но и на ум. Отсутствие рогов на его голове говорит не о его заслугах, а о ее добродетельности.

Несмотря на словесные перепалки, оба души друг в друге не чаяли.

Бог не дал им других детей, поэтому вся родительская любовь досталась мне без исключения.

Но в однолетье жизнь моя изменилась.

Родители мои покинули этот мир от горячки, оставив меня, двенадцатилетнюю девчушку, одну на попечение моей странной бабки, Сибиллы, которую вы, милостивый государь, упоминали.

Я жила в ее отдаленном от дорог горном замке в Наварре, скрытом от любопытных глаз густыми зарослями плюща и терна до тех пор, пока мне не исполнилось двадцать лет.

Бабушка, чрезвычайно нелюдимая женщина, постоянно повторяла, что более всего на свете ценит одиночество, поэтому оставляла меня на собственное усмотрение и мало посвящала времени моему воспитанию.

Она была до такой степени причудлива, что передавала свои распоряжения слугам через меня, проводя большую часть времени в своей комнате.

Ее сумасбродство подтвердил тот факт, что, хотя сама же устроила мою помолвку с сеньором Ришаром д’Эвилль виконтом д’Авен, вассалом и двоюродным племянником графа де Блуа-Шатильона, она не соизволила даже выйти благословить нас во время свадебного обряда, объясняя это муками расставания со своей любимой внучкой.

Мой супруг оказался стройным и беззаботным молодым человеком, и я помню лишь, что он чрезвычайно смущался в моем присутствии. На следующий день после нашей свадьбы мы простились: я отправилась в наше имение Эвилль, а он – вместе с рыцарями в крестовый поход вслед за королем Франции, где и сгинул, оставив меня молодой вдовой.

Я пряталась от мира в трауре более пяти лет до тех пор, пока мой сюзерен и родственник мужа граф де Блуа не приказал мне явиться на праздничный рыцарский турнир по случаю объявления помолвки его дочери Жанны с сыном французского короля Людовика.

Я не буду вас утомлять описанием турнира в этот раз. Скажу лишь, что он потряс меня.

Непостижимой представлялась мне мысль о пути к рыцарству через убийства.

Наивная! Сколько разочарований в благородстве меня ждало впереди!

И вот я возвращалась с рыцарского турнира в мои владения на границе Нормандии в сопровождении двух воинов и служанки.

Мы ехали до полудня по шартрской дороге, а затем свернули на лесную тропу в сторону моих земель.

Мои воины упрашивали меня переночевать в Шартре, но я торопилась вернуться к себе.

Сейчас я думаю, что невидимая сила толкала меня навстречу злой судьбе.

Плавно спустились сумерки в лесную чащу.

Вдруг серые тени мелькнули по обеим сторонам дороги. Раздался короткий лай, переходящий в леденящий вой.

– Волки, волки! – закричали мои воины.

Лошади захрипели и, чувствуя опасность, бросились вперед по дороге. Часть стаи, уже не таясь, выскочила из леса позади нас, другая – продолжала бежать вровень с лошадьми, показываясь и снова исчезая в темных зарослях.

– Скорее, госпожа! Во весь опор!

 Два крупных волка выпрыгнули из чащи. Один вцепился в заднюю ногу коня передо мной, а второй сбил с него всадника.

Раненое животное сделало несколько шагов, но еще один волк вонзился клыками в переднюю ногу и повалил обреченное существо на землю.

Я чудом смогла обогнуть упавшего передо мной коня.

Моей служанке повезло меньше: с отчаянным криком она покатилась кубарем вслед за своей лошадью, зацепившейся за бьющегося в смертельной судороге коня.

Услышав ее душераздирающий вопль, предводитель моих воинов, Жиль Пойре, резко развернулся на полном скаку и направил жеребца к стоявшей на четвереньках девушке.

– Святой Губерт, помоги! – выдохнул воин и перехватил копье поудобнее.

Жиль яростно подцепил им одного из волков по пути и закинул его, визжащего и изворачивающегося, в чащу к хищным собратьям.

Надежда блеснула в глазах девушки. Прихрамывая от боли, она бросилась к спасителю, протягивая свои руки. Еще миг, и она оказалась бы в седле…

Громадный вожак стаи запрыгнул на коня Жиля и вцепился в незащищенное бедро наездника.

Конь, почуяв хищника на спине, встал на дыбы и опрокинул человека и зверя, а сам, хрипя и брыкаясь, умчался в лесную чащу.

Оба противника, похожие как отражение боевого духа, стояли друг против друга в лунном свете.

Седой воин с мечом и кинжалом в руках со страшным косым рубцом через все лицо.

И щерящийся матерый вожак с несколькими шрамами на морде, в смертельных схватках отстоявший свое право вести за собой стаю.

Волк зарычал и прыгнул. Подмяв под себя человека, он залязгал клыками по кольчуге. Добрался до горла и безжалостно рвал его.

Его звериное сердце пело: “Кусай! Грызи! Пей сладкую кровь!”

Вдруг песня оборвалась. Вожак тихо заскулил и затих на враге.

Окровавленный воин стряхнул с себя все еще пахнущую лесом, погоней и силой жизни мохнатую тушу и выдернул свой кинжал из зверя.

Жиль попытался приподняться, но жизнь вместе с кровью из рванных ран утекла из него. И он застыл, в последний раз пронзив бесконечным взглядом звездное небо, не обращая внимания на других подкрадывающихся хищников.

Прощальный вой разнесся по лесу. Волки оплакали своего предводителя и потрусили к добыче вслед за новым вожаком.

Лес не прощает долгих проводов.

Так погибли преданные мне люди.

Пара лошадей с моими вещами и походной поклажей чудом уцелела и бежала позади моего жеребца.

Отчаяние и вина душили меня. Я молила Бога принять души тех, кто погиб из-за моей спешки, из-за моего упрямства. Если бы я только прислушалась к советам своих людей – все были бы живы!

Вдруг конь мой заржал и стал оседать на землю. В темноте я не сразу заметила арбалетный болт, торчащий в его шее.

Я перекатилась в заросли папоротника, чтобы скрыться с дороги от нападавших.

Я узнала их предводителя. Горбатый оруженосец барона Филиппа д’Аркура поразил всех на турнире мастерством владения меча и своим ужасным обликом.

Он втянул воздух, как собака, и громко сказал:

– Она где-то рядом.

В ужасе я бросилась прочь, но тут же тяжелые руки, пахнущие потом и сталью, обрушились на меня и вдавили лицо в землю.

Пять ночей везли меня в неизвестном направлении, связанной и перекинутой через седло лошади.

Я пыталась пугать разбойников карами небесными, предлагала выкуп, но все было бесполезно: похитители оставались глухи к моим словам.

Только мерзкий горбун кидал мне кусок хлеба или мех с вином.

Из обрывков их разговоров я поняла, что меня по приказу Филиппа д’Аркура везли в его поместье.

Отчаяние сжимало мое сердце: молодая вдова без близких родственников сгинет в чужом замке, и никто не бросится на мои поиски. Все спишут на хищных зверей в лесу, после обнаружения остатков моих несчастных спутников.

Из-за веревок все мое тело, руки и ноги ужасно болели. Сперва меня рвало от тряски и от езды вниз головой, затем нашло какое-то полузабытье.

Реальный мир слился с бредовыми видениями.

Я разговаривала с давно усопшим отцом.

В другой раз я сражалась с волками, а изуродованный Жиль Пойре, превратившийся в полуволка, вел стаю за собой.

Однажды даже приходил сам господин моих похитителей. Филипп д’Аркур склонился надо мной и рассматривал с жуткой улыбкой на лице, в которой не было ни капли жалости – лишь холодное любопытство хищника, изучающего свою добычу.

В мгновение ока я вцепилась в его шею и душила из последних сил до тех пор, пока не потеряла сознание от удара по голове.

Скорее всего, все это плод моего безумия.

Я звала смерть и молила ее прекратить мои страдания.

Но вот однажды на утреннем привале похитители разбрелись за дровами, а меня оставили под присмотром единственного разбойника.

Не знаю, что руководило мною – какое-то наитие. Прислонившись к дереву, я окликнула его и попросилась по нужде.

– Смотри мне, без глупостей! – отложив арбалет в сторону, наклонился он, чтобы развязать путы на моих ногах.

На мое счастье, разбойники связали мои руки спереди.

Я ухитрилась ухватить его за грязные волосы и, отпрянув вбок, треснула его лбом о ствол дерева за моей спиной.

Бандит застонал и рухнул. Мне надо было бы сразу поискать оружие, чтобы разрезать веревки, но тогда я совершенно не соображала. Мной руководило одно лишь желание: немедленно убраться подальше от того места.

Сперва я прыгала, затем оступилась и свалилась в овраг. Я ползла, толкала свое тело вперед и бесконечно повторяла себе единственную фразу, пока не потеряла сознание: “Выживи и пусти им всем кровь!”

Появление барона

– Ужасная история! – Хозяин замка гневно сжимал кулаки. – Мы заставим дом д’Аркура ответить за злодеяние. Получается, вы встречались с обидчиками раньше?

– Да, на турнире…

– Но почему же вы решились ехать с такой малочисленной охраной? – перебила ее Агнесса.

Мелани побледнела и потупила взгляд:

– Мой спутник, брат моего погибшего мужа Обер д’Эвилль, был убит на постоялом дворе. Я была вынуждена бежать и оставить с его телом часть своих людей.

– Как? – вскрикнули оба ее слушателя.

Она не успела ответить. В этот момент вбежал слуга и доложил, что барон Филипп д’Аркур просит графа принять его.

Когда первый шок от появления названного гостя прошел, отец попросил женщин покинуть зал, чтобы избежать встречи с незваным гостем.

– Но прошу вас, граф, будьте осторожны! – взволнованно попросила Мелани.

– Не беспокойтесь, сударыня. Воспользуемся подходящим способом посмотреть на этого господина вживую и выслушать его историю.

Агнесса утащила Мелани в соседнюю комнату.

– У камина есть трещина в стене. Мы сможем видеть и слышать их разговор.

Едва они успели расположиться, как послышались мерные шаги, и глубокий мужской голос заставил Мелани вздрогнуть.

Агнесса заглянула в тайное отверстие и отпрянула: сомнений больше не было – перед ее отцом стоял рыцарь, который гнался за ними в лесу.

Она побледнела и невольно огляделась в поисках оружия. Даже в родных стенах ей стало не по себе.

У барона была приятная внешность, черная одежда оттеняла его благородное лицо, но манера держаться напомнила Агнессе волка – сильного и беспощадного, готового уничтожить хищным броском любого врага.

– Я явился, благородный граф, засвидетельствовать вам и вашей семье свое почтение. Филипп д’Аркур, к вашим услугам.

Отец холодно поклонился в ответ.

– Я рад, барон. Я знавал вашего отважного дядю Жана д’Аркура. Уверен, и племянника скоро назовут, подобно старшему родичу, “доблестным”.

Филипп пренебрежительно усмехнулся.

– Вчера в лесу я увидел издалека, как вороной понес вашу дочь. Я бросился на помощь, но куда там… – барон сокрушенно развел руками. – Мой скромный конь быстро отстал. Беспокоясь о ее состоянии и надеясь быть полезным, я явился в ваш замок.

Граф вежливо поклонился.

– Я не ошибся: леди Агнесса была не одна верхом? – спросил барон.

Агнессе показалось, что Филипп всем телом подался вперед, ожидая ответа.

– О, история запутанная, – сухо сказал отец. – Моя дочь обнаружила в лесу женщину, сбежавшую от злодеев. Нам удалось выяснить только то, что она – Мелани из рода д’Эвилль, вдова виконта д’Авен из младшей ветви графов де Блуа. К сожалению, это все, что известно: бедняжка еще слишком слаба.

Услышав имя Мелани, Филипп вздрогнул и за глубоким поклоном попытался спрятать свои чувства.

– Однако моя дочь уверяет, – изучал глазами гостя хозяин, – что разбойники были одеты в цвета вашего дома. Я жду, чтобы вы развеяли эти обвинения.

Протянув руки к графу, словно в мольбе, Филипп сбивчиво заговорил дрожащим голосом:

– Граф! Из ее прекрасного образа я черпал силы во время турнира в Блуа… Более того, я знал ее погибшего мужа! Я и не подозревал, что она в опасности. Прошу вас… нет, молю, граф, дайте мне возможность лично передать ей мое почтение, как только она окрепнет!

Он был настолько убедителен в тревоге, что по лицу отца Агнессы стало заметно, как слабеет его уверенность в преступности барона.

– Что же касается разбойников в цветах моего дома, – приступил к объяснению гость, – нет ничего проще. Розыск этих негодяев и объясняет мое присутствие в лесу. Я недавно вступил в наследство после смерти дяди.

– Я слышал об этом, – утвердительно кивнул граф.

Барон печально вздохнул, будто показывая, как тяжки воспоминания об утрате родственника.

– Позавчера мои люди выследили предателей, забывших клятвы дому д’Аркуров. Взяв с собой несколько верных воинов, я отправился на поимку преступников задолго до рассвета. Несколько часов мы выискивали их стоянки вдоль дороги. Вдруг какой-то разбойник спрыгнул с дерева на коня позади меня. Я изловчился и сбросил душившего меня негодяя на землю. – Барон разгорячился настолько, что даже стал показывать, как разобрался с врагом. – Раны мои – всего лишь царапины, – он отодвинул ворот и показал хозяину широкие синяки на шее.

Мелани тихо ойкнула в соседней комнате и схватила подругу за руку.

– Так это был не бред. Значит, он действительно приходил, пока я была в плену. Ведь это я пыталась задушить его!

Агнесса сочувственно сжала ее ледяную руку и, приложив палец к губам, заставила замолчать.

Ее отец кивнул, словно убедился в храбрости барона, а тот продолжил:

– Своих троих спутников я отправил напрямик через заросли, сам же поехал по дороге, которая в том месте сильно петляла. Я немного задержался, и мои воины первыми застали вашу дочь с незнакомкой. Напрасно мы кричали ей вслед, уверяя, что не представляем угрозы.

Филипп закашлялся, и отец предложил ему вина. Барон поблагодарил, сделал добрый глоток.

– Я твердо решил прибыть к вам на следующий день, дабы справиться о здоровье Агнессы де ла Рош и ее неведомой спутницы. И вот я перед вами, господин граф.

С последними словами барон быстро шагнул к хозяину, что-то молча показал – и отступил на место. Лицо графа изменилось, он схватился за край стола и сипло прохрипел:

– Барон, ваши объяснения меняют картину произошедшего.

– Более того, – нетерпеливо перебил его Филипп, – я хочу попросить вас об одолжении. Преступление произошло в ваших землях.

Заметив немой вопрос в глазах отца Агнессы, барон добавил:

– Одного мы смогли взять живым. Прошу вас, граф, приезжайте завтра в мой замок, чтобы свершить правосудие.

Видя колебание, барон с улыбкой добавил:

– Мои охотники поймали славного кабана, и после суда мы славно отобедаем, чтобы разрешить это недоразумение!

Отец Агнессы холодно кивнул.

– Теперь я покидаю ваш замок с огромным облегчением и жду вас непременно!

Отец проводил барона до дверей, и, раскланявшись, они простились.

Женщины выбежали к графу, который задумчиво смотрел в окно, поглаживая бороду.

– Полагаю, вы слышали разговор? Завтра съезжу к барону и попробую разобраться на месте, – быстро поклонился хозяин и собрался уходить.

– Отец, а что он показал тебе? – попыталась его задержать Агнесса.

– Пустое. Забудь, – отмахнулся он и вышел, оставив женщин в полном недоумении.

На следующий вечер слуга доложил Агнессе, что граф, вернувшись от барона, сразу ушел к себе отдыхать.

Капеллан, сведущий во врачевании, сообщил, что у больного появились жар, рвота и медвежья болезнь, но с Божьей помощью все наладится.

Только утром третьего дня после возвращения от д’Аркура отец вызвал дочь и гостью к себе. Он полулежал на кровати в темной комнате с закрытыми ставнями. Обложенный подушками, несмотря на растопленный камин в жаркий день, он сильно зяб и кутался в меховые покрывала. Он заметно похудел за эти дни. Губы приняли светло-синий оттенок, на лице и шее проступили пугающие темные пятна. Грудь часто вздымалась, каждый вздох сопровождался тихим свистом. Руки дрожали. Некоторое время взгляд был устремлен в пустоту; наконец он очнулся от грез и попытался сделать рукой то ли приветственный, то ли успокаивающий жест, но та безвольно упала.

Не в силах сдержать нахлынувшие чувства, Агнесса подбежала к кровати, упала на колени и накрыла его ладони своими, пытаясь унять дрожь. Отец беспомощно улыбнулся и хотел погладить ее по волосам, но, поняв, что непроизвольная тряска только напугает, отказался.

– Как видите, я не в силах долго беседовать. Мне не удалось выведать ничего нового. Пойманный разбойник успел сказать при мне: “Смилуйтесь!” – после чего забылся в беспамятстве. Ни холодная вода, ни удары розгами не привели его в чувство.

Заметив разочарование в глазах Мелани, отец быстро добавил:

– Во время трапезы я спросил Филиппа: как его беглые люди сумели схватить несчастную даму так далеко и зачем возвращались к его землям обратно?

Мелани горько рассмеялась.

– И что же господин барон?

Граф помрачнел.

– Ускользнул, как уж. Заявил, что не ведает, где именно вы попали к мерзавцам в плен.

– Пытался ли он выведать еще какие-то подробности обо мне?

– О да. Но не беспокойтесь, я ничего ему не рассказывал.

Граф прервался и пожаловался на духоту. Слуги распахнули настежь двери, чтобы пустить свежий воздух со двора; капеллан смочил графу лоб прохладной водой.

– Барон настойчиво предлагал мне остаться у него. Но я отказался: другой бы уже рассердился из-за подозрений, а он излишне спокоен. Меня уже несколько дней мутит после трапезы… Не знаю, возможно, я переусердствовал с вином.

Агнесса горячо шептала отцу, что он скоро поправится, а Мелани пристально оглядела больного с ног до головы:

– Я вижу ваши муки, сударь. Что болит сильнее всего?

– Огонь внутри. Ни вино с медом, ни брага не могут утолить жажду.

– Нет ли онемения в ногах?

– Было. А еще руки и ноги танцуют сами по себе, – он смущенно улыбнулся. – Словно невидимый великан трясет меня. Видно, близок мой смертный час.

Мелани наклонилась и что-то ему прошептала, затем выволокла хозяйку из комнаты:

– Мы навестим вас позднее, граф.

Агнессе почудилось, что глаза отца блеснули надеждой.

Мелани бежала по замку так быстро, что подруга едва поспевала. У своей комнаты она резко остановилась и огляделась по сторонам – нет ли ушей.

– Милая моя Агнесса, – сказала она, крепко взяв ее за руки. – Я уже видела схожие симптомы у дяди. Несчастный проходит три стадии: сперва боли в животе и рвота, затем нестерпимая жажда, онемение, а спустя неделю – бред, горячка, тело синеет.

– Но от чего?

Догадка обрушилась на Агнессу ледяной волной: голова закружилась, руки похолодели.

– Барон? – оперлась несчастная девушка о каменную стену, чтобы не упасть.

– Подлец заманил вашего отца в ловушку. Мне известно одно снадобье, которым поделился Пьер де Лимож, магистр медицины из Монпелье, когда лечил моего дядю.

– Помогло ли оно вашему дядюшке? – с надеждой посмотрела Агнесса на спутницу.

Мелани сжала ей руку:

– Нет. Было слишком поздно. Но мы должны попытаться. Я отправлюсь на поиски нужных ингредиентов в лесу. Вот только… раздобудьте для меня одежду слуги-подростка.

Грязная, растрепанная Мелани вернулась к вечеру.

По ее глазам Агнесса поняла: поиски оказались тщетными. Одежда была изорвана, а красивые руки – сильно исцарапаны.

– Ничего, – отмахнулась Мелани. – Угодила в кусты крапивы, когда лезла к острым листьям падуба. Нужны еще девясил и вербена. Кто у вас собирает местные травы? Может, кто-то с кухни?

Там все указали на тринадцатилетнего Симона, сына старшей кухарки.

Славный мальчуган с радостью вызвался провести Мелани к нужным растениям.

Пришла беда – отворяй ворота

В полдень следующего дня, когда Мелани с Симоном ушли на новые поиски, в замок прискакали два всадника от аббата Фризо – настоятеля монастыря Мон-Сен-Мишель – и попросили о немедленной встрече с графом де ла Рош.

Дочь объяснила, что отец серьезно болен, поэтому она готова выслушать их вместо него.

“Наши земли полюбили горькие вести”, – разглядывая посланников, Агнесса грызла ногти от дурного предчувствия.

Они переглянулись. Старший монах вытер потный лоб запыленным рукавом и с поклоном поведал ей жуткую историю.

В монастырской школе неделю назад пропал мальчик. Монахи вместе с жителями из близлежащих селений обыскали все вокруг, но ученика нигде не было. И вот, когда люди вовсе отчаялись – свершилось чудо.

Посланники прошептали, что уже через несколько дней в лесу де ла Рош было найдено его тело, зверски изуродованное для сатанинского ритуала. Поговаривали, что сам святой Бенедикт привел приора монастыря с людьми к месту убийства.

Оба монаха, перекрестившись, огляделись, нет ли поблизости посторонних.

– Госпожа де ла Рош! Позвольте спросить, не случалось ли чего странного в округе за последние дни? Не замечали ли местные жители каких-либо проявлений зла или чужаков?

Агнесса смутилась, но быстро рассудила, что Мелани не имела отношения к убийству и лучше умолчать о ее появлении.

Получив отрицательный ответ, оба кивнули, словно именно этого и ждали.

– Аббат велел предупредить вас, чтобы вы были осторожны. У него тоже было видение, и это только начало страшных бед. Не дай бог, прознает инквизиция… – монахи низко поклонились.

После их отъезда у Агнессы не выходили из головы их зловещие слова:

“Пугающие события, словно ядовитые пауки, лезут из всех щелей, опутывая плотной черной сетью нашу с отцом безмятежную жизнь. Он – единственный человек, который всегда был надежной скалой и защищал нас от любых невзгод, теперь нуждается в моей помощи. Что делать, ведь мне так нужен был его совет.”

Она прижалась лбом к прохладной колонне, словно хотела охладить бурю в душе.

“Просто посижу рядом, не буду его беспокоить”, – убедила Агнесса себя и, смахнув набежавшую от обиды на судьбу слезу, бросилась к отцу.

Однако капеллан нервно попросил ее не тревожить графа, который забылся редким сном. Девушка вспыхнула и пошла прочь от покоев отца.

Вдруг кто-то дернул ее за рукав. Она обернулась и увидела мать Симона, прячущуюся за колонной.

Эльза засмущалась и так быстро что-то принялась лепетать, что хозяйке никак не удавалось ее понять.

Наконец терпение госпожи иссякло. Она прикрикнула и велела ей замолчать. Кухарка так и замерла с открытым ртом.

– Что случилось? Говори медленнее, а то я не могу разобрать в твоей трескотне ни слова.

– Вашмилость, простите мою грубость: два дня уж как хочу вам рассказать да все смелости не могу набраться, – кухарка совершенно смутилась.

– Ну что рассказать? Не томи уже! – поторопила ее Агнесса.

– Что хотите делайте со мной, только вот как я сейчас услыхала от мажордома, что мальчонку тово ведьма в нашем лесу сгубила, сразу обмерла от догадки. Стою и думаю, ну как же так, о чем я раньше дура думала.

Агнесса не перебивала, боясь нарушить ход ее мыслей.

Постепенно кухарка расхрабрилась и бойко принялась перечислять, загибая пальцы.

– Молоко не успевают от коровы с пару принесть, а оно такое кислое, что уже и на блины не годится. Это раз. Яичницу пожарить невозможно: то тухлое яйцо, то и вовсе с двумя желтками. Это два. Тесто киснет, но не поднимается, отродясь такого не было. Это три. Да и не только у меня все не клеится. Вон и он тоже жалуется, – она обернулась, выискивая кого-то. – Рене, где ты, остолоп? Ходь сюды.

Из темноты коридора, чрезмерно кланяясь, выскочил конюх.

– Ну, – Эльза требовательно дернула его за руку, – говори!

Тот освободил свою руку и пробормотал.

– А чего говорить-то? Давеча у сивой жеребенок о двух головах родился, мы сожгли его от греха подальше. Мерин батюшки вашего ослеп на левый глаз. Скотницы жалуются, что петухи кукарекают без отдыха – беду кличут.

– Во-во, вашмилость, – отпихнула его Эльза, – а как молва разнеслась седня, тут мне и ясно стало. В замке ведьма завелась.

– Ведьма? – эхом повторила Агнесса. – И кто же?

– Ну, сами подумайте, кто недавно у нас появился?

И тут ее озарило.

– Вы что, подозреваете Мелани д’Эвилль, виконтессу д’Авен в том, что у вас молоко скисает, и петухи глотку рвут? – шумно выдохнула она и сжала кулаки.

– Да, может, она и не намеренно это делает, просто коли проклята, так и тянется за ней все худое. Хотя вот на убийцу не похожа она, грустная какая-то. Но все же надо испытать.

– Испытать?

– Да, есть верное средство. Люди испокон веков говорили, что ежели убить змею, отрубить ей голову, а в пасть ей положить зубок чеснока и в землю закопать, а как тот прорастет, взять его побеги, добавить в варево и подать в…

– То как раз наступит уже осень, когда чеснок твой прорастет, – невольно улыбнулась хозяйка.

Кухарка не растерялась и предложила еще одну мысль.

Агнесса поразмыслила мгновение.

– Ладно, попробуем. Иначе вы не успокоитесь, – вздохнула она, уступая.

В главном зале она встретила сияющую Мелани. Та помахала пучком сорванных трав, звонко закричала так, что голуби с шумом вспорхнули с крыши:

– Нашли, Агнесса, ты понимаешь? Все необходимое собрали. Теперь все будет хорошо!

Она схватила подругу за руки и закружила по залу.

Агнессе стало неловко за ее недоверие к благородной даме, которая, не щадя себя, облазила всю округу ради спасения ее отца. Она старалась убедить себя, что предстоящее испытание – просто безобидная шалость, и они вместе с Мелани посмеются над суевериями глупышки Эльзы.

Вечером она зашла за Мелани и попросила ее прогуляться по замку, чтобы развеяться немного от печальных дум. Агнесса раз за разом бросала на гостью взгляды искоса, пытаясь заметить скрытый знак зла. Но молодая женщина была обворожительна, добра и мила, лишь изредка позволяла себе легкие колкости при шутливом описании придворных французского двора.

Медленно продвигаясь по замку, они как бы случайно оказались рядом с кухней, откуда через распахнутую дверь повеяло приятными ароматами.

– Я немного проголодалась. Давай зайдем, а? – Агнесса увлекла свою спутницу через распахнутую дверь на кухню. – Раздобудем немного сыра и свежеиспеченного хлеба.

Непринужденно щебеча о любимых блюдах, Агнесса подвела ее к большому столу на кухне. Пока она отвлекала свою гостью детскими воспоминаниями, кухарка тихонечко прошмыгнула за их спинами к стоявшей в углу среди кухонной утвари метле. Женщина перевернула ее вверх тормашками, поставила обратно, захлопнула дверь и отошла, как ни в чем не бывало.

Затем Эльза подала гостьям яблоки, орехи, немного сыра, но без хлеба. Сама же взяла крынку скисшего молока, перелила в котелок над огнем и, медленно помешивая его, уставилась на них.

По мере того как молоко начало нагреваться и закипать, Мелани заерзала на стуле, сперва понемногу, словно не могла удобно расположиться, но вскоре движения ее стали более лихорадочными: она то хваталась за голову, то растирала себе виски и глаза, то прижимала руки к груди, то вставала и снова приседала. На лбу ее проступили капельки пота, а глаза заметно раскраснелись. Наконец не в силах больше выдерживать какие-то внутренние муки, она вскочила:

– Что-то голова от гари разболелась, пойду прилягу.

Мелани быстро подскочила к двери и распахнула ее порывистым движением, но внезапно отпрянула всем телом назад, как если бы кто-то невидимый схватил ее за плечи сзади и не дал сделать шаг, притянув к себе.

Растерянность явно читалась на ее лице. Она быстро собралась и притворилась, будто ей на ум пришла неожиданная мысль, которая заставила ее задержаться. Вслед за этой игрой она оглядела кухню очень внимательно и медленным шагом вернулась обратно на свое место со словами.

– А знаете, я же забыла похвалить твоего сынишку, Эльза! Без него я точно не справилась бы, – Мелани хитро улыбнулась поклонившейся кухарке, и, прищурившись, кидала подозрительные взгляды по сторонам. – Какая мать, такой и сын. Оба толковые. Хорошо у тебя на кухне, везде чисто. Порядок. Все с умом расставлено.

Вдруг она легко вспорхнула со стула и подскочила к метле. Осторожно, словно боясь пораниться, она взяла ее и перевернула в нормальное положение.

– Ой, вот только метелка у тебя на дыбах стояла, могла упасть шумно – всех бы распугала! Ладно, все же пойду я. Если уж решила – надо уходить, – с облегчением рассмеялась молодая женщина, помахала остальным рукой на прощание и вышла вон.

Агнесса с кухаркой молча уставились ей вслед. Злополучная метла, которая, по уверениям кухарки, “ни за что не выпустит ведьму из комнаты”, упала на ближайший кувшин с громким звоном, заставив их вздрогнуть.

Издалека донесся издевательский смех.

Они переглянулись с Эльзой. А вот им было не до веселья. Горькая правда наполнила их души страхом.

– Говорила я вам, госпожа, а я еще сынишку с ней отпускала, – сухо пробормотала кухарка и в сердцах выплеснула кислое молоко на огонь.

“Что делать теперь?” – промучилась Агнесса всю ночь из-за сомнений, – “Ведь я не в силах из-за нелепых подозрений в ведьмовстве отказать женщине в приюте. Она всеми силами старается помочь нам”.

Мелани несколько раз пыталась заговорить или пошутить со ней утром, но заметив некую отчужденность и холодность, в конце концов оставила хозяйку замка в покое. Она брала лошадь и уезжала из замка поутру, чтобы собрать свежие травы.

Зная, что Мелани продолжает каждый вечер приносить лечебный отвар отцу, Агнесса подгадывала свои визиты так, чтобы избежать с ней встречи.

Отец находился в том же плачевном состоянии, но дух его окреп, и надежда затеплилась в его глазах. Не раз порывалась дочь открыть графу свои подозрения, но всякий раз, видя, как полагается он на спасение при ее помощи, умолкала.

В полдень четвертого дня после случая на кухне ее разыскал капеллан. Он был похож на нахохленную старушку: весь сморщенный, всклокоченный, недовольно шныряющий взглядом. После слов приветствия и благословения он сделался грустен:

– Могу ли я, госпожа, говорить откровенно о предмете, коий нам следовало сохранить в тайне?

Агнесса внутренне подобралась и жестом попросила его продолжать.

– Дочь моя во Христе! В последние дни до меня стали доходить слухи, что гостья замка водится с врагом рода человеческого. Первое время я пытался увещевать и успокаивать слабых разумом, разносящих эти сплетни. Но с тех пор все больше происшествий подтверждают возможную правоту молвы.

Она хотела остановить его, но капеллан заговорил быстрее.

– А не отравляет ли она нашего господина?

Агнесса вздрогнула, но капеллан не обратил на это внимания.

– Откуда она столь много знает о ядах и их врачевании? Да и знает ли? После ее отвара граф рвет желчью с кровью и теряет свои силы вместо сохранения баланса гуморов внутри. Именно с ее появлением в замке стали происходить колдовские напасти, а в округе все более отчетливо раздаются голоса о присутствии ведьмы. Я боюсь, что…

Душераздирающий крик прервал священника.

Возникла какая-то суета, шум, топот ног. Несколько человек вбежали в каминный зал.

 Лесничий нес на руках мальчика, а безутешно рыдающая Эльза, шла рядом и бережно держала ножку ребенка.

Агнесса задрожала, уже зная, что это будет Симон. Вернее, то, что от него осталось. Половина его лица была не тронута, казалось, что он просто притворяется спящим. Но вот другая сторона!

Ее словно не было: срезана кожа и аккуратно снята плоть, остался только зияющий внутренними частями желтый череп.

Лоскуты сохранившейся одежды на мальчике были все в засохшей крови. Тело, исколотое бесчисленными ударами ножа или меча, представляло собой сплошную рану, на котором нельзя было найти нетронутого места. Убийца без конца наносил удар за ударом, пока тело не превратилось в сплошное месиво.

Кровь ударила в нос смесью гнили и ржавчины, и Агнесса едва сдержала приступ рвоты. Почти не дыша и с трудом скрывая страх, госпожа осторожно отодвинула рукава рубахи и тут же отпрянула. Все руки мальчика были исписаны жуткими знаками, которые не оставляли никакого сомнения в их дьявольской природе.

Мать забилась в объятиях соседок. Те, кто были поближе и увидели кровавые письмена, – заохали, застонали от ужаса. Побледневший капеллан неистово перекрестился и принялся громко выкрикивать молитву.

– Это уже вторая смерть! Вторая смерть! – вторили друг другу люди. – Проклятая ведьма среди нас! Она убивает наших детей. Она не остановится.

Вдруг толпа осеклась на полуслове. Задние ряды расступились, открывая путь светлой фигуре, шествующей в наступившей тишине.

Случаются такие мгновения, когда красота, воля и достоинство одного человека останавливают, пусть и на короткое время, безумство толпы. Спокойная, как скала среди накатывающих на нее волн звериной ненависти и страха, Мелани д’Эвилль, виконтесса д’Авен, плыла словно королева, помазанная на престол царства природы.

Венок из васильков, маргариток и ромашек венчал ее локоны, освещенные потоком яркого солнечного света. В руках она несла букет из причудливо переплетенных веточек, листьев и цветов, источавших дурманящий сладкий аромат поздней весны. Белая льняная накидка завершала картину неземной чистоты Мелани.

Она остановилась около мужчины, державшего истерзанное тело, и посмотрела ему в глаза.

Тот, растерявшись, протянул к ней тело Симона.

Мелани грустно провела рукой по слипшимся волосам мальчика, вдохнула аромат своего букета и бережно положила его на грудь убитого. После чего, она повернулась к матери и сочувственно кивнула ей.

Кухарка, застывшая у ног сына и распухшая от слез, как гигантская лягушка, смутилась и кивнула в ответ. И потом она снова разрыдалась – злая на себя, на Бога, на Мелани и даже на своего единственного, мертвого теперь, сына, который оставил ее одну доживать свой век в вечной тоске по нему.

Мелани молча повернулась и проследовала мимо Агнессы, даже не взглянув, словно не узнала, и направилась к себе, прерывая эхо рыданий матери звуком своих неторопливых шагов.

Когда женщина скрылась, с толпы спало наваждение. Капеллан засеменил к Эльзе, осторожно отнял ее руки от стоп погибшего и, утешая, мягко, но настойчиво вывел из зала.

Госпожа выискала глазами стражников и негромко велела отнести мальчика в прохладный подвал до дальнейших распоряжений. Понимая, что нужно как-то успокоить оставшихся, она громко обратилась к ним:

– Прежде чем вершить суд, я должна выяснить все обстоятельства. Я переговорю с теми, кто нашел мальчика, а потом приму решение, как действовать дальше. А пока расходитесь.

Толпа недовольно загудела. Агнесса, не обращая на оставшихся людей внимания, громко приказала лесничему следовать за ней и удалилась в соседнюю комнату, где непослушными пальцами едва смогла запереть засов двери.

Лесничий прокашлялся и вкратце рассказал ей, что произошло.

Агнесса нахмурилась, услышав, что тело мальчика обнаружили в лесу, недалеко от места, где она встретила Мелани.

– Мы его даже не заметили. Слышим, какой-то странный стук в зарослях. Решили, что кто-то рубит деревья без разрешения. Но нет, это ветер раскачивал привязанный к омеле воловий череп. Его рога ударялись о ствол, издавая звук, похожий на стук топора. Я велел помощнику срезать череп, а сам собрался уходить. Вдруг слышу, что он громко чертыхается и зовет на помощь.

– Что вы увидели? Говори в подробностях, – нетерпеливо наклонилась вперед его госпожа.

Лесничий пожал плечами и тихо сказал, избегая ее глаз.

– На покрывале из сорванных полевых цветов под кроной дерева, широко раскинув руки и ноги, лежал мальчонка. У изголовья его валялся черный петух с оторванной головой, вместо нее из шеи торчали обрубленные когтистые лапки птицы. У ног лежала кошка без лапок. В каждую руку была вложена иссиня-черная ворона.

Агнесса прикрыла рот рукой от ужаса.

– И что вы?

– Да, испугались мы маленько, госпожа, нечистой силы, – он перекрестился. – Палками раскидали трупы животных по кустам, положили мальчика в попону и привезли в замок.

– А вы не нашли срезанные остатки плоти – кожу с лица или вырванный глаз?

Лесничий лишь развел руками.

– Нет. Только вот обрывок ткани… да еще вот это, – он достал из-за пазухи скомканную шерстяную тряпицу. – Валялись неподалеку от Симона.

– Кусок накидки от непогоды, такие носят повсюду, – догадалась молодая госпожа.

Лесничий согласно кивнул.

– И монахи, и знатные дамы, и купцы, – продолжила Агнесса, медленно разворачивая сверток, и внезапно обмерла.

Серебряный браслет, парный кольцу Мелани с переплетенными змеей и розой, переливался ярким зеленым светом.

Агнесса зашаталась и едва успела ухватиться за гобелен, чтобы не упасть.

– Может, подбросили? – не веря себе, спросила она.

Лесничий замотал головой.

– Да, кому оно надо? Жили до ведьмы спокойно, только она появилась. Одна беда за другой.

Подтверждение вины показалось столь явным, что ее вера в добрые помыслы Мелани разлетелась на осколки.

“Никакого оправдания этому исчадию ада – женщине, обманувшей меня, губящей моего отца и убивающей детей на нашей земле! Зачем я только спасла ее. – Она сбилась с дыхания от следующей мысли: – А что если д’Аркур потому и охотился на нее, чтобы покарать ведьму…”

В продолжение страданий Агнессы громкий стук потряс дверь, и раздался голос, который показался ей смутно знакомым.

– Именем святого престола приказываю немедленно открыть.

Стуки продолжились. Она сняла засов и отворила дверь настежь.

На пороге стоял тот самый загадочный монах из леса. Только в этот раз он был в чистых бело-черных одеждах и окружен дюжиной облаченных в доспехи воинов.

– Кто вы? И по какому праву вы вломились в мой дом? – истерично закричала она, обращаясь к предводителю.

– Я – Бернард де Ко, провинциал ордена проповедников во Франции, инквизитор Апостольского суда. Я нахожусь здесь по делам святой католической церкви и воле папы Александра IV, который “mandavit inquisitionem fieri contra haereticos suspectatos de haeretica pravitate”, то есть, поручил провести расследование против подозреваемых еретиков за распространение ереси в этих землях.

“Каким образом он смог так быстро все разузнать?” – подумала она, внутренне похолодев: о жестокости этого человека и его беспощадной нетерпимости к малейшим проявлениям ереси ходили страшные истории.

– И вот, представьте мою тревогу, – при этих словах провинциал хищно усмехнулся, и его худое лицо натянулось, отчего стало напоминать орла, – когда мне сообщают в Руане, что прислужники дьявола сотворили свой ритуал и убили ребенка у стен святого монастыря. А по приезде я обнаруживаю еще одну смерть. Получается, что некогда славный дом защитников католической веры де ла Рош укрывает у себя женщину, повинную в смертях обоих мальчиков.

Инквизитор сделал паузу, чтобы в полной мере насладиться ее растерянностью.

Он притворно вздохнул, прожигая хозяйку своими хищными черными глазками.

– Один достойный рыцарь поведал мне, как со своими воинами пытался помешать еретичке, скрывающейся под личиной благородной дамы, совершить сатанинский обряд в лесу. Однако другая дама, по всем признакам Агнесса де ла Рош, выкрала плененную ведьму и спрятала у себя в замке.

“Все-таки это правда, – ее язык прилип к небу от горького осознания. – Я вмешалась в праведный суд!? Ой, ведьма же еще говорила о какой-то смерти в трактире.”

Монах по-своему истолковал бурю эмоций на ее лице.

– Нет, нет, не беспокойтесь! – он успокаивающе поднял руку. – Я чувствую, что налицо роковая случайность. Признайтесь, ведь вы просто попали под дьявольские чары?

Не дождавшись ответа, он елейным голоском закончил свою мысль.

– Ну, а как же иначе? Ведь в ином случае, вы были бы отлучены от церкви, а имущество перешло бы короне.

Он участливо покачал головой и мягко сказал:

– А сейчас отправьте слугу за вашей гостьей.

Громкий голос Мелани разнесся по залу.

– Не стоит никого отправлять и вынуждать мою хозяйку превращаться в предателя из-за страха перед инквизицией. Вот я перед вами.

Монах радостно всплеснул руками.

– На ловца и зверь бежит, госпожа д’Эвилль. Как же я рад, что вы по доброй воле спустились к нам. Это будет обязательно учтено при рассмотрении вашего дела.

– Пойдемте, – не обращая внимания на слова инквизитора, спокойно сказала Мелани. – Не будем злоупотреблять гостеприимством этого несчастного дома.

Монах с шутовским поклоном сделал жест рукой, приглашая Мелани к выходу.

Женщина обернулась к хозяйке замка:

– Прощайте, Агнесса, желаю вам стойкости духа. Беда до сих пор только краем коснулась вас, чувствую, самая тьма еще впереди.

Она пожала плечами и загадочно произнесла:

– Жаль, что я не смогла спасти воробышка.

Будущая узница гордо прошла мимо инквизитора, и его воины взяли ее в кольцо. Осмелевшая толпа жителей замка громко судачила о происшествии.

Обескураженная произошедшим, Агнесса бросилась к отцу.

Он молча выслушал об убийстве мальчика, сцене в каминном зале и приходе инквизитора. Преодолевая боль, он приподнялся на подушках и не отрывая своих глаз от дочери, начал свой рассказ.

– Когда мне исполнилось девять лет, мой дед отправил меня пажом в дом Пьера де Куртинэ. Господь благословил этого внука короля Людовика Толстого множеством детей, но одна из его дочерей выделялась ослепительной красотой среди всех. Все пажи и оруженосцы при дворе были без памяти влюблены в нее. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, а госпоже наших сердец – около восемнадцати, я решился на безумную выходку. Бесстрашная юность! Я взобрался ночью по стене до ее окна и подтянулся, чтобы влезть внутрь – передо мной предстало лицо какой-то старухи, выглядывающей из комнаты. От неожиданности руки мои расцепились и, перебирая ими в воздухе в отчаянной попытке ухватиться, я с криком упал на землю. Острая боль пронзила мою спину. Вызванный лекарь, едва взглянув на меня, заявил, что следует готовиться к последнему причастию. Ночью к острой боли в спине прибавились жар и лихорадка.

Отец мягко улыбнулся своим воспоминаниям.

– Всю остальную жизнь я не понимал, привиделось ли мне тогда или все было наяву… В полночь открылась дверь, и в комнату вошла девушка, окруженная тусклым, подобно туману, сиянием. Сибилла тихо произнесла: “Я спасу тебя, маленький Муано, но никому не рассказывай о нашем маленьком секрете”.

Отец тяжело вздохнул.

– Не знаю, почему она назвала меня “муано” – воробьем. Возможно, из-за моего неудачного полета.

Агнесса невольно вскрикнула, вспомнив слова Мелани о воробушке. Отец погладил ее по руке и смущенно улыбнулся.

– Она закрыла мне глаза, и я заснул. Утром я встал совершенно здоровым. Чтобы избежать пересуд, меня отправили оруженосцем в свиту сына короля Франции Филиппа-Августа, где я потерял след прекрасной Сибиллы. Одни сплетничали, что она ушла в какой-то монастырь; другие— вышла замуж и покинула родные земли. Вскоре я и сам женился на твоей матери, и воспоминания о той любви окончательно выветрились из моей головы.

Отец грустно улыбнулся.

– Представь мои чувства, когда волей судеб дама из прошлого оказалась в нашем замке и выглядела всего на десяток лет старше, чем я запомнил ее пятьдесят лет назад. Ты помнишь нашу встречу?

Агнесса кивнула.

– Но ты не знаешь того, что, когда вы с Мелани навестили меня после отравления, она наклонилась и прошептала: ”Я снова попытаюсь спасти тебя, Муано”. Каждый день она приходила ко мне с лечебным отваром, и всякий раз останавливала меня жестом, запрещая заговаривать с ней. Мне становилось несколько лучше: напиток унимал судороги, и дышать становилось легче.

Следующая его фраза слегка озадачила Агнессу:

– Я рад отдать за нее жизнь. Ты даже не представляешь, от чего она спасла меня.

Он замялся, будто сказал что-то лишнее и уже другим голосом сказал:

– Я чувствую, что теперь скоро покину тебя! Нет, не спорь! Даже в самые тяжкие мгновения не забывай, что твой род – де ла Рош, а мы крепки, как скалы Нормандии.

Отец ласково похлопал ее ладонью по руке.

– Для меня она – не ведьма, а загадочная фея или королева волшебной страны. Рок проклятия лежит на ней, оттого она невольно окружена мелкими пакостями, как, например, скисшее молоко. Как у каждого человека есть тень от света, так у нее тень от колдовства.

– Ты думаешь, я поступила дурно?

– Это был не твой, а ее выбор. Она в очередной раз защитила нашу семью.

Со скрипом приоткрылась створка ставен на окне, впустив внутрь багряные лучи заходящего солнца. Комната преобразилась: засияли доспехи в углу, собаки, угрюмо лежавшие на полу, подскочили и радостно завертели хвостами, а незаметная доселе пыль обрела волшебные очертания и закружилась в потоке света.

Сквозь Агнессу прошла волна легкости, и впервые за долгое время она улыбнулась от всей души. Отец посмотрел на нее и тоже улыбнулся.

Однако створка громко хлопнула, и наваждение испарилось в вернувшемся полумраке.

Тоска тяжелым грузом навалилась на обоих снова.

– Отправь-ка вестового к аббату Фризо. Опиши, что здесь происходит, и что нам нужна его защита в делах с инквизиторами… – задыхаясь, попросил отец. – И напиши своему брату. Надеюсь, тебе Амори не откажет в помощи.

Отец отвернулся, чтобы Агнесса не увидела, как задрожали его губы при упоминании сына.

Той ночью Агнесса долго не могла уснуть. Какая-то мысль назойливо крутилась в ее голове, но не могла достаточно оформиться. Когда она уже почти сдалась, холодный, липкий пот прошиб ее.

“Что если, – ужаснулась она, – это ужасное убийство мальчика… это надругательство над телом… было единственным способом для Мелани спасти жизнь моего отца? Чем не сделка с дьяволом: молодая жизнь в обмен на выздоровление старика? Ведь тот факт, что она заботлива и добра к нам, не означает, что она будет такой же к другим. Как часто бывает в жизни, что глава семейства, души не чающий в своих отпрысках и считающий их избранными среди остальных, оказывается злобным и нетерпимым к чужим детям. Он бесконечно закрывает глаза на серьезные проступки своих мил чад и даже усматривает в них нечто положительное. Но не дай бог чужим детям попасться ему на глаза – за любые их действия их запишут в нечестивый легион без малейшего шанса на прощение. Человек по природе своей двуличен: он легко находит оправдание себе и обвинение другим. Не может ли статься, что ради спасения отца ведьма губит других и пребывает в искреннем убеждении, что поступает верно? Ведь принимать такую помощь – грех!”

Только под самое утро Агнесса забылась сном.

Следующим днем вернулся посланный к аббату гонец и привез на словах одну лишь фразу: “Денно и нощно молюсь о вас”.

А затем скончался граф Гумберт де ла Рош.

После обеда его состояние резко ухудшилось: у него начались мучительные судороги, все тело скручивалось и сжималось, а минуты затишья сменялись криками от боли в животе.

Капеллан вместе с пришлым монахом-францисканцем отправились исповедовать и причастить умирающего.

Когда Агнессу позвали, священники уже вышли от отца и молча проводили ее сочувственными взглядами.

Ей сделалось дурно от увиденной картины. Отец бился в агонии, его лицо приняло нечеловеческий синюшный оттенок, уши почернели. Среди его стонов она различила повторяющееся имя давно умершей жены – он звал ее на помощь.

Вдруг он захрипел, приподнялся на кровати и испустил дух, завалившись на бок. Несколько мгновений его ноги еще подергивались, но затем все было кончено.

Не в силах оставаться с ним, Агнесса с рыданиями выбежала из комнаты, ухватившись руками за выступ окна, медленно сползла на каменный пол.

Кто-то подходил к ней и что-то говорил, но напрасно: она не понимала ничего из-за душивших ее слез.

Рыцарь

Пронизывающий ветер Нормандии, играясь, высоко подбрасывал белый плащ с красным крестом за спиной одинокого рыцаря на утёсе.

Хозяин плаща задумчиво следил за линией горизонта, вовсе не обращая внимания ни на почерневшее небо, ни на грохочущие волны, что яростно накатывали на прибрежные скалы.

Воин был молод, но тонкие шрамы на обрамлённом русыми волосами волевом лице служили весомым доказательством того, что он уже успел побывать в бою.

Под плащом скрывалась простая кольчужная рубаха. Щит с красным крестом и дорожная сумка с припасами лежали рядом.

Единственным исключением из обычного вооружения брата-тамплиера был полуторный меч в искусных ножнах. Его красивое навершие с двумя всадниками на одном коне окружала витиеватая надпись девиза ордена: "Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam!” (Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу!) – работа мастера сразу притягивала взгляд.

Молодой граф Амори де ла Рош привёз этот меч из Акры полгода назад, когда вступал в должность командора тамплиеров во Франции. Он не смог с ним расстаться, хотя по строгому уставу все братья должны были довольствоваться общим оружием из арсенала.

Сверкнула яркая молния и спугнула с берега последних чаек.

Рыцарь торопливо накинул капюшон, но укрытия от дождя не искал.

Амори сложил руки на груди, и буря в его душе вторила непогоде снаружи. Мысли вернулись ко вчерашнему дню – к мигу, когда рухнул его мир. Всё началось, когда с разницей в полчаса к нему примчались два гонца.

Первый привёз в цитадель послание от его бывшего наставника – аббата Фризо. Второй – конюх из родового замка – ворвался во двор цитадели на загнанном коне и пронзительно крикнул:

– Беда, господин! Ваш отец скончался! Отравлен!

Он соскочил на землю и протянул кусок пергамента от сестры Амори.

Горькая весть пронзила тамплиера с такой силой, что он едва не упал.

"Больше не будет ни его сурового взгляда, ни постоянного укора. Он не любил меня, я знаю. Но отчего же так больно?” – злясь на себя и на свои чувства, подумал он.

Он схватился за горло, не зная, как продохнуть тягучий комок скорби. Вдруг чьи-то громкие всхлипы вернули его в действительность. Он принялся озираться, как слепец, стараясь понять, кто это.

Схватил слугу за грудки и дёрнул его с колен:

– Что ты несёшь?! – сорвался на крик Амори. – Кто посмел отравить… графа?

– Господин, это госпожа Агнес сказала… откуда мне знать… Да вы не узнаёте меня? Я – Рене. Когда-то учил вас ездить верхом.

С минуту командор прожигал гонца взглядом, затем выдохнул:

– Поешь и отдохни. Завтра на рассвете найду тебя и передам ответ сестре.

К тому времени братья ордена уже расходились из храма после вечерни, и Амори направился через величественный зал к небольшой двери уединённой молельни.

В тесной комнате хранились частицы мощей святых Бернарда и Бенедикта; в это время суток сюда никто не заглядывал.

Он перекрестился перед распятием, подвинул ближе пару свечей и сел на скамью у стены. Прислушался.

Эхо шагов братьев-рыцарей угасло.

Только раскидистые ветви старого дуба, раскачиваясь на ветру, скрежетали и шелестели листвой за витражными окнами, нарушая тишину.

Амори повертел в руках оба послания, колеблясь, с какого начать.

Решив, что долг превыше семьи, он оторвал сургучную печать с оттиском девиза ордена бенедиктинцев "Ora et labora”, нетерпеливо сдёрнул тонкую верёвку и начал читать:

"PAX.

Мир тебе, благородный Командор Братьев во Христе, рыцарей Ордена Храма.

Помилосердствуй, прими в дар бочонок весеннего мёда и полпуда восковых свечей. Неустанно молимся о твоём здоровье, граф, и о процветании вашего ордена…”

Коротко помедлив, Амори пропустил приветствие. Упоминание нового титула болезненно напомнило о смерти отца.

Тамплиер подвинул свечу и сосредоточенно принялся читать дальше вслух.

Слова "убитый мальчик”, "ведьмин обряд”, "сестра в опасности” вспыхивали в сознании, как вспышки молнии.

В одном месте Амори осёкся и удивленно перевёл взгляд на статую святого Бернарда. Отмахнулся, словно от набежавшего наваждения, и дочитал концовку письма.

"Кроме мальчика, пропал его учитель из монастыря.

Теперь страх, подобно огню в сухую погоду, разносится среди людей. По вашим землям рыщут вооружённые миряне и рыцари, ищут беглого монаха и ведьму.

Прошу тебя, приезжай при первой же оказии.

Magister tuus et amicus bonus (наставник твой и друг),

Аббат Фризо”.

Тамплиер устало потер переносицу.

"Вряд ли обычная гибель мальчишки настолько взволновала бы аббата. Дети гибнут постоянно: от голода, от болезней – да мало ли опасностей поджидают юнцов за порогом. В наше время легче умереть, чем выжить. Обстоятельства смерти – вот что напугало настоятеля. Но с его складом ума он не стал бы искать объяснения в нечистой силе… неужели это правда?”

Рыцарь задумчиво взял в руки второй запечатанный пергамент и долго рассматривал его, словно в оцепенении.

Все тяжёлые воспоминания детства, спрятанные в глубине души, запульсировали и вырвались наружу. Отец. Сестра. Замок.

– Не могу решиться его открыть, – пробормотал Амори.

Ветер за окном усилился и еще настойчивее застучал ветвями дуба, требуя от тамплиера большей решительности.

Амори собрал всю свою волю в кулак, глубоко вдохнул и развернул пергамент.

Лицо его немедленно посерело. Он непроизвольно вцепился свободной рукой в край скамьи так, что пальцы побелели.

Когда мука его кончилась, он закрыл глаза и повторил вслух последнюю мольбу сестры: “Вспомни! Ты обещал прийти на помощь, когда бы я ни попросила! Ты мне нужен, исполни обещанное. Твоя Агнесса.”

Амори встал и нервно зашагал по молельне.

Десять лет. Десять долгих лет с тех пор, как он видел отца в последний раз: тот стоял на стене и даже не кивнул сыну на прощание. Амори уехал в Святую землю, вступил в Орден Храма, дав обет служить славе Господней, оставив семью и земные наслаждения ради братства.

Смерть любимой жены во время родов сильно подкосила отца, и часть горькой обиды он перенёс на сына, очень похожего на мать, считая именно его виновным в утрате.

Годами Амори старался завоевать любовь отца. С утра до вечера он усердно занимался стрельбой из лука и фехтованием – всё было тщетно. Всю свою любовь вдовец дарил Агнес, сестре-близнецу несчастного Амори.

Так продолжалось, пока детям не исполнилось двенадцать.

Однажды в полуденный зной конюх разыскал Амори в небольшой лощине у широкого ручья и передал, что отец срочно требует его к себе.

Вскоре запыхавшийся мальчик вбежал в главный зал и глубоко поклонился отцу, который едва кивнул в ответ.

– В замок пришёл священник Фризо. Не могу сказать, что я рад его появлению, но много лет назад в Лангедоке он оказал мне услугу, в память о которой я обязан дать ему приют. Однажды он был замешан в тулузском мятеже. Его жизни, да и нашей, угрожает опасность, если о нём прознают посторонние. Держи язык за зубами!

Граф надменно посмотрел на сына, но Амори не отвёл глаз.

– Но долг чести выше страха смерти, – смутившись, продолжил граф. – Старик станет отрабатывать свой хлеб, обучая тебя всем этим премудростям.

Граф поморщился, словно его заставили перемешать рукой навоз:

– Грамматике, философии. В общем, ему отведено место в комнате рядом с часовней. Иди туда, он предупреждён.

И взмахом руки отпустил сына – к будущему наставнику, человеку, что впоследствии заменил Амори отца.

Кто его помянет

– Кхе-кхе, – хриплое покашливание заставило Амори резко обернуться.

В темном углу, рядом с погасшими факелами, прислонившись спиной к пьедесталу статуи святого Бернарда, стоял высокий грузный человек в коричневой монашеской тунике.

Из-под капюшона виднелись черные с проседью кудрявые волосы. Угрюмые складки лба сходились к переносице, брови были саркастически приподняты, а глаза имели непостижимый цвет. Мясистый нос придавал лицу плутовато-добродушное выражение, а широкие, гладко выбритые щеки говорили о человеке, любящем плотно поесть и непременно обильно запить съеденное доброй кружкой эля, а то и второй в придачу.

Незнакомец внимательно осматривал высеченные из камня фигуры святых и как-то по-особому поджимал губы, кивая головой всякий раз, когда приходил к некоему умозаключению.

– Эти отцы церкви да аббаты вечно выкинут что-нибудь этакое, – невпопад и несколько раздраженно начал неизвестно откуда взявшийся посетитель. – А потом иди и разбирайся с ними. Да и, признаться, жадноваты.

Он протянул руки к статуе, словно вопрошая: “ну как же так?”

– Кроме того, всюду лезут с поучениями, вдобавок бормочут на своей латыни. Только подумать – пишет: «magister tuus», да еще и «amicus». Получается, дружок подарил застывшего прошлогоднего меда, а что потом требует в ответ? Бросить все немедленно, прыгать на коня и мчаться вдаль разбираться. Нет уж, это какая-то чепуха!

Человек, качнувшись, оттолкнулся от пьедестала и быстрыми шагами перешел к статуе напротив. Приподнявшись на носки, он гулко постучал длинными костлявыми пальцами по лбу святого.

Тук-тук-тук.

Прислушался.

– Все-таки как звучит! А вот при жизни так не звучал, ты не находишь, командор? – он многозначительно хмыкнул.

Рыцарь настолько оторопел от тирады и кощунства, что в разговор смог вступить только нечленораздельным блеянием:

– Э-э-э.

– Вот только не надо спорить! – категорически отрезал гость и впервые повернулся к Амори. – Мрамор, конечно, высокого качества – чего не скажешь об оригинале.

Хотя командор и не собирался противоречить, а тем паче обсуждать качество мрамора и всего остального. Однако было нечто, что он действительно хотел выяснить.

“Но вот что?” – голова Амори превратилась в бочку с дегтем, и на поверхность всплывали лишь нелепые мысли: “О каких таких звуках он говорит? И при чем здесь мед?”

Он встряхнул головой, перемешав содержимое бочки.

“Да кто он такой? Иисусе Христе, как он оказался в запертой изнутри комнате?”

Во время рассуждений рыцаря монах перекатывался с пятки на носок и, как озорной воробей, наклонял голову то в одну сторону, то в другую, чтобы лучше рассмотреть потуги тамплиера.

– Абсолютно верный вопрос. Сижу, читаю письма родных и близких, грущу от нахлынувших воспоминаний, и вот откуда ни возьмись влезает посторонний. Тут любой задумается, ежели в момент тревоги и тоски послышатся в углу смешки, – раздался вкрадчивый голос незнакомца.

“Он что, угадывает мои мысли? Уж не сам ли черт сюда явился?” – побледнел тамплиер.

Он непроизвольно схватился за рукоятку меча и вздрогнул, услышав ответ.

– Да помилуйте. Отчего же сразу в черта записывать?

Одна из свечей с шипением погасла, пустив тонкую струйку горелого запаха.

– Дорогой граф, любому рассуждающему человеку эти вопросы сразу же придут на ум, а ты изволишь еще так забавно губами шевелить, помогая размышлениям, что все слова явственно прочитать можно.

Монах набрал в грудь побольше воздуха и важно представился:

– Все намного проще. Зовут меня брат Адхартах, родом я из Шотландии. Я, как видно по моему скромному одеянию, монах-францисканец. Пробраться сюда я смог потому, что однажды в лондонском Темпле мне попались старые записи о системе тайных лазов в тамплиерские цитадели.

Граф в недоумении потер лоб, как бы пытаясь собраться с мыслями и понять, что ему скороговоркой проговорил (вернее, пробежал по словам) странный посетитель.

– Секретный лаз?

Монах пожал плечами.

– Это делалось на случай осады около ста лет назад. Нынешние уже возводят без них: кто же в своем уме будет нападать на самый могущественный орден Европы в наш век? Разве что в следующем, – протараторил Адхартах, широко осклабился и зачем-то подмигнул статуе святого Бернарда в конце.

Не давая рыцарю опомниться, монах подхватил его.

– Да вот, взгляни сам, господин рыцарь.

В углу, скрытом от случайных глаз статуей, у самого основания стены виднелась черная дыра. Искусно сделанная дверца, имитирующая каменную кладку, была отодвинута и открывала пространство достаточное, чтобы протиснуться взрослому человеку.

Тамплиер вернулся за свечой, затем заглянул внутрь и обнаружил, что узкий коридор расширяется, а конца ему не видно.

– Странно, – озадаченно причмокнул губами Амори, – я и представить не мог, какой секрет эта молельня скрывает.

– Да-да, вот я и пришел, чтобы тайно обсудить события, которые открылись тебе в сегодняшних письмах.

– Откуда тебе, монах, вообще известно содержание моих писем? – насторожился тамплиер.

– Несколько дней назад я случайно оказался у ложа твоего умирающего отца. И узнав, что твоя сестра собирается отправить гонца, я немедленно отправился в твою цитадель. Очевидно же, что она просила о помощи из-за смертей вокруг вашего замка, разве не так?

Тамплиер внимательно посмотрел на ухмыляющегося монаха.

– Но все же, кто ты такой? И какое отношение имеешь ко всему этому? К чему эта пугающая таинственность?

Адхартах развалился на скамье у стены для молений, вытянул ноги и медленно скрестил руки на груди, предварительно осмотрев свои не блещущие чистотой пальцы. Закинув голову назад, он начал рассказ о себе – будто читал жизнеописание отцов церкви.

Голос его то драматически повышался невпопад, то подвывал для эффекта, то монотонно повторял несколько раз случайно выбранные части истории, чтобы привлечь к ним особенное внимание. При этом монах проглатывал окончания слов, словно торопился поскорее покончить с утомительным повествованием.

 Словом, рассказчиком он был – или, по крайней мере, хотел казаться – крайне посредственным.

– Хотя я – простой монах, но принадлежу к славному роду древних королей пиктов Макальпинов. С юных лет я жаждал направить свое служение на изучение причин и последствий добра и зла. Я стремился обрести неизведанные ранее сведения в забытых книгах. Крестовые походы принесли с собой множество арабских книг о математике, врачевании, человеческих страстях и… удовольствиях, но, увы, многим суждено было истлевать в забвении.

Тамплиер понимающе кивнул.

– Годы я провел, копаясь в пыльных свитках, переводя забытые учения. Большинство из них – пустая болтовня, но иногда… – монах потер руки, – иногда попадались настоящие жемчужины.

Он сделал паузу и посмотрел на рыцаря так, словно, по меньшей мере, ожидал долгих рукоплесканий.

Однако Амори смог выдавить из себя лишь взгляд лекаря, осматривающего подозрительную болячку.

– Иначе говоря, ты переводил древние тексты, и что?

Адхартах обиженно выпятил губу, как ребенок.

– И вот около девяти лет назад в лондонском Темпле обнаружили несколько странных свитков папируса в нише при ремонте стены. Сам Роберт де Сэндфорд, магистр английских храмовников, спешно вызвал меня. Буквы текста были латинскими, но в слова они складывались непонятные. Единственное, что им удалось до моего приезда расшифровать, была вот эта надпись.

Здесь рассказчик наклонился, поднял мелкий камешек с пола и бесцеремонно нацарапал V̅МDCCLVI на скамье рядом с собой. Он медленно обвел пальцем свежие начертания и с видом триумфатора посмотрел на тамплиера.

Амори на мгновение показалось, что нацарапанные цифры вспыхнули тусклым светом. Он резко моргнул и даже потер глаза, прогоняя наваждение.

 Тем временем монах, не замечая ничего подозрительного, продолжил:

– 6756. Магистр преподнес это мне с таким пафосом, будто они уже победили всех неверных, хотя всего лишь догадались, что речь идет о годе.

– А в чем же тогда причина для спешности? – перебил монаха совершенно сбитый с толку Амори. – Возможно, речь не о годах, а о каких-нибудь мешках с овсом, съеденных мышами давным-давно. А если все же это год, то, я думаю, оставшихся пяти с лишним тысяч лет достаточно, чтобы перевести и понять любой загадочный свиток.

– Так-то оно так, – хохотнул Адхартах, – только здесь отсчет от Сотворения мира. Выходит, что речь о 1256 годе от Рождества Христова.

– Наш год? – недоверчиво повторил эхом Амори. – И что из этого следует?

– Скажу больше, и день известен! Да ты только вообрази: древний документ, и единственное, что становится понятным при его беглом изучении – дата, которая вот-вот наступит. Конечно, и здесь была небольшая трудность, которую даже твои собратья не смогли преодолеть. Сейчас я нарисую.

Амори резко всунул восковую дощечку в руки монаху, чтобы не дать тому разрисовать всю скамью.

– Благодарю. Вот как выглядела полная надпись: e.b.O.H.O V̅МDCCLVI. Как видишь – полная нелепица!

Монах умолк и принялся остервенело чесать пяткой другую ногу.

Амори едва сдерживался, чтобы не выкинуть сумасшедшего по всем приметам посетителя вон.

– Угу.

– Скажу честно, несколько дней мне и самому так казалось, пока я не решил, что где год, там может быть и месяц, и день. И дело сдвинулось с мертвой точки. Путем манипуляций и подстановок, я смог понять, что передо мной не загадочный язык, а достаточно простой шифр, где буквы сдвигаются влево по алфавиту. Текст написан на латыни, и упомянута в нем дата по новому летоисчеслению: 31 мая 1256 года.

Адхартах посерьезнел.

– Позволь ознакомить тебя с полным переводом. Он настолько поразил меня, что я расписался в собственном бессилии и спешно покинул Лондон, чтобы разыскать людей, упоминаемых в этом документе.

– Как упоминаемых в документе? В смысле, их могил?

Оба непонимающе уставились друг на друга. Свечи вспыхнули, вырвав из скучной полутьмы озорное лицо монаха.

– Терпение, командор. Ты все поймешь. Сразу оговорюсь: небольшие фрагменты текста не сохранились, а то, что касается пророчества, было в поэтической форме и утратило созвучие при переводе.

Адхартах поднялся со скамьи и, не давая тамплиеру опомниться, начал читать.

Пророчество

“Я ничтожный раб Божий по имени Марк, в двадцатую годовщину обретения веры императором нашим Константином у Мильвийского моста, оказался свидетелем, а затем и участником страшных событий. Коли сподвигнет Святой Дух меня и придаст силы моим слабеющим рукам, то поведаю предостережение потомкам о книге, коя досталась мне не по моей воле, а также о пророчестве, о котором сомкнуты были мои уста долгих тридцать шесть лет.

Я родился в Византионе в семье смотрителя порта. Море с детской поры притягивало меня. Неудивительно, что к окончанию юношеского возраста я уже совершил несколько путешествий в качестве моряка.

Свое тридцатилетие я встретил капитаном “Козочки”, торгового корабля, в порту Фессалоникеона, проверяя ход погрузки товаров перед утренним отплытием в мой родной город.

Вдруг я услышал оклик с земли.

Старик благообразного, хотя и несколько лукавого вида, спросил, не я ли капитан корабля. При этом он весь как-то суетился и нервно озирался по сторонам.

Честно говоря, я решил, что имею дело с каким-то преступником, желающим предложить мне сомнительную сделку с краденным товаром.

Он представился Песоном, бывшим мытарем, а ныне диаконом христианской общины и попросил взять его до Византиона, пообещав заплатить вдвойне, если до отплытия ни одна душа об этом не узнает.

Рассудив, что никакой беды это не предвещало, да и я сам был христианином, я согласился, предложив ему вернуться на рассвете. Однако он отказался уходить, попросив выделить ему место для ночлега, чтобы дождаться отплытия на корабле.

Поутру море было спокойное. Я жадно вдохнул соленый воздух и, немного поеживаясь от прохлады, крикнул морякам отчаливать.

Не успели мы отплыть и пятнадцати локтей, как несколько вооруженных людей появились на пристани. Они принялись кричать, размахивая руками, всем своим видом пытаясь привлечь наше внимание и повернуть нас обратно.

Разбуженный шумом, наш новый попутчик выбежал на палубу, пытаясь понять, что происходит.

Его появление вызвало неистовую ярость и сумасшествие среди людей на берегу. Они выкрикивали угрозы, метались по пристани, взывали к небу. Кто-то даже бросился за нами вплавь.

Один из них, судя по одежде и большему спокойствию, их предводитель, вырвал короткое копье из рук безучастного стражника порта и, замахнувшись, метнул.

Я пригнулся, но успел краем глаза заметить, что гаста пригвоздила моего пассажира к мешкам с зерном.

Я приказал помощнику следить за курсом, а сам с еще одним моряком, Галеном, попытался помочь раненому, который не приходил в сознание. Пока я держал Песона, мой напарник осторожно отпилил вышедший наружу за спину наконечник, и очень медленно вытянул остатки копья из раны.

Мы прижгли рану, но кровь все равно сочилась сквозь перевязку, потому лишь чудо могло помочь больному перенести плавание.

Мы отнесли беднягу вниз, и я оставил Галена присматривать за ним.

На вторые сутки вечером раненый послал за мной.

Его вид опечалил меня: черты лица заострились, глаза ввалились и потускнели, а его рана начала источать неприятный гнилостный запах. Так бывает, когда человек недалек от оставления этого мира.

– Да, у меня мало времени, – горько усмехнулся он, заметив мою невольную реакцию, – и я перейду сразу к делу. У моих ног на полу лежит мешок с моими вещами. Там деньги. Возьми свою плату. Нет, нет, не противься! Часть денег раздай нищим, остальное используй на мои погребальные нужды. В Византионе разыщи епископа Александра в базилике Святых Апостолов, покажи ему мой перстень. И все будет улажено.

От приступа сильного кашля лицо его посерело.

Чтобы облегчить его страдания, я смочил губку водой и обтер ему лицо. Он благодарно кивнул и продолжил, изредка прерываясь перевести дух.

– В мешке ты найдешь свиток папируса и кодекс, обтянутый ослиной кожей. Слушай внимательно! Береги эту книгу пуще жизни и дороже твоих близких. Храни ее в тайне, ибо это – Евангелие от Петра, и продолжает оно откровение Иоанна о конце мира.

Я бросил настороженный взгляд на его мешок.

– Евангелие… от Петра?

Он кивнул.

– Ходит легенда, что ее передал сам апостол Павел, когда вынужден был бежать из города. С тех пор книга тайно хранилась в нашей общине.

Он закашлялся, и быстро вытер кровавую слюну.

– Прошу тебя, выслушай мою историю…

Вот что он успел рассказать:

“Два дня назад епископа нашей общины зверски убили. С части его мертвого тела была снята плоть.

А саму общину ждала засада в нашей укромной роще у восточных ворот.

Не успели мы обменяться новостями, как с разных сторон на нас напали закутанные в серые плащи вооруженные люди и быстро согнали мирных христиан в кучу.

Их предводитель, с лицом хищной птицы, тот самый который ранил меня на пристани, подходил к каждому пойманному христианину и задавал единственный вопрос: “Где книга?”

Не получив ответа, он хладнокровно, как бывалый воин, перерезал несчастному горло и нес смерть дальше.

Гибель несчастных была напрасна. Ведь я был единственным хранителем, кто знал об ужасной книге и устном пророчестве.

Этот кодекс продолжает и заканчивает откровения Иоанна Богослова. Прочтенные вместе они, как альфа и омега апокалипсиса мира, призывают Христа в наш мир, чтобы предсказанная гибель мира исполнилась.

Я должен был выжить и сохранить книгу в безопасности от злоумышленников – и вот почему я решился на побег.

Улучив момент, когда бандиты отвлеклись на очередную жертву, я тихо отполз к ближайшим кустам. Там я вскочил и во весь дух побежал к тракту. Мне повезло встретить караван знакомого торговца Арсения, и вместе с ним я вошел в город.

Сейчас мне кажется, что убийцы специально меня выпустили, чтобы проследить мой путь к тайнику.

Я поныне не знаю, кто они: секта, фанатики или демоны в человеческом обличии.

Непреложный факт в том, что они знали о секрете, тщательно скрываемом почти три столетия, и готовы были на все, чтобы завладеть книгой.

В тот миг я был сломлен, растерян и не мог логично думать. Мои погибшие братья стояли перед моими глазами и, казалось, говорили, что я – следующий. Я нервно озирался, и танцующие тени на стенах виллы моего хозяина чудились мне крадущимися убийцами.

Мы сидели с ним до глубокой ночи, строя план моего побега.

Он-то посоветовал мне тебя, как человека порядочного, да еще и из христиан. К моей удаче, ты отправлялся в Византион – императорский город. В него стекались люди с разных сторон света, что давало возможность затеряться в новом притоке жителей.

Оставалось решить, как мне добраться незамеченным до тайника в катакомбах, вход в которые был запрятан недалеко от дворца Галерия.

Весть разошлась быстро. К утру за виллой уже наблюдали трое мужчин, увлеченно сражаясь для вида в игру “Двенадцать линий”.

Арсений придумал хитрость: отвез меня в нужное место, спрятав в пустой бочке.

Забрав в целости деньги и книгу из тайника, я решил повременить и в прохладе древних камней дождаться наступления вечера. Тогда-то я и записал из памяти пророчество, которое ты найдешь среди моих вещей.

С наступлением сумерек у арки Галерия я встретил знакомого мне главаря нищих и упросил проводить меня за десять монет.

Он накинул поверх моей одежды чьи-то лохмотья, судя по запаху, снятые с мертвого бедняги, и, стеная и стуча палками, наша процессия двинулась в порт.

К моему ужасу, всякий раз, когда главарь нищих замечал подозрительных людей, он уверенно вел нас к ним.

Вся наша группа дребезжащими и плачущими голосами принималась клянчить любую посильную помощь, стараясь максимально явить их глазам страшные язвы и коросты.

Бандиты брезгливо отмахивались и спешили перейти на другую сторону улицы.

Так, я оказался в порту. Я верю, что случайных встреч не бывает, и судьба выбрала тебя следующим защитником человечества”.

Последние слова дались умирающему особенно тяжело: голос его ослабел настолько, что мне приходилось низко наклоняться к нему, чтобы разобрать его слова.

 Сначала недоверие и сомнение овладели мной: не сошел ли несчастный с ума? Но ясность изложения и его спокойная уверенность заставили меня серьезно воспринимать его историю.

В голове у меня крутилась масса вопросов, но, увы, задать их больше было некому – неподвижный взор был устремлен к Богу, а лицо застыло в маске облегчения от страданий. Я закрыл ему глаза и горько помолился о нем.

Наконец я поднялся и с опаской достал из мешка старика книгу и свиток. Увесистый кодекс был стянут кожаными ремнями так туго, что открыть его и заглянуть внутрь, не разрезав этих своеобразных пут, не представлялось возможным.

Хотя свиток и сейчас лежит передо мной, немного пожелтевший от времени, мне не нужно в него заглядывать. Слова, заученные той страшной ночью на корабле, выжжены в моей памяти огнём.

“Христианам.

Берегите проклятое откровение пуще жизни вашей, но не любопытствуйте, как бы не искушались знаниями. Пусть сокрытое останется тайным навеки, ибо истинное откровение разделено на две части.

Первую часть нашептывал падший, вторую – поведал людям Бог.

Вместе они очи человеческие: первое око устремлено вниз, в самый грех рода людского, а второе – в чистоту веры.

Вместе они альфа и омега жизни мира: яд слов падшего обрамляет всю благость слов Божиих.

Вместе они тьма и свет: первое губит душу, второе возносит в царствие Божие.

Помните: без зла нельзя познать, что есть добро. Падший жаждет мести, но лишь служит замыслу. Не познавший греха не поймет, что грешно и не сможет других уберечь от греха.

Но в этом и есть испытание: иметь возможность познать, жаждать, но победить самого себя. В укрепление сил своих помните, что Ева искушаема была, но не смогла пересилить себя, потому и обрекла себя, и мужа своего, и потомков своих на страдания.

Ваша участь хранить – но не открывать, терзаться – но не подаваться, защищать – но не познать.

Помните, несмотря на ваши старания сохранить тайну, будут и те, кто захочет прервать греховность мира и начать эру открытия печатей. Книга Божия говорит нам, что первым было Слово, но и последним станет Слово. Произнесенное вместе Откровение Петра, а за ним Откровение Иоанна – начнет конец мира сего.

Берегите жизнь, ибо она дана нам и потомкам нашим покаяться и возвыситься чистыми помыслами к ангелам Божиим.

Берегите тайну сию, ибо она дарит людям ценное время для искупления.

Но сказано, что 31 мая 6756 года от сотворения мира придет час, когда над пропастью на четырех хрупких соломинках будет держаться наш мир.

Имена их:

Волхв, ворожея, воин и ведьма.

Двое с востока, а двое – с солнца захода.

Делом их станет – служба тому, кто не назван.

Воин-близнец из храма на службе кресту,

с именем предков, подобный Петру.

Волхв седовласый, но вовсе не старый,

с сердцем медведя, с глазами, как небо,

– никого нет мудрей среди всадников косматых коней.

В дремучих лесах ворожит молодая девица

– ловка и мудра, как хозяйка леса – куница.

Сойдутся пути их, чтобы спасти в трудный миг ту,

что ведьмой назовут, когда на костер поведут.

Сквозь вехи столетий вместе пройдут,

Честь обретут и книгу спасут,

к вере мир вернут.

И тому, кто не назван, свет принесут.

Тогда на корабле я перечитал свиток несколько раз, но мало что понял. Разве что книгу нужно беречь пуще ока.

Из-за ненастья я был вынужден отдать приказ похоронить несчастного в море, улучив редкую минуту затишья. Словно издеваясь над нашими планами, море поливало корабль бесконечным ливнем, сопровождало буйным шквалистым ветром, который отнес нас прочь к берегам Никомедии. Мы добрались до порта Византиона ночью на тринадцатые сутки вместо обычных четырех-пяти дней плавания”.

Адхартах прервался и пояснил:

– Следующий небольшой фрагмент текста поврежден. Лишь несколько оборванных слов. Что-то там о засаде в порту.

Приведи тех, кого любишь на жертвенную гору

“Весь день я бежал, не разбирая дороги. Ветер подвывал, подхватывал меня, сбивал мое дыхание и с каждым мгновением налетал на меня все сильнее, примешивая к резким порывам горсти мелких камней, листьев и веток и с особой яростью швыряя их мне в лицо.

Скользкая, вспученная от корней земля мешала двигаться, цепляясь и притягивая к себе. Огромные деревья, словно катапульты, пригибались к земле, скрипя и стеная, швыряли широкие сучья вслед одинокому человеку, нарушившему границы их владений.

Я несколько раз больно падал. Всякий раз поднимался с еще бóльшим трудом. Оглядывался с опаской назад и, пошатываясь, заставлял себя двигаться вперед.

Вдруг небо озарилось длинным всполохом. Тьма отступила и осветила не только меня, сражающегося со стихией, но и несколько тусклых человеческих фигур на небольшом удалении. Окружавшая сизая дымка делала их тела нелепо вытянутыми и расплывчатыми, будто они качались на ветру, прислушиваясь к звукам ночи.

Раздался оглушительный гром, эхом которому вторил торжествующий крик преследователей. Они увидели меня – свою жертву. Почувствовав, что я совсем рядом, фигуры изогнулись в ликующем прыжке и бросились за мной, предвкушая скорое окончание погони.

Они успели разглядеть, как я, взглянув с мольбой на угрюмо нависшие тучи, вскинул одну руку к небесам, прося о помощи, – другую, вместе с книгой, прижал крепко к груди – перед тем, как исчезнуть из виду до следующей зарницы.

“Я не дам им разрушить мой мир, – повторял я себе, убеждая делать каждый следующий шаг. – Да он несправедлив, полон страданий, но я вижу в нем смеющиеся глаза моей жены, вкус теплого хлеба из детства, прохладные ладошки дочери и ее шепот, убаюкивающий мою разболевшуюся голову, а еще радость моих родителей при виде меня”.

Эти воспоминания толкали меня вперед.

В ожидании сына, выходили мои старики из своего домика, садились перед калиткой и, неспешно перекидываясь фразами, наблюдали за жизнью соседей и играми чужих детей в пыли.

Наконец солнце пряталось за домами, прощальным багрянцем раскрашивало крыши, отставшим лучом ласкало верхушки деревьев и окончательно уступало власть луне.

Наступала пора и моим старикам возвращаться в дом.

Давно прошли те времена, когда молодой и сильный отец кружил мать по комнате. Я бегал вокруг них, радовался и не знал, как бы мне вклиниться, схватить их и покрепче прижаться, чтобы никогда-никогда не отпускать, ведь в этом тройном объятии сосредотачивалась для меня суть детского счастья.

Да, безвозвратно прошли те времена. Теперь уже мать, согбенная и седая, помогала мужу подняться, придерживала за плечи, чтобы он укрепился, почувствовал уверенность в ногах.

Он благодарно кивал, улыбался ей смущенно щербатым ртом, и медленно брели они, выбирая место для шага, в дом.

Но какова же была их радость, когда долгое ожидание заканчивалось встречей.

Увидев стариков, дочка вырывалась из наших с женой рук и бежала сломя голову, крича им на всю улицу.

Мать непременно начинала причитать и охать, чтобы та побереглась, а то, не дай Бог, ушибется.

Отец молча смотрел на быстроногую внучку, но глаза его полыхали гордостью.

А внучка, подбежав и визжа от хохота, как таран вклинивалась между сидевшими рядышком стариками. Своими ручонками она гладила, щекотала, тискала и обнимала их. Затем она выныривала из объятий, заглядывала серьезно в их лица, и все трое начинали неистово смеяться.

Подходили мы с женой, и мир ласкал всю нашу семью трогательным теплом и покоем.

“Как могу я позволить ему погибнуть? Кроме ненависти в нем есть любовь и сострадание.

И главное – в нем есть готовность отдать свою жизнь ради других.

Теперь моя семья мертва. Для меня исчезли смех, веселье, радость, но теряя любимых, мы не вправе требовать конца света для других. Наоборот, мы должны бороться за право испытать подобное счастье другими, даже теми, чья жизнь только начнется завтра или через столетия.

Ведь сдаться после утраты – это предать свою любовь к тем, кого мы потеряли. Если бы на кону стояла только моя жизнь, я бы уже упал на колени и, тяжело дыша, ждал бы преследователей, чтобы принять смерть.

“Вот и бремя Песона – не принадлежать самому себе – стало моим, – промелькнуло в голове.

Резкий боковой удар сшиб меня.

Я пролетел несколько шагов и больно ударился плечом о ствол дерева. С трудом глотая воздух, я посмотрел на обидчика.

Преследователь осклабился, предвкушая легкую победу. Он медленно, словно развлекаясь, вытащил меч из ножен.

Вдруг лицо его переменилось, когда он увидел выпавшую из моих рук книгу. Он забыл обо мне и алчно склонился над ней.

Это был мой единственный шанс. Я зачерпнул горсть грязи и метнул ему в глаза. Следом сверкнул мой кинжал в ночи.

Враг ревел, как дикая обезьяна, слепо отмахиваясь мечом, а свободной рукой вытирал глаза.

Я нырнул под клинок, проскользнул по грязи к его ногам и перерезал сухожилия на икрах. Затем перекатился на бок.

Выдох. Взмах.

Кончено.

Я подхватил сверток с книгой и бросился прочь в сторону огней города.

Позади раздались резкие выкрики. Двое преследователей мелькали среди деревьев всего в паре десятков шагов от меня.

“Господи, дай мне сил. Каждый вдох каленым прутом прожигает мою уставшую грудь”.

Один из преследователей оторвался от своего напарника и догнал меня. Еще один шаг, и он всадил бы меч мне в спину.

Годы борьбы с морем, где спасает лишь баланс тела, закалили меня и научили собирать последние силы для выживания.

Гримаса азарта убийства навсегда застыла на лице первого бандита, когда я резко развернулся, уклонился от выпада и… оставил кинжал в его шее.

Второй был истощен бегом не менее меня. Он двигался, наклонившись вперед, тяжело хватая воздух, отталкиваясь свободной рукой от деревьев, чтобы дать себе временную передышку.

Я метнул в него меч павшего врага. Преследователь неудачно увернулся, оступился на мокрой траве и с диким криком распластался на земле. На его сломанную левую ногу было страшно смотреть.

Я – не убийца. Я – хранитель. Поэтому безмолвно повернулся и побрел к городским огням.

Непогода понемногу стихла. Мрачные тучи унесли проливной дождь дальше к морю.

Мокрый и грязный, но живой, я выбрался к воротам Византиона. Подозрительные стражники сперва не хотели меня пускать, настолько был жалок мой вид.

Я повалился на колени. Дрожа и всхлипывая, я был не в силах сказать и слова.

И все-таки мне повезло.

Старший стражник, внимательно прищурившись, наклонился ко мне с факелом в руке.

– Ты же сын старого Клавдия! Я – Валериан, жил с вами по соседству и помню тебя еще мальчишкой! – сказал он, морща лоб.

Недоверие ко мне быстро сменилось жалостью. Воины окружили меня и стали расспрашивать, что произошло. Они подвели меня к костру, у которого сами грелись после дождя. Кто-то сердобольно накинул на меня старое одеяло, а признавший меня знакомый чуть ли не силой влил в меня половину кувшина молодого вина.

Тепло разлилось по моему животу, страхи и боль немного отступили. Я поблагодарил их за доброту и, видя немые вопросы на их лицах, довольно убедительно рассказал, что решил срезать путь через лес, где на меня напали какие-то молодчики. Я отбивался и, вроде бы, мне удалось ранить или даже убить двоих прежде, чем я смог вырваться из их западни.

История не вызвала большого удивления. Среди жителей Византиона постоянно ходили разговоры о размножившихся разбойниках, подстерегающих одиноких путников. Погибший Песон был прав: в город стекалось множество людей, и не все они питали добрые намерения.

– Согрейся и передохни здесь, – уклончиво посоветовал Валериан, выслушав мою историю. – А утром отправишься по своим делам в город.

Вино и усталость сморили меня, поэтому не стал отказываться. Растянувшись под одеялом, я начал засыпать, когда услышал тихий разговор.

– Бедняга еще не знает, что потерял всю свою семью, – услышал я шептание первого стражника. – Разбойники зарезали родителей и его жену с дочерью. Буря задержала несчастного в море и спасла ему жизнь. Говорят, что погибли четверо нападавших.

– А кто же их убил-то? – озадачено спросил второй.

– Не знаю, может, его отец? Их всех нашли сегодня утром. Расследованием немедленно занялся лично начальник тайной стражи императора. Его люди рыскали вокруг дома, перерыли все вдоль и поперек. Все же непонятно, зачем они так тщательно все разнюхивали.

– Очень странная история. Столько внимания убийству простых людей? – удивился второй.

Оба умолкли. Один поднялся и, прежде чем уйти к остальным, посочувствовал:

– Столько смертей, а на горемыку еще и разбойники напали. Правду говорят: сто бед – один ответ.

Жалостливые стражники не знали, что я уже побывал в отчем доме, но успел только отомстить.

Одна лишь засада дождалась меня из плавания.

Тихо переговариваясь, головорезы сидели и спокойно пережевывали свои лепешки, не обращая внимания на разбросанные тела моих родных.

Тела дорогих мне людей.

Немощного отца, пытавшегося защитить остальных, пронзили копьями у входа, где он и остался лежать, сжимая в окоченевшей руке дубину. Матери отрубили руки, которыми она намертво вцепилась в косяк двери комнаты жены с дочерью, чтобы перегородить вход бандитам, а затем добили ударами по голове. Жену поразили в спину в тот миг, когда она, подсаживая нашу малютку в окно, еще надеялась, что той удастся скрыться от злодеев. Доченька, за волосы затянутая обратно в дом грубой рукой, прикорнула бледная, словно заснув, у ног матери в озере собственной крови из ужасной раны на шее.

О, где ты, отец мой? Столп уверенности и силы моей души.

О, где ты, мать моя? Забота и тревога о ближних моей души.

О, где ты, жена моя? Любовь и преданность моей души.

О, дочь моя, где ты? Надежда и гордость моей души.

О, Бог мой, где ты?

Забрал их у меня, и потеряла душа моя твой свет.

Только злость, страх и ненависть отныне питают в ней древнюю жажду мести. Кровь за кровь, глаз за глаз. Все, что узнал я о слове Христа – все стерли, забрали, испепелили.

Четверо существ, не знавших до убийства никого из моей семьи.

Такая работа, за это нам платят, наверняка, говорили они. Не мы такие – время такое. Вот закон этого холодного, мстительного племени тварей, спокойно переступающих через тела детей.

Нет, не было и не будет истинного разделения на греков, римлян, германцев, иудеев. Во всех племенах есть люди, готовые из сострадания отдавать последние крохи другим, и есть нелюди, готовые отбирать эти крохи ради собственного процветания.

Почему они превращаются из мило лепечущих, розовощеких карапузов, преданно держащих маленькими ладошками руку матери, – в тварей, лишающих (из-за прихоти или денег) жизни других и отрешенно пирующих на костях несчастных?

Нет ответа.

Одна маленькая оплошность выдала их присутствие в доме родителей.

Они заперли калитку!

Когда моряк в плавании, калитку не запирают. Никогда. Закрыть вход во двор – привлечь неудачу, это знает каждая семья в портовом поселении.

Другая странность, которая сразу насторожила меня, это темнота в доме. Не пробивался свет сквозь щели деревянных ставней от масляной лампы, словно и не ждали меня. Хотя время приближалось к полуночи, но жена всегда убаюкивала дочь при тусклом свете, а потом долго смотрела на мерцающее пламя, задумавшись о нашей жизни.

Холод дурного предчувствия пробежал по моей спине. Я решил сделать круг и поднялся на холм за домом, чтобы осмотреть двор с высоты.

Ничего странного я не заметил: аккуратно расставленные мотыги и лопаты для садовых работ, а чуть ближе к розам – детские игрушки, смастеренные отцом для внучки. Все было спокойно, но саднящее чувство не отпускало меня.

Вдруг еле слышно скрипнула дверь. Чужая темная фигура выскочила и тихо засеменила к ближайшим кустам.

Я до крови впился ногтями в ладони, чтобы умертвить звук горя, потому что узнал одного из людей с пристани, бессильно угрожавших покойному Песону. Значит, чутье меня не подвело, и враги добрались до моей семьи. Я проклял в тот момент и свою судьбу, и старика-христианина, передавшего мне свой рок.

До тех пор я не знал, что бывает безмолвный плач – болезненный, сиплый, жгущий и выкручивающий все части тела, когда ни звука не вырывается из груди, но внутренние крики громче яростного шквала.

Я раздирал ноги, руки, тело в кровь, змеей извиваясь на каменистом уступе холма. Я посыпал свою голову пылью, ел грязь и нещадно рвал волосы на голове. Я перестал быть человеком.

Бесноватый зверь – вот имя мое.

Вдруг среди безумия и боли, тонкой иглой пронзила меня неуловимая, неосязаемая мысль. Затем еще раз. И снова. Наконец она полностью заполнила мое сознание: проклятая книга забрала мою семью, чтобы отныне я защищал только ее.

Возможно, ненастье намеренно бросало нас по волнам, унося прочь от порта родного города. Да, враги опередили меня, но если бы не задержка в море, я бы не подозревал об опасности и погиб бы сегодня вместе с семьей.

“Что ж, прежде чем заполучить меня, – обратился я к свертку за пазухой, – помоги мне завершить последние дела здесь.”

Мне почудилось, будто свёрток дрогнул у груди. Я кивнул в пустоту: договор заключён.

В день своей свадьбы отец посадил маленький росток, который превратился в раскидистого великана, кроной своей накрывавшего половину двора.

Низко пригибаясь к земле и старательно избегая мест, видимых сквозь ставни окон, я добежал до каменной ограды.

Месть не прощает спешки.

Я облокотился о стену, как в детстве, завороженно полюбовался темным морем, украшенным узким ковром серебряного света луны. Неохотно оторвавшись от его безмятежности, я понаблюдал за гаснущими огоньками в домах у подножия холма и прислушался к убаюкивающим звукам ночи. Жизнь обволакивала своим плавным течением, теплым ветром ласкала тело и запахом кипарисов успокаивала душу. Дыхание мое выровнялось, и голова прояснилась.

– Пора, – прошептал я себе и, прихватив с собой веревку и нож, быстрой лаской юркнул по ветке к крыше дома.

Прислушался. Тишина. Если бы я не видел человека, выходившего во двор, можно было решить, что дом совершенно пуст.

Я размотал веревку, перекинул один ее конец через верхнюю ветку и сделал широкую петлю.

Внутри дома послышались быстрые шаги, затихшие у двери. Убийцы, услышав шорохи, заняли выжидательную позицию у входа. Время растянулось, словно вечность.

– Наверное, белка, – наконец раздался приглушенный голос в доме.

Снова наступила тишина.

Послышались удаляющиеся вглубь дома шаги, а дверь тем временем тихо скрипнула. Один воин осторожно выглянул и, не обнаружив опасности, вышел. Что-то мягкое упало на его плечи сверху.

Он задрал голову и резко взмыл над домом, как оторванный штормовым ветром парус.

Висящий в петле, он хрипел и молил безумным взором, дергал ногами, не желая затихнуть навеки.

Господи, прости грех мой, но я упивался его мучениями.

Распахнулась дверь, и второй убийца выскочил на порог. Озираясь, он тихо окликнул своего собрата.

Я отпустил натянутую веревку, и мертвец камнем полетел на голову товарища.

В последний миг второй злодей отпрыгнул, чтобы увернуться от столкновения.

И снова мне показалось, что книга сдвинулась у моей груди. Злодей споткнулся и сломал себе шею о ступени.

Злой рок хранил мое бремя, сея нелепые и жестокие смерти вокруг.

Я прыгнул с ветки на очередного врага и кинжалом пропорол его спину от шеи до поясницы. Месть моя причастилась кровью его.

С дьявольским смехом оттолкнул я его на последнего врага.

Тот замешкался, неловко пытаясь отбросить раненого от себя древком копья.

Этого мгновения было достаточно, чтобы вонзить кинжал с яростным ревом в его левый глаз.

Затем я напоил свою месть до конца, добив раненых.

Сердце мое остановилось, едва я переступил порог отчего дома и рухнул без сил. Тяжелой наковальней утрата вдавила меня в земляной пол. Я долго смотрел на тела родных и не мог втянуть воздух в легкие. Наконец силы вернулись.

Бережно, боясь нарушить их последний покой, я вынес родных на задний двор к материным любимым розам. Столько труда и забот отдавала она цветам, пропалывая, подрезая, посыпая золой и поливая водой из ручья, и те, чувствуя ее любовь, расплачивались с ней красотой бутонов и медовым ароматом, привлекавшим всех пчел с округи.

Там, среди роз, я решил похоронить родных. Даже спустя время, я не могу представить лучшего места для вечного сна моей семьи.

Но прежде чем проводить семью, необходимо было очистить наш дом от скверны.

Я осмотрел тела грязных убийц, но не обнаружил ничего примечательного, кроме странных меток на плечах, оставленных раскаленным железом.

За родительским домом был небольшой каменистый пустырь, заканчивавшийся небольшим обрывом, куда я и столкнул одного злодея за другим.

Опустив плечи, я побрел к розам сквозь пелену застилавших глаза слез. Я нашел в доме все необходимое для похорон, ведь старики всегда готовятся к этому заранее, чтобы не стать обузой для живых даже после смерти.

О многом я мечтал в долгих плаваниях. Те радостные картины поддерживали меня вдали от семьи.

Я представлял взрослую дочь, окруженную ее детьми, видел, будто воочию, как уже мы с женой, подобно моим родителям, играем с внуками.

Я надеялся, что смогу заработать достаточно денег, чтобы выкупить несколько кораблей и передать свое дело моим будущим сыновьям. Гордо провожал я их в своих помыслах в дальние страны, а затем с радостной улыбкой выслушивал их рассказы о перенесенных ненастьях и победах.

Но чего я не представлял, так это как буду копать могилу для всех, кого я любил. Каждый ненавистный удар лопаты прожигал меня изнутри. Я вонзался все глубже и глубже, но не отводил даже на секунду затуманенного взора от лежащих у своей будущей могилы четырех дорогих мне людей, ибо боялся нарушить последнюю связь с ними.

Я не успел их спасти, да и вряд ли смог бы, но я просил у них прощения за то, что не умер вместе с ними, и страстно надеялся увидеть хоть какой-то знак, намек, что они слышат и прощают.

Сложно описать, как я простился с родными.

Помню лишь, что долго не мог отпустить ладошку дочери прежде, чем укутать ее в саван.

Тяжело провожать в последний путь родителей, больно терять жену, но запредельно невыносимо хоронить своих детей.

После этого исчезает способность мечтать.

Человек все еще дышит, живет, несет в себе постоянную боль, но перестает видеть красоту мира вокруг. Тело его становится мрачным саваном для черствеющей души, часть которой уже ускользнула в могилу вместе с ребенком.

У людей, перенесших утрату сына или дочери, другой взгляд – он постоянно несет в себе отражение потери. Сколько бы других детей ни оставалось в семье, как бы ни продолжалась жизнь, что-то угасает в родителях навсегда, и даже бледное подобие улыбки на лице не сотрет, не спрячет от чужих взглядов неизбывную печаль, навсегда застывшую в этих глазах.

Я долго не мог найти в себе силы отойти от холмика свежей земли, окруженного благоухающими цветами. Я молился, проклинал судьбу и все говорил, говорил с семьей.

В какой-то момент душевное истощение лишило меня сознания, и я пролежал рядом с могилой в полузабытьи и оцепенении, пока не забрезжил целительный рассвет.

Отдых вернул мне возможность размышлять, пусть и не совсем ясно, но все же более здраво.

Я в последний раз поцеловал влажную землю и заставил себя сесть спиной к могиле.

“Во-первых, – рассуждал я, – мне нужно вернуться за своим мешком, который валяется по ту сторону ограды. Во-вторых, оставаться в доме небезопасно, ведь в любой момент могут нагрянуть остальные охотники за книгой. Нужно добраться до епископа Александра”.

В этот момент я услышал приближающиеся голоса. Едва я успел перепрыгнуть через стену к своим вещам и затаиться, как к дому подошли восемь воинов во главе с убийцей Песона.

Он, как и его люди, был одет в известные всем черные доспехи ночной стражи императора. Каждый воин был вооружен копьем, а в другой руке держал черный щит с перекрещенными белыми буквами Х и Р.

“Так вот что за шрамы у них на плечах!” – промелькнула догадка в голове.

Они обыскали дом и двор. Подозвали своего предводителя к свежей могиле, который немедленно приказал: “Обыщите все вокруг, он где-то поблизости.”

Ручейком солдаты выскочили за калитку.

Как испуганный заяц, заметивший приближение лисицы, я высоко выпрыгнул и помчался вверх на холм.

Шестеро бросилось за мной, а двое вернулись к начальнику, который отошел от дома, чтобы лучше меня видеть.

Он расхохотался. Поймал мой взгляд и, сложив руки у рта, выкрикнул с издевкой: “Тебе не скрыться от нас! Беги-беги, пока можешь. Я найду тебя даже сквозь время!”

По лесу и холмам я петлял весь день от преследователей, пока чудом не смог избавиться от них и добраться до городских ворот к этим стражникам, даже не подозревающим, через какое горе я прошел и какое бремя несу.

Воспоминание отступило, и я задремал. Во сне пришла дочка в саване, села у моих ног и принялась плести мне венок из материнских роз.

– Папа! Чем же закончилась та сказка про мальчика Исаака? Пожалел ли его Боженька?

– Пожалел…

Она понимающе кивает и надевает мне венок на голову, до крови раздирая шипами мой лоб.

– Хорошо. Боженька добрый! – улыбается она, прежде чем исчезнуть.

– Да, но в твоей сказке, милая, Бог смотрел в сторону.

Я дернулся и открыл глаза.

“Нельзя никому доверять секрет этой книги”.

Так я скрылся от взоров в пещере на горе Скопа недалеко от Халцедона.

Постепенно молва о праведном отшельнике-исихасте достигла местных жителей. Некоторые из них оставляли прошлую жизнь и селились неподалеку от меня. Другие, оставаясь со своими семьями, посещали на время молитв.

В минуты отчаяния я пытался уничтожить книгу в огне, но он не причинял ей никакого вреда. Кроме этого, я не сумел ни оторвать, ни отрезать даже маленький кусочек от ее любой страницы.

Единственное, что мне удалось сделать – это разъединить ее на восемь частей, по числу отдельно сшитых тетрадей в ней.

“Что ж, – не сдавался я, – мне необходимо подобрать восемь смельчаков из христиан, готовых начать новую жизнь на чужбине. Ведь хранить книгу в одном месте гораздо опаснее, чем в разных концах света”.

И вот сегодня я благословляю вас – доверенных братьев моих и ваши семьи – и отправляю в дальние стороны империи. Вы уходите навсегда, чтобы сберечь свою часть Евангелия от злых сил.

Каждому я даю копию этого свитка для напоминания о цели вашей миссии.

И помните, враги не успокоятся! Они придут снова и отыщут вас, когда вы меньше всего будете их ждать. Влезут вам в душу добрыми друзьями, нежными любовницами, близкими родичами, вырвут сокровенное из ваших уст и погубят вас, а мир обрекут на смерть.

Будьте тверды. Да будет благословен ваш путь. Аминь”.

Загадочный монах исчезает

Адхартах отложил список и нарочито трагическим голосом повторил: “Да будет благословен ваш путь”.

Прокашлялся, высморкался в рукав, испытующе оглядел его – и вновь произнёс таким печальным голосом, словно провожал дорогого человека в последний путь: “Аминь!”

Амори поморщился: манеры “потомка шотландских королей” никак не вязались с серьёзностью прочитанного.

Тем временем Адхартах, принюхиваясь, уставился в сторону. Рыцарь невольно проследил его взгляд.

– Командор, достань-ка вина, что ваш келарь прячет за свечами вон в том шкафу. Неплохо бы горло промочить после такой истории, – он заговорщически подмигнул.

Амори удивленно посмотрел на Адхартаха, но послушался и вскоре вернулся, вертя в руках запечатанный кувшин. Адхартах запрокинул голову и, громко булькая, перелил в себя добрую часть содержимого и передал вино обратно.

Амори кивнул с видом, что, мол, другого выбора у него нет, – допил до дна.

– Есть еще секреты в этом месте, о которых ты осведомлен лучше меня?

– Ищите и обрящете, – загадочно пожал плечами гость.

Амори молча следил за суетливыми, никогда не знающими покоя руками монаха, за его развязной позой, в которой не было и тени монашеского смирения. Этот человек вел себя как шут на ярмарке, а не как священник в святом месте.

И всё же под этим безумием пряталась глубина. Казалось, он намеренно провоцировал рыцаря и смотрел, как тот будет действовать.

– Занимательная история, – нехотя сказал тамплиер. – Но зачем мне всё это знать? Зачем явился ко мне?

Адхартах бросил на него тот радостный взгляд, каким обычно молодые родители одаривают своих первенцев, пробубнивших первые звуки в жизни.

– Да полно тебе, здесь же все просто. Вспомни воина из пророчества.

Рыцарь непонимающе уставился на гостя, а затем до него стало доходить.

Он ткнул себя в грудь и расхохотался.

– Воин из этой сказки – я?

Монах нахмурился.

– У тебя есть сестра – близнец?

– Есть.

– Ты – храмовник и служишь христианской церкви, то есть кресту?

– Да, – сдержаннее ответил граф де ла Рош.

– Петрус – камень, а имя ваших предков – де ла Рош – скала. Очень уж много совпадений для тебя одного.

Амори обдумал выводы собеседника и спросил:

– Предположим, что-то совпадает… Но как можно быть уверенными, что это не случайность? И вообще, что речь идет о подлинных событиях, а не плод еретических галлюцинаций некоего монаха?

– Это чертовски правильный вопрос, – с явным удовольствием чертыхнулся монах. – Но здесь важно, что лежало с этим свитком в лондонском тайнике. Смотри!

Монах достал из-за пазухи сверток, бережно развернул холщовую ткань и протянул рыцарю содержимое. Тот, словно догадавшись, что это может быть, перекрестился и отдернул свои руки.

– Да бери, что ты, как трусливый заяц?! Не бойся! Да! Это – часть кодекса, причем первая, судя по всему.

Видя смущение тамплиера, монах попытался его успокоить.

– Мы же не собираемся читать все. Кроме того, у нас и других частей нет под рукой. Я так понимаю, здесь важен ритуал, правильная очередность действий. Более того, – монах приложил палец к губам и зашептал, оглядываясь по сторонам, – я осмелился и внимательно изучил несколько страниц. Текст написан на греческом языке и очень похож на откровение Иоанна Богослова. Как видишь: я цел, и мир цел. Смелее, воин!

Амори протянул руку и в волнении стал рассматривать переданный ему монахом предмет.

Это были листы папируса, наклеенные на тонкие дощечки для прочности и удобства чтения. Несмотря на приличный возраст, они выглядели абсолютно свежими, а чернила – яркими. На первой странице не было текста, лишь рисунок черного дракона с отверзнутой пастью, нависшего над сияющим Христом на кресте.

Остальные же страницы были исписаны аккуратным почерком.

– Да, да, – монах уловил сомнение тамплиера. – Я тоже поразился нетленности Откровения, и, признаюсь, попытался откусить маленький кусочек, но потерпел неудачу.

Рыцарь поспешно вернул книгу. Она явно тяготила его, и он почувствовал облегчение, едва избавился от нее.

– Ну, допустим. И что от меня требуется? Спасать какую-то ведьму? Мне рыцарю Креста?

Монах ответил не сразу.

– Ведьмой назовут и на костер поведут, не подтверждает, что она ведьма. Хотя церковь и не отрицает существования дьявольских сил, – монах широко перекрестился и совсем уже суеверно поплевал через левое плечо, а затем подумал и, на всякий случай, сделал то же самое через правое. – По-моему, это несчастная дама, оклеветанная и силком увезённая из ваших владений. Теперь она трепещет перед яростью фанатиков без надежды на спасение.

– Подожди, ты о Мелани д’Эвилль? – удивился рыцарь. – О которой писала сестра?

Названный гость важно кивнул.

– Спасти ее – твое предназначение! – пафосно заявил он и принялся загибать пальцы. – А еще смерть отца требует отмщения; сестра может погибнуть от рук гнусных злодеев, прикрывающихся интересами церкви; замок, где более трехсот лет рождались и умирали твои предки, перейдет к врагам. Нет!

– Ты говоришь так, будто я обязан, но я давно отказался от семьи… – побледнел от гнева Амори.

– А ты ждал свободу выбора? – издевательски рассмеялся монах. – Это твой долг, а в нем нет свободы!

Монах воздел руки к небесам, словно призывал их в свидетели бедствий дома де ла Рош.

– Неужели последний наследник славного рода не защитит твердыню предков? Все то, чего боялся твой отец, глядя на тебя в детстве, – окажется правдой? Все эти твои испытания себя: и побег в Сирию, и обет тамплиерам, лишения и страдания изгнанника, и все муки поиска собственного предназначения – все это, абсолютно все, обернется поражением?

– Довольно! – взорвался Амори и со скрежетом вырвал меч. – Ты слишком осведомлен о жизни моей семьи, которая тебя не касается.

Монах впервые за вечер отбросил свои кривляния и серьезно посмотрел на тамплиера. Он встал и, не обращая внимания на клинок, устало сказал:

– Да так ли это важно, граф, откуда я узнал все это. Ведь задание твое не изменилось. Необходимо разобраться, кто стоит за всем этим.

– Стоит за чем? – Амори опустил меч.

– Тебе не кажется странным, что так много происшествий, людей, пророчеств случайным образом слились воедино. Вот мы и проверим, стоит ли верить старым манускриптам. Ведь все, что от тебя требуется – прислушаться к моему совету и взять себе в помощь двух (диковинных, на первый взгляд, но только на первый!) спутников.

– Спутников? – эхом повторил рыцарь. – Но откуда им взяться? Из того же лаза, что и ты?

И граф де ла Рош посмотрел в темный угол. Адхартах отрицательно покачал головой.

– Завтра во время заката жди их на Дьявольских утесах у моря, в пол-лиги от рыбацкой деревушки. Известно ли тебе это место?

– Конечно. Погоди, тебе уже удалось разыскать остальных из пророчества?

– Это было непросто! Мне пришлось преодолеть тысячи лиг.

– И они явятся?

– Они прибудут вовремя, – с нажимом подтвердил Адхартах. – Пойми, пророчество уже сбывается. Завтра, 31 мая 1256 года, вы встретитесь. Отныне ваши судьбы будут крепко связаны воедино.

– А кто они?

– Завтра узнаешь.

Оба умолкли. Амори медленно вернул меч в ножны.

“Шут он или безумец, но он говорит о моей сестре. И если есть хоть малейший шанс, что его слова – правда, я не могу рисковать ее жизнью. Я встречусь с его посланцами и поеду в родной замок. Но горе ему, если вся его история выдумка!” – Амори испытующе посмотрел на монаха.

Адхартах кивнул, словно понял его мысли, потянулся, всем видом показывая, что собирается проститься. Однако рыцарь остановил его.

– Еще один вопрос.

– Какой?

– Кто тот, что не назван?

Глаза их встретились, и Амори почувствовал, что этот вопрос был лишним. Из черного глаза собеседника на него посмотрела бездна.

– Надеюсь, мы выясним это вместе, – Адхартах моргнул и улыбнулся. Наваждение спало, и на Амори смотрел любящий пошутить и подурачиться монах-францисканец. – Помни о завтрашней встрече!

Загадочный монах без лишних слов скрылся в тайном проходе, оставив тамплиера гадать в тишине, не померещился ли ему весь этот разговор.

Встреча трех. Белеет парус одинокий

Вот по какой причине командор тамплиеров кутался в свой плащ среди ночи на Дьявольском утесе в лютую непогоду.

Наконец в пелене дождя показалось небольшое суденышко. Взлетая над бушующим морем и исчезая из виду, оно неуклонно приближалось к берегу.

Амори спустился среди огромных валунов к узкой береговой полосе, куда через несколько минут, глубоко завязнув в темный песок, выскочила рыбацкая лодка.

Две тени выбрались из нее, достали небольшие пожитки и направились к поджидавшему их рыцарю.

Хотя обе приближающиеся фигуры были примерно одного невысокого роста, двигались они совершенно по-разному. Походка первого человека выдавала его пожилой возраст: шел он грузно и волоча ноги, с каждым шагом утопая в мокрый песок.

Второй же следовал за ним легко и бесшумно, едва оставляя следы на песке, словно гладил его.

Не доходя десятка шагов, старший жестом велел спутнику оставаться на месте. Сам двинулся вперед.

Хрипло, коверкая французские слова, старик прокричал, борясь с раскатами грома:

– Вижу ли я перед собой доблестного Амори де ла Рош, командора ордена тамплиеров?

– Да, это я. И не стоит так озираться по сторонам. Я пришел один, – громко ответил рыцарь, а затем тихо добавил: – Как и было велено.

– Могу ли я приблизиться?

Амори не ответил, лишь кивнул. Собеседник, почувствовав разрешение, поманил рукой своего спутника и подошел.

– Мы здесь по зову пророчества, и монах обещал, что вы поможете нам.

С этими словами старший поклонился, затем оглянулся и подтолкнул напарника ближе к Амори.

Храмовник вздрогнул при упоминании пророчества и сдержанно кивнул обоим.

– Давайте поднимемся вон на ту гряду, – рыцарь вскинул руку, показывая направление, – там и поговорим. Только идите по моим следам: в такое ненастье нетрудно оступиться и разбиться о камни.

Старший хитро улыбнулся:

– Хорошо. Только сейчас погода успокоится.

Рыцарь глянул на черные тучи и недоверчиво хмыкнул:

– Скорее похоже на начало великого потопа, чем на его завершение.

Но действительно: чем выше по тропе между камней поднимались спутники, тем тише становились ливень и ветер. Когда добрались до места, где рыцарь поджидал таинственную пару, робкий лунный свет уже прорезал темень туч.

– Ну вот. Так-то нам сподручнее будет знакомиться, – добродушно ухмыльнулся прибывший и показал на освобожденное от облаков небо, будто это его личная заслуга, что непогода ушла прочь.

Амори бросал частые взгляды на спутников и все больше удивлялся.

Голову старшего венчала странная лисья шапка, и, несмотря на начало весны, был он в стеганном теплом халате, опоясанном широким и богато украшенным кожаным ремнем, с которого свисало множеством серебряных бляшек, фигурок диковинных животных, а пряжкой служила голова то ли черта, то ли дракона. На ногах войлочные остроносые сапоги, а на боку изогнутый меч.

Глаза хитрые, слегка раскосые; лицо скуластое, испещренное морщинами, да не такое уж старое, как сперва представилось рыцарю.

“Так, это – монгол!” – вздрогнул тамплиер.

Самому ему не довелось биться с ними при Легнице – он был еще слишком юн, – но тоскливые рассказы уцелевших ветеранов-тамплиеров о позорном бегстве ордена от этих безумных варваров вызывали недоверие и стыд.

– На их стороне сражались все демоны ада, – мрачно бормотал бывалый Хьюго де Немур в трапезной, едва разговор заходил о Силезии. – Первой волной наша рыцарская братия вместе с поляками смяла эту несущуюся на нас дикую толпу.

И тут сбоку ударила их тяжелая конница. Началась паника. То ли поляки дрогнули, то ли демоны за них выли на польском, но кругом только и было слышно монгольское улюлюканье, ржание лошадей да крики: “Ratuj się! – Спасайся!” Дым от огня монгольских стрел глаза выжигал. Ничего не разобрать. Куда скакать-то? И тут ударило меня, будто колоколом по голове, и, падая с лошади, я успел подумать: “Лучше так! Сразу погибнуть, но не бежать”.

Очнулся я среди мертвецов глубокой ночью, весь в крови. Приняли меня монголы за убитого. Ухо вот отрезали, – улыбался он, смущенно ощупывая пустое место. – Обычай у них такой: дань с мертвых собирают… А я, видно, без памяти был и не почувствовал. Что ж, помолился святому Бернарду и пополз к леску.

– В каждом монголе демон живёт, потому и смилостивилась Божья Матерь-заступница – отвела нечестивую беду. После разгрома наших сил путь им открылся в Европу, а они повернули назад и исчезли…

И вот один из тех, кто когда-то страшно напугал храброго Хьюго де Немура, стоял на берегу Нормандии перед лицом командора тамплиеров – за сотни лиг от места, где их видели прежде.

“Пожалуй, лучше нам на глаза старому тамплиеру не попадаться – еще захочет ухо вернуть”, – ухмыльнулся про себя Амори, разглядывая двоих прибывших.

На самом деле ему понравился невысокий коренастый мужчина: вел себя уверенно, но не свысока; в глазах читался ум – и уж точно поведение не напоминало бесноватого демона.

Второй путник представлял не менее колоритную фигуру. Амори догадался, что перед ним молоденькая девушка в мужской одежде и с диковинным луком за плечом.

Старший отбросил мешок, ударил себя кулаком в грудь и представился:

– Меня зовут Четгер Яриг, шаман монгольского племени токсоба. А это – Зорянка. Она из северных славян, родом из Новгорода.

– З-ря-аннк…

– На языке франков её имя – “свет”: Lucien, ну или просто Люси, – охотно подсказал монгол. – Пожалуй, так легче будет, а?

– Рад нашей встрече! Чет… гер Яри, Люси! – рассмеялся своей неловкости Амори. – Наслышан я о монголах, а новгородские товары – меха, воск, мёд – наш орден берет у купцов из Любека.

Девушка осторожно улыбнулась и кивнула, внимательно рассматривая рыцаря: высокий, светловолосый, широкоплечий. Пожалуй, шрам немного портил лицо, а ещё он часто хмурился – оттого складки у переносья сходились особенно резко.

Вдруг она поняла: “Да он же похож на свеев”.

Зорянка-Люси повернулась к монголу и что-то спросила. Тот пожал плечами и перевел озадаченному тамплиеру:

– Зорянка… Люси спрашивает, ты из северных воинов?

Рыцарь кивнул:

– Мой предок Хрольф приплыл со своими воинами из Норвегии больше трёх веков назад. А что, похож?

Девушка выслушала перевод Четгера Ярига и улыбнулась Амори.

После знакомства все немного расслабились и перестали смотреть с явной опаской друг на друга.

– Ну что, – пошутил Амори, – Волхв и Ворожея, как я понимаю, прибыли?

– Теперь и Воин с нами – сошлись пути троих, – ухмыльнулся в ответ Четгер Яриг.

– Откуда вы знаете мой язык?

– Люси пока понимает понемногу. К счастью, она говорит на латыни, – я учу её и языку франков.

Люси внимательно прислушивалась и радостно кивала, когда улавливала суть.

– А я сопровождал ваших монахов на поклон к великому хану Гуюку, – пояснил шаман. – Ох, и намучился я с ними! Монах Джиованни был такой тучный, что в трудных местах его приходилось перетаскивать вчетвером. Но весельчак отменный: во всем видел хорошее, печалился лишь об отсутствии обильной еды в походе. Вот и нахватался я с ними ваших слов.

– А как вы встретили… – Амори чуть замялся, – загадочного монаха?

Шаман нахмурился, снял остроухую лисью шапку, неторопливо вытер намокший лоб и многозначительно сказал:

– У каждого из нас своё начало истории, да вот будущее – общее.

Он обернулся к своей спутнице, будто спрашивая её одобрения, задумчиво почесал голову, собираясь с мыслями.

Любовь все побеждает

Сколько себя помнили люди клана коршуна, старый Четгер Яриг всегда был их шаманом. Хотя старый и неправильное слово, просто седой он был, а сколько зим ему было – не знал даже он сам.

Старики рассказывали историю, которую слышали от своих дедов, а те от своих, что однажды ветер повел семерых братьев с семьями из степей на запад, где забрели они в непролазные леса и болота. И уже было оставили всякую надежду выбраться, как встретилась им светловолосая девушка.

Странная она была, ничего не говорила, только улыбалась, но без страха смотрела на незнакомых людей.

Жестами они объяснились, что сбились с пути и потеряли уже столько людей, что на пальцах обеих руках не пересчитать – кто оступился да в болото провалился, на кого дикая кошка ночью напала, а кто-то и вовсе необъяснимо исчез. Злая земля, чужие духи в ней норовят утащить незваных гостей в непролазную чащу.

Пожалела их девушка, вывела из гиблых земель. Да так и прибилась сама к клану коршуна, стала кочевать с ними вслед за стадами в степи. Была она без роду, без племени, а спасенные люди за добрую помощь приняли ее как свою.

Опять же старики говорили, что запала она на сердце младшему брату, молодому батыру Карасану.

Каждая девушка племени мечтала поддерживать огонь в юрте храброго парня, да вот только, как встретил он светловолосую девушку со странным именем Морошка, так и начал чахнуть. Не смотрел горделивым взглядом на стайку воздыхательниц, не обгонял ветер на своем резвом жеребце, не соревновался в залихватских забавах с товарищами.

Как кобылий хвост плелся он понуро за светловолосой девушкой. Она за водой, и он за ней. Она за хворостом, и он ветки собирает, хотя и не мужское это занятие.

Первое время друзья подначивали его, мол, не ровен час, наденет женский халат да заплетет девичьи косы, но вскоре отстали, когда поняли, что он и не замечает их насмешек, а лишь ищет встреч со своей милой.

Говорила легенда, что Морошка не обращала на молодого парня внимания, оттого все сильнее он тосковал, но не решался открыться ей в своих чувствах.

Однажды все же подошел, нежно взял ее руку, взглянул в глаза, набрал уж было полную грудь воздуха, но тут посмотрела она на него с ласковой укоризной и грустно покачала головой. Долго стоял он, понурив голову, пока не скрылась она среди юрт.

Но Великий Тенгри никогда не оставляет достойных людей, проходивших с честью через посланные им испытания.

Вот осенью, когда клан собирался сниматься с летнего стойбища и идти на юг, Морошка пошла к реке за водой.

Это был один из тех последних жарких дней, когда после первых заморозков, лето дает зарок всему живому, что обязательно придет опять. Старики говорили, что память об этом обещании поддерживала в людях надежду во время зимней стужи.

Солнце теплой рукой матери гладило все вокруг: каждый камень и травинку, муравья и человека, всех своих детей на земле.

Эдзен – дух ветра – разрезвился при виде девушки и закружил листья и траву у ее ног, рисуя за ней развивающий разноцветный плащ.

Блестящие волны плескались о валуны, подбрасывая к небу россыпи водных жемчужин. Морошка залюбовалась на них и не заметила, как мысли унеслись к воспоминаниям.

С детства она разбиралась в травах, с зверьми дикими ладила, а кто обижал ее, тот сразу либо кривел, либо кашлял, пока она не сжалится.

Стали жители родного поселения ее сторониться. А потом и вовсе пришел старшой их рода и, насуплено глядя в пол, попросил уйти из деревни подобру-поздорову. Сказал – и весь бледный от страха, пятясь да чураясь, спиной выскочил из избенки вон.

А ночью для большей убедительности подожгли ее дом. Едва она успела выбраться, как крыша обвалилась, похоронив ее прошлую жизнь.

Нашла она в лесу заброшенную хижину и пару весен прожила там одна среди зверей.

Постепенно про ее жилье прознали бывшие соплеменники и стали украдкой протаптывать к ней тропинку: кто зуб вылечить, кто хворь снять, а кто мужа в семью вернуть. Так и жили рядом, словно и не они ее выжили. Да вот только просить-то просили, а все ж косились.

Тогда-то и встретила она заблудившихся в глуши чужаков, которые стали ей своими. Никогда не чувствовала она себя так хорошо, как теперь – вдали от изживших ее бывших родичей.

Поэтому, чтобы не переходить дорогу завистливым соперницам и не стать снова чужой в новом племени, избегала она любви Карасана, хотя сама стала замечать, что мил ей его грустный взгляд карих глаз. Когда его не было рядом, скучала и томилась, места себе не находила. А как только его тихий голос раздавался рядом, расцветала ее душа.

Внезапный шум вырвал Морошку из раздумий. Девушка повернула голову и подпрыгнула от неожиданности. Всего в нескольких шагах от нее в зарослях голого кустарника, урча и сопя от нетерпения, рыл землю в поиске сладких корешков бурый медвежонок.

Морошка тихо-тихо попятилась, но малыш все же поднял морду и несколько раз громко втянул воздух да вдруг как запыхтел, зарычал жалобно.

Уже не таясь, девушка схватила кожаный бурдюк с водой и собралась бежать без оглядки.

Тут раздался грозный рык, и из гущи деревьев шумно выскочила огромная медведица. Она остановилась, оценивая ситуацию, и помотала головой, жадно принюхиваясь. Затем медведица, задрав морду вверх, обнажила пасть и заревела.

Девушка, оказавшись между разъяренной матерью и ее детенышем, беспомощно озиралась по сторонам.

Дикое животное встало на задние лапы, подняв столб пыли, хлопнуло передними лапами о землю и ринулось на испуганную девушку.

Морошка закрыла лицо руками и приготовилась к смерти, как Карасан оттолкнул ее в сторону.

Он едва успел упереть копье в землю и пронзил несущегося дикого зверя. Медведица завыла от смертельной раны и сбила парня с ног. Навалилась на него всей тушей и прежде чем издохнуть, клыками разорвала грудь и руку батыра, а когтистой лапой разодрала ему лицо.

Медвежонок подбежал к матери и стал тыкаться носом в ее неподвижную морду, пытаясь позвать ее обратно в лес. Затем он встал на задние лапы, дотянулся до места, где из раны сочилась кровь, и начал вылизывать спину, надеясь помочь матери. Видя, что она не откликается на его помощь, детеныш побежал вокруг нее и стал, как теленок, бодать ее с разных сторон.

С каждой попыткой он урчал и подвывал все жалобнее и протяжнее, словно начал понимать, что мама уже не поднимется. Наконец, он медленно подполз к ее голове, подсунул свою мордочку под нее и затих рядом с мамой.

Всю осень и зиму боролся за жизнь Карасан. Левая рука висела, как плеть. Из-за поломанных ребер каждый вздох превращался в пытку. Раны на груди и лице загноились и покрылись черной коростой.

Морошка не отходила от парня днями и ночами, помогая шаману клана камлать над раненым, а еще тайком промывала раны своими сборами и нашептывала свои наговоры.

Но люди говорили, что ее любовь, вот что спасло умирающего. Ласковыми словами она возвращала обе его души – сульдэ и самъю – с небесного пути Тенгри обратно на землю.

Она убегала подальше от становища, приносила небольшие подношения и молилась Всеотцу мокшан Шкаю и матери воды Ведь-аве.

“Может, мои боги спасут две жизни, – надеялась она. – Ведь без него мне свет не мил”.

Силы стали возвращаться к храбрецу.

Когда болезнь отступила, он продолжал безучастно лежать, молча глядя вверх. Украдкой, будучи один, он часто плакал от обиды на собственную судьбу.

Мимолетная радость его сиделки от исцеления любимого сменилась тревогой за него. Шаман расстроенно цокал языком, осматривая больного, и повторял:

– Можно вылечить тело, но если самъя не держится за землю, ничто не поможет.

Несчастная девушка угасала вместе с любимым.

– Что волнует тебя? – решилась она спросить его. – Раны твои затянулись, но ты не хочешь вставать.

Грустно посмотрел он на нее и снова отвернулся.

– Как мне помочь тебе, если ты не делишься своей болью? – нежно положила Морошка свою руку ему на грудь.

Слезы выступили у парня, и он рассерженно пробормотал:

– Ты не обращала внимания на мою любовь, когда я был могуч и красив. Каково же мне сейчас? Тело мое изуродовано, а былая стать ушла без следа. Зря вы меня выходили. В бреду мне снилось, что мы вместе бежим по утренней прохладной траве. А я теперь и ходить-то могу с трудом. Кому я такой нужен?

Рассмеялась Морошка с облегчением, немало удивив парня.

– Раньше ты мечтой заветной был для всех девушек племени, а сейчас только мой. Настоящая любовь смотрит на красоту сердца, которая стала даже краше для меня. Во сто крат ты мне милее такой, чем был раньше.

С той поры, как старики говорили, Карасан обрел свое счастье, ибо на глазах Великого Неба пожертвовал своей удалью и красотой ради ее спасения. И вознаградил его Тенгри многочисленными детьми и уважением в племени.

Седьмого своего сына они назвали Баавгайном – Медвежонком. Со временем стало ясно, что этот Медвежонок стал главным подарком Тенгри.

Мать учила его слушать природу, разбираться в травах и погоде, говорить на языке мокшей и урусов. Отец подарил ему храброе сердце и ловкое тело, чтобы он защищал родное племя.

Серебряный торквес

Когда Баавгайну исполнилось девять лет, его первый подвиг изумил всех жителей племени.

Пришло время перегонять табун с дальнего выпаса. Все мужчины старше четырнадцати зим отправились помогать пастухам, в стойбище остались лишь старики, женщины и дети.

К полудню острые глаза старейшины рода коршунов разглядели вдали темное пятно табуна.

– Ну вот и наши возвращаются, – пробормотал старый Кунан и отбросил палочку, которой выводил на песке извилистые узоры. Он приподнялся с низкого полена, заложил руки за пояс халата и приготовился наблюдать за лошадьми.

В этот миг с востока пришла пыльная буря, завертела сухую траву и ветки и погнала по степи перекати-поле. Она притащила тяжелые низкие облака, которые быстро поглотили солнце, погрузив землю во мрак.

Люди забегали среди юрт, собирая разбросанные вещи и быстро пряча их от беды подальше внутрь. Дети постарше под окрики матерей торопились вернуться с малышней домой.

Табун приблизился настолько, что Кунан смог различить отдельные фигурки животных и их погонщиков. Всадники торопили лошадей, надеясь добраться до стойбища до начала ливня.

Небо загрохотало раскатами грома. Серебристая извилистая линия слетела с невидимых рук Великого Бога Лу-Тенгери и ударила в землю неподалеку от мчавшихся табунщиков.

Кони шарахнулись в сторону и прибавили в беге. Очередной всполох. Старое сухое дерево с треском раскололось пополам. Огонь жадно ухватился за его искореженные ветки и взвился вверх столбом пламени и искр.

Обезумевший от шума, огня и пыли табун ринулся за своим вожаком в сторону от стойбища к крутому берегу реки.

В такт грохоту грома затряслась от боли Этуген, мать-земля. Зыбкая дрожь пронеслась по степи, разбрасывая камни и оставляя трещины повсюду.

Позади отстали погонщики, а напуганные лошади продолжали мчаться к обрыву.

Вспоминая эту историю, Кунан клялся, что видел, как лошадиные тени отрывались от земли, оживали и в виде ужасных демонов карабкались по ногам своих прежних хозяев, чтобы заползти им в уши и подчинить своей воле. Порабощенные животные теряли остатки разума и ускоряли бег навстречу неминуемой гибели.

Но тут на глазах всего племени произошло чудо.

На крутом берегу появилась удочка. Следом – палка с нанизанными рыбешками. Затем – выбритая голова с косичками. Наконец сам маленький Баавгайн, забытый в суматохе у реки, целиком вскарабкался по склону и оказался как раз между табуном и обрывом.

Он пританцовывал под хвастливую песенку, не замечая ничего вокруг.

Не боится никого смелый Баавгайн,

Остановит вмиг беду умный Баавгайн,

Схватит рыбину за хвост ловкий Баавгайн,

И прогонит тучи прочь мудрый Баавгайн.

Люди в тихом оцепенении наблюдали, как дикая необузданная сила, оставляя за собой облако степной пыли, неслась на мальчугана.

Раздался общий то ли вскрик, то ли всхлип, и женщины в ужасе закрыли лица руками. Мальчик резко развернулся на звуки топота копыт и, выставив левую руку ладонью вверх, громко приказал несущимся на него лошадям:

– А ну-ка, стойте!

Тонкий солнечный луч разорвал беспросветные тучи, и мальчик засиял искрящимся золотом. Тьма отодвинулась, и свет вырвал безумных лошадей из полумрака. Ослепленный ли ярким светом или ошеломленный возникшим препятствием в виде беззащитного человеческого детеныша, огромный каурый жеребец заржал и встал на дыбы. Затем он встряхнул гривой и повел табун прочь от обрыва.

Кони захрипели и метнулись за ним, уносясь от опасности. Мальчик подхватил свои рыболовные снасти вместе с уловом, закинул на плечо и, насвистывая, запрыгал на одной ножке за животными.

Все буйство непогоды затихало рядом с ним, будто он гулял в погожий день.

А вокруг буря крушила все подряд, удавкой стягивая степь в тугую воронку.

Но мальчик продолжал бубнить свою песенку, весело подходя к замершему табуну.

Велит свету наступить хитрый Баавгайн,

Прочь прогонит тьму сильный Баавгайн,

Отведет коней домой чуткий Баавгайн,

Принесет рыбешки маме славный Баавгайн.

Обессиленные от бега лошади валились на бок, а резвящиеся лучи солнца изгоняли из них извивающиеся зловещие тени – обратно в глубокие земные трещины, откуда те и появились.

Баавгайн потрепал каурого вожака по холке, взобрался на него, цокнул и повел табун за собой в стойбище.

Буря улеглась и пролилась на землю теплым дождем. И только тогда ошеломленные погонщики смогли подобраться и помочь мальчику.

С того дня прозвали люди Баавгайна новым именем: Четгер Яриг – заклинатель демонов.

Постепенно первое имя и вовсе забылось.

Сначала к нему приходили из любопытства, чтобы заглянуть в душу того, кто остановил табун. Затем стали приходить за советом, видя, что его слово точнее стрелы, а ум проникает в самую суть вещей.

Прошли годы. Когда старый шаман тихо ушел к предкам, ни у кого в племени не возникло вопроса, чей голос будет отныне говорить с богами.

Ни одно серьезное дело не решалось без его участия. Менялись вожди, разрасталось племя, рождались и умирали поколения, но лишь вечный шаман оставался прежним.

Временами он исчезал на десятки лет, чтобы узнавать секреты мира, когда считал, что племени не нужна его помощь, но всякий раз неизменно возвращался.

Давно уже ушли к праотцам его родители, затем братья и сестры, затем их дети, внуки и правнуки. А он только поседел молодым и застыл в зрелой поре.

Много спокойных лет минуло, но вот наступил день, когда жизнь сородичей повисла на тонком конском волоске.

Сперва пошли слухи по степи, что собирается могучая сила на востоке и сметает все племена на своем пути.

Затем два охотника племени столкнулись с передовым отрядом монголов. Их отвезли в лагерь к Бату-хану, который передал следующее послание: “Монголы с племенем токсоба из одного корня – либо присоединяйтесь, либо погибнете. Даю вашим вождям срок две недели, чтобы явиться с поклоном!”

На совете племени сын вождя, молодой батыр Бутюн, выпрыгнул в центр юрты с саблей наголо и заорал:

– Наш род всегда выше монголов стоял. Вождь пришлых – Темуджин – рабом был у тайчиутов, которые нам испокон веков дань платили. Пусть эти собаки приходят, мы покажем им настоящую доблесть.

Горячие головы дружно подхватили его слова.

Разумные старики качали головами и осторожно предлагали послать весть булгарам, кипчакам и урусам, чтобы собрать силы против надвигающейся угрозы.

Долго молчал и слушал Четгер Яриг. Когда же спорщики устали, встал и сказал:

– Готовьте дары, поеду к Бату-хану на поклон.

Все голоса мгновенно стихли, а затем поднялся ропот негодования. Четгер Яриг вскинул руку вверх и повторил:

– Поеду к Бату-хану на поклон.

– Но почему? – закричали со всех сторон.

– Булгары, кипчаки и урусы нам чужие. Могут предать, а то и вовсе последний момент к врагу переметнуться. А одни мы, как бы не смелы были наши батыры, – он кивнул в сторону молодых воинов, – не устоим против бесчисленных туменов Бату-хана. После этой битвы даже память о нас развеется навсегда. Лучше с ними миром сойтись, чтобы не рабами быть в их войске, а равными батырами. Как ни крути, а все же они, хоть и зазнавшиеся, да наши родичи.

Спустя два дня Четгер Яриг, отказавшись от сопровождения, покинул верхом кочевой лагерь, ведя вторую, груженную подарками, пегую лошаденку за собой. Вождь Темуге хотел отправить с ним большой отряд всадников, но шаман отговорил.

– Монголы решат, что мы на своей земле боимся без охраны ездить. А это значит, что порядка у нас нет, и слабо держим власть здесь. С такими Бату-хан договариваться не станет.

Покачал головой Темуге, но перечить не стал. Да и как спорить с тем, кто тебя сызмальства воспитывал, всему учил – не только оружие держать, но и о племени думать. Дело вождя простое – сабля и лук, а шамана – мысль, слово да с богами разговор. Вот и привыкли они доверять друг другу.

Посмотрел на прощание он внимательно на мужчину перед собой.

Вроде бы обыкновенный человек, ничего примечательного: невысокий лоб, гладкое лицо, глаза хоть и с прищуром, но все же не с таким разрезом, как у соплеменников. Из всех потомков только ему глаза от матери-спасительницы племени, Морошки-ээж, достались – цвета предвечернего неба.

А вот черты упрямства на лицах у них общие – от Карасана Однорукого; одному – отца, другому – далекого предка. Тот, несмотря на немощь, сумел вождем племени стать, потому как воля у него была несгибаемая. На всех потомков ее хватило.

По себе знал Темуге, что не переупрямить ему Четгера Ярига. Если тот решил один ехать, так тому и быть.

Вздохнул вождь и ушел к себе в юрту, кивнув на прощание.

К вечеру третьего дня шаман разбил лагерь на берегу реки. Когда поил лошадей, услышал чужие голоса за спиной. Четгер Яриг медленно обернулся и вежливо поприветствовал двух бедных путников, по-хозяйски расположившихся у его костра.

Один из них, здоровенный детина, одетый в рванный халат явно ему малый, забрался в поклажу Четгера Ярига. Он алчно вытаскивал дары для монгольского хана и взрывался радостным гоготом, нанизывая очередной драгоценный перстень на свои толстые пальцы.

– Добрый человек, – с поклоном обратился к нему Четгер Яриг. – Я готов разделить с тобой кумыс и лепешки с вяленым мясом. Но, прошу тебя, оставь эти вещи в покое: они не принадлежат ни мне, ни тебе. Пойми, я лишь скромно везу их хозяину.

Здоровяк презрительно фыркнул и продолжил свое занятие, не обращая на шамана никакого внимания.

Четгер Яриг смиренно обратился ко второму чужаку, равнодушно наблюдавшему за происходящим.

– Добрый человек, умоляю тебя! Убеди своего уважаемого товарища оставить вещи скромного путника в покое.

Хотя Четгер Яриг попросил очень мягко, но в голосе проскользнуло раздражение, не укрывшееся от сидящего у костра. Тот, с легкой издевкой в голосе, спросил:

– Зачем же ты, глупый путник, бродишь один по степи с сумкой драгоценностей, на которые можно было купить целое войско охраны?

– В землях племени токсоба слыхом не слыхивали о разбойниках. Каждый мог ездить без препятствий по своей надобности. Неужели что-то изменилось, и в наших землях появились подлые грабители? Интересно, из каких земель они могли бы тут появиться?

Четгер Яриг выпрямился и уже не напоминал просителя. Он так крепко сжал в руках палку, которая служила ему посохом, что костяшки пальцев побелели, и жестко посмотрел на непрошеных гостей.

– Хватит, братец, – медленно бросил второй, не отрывая глаз от Четгера Ярига. – Не будем испытывать терпение нашего хозяина, тем более, что он обещал нас вкусно угостить. В конце концов, мы же не разбойники с тобой. А твоя шутка уже явно затянулась.

Здоровяк немедленно оставил свое занятие, скинул с себя всю кучу драгоценностей и уселся рядом со своим спутником, холодно уставившись на шамана.

Четгер Яриг запихнул в мешки разбросанные вещи и достал съестные припасы.

Затем он разделил лепешку на троих. Ловкими движениями настрогал всем мяса на дощечке, служившей ему походной посудой, и с поклоном передал кобылье молоко главному из чужаков. Сам же закинул в рот кусочек мяса и принялся его жевать с таким глубокомысленным видом, будто ему крайне важно было выяснить по вкусу, какой травой животное питалось до забоя.

Некоторое время все ели молча.

Наконец старший благодарно рыгнул и откинулся на бок, подложив руку под голову.

– А все же, добрый человек, – он язвительно повторил обращение Четгера Ярига, – кто ты и кому же ты везешь дары?

Шаман посмотрел на широкое, покрытое мелкими шрамами от перенесенной оспы лицо собеседника.

Тот, несмотря на рванную одежду, чувствовал себя уверенно, держался расслабленно и, судя по тому, как мгновенно его здоровенный товарищ подчинился приказу, привык повелевать.

Четгер Яриг потянулся, сорвал травинку и принялся ее задумчиво жевать.

– Видно, что вы гости в наших землях, добрые люди, – оба слушателя поморщились при упоминании “добрых людей”. – Справедливый Темуге, хан великого племени токсоба, слава и доблесть которого широко известна в степи, повелел мне отвезти эти подарки его старшему брату. Кто посмеет напасть на меня – обречет себя на гнев двух ханов.

– А кто же его брат? – презрительно спросил гость.

– О-о, это – великий хан! Но простите, уважаемые, уста мои запечатаны клятвой молчания.

Парочка переглянулась, но вопросов больше не задавала. Здоровяк откинулся на спину и затянул какую-то заунывную песню. Остальные лежали на траве и молча наблюдали, как дым костра исчезает в звездном небе, пока здоровый сон, казалось, не сморил всех.

В предрассветный час здоровяк подкрался к спящему Четгеру Яригу, держа наготове длинный нож. Он посмотрел на своего спутника, но тот, продолжая для виду легонько похрапывать, отрицательно покачал головой и махнул рукой, призывая его остановиться.

Злодей удивленно приподнял брови, но его товарищ нетерпеливо указал на лошадей.

Детина неопределенно хмыкнул, но подчинился и вернулся.

Двое яростно стеганули лошадей и помчались прочь быстрее степного ветра.

Четгер Яриг приоткрыл глаза, отпустил рукоятку ножа, спрятанного в одежде, и громко выдохнул.

Некоторое время он слушал реку, созерцая ее плавное течение, пока вязкий, белесый туман не поднялся над землей. Тлеющие угли окончательно рассыпались в золу. Стало зябко.

– Пора, – тихо сказал себе шаман.

Поеживаясь, он поскакал вслед за своими ночными гостями.

Пахло летом. Легкий ветерок гнал по бескрайнему морю-степи зеленую волну за волной, низко пригибая к земле высокую траву.

Шаман чувствовал каждое живое существо на этом поле, его смысл и красоту. Вот пчелы деловито перепрыгивали с одного цветка на другой, а вон там жаворонок дразнил всех своей веселой жизнью, а на дальнем камне сонно грелась серая гадюка…

Вдруг он вздрогнул.

– Что-то не так, – прошептал он, вглядываясь в небо.

Пара степных коршунов кружились, но не опускались на землю, как будто выжидали чего-то.

Проклиная себя за любопытство, Четгер Яриг тихо спешился, взял ясеневый шест и змеей пополз в высокой траве.

Вчерашняя парочка его гостей, связанная, лежала на земле у оврага.

Весь утыканный стрелами, громила доживал последние мгновения. Второй, с заломленными руками назад, уперся головой в землю и осыпал проклятиями троих обидчиков.

Свирепея от его оскорблений, они плевали на его голову и пинали его ногами, отчего он ярился еще сильнее.

– Почему, мать моя, я постоянно не могу пройти мимо? – прошептал Четгер Яриг, поглядывая на небо. – Зачем вы с отцом одарили меня этой неумной жаждой лезть туда, куда меня не просят? Ведь эти двое едва не прирезали меня.

Удивляясь самому себе, он привстал из укрытия и громко закашлялся. Три пары глаз повернулись в его сторону.

Главарь разбойников, увидев, что перед ними всего лишь старик, расслабился и велел притащить его поближе.

Четгер Яриг, угодливо кланяясь, подчинился, но волочился крайне медленно, опираясь на свою длинную палку. Он беспрестанно останавливался и заходился в таком безудержном кашле, что сопровождающие невольно отворачивались от него.

Когда до главаря оставалось несколько шагов, немощный старик преобразился. Он выпрыгнул, как гюрза на добычу, и нанес своей палкой удар такой силы по шее врага, что тот сразу умчался к праотцам.

Четгер Яриг завертелся ураганом. В мгновение ока он обезоружил соседнего воина и протаранил ему грудь шестом.

Воин упал и мгновенно посинел, не в силах вдохнуть воздух.

Далее шаман поступил и вовсе не по чести.

Он стал с разными выкриками мять, швырять, мутузить, а еще и бить последнего противника ногами и руками, дополняя безумную атаку размашистыми выпадами посоха. Воин давно потерял свою бесполезную саблю, а сам напоминал белье, которое полощут женщины в реке.

Наконец Четгер Яриг хлестким ударом ноги с разворота окончательно завершил странный бой.

Он расхохотался, как сумасшедший, и подбежал к пленнику.

Тот смотрел на шамана заворожено.

– Да кто же ты такой?

– Простой путник по имени Четгер Яриг, добрый человек.

– Простой, говоришь? – не поверил пленник, сбрасывая с себя веревку. – Разные народы Байкала сохранили предания о подвигах седовласого охотника Хоредоя, женатого на небесной Лебеди. Но однажды она исчезла со словами: “Житель Неба принадлежит небу, а человек – земле”. Говорят, с тех пор он ищет свою Хобоши-хатун, а их дети стали прародителями бурятских племен. Вот я и думаю, не ожила ли легенда?

Опустил голову Четгер Яриг и долго молчал, прислушиваясь к степи.

– Интересная история, но я слышал другую концовку, – криво улыбнулся он и поднял взор к небу, а собеседник впился в него глазами. – Названный брат охотника хотел сам управлять кланом. На беду, Хобоши-хатун, которая статью и правда была как прекрасная лебедь, выпила вместо мужа отравленный кумыс, и душа ее улетела на небо. Хоредой отомстил убийце и ушел навсегда из тех земель, где каждый камень, дерево и хрустальная вода Байкала напоминали ему о счастливых днях с любимой. Люди врут в легендах, в жизни все иначе.

Бывший пленник пожал плечами.

– И все же я думаю, не все в этой легенде ложь. Знаю, что такой батыр не побоялся бы ехать с богатой поклажей один. Что думаешь?

Четгер Яриг сдвинул брови, словно глубоко задумался.

– Что я думаю? – рассмеялся он и хлопнул собеседника по плечу. – Что я несказанно рад вернуть тебе долг за то, что вы не убили меня во сне.

– Я уже сомневаюсь, смогли ли мы, если бы даже захотели. Что бы не говорили легенды, но я не видел никого искуснее в бою. Даже Богулай, – бывший пленник потер затекшие руки и с грустью кивнул на своего мертвого товарища, – не имел ни малейшего шанса против тебя.

– Могу ли я спросить, почему эти люди напали на вас? – Шаман сделал вид, что не обратил внимание на монгольское имя.

– Ведь разбойники не разбирают жертв и нападают на первого встречного ради любой наживы. Хотя ты уверял меня, что в этих землях злодеев не бывает.

Некоторое время оба постояли в тишине, оглядывая поле битвы.

Спасенный пленник шумно выдохнул и склонился над телом павшего товарища.

– Прощай, мой верный друг, – он закрыл глаза своему мертвому спутнику, сдернул с его шеи какой-то предмет и повернулся к Четгеру Яригу. – А ты, добрый человек, не держи зла! Прими этот дар на память о нашей встрече.

И протянул серебряный торквес с двумя обращенными друг к другу лошадиными головами.

Четгер Яриг уважительно взял подарок обеими руками. Его собеседник прощально кивнул, ловко взобрался на коня и, не оборачиваясь, второй раз за день ускакал прочь.

Четгер Яриг задумчиво проводил его взглядом и сказал вслух:

– Сколько удивительного встречается в степи. Нищие, раздающие серебряные украшения!

Он огляделся напоследок, почесывая голову в недоумении.

– Но пора и мне в путь, – сказал он. – До ставки Бату-хана ехать еще дня три, а то и все четыре.

Первый разъезд монголов встретился ему на второй день.

Пятеро воинов в острых шлемах с пучками конских волос приметили его издали и слаженно окружили. Двое полезли было досматривать навьюченную лошадь, но спешившийся Четгер Яриг быстро объяснил, что направляется с дарами к Бату-хану и с низким поклоном раздал каждому по серебряной монете.

На следующий день пришлось делиться с уже четырьмя отрядами.

“Эге, – мысленно посетовал путник, продолжая лучезарно улыбаться каждому воину, – уж не летит ли молва о моем приезде от одних дозорных к другим. Еще пара таких встреч – и монет не останется вовсе”.

Как сглазил: новый день оправдал худшие страхи. Из четырех набитых ценными вещами мешков осталась лишь четвертинка одного. Красный от злости, еле сдерживавшийся, чтобы не обрушить гнев на очередной отряд, Четгер Яриг прорвался к летней ставке Бату-хана.

Череда шатров, обвитых разноцветными лентами, тянулась вдоль широкой дороги до белоснежного шатра на холме.

На всем пути стояли могучие воины в красных плащах, вооруженные копьями и луками, и грозно смотрели на длинную вереницу людей, идущих поклониться внуку великого Чингисхана.

У подножия холма девять шаманов, с привязанными к одежде колокольчиками, отгоняли своими движениями злых духов.

Чуть выше сидели нарядно одетые мальчик и девочка и выбивали ритм на двух больших барабанах.

“Они символизируют счастливую цифру ‘два’ – небо и землю”, – краем уха уловил Четгер Яриг рассуждения половецких послов.

Миновав шаманов и барабаны, процессия подходила к стражам в желтых плащах, где тощий монгол грубо расспрашивал прибывших, кто они и зачем явились. Большую часть он отправлял обратно, но уже по другой дороге, назначая другой день для приема. И лишь несколько счастливцев получали право пройти.

Они спешивались, взваливали поклажу с дарами себе на плечи и карабкались вверх по вырубленным земляным ступеням.

Распорядитель покрутил в руках символ-тамгу токсобского хана и велел Четгеру Яригу приходить через день.

Он подозвал бойкого подростка и что-то ему быстро зашептал.

Когда распоряжения закончились, паренек грубо дернул за рукав Четгера Ярига и, велев тому не отставать, проводил шамана к потрепанной юрте.

Он жестом указал место, куда привязать лошадей, а сам выкрикнул хозяев.

Полог откинулся, и в щель высунулась женская голова с засаленными волосами. Она окинула гостей хмурым взглядом и скрылась после странной фразы:

– Два серебряных ярмака в неделю и не меньше.

– Уговор был полтора, – заспорил провожатый.

– Уговор был вчера! – уверенно отрезала хозяйка. – Сегодня вы не найдете свободной юрты и за два с половиной.

– Менге-нукер послал меня к вам, матушка Саран. Сказал, что вы поможете.

Имя тощего нукера все же возымело действие на госпожу Саран. Она снова выглянула и заявила.

– Не пытайся на меня давить, Ган. Да и какая я тебе матушка, я на семь лет тебя всего старше, паршивец. Два ярмака. Деньги вперед.

Паренек, поняв бесполезность пререканий, повернулся к Четгер Яригу и эхом повторил:

– Деньги вперед!

Оба выжидающе уставились на опешившего путешественника.

– М-м-м, – начал он неуверенно.

– Ой, боюсь, придется поднимать до трех! Он совершенно не понимает своего везения, только мычит и стонет. Что “м-м-м”? – хозяйка юрты строго посмотрела на шамана и собралась скрыться в юрте снова. – В последний раз спрашиваю, уважаемый, согласен или нет?

– Подождите, – быстро начал Четгер Яриг, – я просто ничего не разобрал вначале. Вся эта кутерьма… А еще ваш странный разговор окончательно запутал меня. Вы просите деньги за постой?

Саран возвела глаза к небу, словно поблагодарила за явление ей небывалого чуда, и с состраданием, как на неизлечимо больного, посмотрела на говорящего.

– Да, родной…

– Но у меня нет таких денег! Все, что было – я раздал, чтобы добраться сюда.

– И зачем я потратила свое время на этот пустой разговор? Ган, веди этого достойного путешественника обратно к Менге-нукеру или лучше сразу в поле. Он прекрасно расположится среди тушканчиков.

И хозяйка исчезла в юрте.

– Погоди, добрая женщина. Пожалуй, у меня остались кое-какие ценные вещи. Ты можешь выбрать из них в счет уплаты.

– Не знаю, – с притворным сомнением протянула она. – Я порядочная женщина, а не торговка барахлом. Ну ладно, только по доброте душевной взгляну.

Всем своим видом она являла недовольство, но, судя по проворству, с каким она выскочила наружу, предложение ее заинтересовало.

Четгер Яриг вздохнул, снял последний мешок, на дне которого еще звенели украшения и протянул хозяйке.

Маленькая женщина смешно кривила рот, перебирая драгоценности. Карие глаза ее алчно горели, но она, как бывалый торговец, умело сохраняла брезгливое выражение.

– Как я и думала, – сделала она неутешительный вывод, – сплошной мусор. Да все это вместе вряд ли стоит больше полутора ярмаков.

Она повертела в руках изящные бирюзовые серьги, не в силах от них оторваться.

– Эх, ладно, жилье оплачено. Теперь надо решить, что будем делать с едой?

Четгер Яриг замахал руками.

– Нет, нет, почтенная госпожа Саран. У меня еще сохранились припасы на несколько дней. На самом деле мне многого не нужно: место, где укрыться от непогоды да вяленое мясо с лепешкой. До послезавтра продержусь.

Саран с Ганом переглянулись.

– Послезавтра?

И оба расхохотались.

– Приема к Бату-хану ждут месяцами, – захлебываясь от смеха, выдохнула Саран. – Тебе повезет, уважаемый, если ты задержишься здесь меньше пары недель.

Она сделала сочувственное выражение на лице.

– Но скажи, как ты собираешься идти на поклон к великому господину, если у тебя не осталось подарков для него? Ведь ты можешь оскорбить Бату-хана и поплатиться жизнью за проявление такого неуважения.

Она поцокала языком и, делая вид, что ее внезапно посетила стоящая мысль, предложила:

– Давай я куплю у тебя лошадей и тот торквес на твоей шее. Десять ярмаков? Хотя чего мы мелочимся, двенадцать и серьги обратно!

И она хитро посмотрела на подарок степного незнакомца.

Четгер Яриг грустно покачал головой.

– Нет, это подарок.

Саран недоуменно пожала плечами и подняла полог, приглашая гостя внутрь.

Шаман и хан

– Пропустить! – тощий Менге-нукер холодно кивнул Четгеру Яригу.

Перед входом в ханский шатер ярко пылали два костра, чтобы их пламя уничтожило всякого, кто замышлял недоброе.

Для защиты хана от злых духов у шатра толпились служители разных религий: буддийские монахи мерно били в зеленоватые бронзовые пластины, бородатые чернецы крестили воздух, а последователи Мухаммеда в причудливых шапках, бубня нараспев, кланялись на юг.

Два батыра зорко следили, чтобы входящий не коснулся порога, готовые одним взмахом сабли покарать провинившегося.

Переход из солнечного света в тусклое пространство ослепил шамана, и ему на миг показалось, будто настоящий лес из тонких деревьев с золотой листвой поддерживает шатёр изнутри.

Присмотревшись, он понял, что это искусные мастера превратили опорные шесты в причудливые растения.

У стен широким полукругом на постеленных коврах сидели знатные монголы.

Посреди шатра возвышался деревянный престол, украшенный серебряными и золотыми листьями. Верх его был усыпан драгоценными камнями, ярко игравшими разноцветными огнями.

Сидевший на нем человек в богатом расписном халате громко захохотал, когда объявили токсобского посла. Он поманил гостя пальцем, дозволяя приблизиться. Затем поднялся – и Четгер Яриг узнал в нем незнакомца из степи.

– Как тебя встретили мои люди? Всем ли ты доволен? – горделиво подбоченившись, вполголоса спросил Бату-хан своего недавнего спасителя.

– Конечно, доволен, – в тон ему ответил шаман, – ведь они начали облегчать мою ношу к тебе еще на дальних рубежах твоих земель. И вот к тому времени, как я добрался до тебя, о великий хан, мне не пришлось надрываться под ношей даров – в отличие от остальных.

Хан усмехнулся, довольный и своей шуткой, и находчивостью гостя.

– Ну, не держи обиду. Если тебя утешит, вон твои дары – до последнего браслета. Вернее, – он подмигнул шаману, – до бирюзовых сережек матушки Саран.

Бату показал рукой на груду сундуков с драгоценностями у престола.

– Твое подношение принято, – громко сказал Бату-хан и тихо шепнул: – Когда все закончится, не уходи!

Четгер Яриг молча поклонился.

Слуга, в котором посол узнал Гана, с почтением усадил шамана среди важных вельмож.

Церемония продолжилась до позднего обеда, когда долгая очередь из послов, данников, гонцов постепенно иссякла.

Бату-хан взмахнул рукой, что прием был окончен.

Все, низко кланяясь, пятясь, ринулись вон.

В шатре остались трое: Бату хан, его правая рука Субэдэй и Четгер Яриг.

Первый молчал, двое других почтительно ждали.

Субэдэй, крупный пожилой мужчина с обманчиво простоватым лицом, не выдержал тишины и отважился поторопить господина:

– Бату, меня давно подкарауливает смерть. Прошу тебя, поспеши! Не дай мне умереть, не успев узнать, что же ты задумал.

Любой другой был бы немедленно казнен, но своему наставнику Бату-хан лишь улыбнулся.

– Старый Лис, познакомься: этот загадочный человек спас меня от подосланных убийц.

Субэдей ударил себя кулаком в грудь.

– Благодарю за жизнь хана.

– Это честь для меня, – в тон ему ответил Четгер Яриг.

Бату-хан повернулся к шаману.

– Сын великого хана Гуюк подослал ко мне разбойников, чтобы я в степи сгинул. Его жжет обида, что собственный отец ставит меня выше.

– Ш-ш-ш! – призвал к осторожности Субэдэй. – Много ушей и глаз вокруг нас.

– Ты прав, мудрый Субэдэй, но сейчас мы одни, – Бату успокаивающе положил руку на плечо старого воина и обратился к Четгеру Яригу.

– Мне известно, что именно ты убедил свое племя присоединиться к нам. И это был верный выбор. Да, у меня всюду есть уши, – ответил он на удивленный взгляд Четгера Ярига. – А еще ты, несмотря на нужду, сохранил мой подарок, что говорит о твоих принципах.

Бату-хан понизил голос.

– Я верил, что предания о седом охотнике правдивы, и подстроил встречу с тобой у реки. Я хотел почувствовать, кем обернется для меня этот человек. Если врагом – убить его, если другом – держать рядом с сердцем.

– И что же ты понял, хан? – усмехнулся Четгер Яриг.

– Скажу честно, после первой встречи я колебался…

Бату запрокинул голову и довольно рассмеялся, примирительно поднимая руки.

– Но когда я увидел, что ты без раздумий бросился мне на помощь с простой палкой в руке, а ведь спокойно мог проехать мимо, я понял, что сделал правильный выбор. За твой поступок я приравниваю племя токсоба к высшим монголам и оставлю их под командованием хана Темуге.

– Благодарю за честь, хан.

– Отправь весть – пусть поднимаются в поход. Надеюсь, они не приросли к земле за эти годы?

– Все те же сердца великих кочевников бьются в их груди. Я немедленно отправлюсь…

– Нет! Пошлем гонца. Ты мне нужен здесь. Не так уж много людей в моем окружении, кто готов спасать мою жизнь…

Вбежал Менге, низко кланяясь.

– Хан, прости. Гуюк с братьями идет к тебе.

Бату мрачно кивнул и отпустил шамана со словами:

– Сейчас иди. Я еще зайду позже в твою юрту, мне нужен твой совет.

Вечером Матушка Саран всплеснула руками при виде хана и быстро совершила три чуда. Прекратила ворчать, принесла снеди и исчезла.

Бату-хан подмигнул шаману.

– Саран стоит тысячу воинов. Она – мои глаза и уши. Ничто не скроется от нее.

Оба отпили вкусного кумыса.

– Дело у меня к тебе. Жду на днях подкрепление от великого хана, хочу его сразу бросить на булгар. Они, собаки, давно похваляются, что мы ничего с ними поделать не можем. Спроси у богов, пора ли в поход?

– Да не разговаривают боги со мной.

– Ну ты все равно ближе к ним, – отмахнулся Бату, – вон они как тебя благословили.

Он хитро прищурился и, словно невзначай, спросил:

– И все же правду люди шепчут: давно ты на свете живешь?

– Да разве мало, что люди наврать могут. Вот, к примеру, говорят, что к северу от урусов люди с песьими головами живут. Я там бывал, обыкновенные люди. Только в бой они надевают волчьи шкуры. Или вот еще…

Бату перебил его с досадой.

– Ну, не хочешь – не говори…

– А еще бывал я в земле булгар, – задумчиво протянул Четгер Яриг. – Без всяких богов тебе скажу, что они сильны связями между городами. Каждый из них кажется крепким и неприступным, но стоит нам самый крупный взять – рассыпется вся Булгария.

Бату поднялся.

– Верно говоришь. Пора исполнить нам наказ Чингиз-хана идти к дальнему западному морю. Сметем всех на своем пути.

Как резвые лошади, понеслись для монголов военные годы. Следом за Булгарией они разорили русские княжества, затем с огнем и стрелами промчались они по Венгрии, Польше, Моравии.