Полынь - трава горькая

Глава 1

– Полынь ты, а не Полина! – старый Кондрат в сердцах с такой силой стукнул тростью по деревянному штакетнику, что петух, спокойно дремавший на нём, как на жёрдочке, с шумом захлопал крыльями, слетел на землю.

– Сыть ты! Язви тебя в печёнку! – замахнулся на него старик, когда петух, вытянув шею, недовольно закукарекал, заглушил голос старика.

– Иди-иди, Иваныч, – махнула рукой Полина. – Ничего я тебе не дам.

– Вот-вот! – пригрозил он девушке кривым, похожим на корявый сучок пальцем. – Вся ты в свою бабку! Та тоже такой была! Тьфу на вас! Иродово племя

– Да что ты за человек-то такой, дед? – рассердилась в свою очередь и Полина. – Ходишь, злишься на всех. Петух вон и тот тебе помешал. Бабушку Иру вспомнил А её уже лет десять как на свете нету Хоть бы постыдился, в самом деле

Кондрат пробурчал что-то невнятное и пошёл прочь, но потом вдруг сменил гнев на милость, вернулся и заговорил тихо и ласково:

– Полинушка, голубушка. Ну дай ты мне какого-нибудь отварчику, а? Противоядия то есть. Знаю ведь, что бабка моя к тебе прибегала, травку просила, какую потреблять надо, чтоб пить бросить. Куда уж она мне там твою настойку подливала - не знаю, а вот отворотило меня от самогоночки и всё тебе тут.

Старик вздохнул и заговорил, жалобно подрагивая нижней губой:

– Я ж после баньки это дело очень даже уважаю, Полинушка. Выйдешь из парилочки, да к столу. А там уже бутылочка запотела Нальёшь стопочку, а на ржаной хлебушек солюшки посыплешь, лучок зелёный сверху, сальцо с прослоечкой, розовенькое Или селёдочки кусочек Если есть Стопочку дёрнешь, следом хлебец М-м-м Вот говорю тебе, а у самого слюнки текут.

Старик и в самом деле сглотнул, представив нарисованную им же картину, но Полина только укоризненно покачала головой:

– Ива-а-аныч

– Да что Иваныч, что Иваныч, – снова вскипел неугомонный старик. – Затвердила сорока Якова одно про всякого! Совесть у тебя есть, Полинка, или нет? А? Вот что ты мне скажи! Сколько мне той жизни осталось? Может, я уже завтра дуба врежу? И всё! А там уже водочки не попьёшь! Так что же я и тут теперь, что ли, выпить права не имею? Не заслужил, да? Рылом не вышел?!

Кондрат хотел стукнуть тростью по земле, но промахнулся и попал по собственной ступне, тут же взвыв от боли:

– Эх, раскудрыть твою через коромысло! Ведьма проклятая! Ишь, какое увечье себе из-за тебя причинил! Ну, погоди, Полинка! Ты меня ещё попомнишь! Вот назло тебе лягу у тебя под забором и помру от тоски! А потом ночами к тебе буду приходить и выть под окном страшно: «Дай вы-ы-ыпить! Дай вы-ы-ыпить!» Попляшешь тогда – Вот помрёшь, Иваныч, – Полина наклонилась к корзине с мокрым, только что выстиранным бельём, достала оттуда цветастый байковый халат и с шумом встряхнула его, – тогда и приходи. Может, договоримся. А сейчас иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, видишь дел у меня сколько, а ты отвлекаешь

– Вот-вот, я и говорю, полынь ты горькая, а не Полина! Тьфу на тебя! – плюнул себе под ноги старик и, тяжело опираясь на облезлую тросточку, без которой уже много лет не выходил на улицу, захромал прочь.

Полина вытерла рукой лоб, посмотрела старику вслед и спокойно занялась делами, будто забыв о своём сердитом госте. Но вдруг, словно тёмная тень коснулась её лица, и девушка, устало присев на завалинку, с тоской поглядела в синее небо: здесь был её дом, здесь она росла, но своей для людей так и не стала.

Они считали её потомственной колдуньей и боялись. А потому никогда не переступали порог её дома просто так, особенно по вечерам или когда на улице разыгрывалась непогода.

– Бабка её ведьмой была, – со страхом перешёптывались хуторяне, столкнувшись с Полиной на улочке или в окрестностях хуторка. – И эта такая же Ишь как глазами стрижёт! Как бы ни было чего

Но Полина никому и никогда не делала зла, и ей было не понятно, отчего её собственная жизнь текла тихой безрадостной рекой, мимо чужой радости, любви и счастья.

***

В калитку постучала соседка Мария.

– Иди, – сухо кивнула она Полине. – Твоя опять звонит. Ты ей скажи, Полина, чтобы она каждую неделю не названивала. Я не обязана бегать и звать тебя. А если поболтать хочется, иди вон на почту и трещи там, сколько влезет.

– Спасибо, тётя Маша, – кивнула Полина, поднялась на веранду и взяла в руки треснувшую и перевязанную изолентой трубку дискового телефона, которую соседка подала ей через открытое окно.

– Зачем ты звонишь, Вась? – ответила Полина, услышав звонкий голос сестры.

– Сколько раз тебе надо говорить, чтобы ты не называла меня так, а? – вскипела Василина, младшая сестра Полины.

Разница между девушками была небольшая, всего-то полтора года, но Василина всегда вела себя как маленький капризный ребёнок, требуя от старшей сестры того, чего когда-то им не дали родители.

– Что тебе нужно? Говори, – не обратила внимания Полина на упрёк младшей сестры.

– Как что?! – воскликнула та. – Денег, конечно. Чем я, по-твоему, должна платить за комнату в общаге?

– Вась, ты ничего не путаешь? – Полина бросила мимолётный взгляд на соседку, которая и не подумала отойти, чтобы не мешать сёстрам разговаривать. – Это ты у нас городская, а я живу в хуторе. Откуда у меня деньги?

– Наколдуй! – зло расхохоталась Василина и, вдруг почувствовав, что сестра сейчас просто сбросит вызов, оборвала свой смех на самой высокой ноте: – И вообще, было бы честно, если бы ты продала дом и разделила деньги между нами поровну. С какой стати он достался только тебе?

– Кому нужен дом в нашем хуторе? – устало проговорила Полина. – Кто его купит? Это, во-первых. Во-вторых, ты сама говорила, что он тебе не нужен. В-третьих, это память о нашей бабушке. И на этом давай закончим разговор. Не беспокой, пожалуйста, больше ни тётю Машу, ни меня.

– А я что, виновата, что в вашей глуши сотовые не ловят?! – воскликнула Василина. – Не облезет твоя тётя Маша! Ей полезно двигаться, чтоб хоть чуть-чуть жир растрясти Так ты пришлёшь мне денег?!

– Нет, – покачала головой Полина, как будто сестра могла её видеть.

– А-а-а! Я поняла! Ты так мстишь мне за своего Владика, да? Так он сам ко мне полез, я-то тут при чём? Просто я всегда нравилась парням больше, чем ты.

Полина положила трубку на аппарат и подняла взгляд на соседку:

– В следующий раз скажите ей, что не хочу разговаривать с ней. И звать меня больше не надо

***

– Чтоб ты сдохла, тварь, – проворчала Василина, так ничего и не добившись от сестры. – О-о-о, как же я тебя ненавижу!!!

***

– Полынь!

Полина уже взялась рукой за калитку, но остановилась и обернулась на голос тёти Маши.

– Тьфу ты! Полина, я хотела сказать – поправилась женщина. – Ты прости меня, Полинушка, что я сорвалась тут на тебя. Колька мой опять запил, паразит, никаких нервов с ним не хватит. А тут ещё у дочки весь рот стоматитом обкидало, ревмя ревёт девчонка, вот я и отвела на тебе душу.

– Зверобоя вам от нервов попить нужно, тётя Маша, – сказала ей Полина. – А Веруньке некрепким настоем рот несколько раз прополоскать. И всё как рукой снимет.

– Полинушка, завари ты нам сама настоечки, а? – взяла девушку за руку Мария.

– Хорошо, – кивнула Полина. – У меня там осталось зверобоя немного с прошлого года, я сейчас сделаю и принесу. А утром хочу на луга сходить, новых травок набрать

– Вот спасибо, вот спасибо, – рассыпалась в благодарностях Мария, прикусив злой язык. Мало ли чего от этой ведьмы ждать, ещё рассердится, не дай бог, да отомстить надумает. Вдруг тогда у коровы молоко пропадёт, или мор какой на хозяйство найдёт. А то и мужик на стороне загулять может – Колька видный из себя

Так думала Мария, проводив Полину чуть ли не до дома. А потом приняла готовый настой и, расспросив, как его принимать, взялась за своё и дочкино лечение. Тут уж можно было не опасаться – Полинкины травы помогали лучше дорогих аптекарских лекарств А всё же жить бок о бок с деревенской ведьмой – не мёд, это всем испокон веков известно

***

Полина проснулась до петухов, когда первые лучи солнца только-только начали золотить край неба, вышла во двор и умылась холодной колодезной водой. В её маленьком хуторке, затерянном среди бескрайних лесов и лугов, царила тишина, нарушаемая лишь пением ранних птиц. Девушка вернулась в дом, быстро оделась, накинула лёгкий платок на плечи и взяла в руки плетёную корзину. Сегодня ей нужно было собрать целебные травы на дальних лугах, где, по словам бабушки, росли самые сильные: ромашка, мать и мачеха и зверобой.

Путь девушки лежал через густой лес, который она знала с детства. Каждая тропинка, каждый овражек были ей знакомы. Она не боялась ни тёмных чащ, ни диких зверей. Хуторок, как и лес, был родным домом, где всё дышало покоем и гармонией. Полина любила запах влажной земли и мха, шелест листвы под ногами. Она шла легко, с наслаждением вдыхая свежий воздух, и думала о том, как всё-таки хорошо жить вдали от городской суеты.

Треск веток где-то впереди заставил девушку остановиться. Полина замерла и стала всматриваться в просвет между деревьями. Из-за густого обсыпанного листвой и алыми ягодами кустарника показалась огромная тёмная фигура. Это был медведь. Громадный, с лоснящейся бурой шерстью. Он вышел на тропу и остановился, почуяв человека. А потом, несколько раз шумно втянув ноздрями воздух, тяжело оттолкнулся от земли и поднялся на задние лапы.

Глава 2

– Батюшки! Какие мы грозные! – всплеснула руками Полина, поставила на землю корзину, достала из заплечного рюкзачка газету, в которую были завёрнуты несколько крупных кусков колотого сахара и краюха подсоленного хлеба, и протянула их медведю.

Тот ухнул на передние лапы, заставив дрогнуть землю под ногами девушки, в два прыжка оказался рядом с ней и осторожно потянулся губами к любимому лакомству.

– Где же ты бродил, Гришуха, – Полина запустила пальцы в бурую шерсть зверя и почесала его за ухом, как делала это всегда, с той поры, когда он был ещё маленьким несмышлёнышем, и она нашла его, раненого и ревущего под кучей прошлогоднего валежника. – Три недели тебя не видела, бродяга ты этакий. За Пьяным ручьём, наверное, побывал? Ты смотри мне, на фермерские поля не суйся. Овёс там дружно взошёл, урожай хороший будет, но мужики озорничать тебе там не дадут.

Гришуха, управившись с лакомствами, несколько раз лизнул мягким, будто бархатным языком ладони девушки, оставляя на них липкий след.

– Ах ты, сладкоежка, – негромко рассмеялась Полина и обеими руками потрепала мохнатую громадную голову зверя. – Пойдём, я покажу тебе кое-что. Там, в ложбинке, такая сныть выросла, просто загляденье. Как это ты её ещё не учуял? Айда! И пошевеливайся, косолапый, а то мне некогда с тобой.

Закинув рюкзачок за плечи и подхватив корзинку, Полина снова отправилась в путь, а медведь, не отставая от неё ни на шаг, шёл рядом, ломая тонкие хрусткие ветви широкими когтистыми лапами

Влажный, напоенный лесными ароматами воздух ещё не успел прогреться, но птицы уже проснулись и перекликались где-то в вышине, в сплетении крон, через которые можно было увидеть ярко-синие клочки неба.

Тропа круто свернула вправо. Полина ловко перепрыгивала через корни, скользила по мху, и огромный зверь за её спиной делал то же самое, неуклюже, но легко огибая стволы. С каждым шагом воздух становился влажнее, гуще – здесь, в низине, качался утренний туман, не желая уступать место солнцу.

Полина остановилась. Небольшая почти круглая ложбина была похожа на зелёную чашу. Сныть, самая сладкая, самая сочная трава, росла здесь густо и высоко, потому что ей всегда хватало влаги, а солнечные лучи, прожигая насквозь луга и поля, с трудом пробирались сюда сквозь пышную листву склонившихся над ложбиной деревьев.

– Гриш, смотри, какая красота! – улыбнулась Полина, обнимая смешно усевшегося рядом с ней любимца.

Каждый лист, каждый стебелёк густых трав был усыпан мелкими, как бисер, каплями росы. Сначала они поблёскивали тускло и робко, но вот вся ложбина вспыхнула, заискрилась, засияла тысячью разноцветных огней.

– Давай, Гришуха, завтракай, а я побегу! Как-нибудь на днях опять навещу тебя, только не пропадай больше!

Она снова потрепала медведя по загривку, ласково пощекотала за ушами прижавшуюся к ней голову зверя и, махнув ему на прощание, поспешила туда, где ещё девчонкой собирала лекарственные травы вместе с бабушкой.

Фыркнув, медведь проводил девушку взглядом, а потом, урча от удовольствия, принялся за пахучую траву, захватывая её вместе с росой и пережёвывая с сочным хрустом.

***

Бабушка Ира часто рассказывала Полине, что для приготовления лечебных настоев и отваров нужны разные части растений: листья подорожника, шалфея и мяты, почки берёзы и тополя, корни валерианы, лопуха, девясила и одуванчика, цветы липы, боярышника, бузины и ромашки, плоды шиповника и можжевельника, кора дуба, ивы и осины. Эти слова Полина помнила наизусть, будто молитву, которую бабушка читала каждое утро, поднявшись с постели.

– Почки собирай, когда они набухли, но ещё не лопнули, – говорила бабушка, поглаживая ствол молодой берёзки. – Чуть опоздаешь – весь сок уйдёт в лист, и почка станет пустой, как вдовий карман.

Полина тогда была девчонкой, но запоминала всё. Кору нужно брать во время начала сокодвижения, когда она только набирает силу. Корни – осенью, когда лист пожухнет и вся энергия уйдёт в землю, в корень. Цветы – в самую пору цветения, утром, после того как роса обсохнет, но солнце ещё не начнёт палить. Плоды – когда нальются соком и начнут сами падать в руку.

Первым делом Полина отыскала чабрец или, как его называла бабушка Ира, богородскую траву. Он рос на пригорке, распространяя вокруг себя тёплый, пряный аромат с лёгкой горчинкой. Полина склонилась над ним и принялась ловко срезать крепкие стебли и делать из них аккуратные пучки. Потом она вышла на полянку, усыпанную васильками. Полина любила их за синий цвет – яркий, густой, почти небесный. Бабушка говорила, что василёк – это мужская трава, и относиться к нему нужно с любовью и уважением.

Рядом с васильками, чуть ближе к лесу, цвела душица – розово-лиловая, пушистая, с пряным запахом, от которого кружилась голова. Полина срезала её под корень и, перевязав бечёвкой, аккуратно укладывала в корзину. Душицу баба Ира называла «женской травой», ведь она так хорошо помогала от бессонницы, от тоски и тяжести на сердце. Она часто заваривала её, когда кто-то из деревенских баб жаловался ей на горькую, тяжёлую жизнь. И женщины успокаивались, затихали, словно с каждым глотком напитываясь силой самой природы.

Зверобой Полина нашла чуть дальше.

– Зверобой, внучка, от ста болезней, – говорила бабуля. – Но знай: кто его в сумерках сорвёт, тот беду на себя накличет. А кому настой зверобоя дашь, накажи, чтоб на ночь только пил, на солнышке потом не показывался. Вредно после зверобоя по солнцу ходить.

Полина улыбнулась, вспоминая бабушкин голос, и принялась делать пучки из травы от ста болезней. Она работала, а в голове всплывали картинки: вот бабушка Ира сидит на крыльце, перебирает собранную траву от случайного мусора и подпорченных листьев. И в её сухих, жилистых руках с узловатыми пальцами каждая травинка превращалась в нужное людям лекарство.

– А вот и змееголовник, – прошептала Полина, заметив знакомые сиреневые соцветия. Она присела рядом и собрала цветы вместе с верхними листьями. Бабка говорила, что змееголовник настаивают от головной боли и от страха – если человек перепугался так, что сердце колотится, надо заварить ему эту траву и дать выпить мелкими глотками.

Иссоп рос большими кустами на самом краю луга, ближе к болоту, – высокий, ветвистый, с мелкими синими или фиолетовыми цветами, собранными в колоски. Пах иссоп резко, горьковато, напоминая одновременно и камфору, и анис. Полина срезала его с осторожностью: иссоп был сильным средством, бабушка применяла его при кашле, при бронхите, при застарелых простудах, но всегда говорила:

– С иссопом не шути. Переложишь – сердце забьётся, как бешеное. Всему своя мера, Полинушка.

Полина сложила последний пучок в корзину, прижала сверху ладонью и оглядела луг: где-то в траве стрекотали кузнечики, над головой кружили шмели, и пахло нагретой землёй, мёдом и полынью.

– Лечить людей, – она снова вспомнила слова бабушки, – это не просто траву нарвать. Ты должна знать, кому что дать. Одному – отвар, другому – настойку, третьему – примочку. А главное, ты должна знать, когда лечить не нужно, чтоб не навредить ненароком. Иногда человеку нужно просто перетерпеть. А траву надо брать с уважением, не жадничать, не рвать с корнем всё подряд. Запомни это.

Полина помнила.

Она уже дошла до луга, покрытого сиреневыми шапками дикого клевера, как вдруг замерла. Со стороны леса, по тропинке, что вела от Михайловки, шёл человек. Полина прищурилась, прикрыв глаза ладонью от солнца, и через секунду узнала его. Илья.

Он шёл размашистым шагом, не спеша, но уверенно – так ходят только те, кто привык мерить лесные, дикие тропки километрами. На нём была старая футболка цвета хаки и такого же цвета штаны - любимая одежда местных охотников. За плечом висело ружьё.

Ему было лет около тридцати пяти, но выглядел он на все сорок – из-за морщинок у глаз, из-за густой короткой бороды и той спокойной основательности, что появляется у мужиков, которые много лет живут в деревне.

– Полина! Савельева! – крикнул он ещё издалека, поднимая руку в приветствии. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. – Здорово! А я гляжу – кто-то на лугу копошится. Думаю, дай подойду.

Он подошёл ближе, остановился в двух шагах от неё и широко улыбнулся. Улыбка у Ильи была открытой, мальчишеской – и она совсем не вязалась с его грубоватой внешностью.

– Здравствуй, Илья, – ответила ему Полина.

Сердце у неё неприятно ёкнуло, но она взяла себя в руки, хотя знала, что сейчас начнётся.

– Всё травы собираешь? – Илья подошёл ещё на шаг, заглянул в корзину через плечо. – Зверобой. Душица. А это что? Тысячелистник? – он протянул руку, чтобы потрогать, но Полина дёрнула сумкой.

– Не трогай. Я только всё уложила.

Илья усмехнулся, убрал руку. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его карих глазах светилось что-то такое, от чего Полине хотелось убежать.

– Красивая ты, Полина, – сказал он вдруг просто. – Вот стою и думаю: что ты всё от людей прячешься? С травой разговариваешь, с деревьями, со зверьём диким А мужиков боишься.

– Никого я не боюсь, – покачала головой Полина. – Иди своей дорогой, Илья. И мне тоже пора домой.

– Давай помогу, – шагнул он следом. – Что мне, трудно, что ли? Провожу тебя, а то мало ли чего.

– Не надо мне твоей помощи. Я сама, – Полина повернулась и пошла по тропинке, надеясь, что он сейчас отстанет от неё.

– Упрямая ты, – усмехнулся Илья, догоняя её. Он шёл за ней по лугу, как тень, и Полина чувствовала его дыхание за своей спиной. – Слушай, Полина Ты всё за тот случай на меня сердишься? Так я же пьян был, вот и повело меня. Ну, прости. Ты же знаешь, что я к тебе всерьёз. Не первый год. А ты отворачиваешься, как будто я тебе враг. И тогда по щекам отхлестала

Она остановилась, резко обернулась.

– Что ты от меня хочешь, Илья? – спросила громко, почти зло. – Зачем преследуешь? Я тебе ничего не обещала! Ни взгляда, ни слова лишнего не давала!

Илья на мгновение смутился, но тут же взял себя в руки. Он смотрел на неё, и улыбка медленно сползала с его лица, уступая место чему-то суровому и строгому.

– Ты мне даже поговорить с тобой нормально не даёшь. Я к тебе с теплом – а ты от меня бегом. Я слово – а ты десять. Полина, я живой человек. И тебя давно люблю

– Жену свою люби, Нину! И детей! А меня оставь в покое! – выкрикнула она и рванулась в сторону, к лесу, намереваясь обойти его и уйти прочь.

Но Илья оказался быстрее. Он шагнул, перегородил ей путь, и когда Полина попыталась уйти, протянул руку и перехватил её за запястье. Корзина с глухим стуком упала в траву, и Полина ахнула – не то от испуга, не то от гнева.

– Пусти! – крикнула она, пытаясь вырваться.

– Не пущу, – сказал Илья, и голос его вдруг охрип. Он дёрнул её на себя, и она, потеряв равновесие, полетела прямо на него, в жёсткие объятия, а потом они оба рухнули в высокую, по пояс, луговую траву.

Полина ударилась спиной о землю, и от удара у неё перехватило дыхание. Илья навис сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий табаком и лесом. Его колено прижало её ногу, рука сжала плечо так, что не пошевелиться. Она открыла рот, чтобы закричать, но он не дал – накрыл её губы своими, грубо, жадно, не спрашивая разрешения.

Полина забилась под ним, как птица в силках, молотя кулаками по его спине и плечам, но Илья только сильнее прижимал её к земле, вдавливая в траву, в запах ромашки и мяты, и целовал – мокро, страстно, горячо в щёки, лоб, уголок губ, скулы, шею. Он целовал и шептал куда-то в висок, в волосы:

– Полина Полина Ну чего ты Полина

Глава 3

– Не смей, слышишь, Илья – Полина, как могла уворачивалась от его настойчивых губ, но едва почувствовала его горячие ладони на своей шее, затихла и сказала спокойно: – Давай, Илья. Ты же по-другому любить не умеешь. Тебя только на это и хватает: зажать меня спьяну в безлюдном месте, или подкараулить тут и взять силой, зная, что я не смогу сопротивляться. Ну? Что остановился? Продолжай! Только знай, я ни дня после этого жить не буду. Слово тебе даю

Илья, приподнявшийся на локте, заглянул ей в глаза, понял, что она говорит правду и как-то сразу обмяк, и потемнел лицом.

– Чёртова девка! – зло оттолкнул он от себя девушку и поднялся на ноги. – Что ты делаешь со мной? Всю душу мне вынула, ведьма

Полина встала рядом с ним и теперь смотрела ему прямо в глаза:

– Не подходи ты больше ко мне, Илья. Не твоя я женщина и твоей никогда не буду.

– А. Если. Я. Не. Могу? – чётко выговаривая каждое слово, наклонился он к ней. И вдруг добавил с каким-то тяжёлым надрывом: – Уезжай ты отсюда, а? Слышишь, Полинка, уезжай Не доводи меня до греха.

– Куда я поеду, Илья? – покачала головой Полина. – Здесь мой дом

– Ну и живи, – махнул он рукой обречённо. Всё равно я тебя найду, где бы ты ни была

Полина присела перед корзинкой, собрала в неё рассыпавшиеся пучки трав, потом перекинула через плечо свой походный рюкзачок и пошла прочь, ни разу не обернувшись. Это ей было совсем не нужно – она и так знала, что Илья стоит и смотрит ей вслед, прожигая тяжёлым и умоляющим взглядом.

***

Полине было всего семнадцать, когда Илья Дорошин впервые заметил, как выросла и похорошела старшая внучка покойной бабки Антонихи. Тогда его жена Нина была уже на сносях, и он часто ездил в город, чтобы проведать её, когда она лежала на сохранении. Дорога в Александровск проходила через хутор Берёзовый, и Илья не раз подвозил в районный центр попутчиков из окрестных деревень, в том числе и Полину, которая сразу после девятого класса поступила в училище на ветеринара.

– Как живёшь, Полина? – спрашивал у неё Дорошин поначалу из праздного любопытства.

– Ничего, – отвечала она. – Справляюсь помаленьку.

– Вижу, как справляешься, – усмехался он, кивая головой. – Вон, одни глазищи остались. Смотри, скоро совсем в тень превратишься, женихи не найдут.

– Да какие там женихи, дядя Илья? – пожимала она остренькими плечами. – Не нужны они мне. Особенно сейчас. Как-нибудь и без них проживу.

– Ещё раз дядей меня назовёшь, высажу и пойдёшь пешком, – шутливо пригрозил ей Илья. – Смотри-ка, нашла дядю! Я, вообще-то всего на десять лет старше тебя.

Полина бросила на него удивлённый взгляд и немного смутилась. Но, когда он высадил её на аллее, возле училища, дрогнула длинными ресницами и уголки её пухлых губ приподнялись в невинной девичьей улыбке:

– Спасибо Илья – без тени кокетства сказала она, вышла из машины и поспешила на учёбу.

А Дорошин смотрел ей вслед и никак не мог отвести взгляда от хрупкой фигурки с осиной талией и длинными стройными ногами, вокруг которых колыхалась пышная голубенькая юбка. Утреннее солнце осветило Полину, пронзило её своими лучами, заставляя золотиться собранные в небрежный пучок волосы, и тогда-то Илья впервые подумал, что она очень красивая, и даже удивился, как же он раньше этого не замечал.

Именно с той поры он стал присматриваться к девушке, но все свои мысли держал при себе. Правда, время от времени, приходил в хутор и по дешёвке продавал сёстрам Савельевым то крупную, пойманную в реке рыбу, то какую-нибудь дичь. Или хороший кусок копчёного окорока из собственной коптильни, а то и несколько килограммов свежей, ещё парной говядины.

Илья охотно отдавал бы всё это Полине даром, но она, гордая и несговорчивая, категорически не хотела принимать такие подарки и только качала головой, когда он пытался настаивать на этом:

– Мы с Васей получаем пенсию. Немного, конечно, но нам вполне хватает.

– Ладно, тогда с тебя двести рублей!

– Почему так мало? Это же стоит дороже

– Ну, знаешь, – пожимал плечами Илья. – Мой товар. За сколько хочу, за столько и продаю.

Полина не спорила, ей надо было как-то выживать, и она благодарила Илью за помощь, прекрасно понимая, что он просто жалеет осиротевших сестёр.

Но время шло, и она стала отказываться от его помощи, потому что начала замечать его слишком пристальные и долгие взгляды.

А он, и в самом деле, всё время думал о расцветшей у него на глазах Полине, которая к двадцати годам превратилась в красивую стройную молодую женщину. Вот только она никогда не отвечала ему взаимностью и каждый раз при встрече обжигала холодом, не замечая, что это ещё больше распаляет влюблённого в неё мужчину.

Илья провёл ладонью по глазам, словно пытаясь прогнать охвативший его морок.

– Ведьма проклятая – снова повторил Илья, бросил взгляд туда, где среди деревьев исчезла Полина, развернулся и пошёл в другую сторону, всё ещё чувствуя вкус девушки на своих губах.

***

Солнце клонилось к закату, заливая просторный двор Дорошинского дома золотисто-медовым светом. В воздухе, прогретом за день, смешались запахи ещё не выгоревшей листвы, пыли и сладковатый аромат Белого налива, самого раннего сорта яблок в этих краях.

– Вика, твою налево! – выглянула в распахнутое окно Нина и пригрозила дочери ложкой, испачканной в гречневой каше. – А ну-ка, отдай ему самокат, а то сейчас получишь у меня!

– Мама! Он сам ко мне лезет! – захныкала девочка, отталкивая пятилетнего брата.

– Придёт отец, я ему всё расскажу! – пообещала Нина. И, почувствовав запах подгорающего на сковороде лука, исчезла из окна.

Скрипнула калитка. Дети разом обернулись и, забыв про самокат, с воплями бросились к отцу.

– Папка! Папка пришёл! Ура-а-а! – голосили они, повисая на нем. Илья неловко погладил их по головам. Ружьё висело на плече, пустой ягдташ болтался сбоку. Он коротко, будто через силу, улыбнулся, сунул руку в карман и, достав мятую бумажную купюру, протянул её старшей, Вике.

– Бегите в магазин, пока не закрылся, – голос его прозвучал тепло, но совсем безрадостно. – Купите себе мороженого. И конфет каких-нибудь

Дети радостно взвизгнули, схватили деньги и, толкаясь, вылетели за ворота, поднимая пыль стоптанными резиновыми шлёпанцами. Илья проводил их тяжёлым взглядом, затем неторопливо прошёл к дому, снял ружьё, сунул его в прикрученный к стене железный сейф, стоявший в сенях, и шагнул в кухню, где пахло жареным салом и луком.

Нина обернулась, вытирая руки о фартук.

– Ну что ты? Набродился? Садись, – она указала на его любимое место у стола, застеленного потёртой клетчатой клеёнкой. – Сейчас покормлю. А что ж с пустыми руками? Дичь не попалась? Или вымерли все в лесу?

Илья не ответил. Он тяжело опустился на табурет, положил локти на стол и уставился на пожелтевший от копоти календарь, висевший на стене. Нина, чувствуя неладное, замолчала.

– Чего ты? Заболел?!

Вместо ответа Илья с силой ударил ладонью по столу.

– Я не заболел! – поднял он на жену ненавидящий взгляд, жилы на его шее вздулись. – Я устал! От этой жизни! От тебя! От всего! Уйти я хочу, Нина, слышишь?!

Нина замерла, прижав ладони к груди. В горле пересохло, мир вокруг будто потерял очертания и осталась только эта кухня, наполненная голосом Ильи.

– Как как уйти?.. – прошептала Нина побелевшими губами. – Куда? Илья, опомнись! Всё же хорошо было

И, воспользовавшись молчанием мужа, суетливо забегала от стола к плите, накладывая в тарелку дымящуюся картошку, политую жареным луком со шкварками.

– Вот, успела приготовить. Поешь, а? Я сейчас ещё котлеток положу и хлебушка дам

Илья вроде не сильно толкнул тарелку, но она, соскользнув со стола, грохнулась на пол и разбилась вдребезги, картошка разлетелась по половицам. Нина вздрогнула и отшатнулась. Лицо её исказилось испугом.

– Илья

– Ничего мне от тебя не надо, – сказал он надрывно и горько. – Другую я люблю, поняла?! Полинку Савельеву Дышать без неё не могу! Присушила она меня, ведьма проклятая! Чувствую, пропадаю, а сил нет оторваться! Люблю её одну – и всё тут!

Каждое слово мужа било Нину словно хлыстом. Почувствовав, как земля уходит из-под ног, она покачнулась и, тяжело опираясь на край стола, начала опускаться на колени. Пол был холодным и шершавым. Она упала перед мужем, обхватив его ноги руками, прижалась щекой к грязным, покрытым пыльцой и пылью штанинам.

– Не бросай, – голос её сорвался на хриплый крик, слёзы градом покатились по щекам. – Не бросай нас, Илья, Христом Богом прошу Беременная я, третий у нас будет. Всё сказать хотела, да боялась. Слышишь? Ребёночка твоего ношу Не губи

Илья замер. Лицо его на мгновение стало белым, как мел. Он смотрел на её склонённую голову, на вздрагивающие плечи, и в глазах его мелькнуло недоумение и жалость. Но тотчас же злоба вернулась – злоба загнанного в угол зверя.

– Зачем?! – прохрипел он, отрывая от себя жену и заглядывая ей в лицо. – Зачем это? Двоих тебе, что ли, мало? Я ж просил, не надо больше

Он вскочил с места, оттолкнул её и рванулся к двери. Сидя на полу, Нина подняла голову и увидела его широкую спину, которая сейчас казалась ей по-старчески ссутулившейся.

– Илья! – крикнула она отчаянно. – Илья, вернись! Опомнись!

Но он уже вышел за порог. Стукнула калитка. Во дворе всё стихло. Только откуда-то издалека доносились голоса детей, возвращающихся с мороженым. Нина осталась одна на холодном полу, среди осколков, рядом с рассыпанной картошкой. Мир, такой привычный и надёжный, в один миг разлетелся на части, как эта тарелка. Нина зажала рот ладонью, чтобы не закричать, и крупная дрожь сотрясла всё её тело.

***

Неприятная встреча с Ильёй занозой засела в сердце Полины, и она, не решившись перебирать пучки трав в таком настроении, разложила их в тени под навесом, прикрыла чистым льняным платком и отправилась в огород окучивать картофель. Но не успела пройти и пяти рядков, как услышала на улице какой-то переполох.

– Ой, люди! Помогите! – голосила Татьяна Евсеева, жена старого Кондрата. – Висит! Захожу в сараюшку, а он висит там! Батюшки-и-и!!! Да что же это?! А? Как же я теперь одна-то?

Глава 4

– Полина! Полина! – принялась стучать в калитку Татьяна. – Да где ты есть-то?

– Тут я, Татьяна Ильинична! – поспешила к ней девушка.

– Врач ведь ты, пойдём со мной, посмотришь, а – рыдала женщина, хватая её за руки. – Ой, горюшко

– Я ж не врач, – покачала головой Полина, отстраняя от себя задыхающуюся старушку. – Я ветеринар

– Да какая разница Вынуть ведь из петли надо Я одна боюсь

Не говоря больше ни слова, Полина поспешила за старушкой, но та, едва добежав до своего двора, рухнула на лавку, стоявшую у забора, и махнула девушке рукой:

– Иди, я сейчас, отдышусь только Ой, горюшко

Полина увидела, что из домов выглядывают люди, кто-то уже вышел на улицу узнать, в чём дело, повернулась и решительно вошла в небольшой дровяной сарай, посреди которого на верёвке, всего сантиметрах в сорока от пола, болталось тело старого Кондрата.

Невольно ахнув, Полина испуганно остановилась, но уже в следующую минуту подняла глаза и сурово сдвинула брови: лицо старика было самого естественного цвета, губы и веки слегка подрагивали, а верёвка на тощей шее болталась слишком свободно, чтобы не позволить ему дышать.

– Кондрат Иваныч, вот ты совсем из ума выжил?! – сердито топнула ногой по земляному полу Полина. – Что за концерты ты тут устраиваешь?!

Старик открыл глаза, поморщился и громко чихнул:

– Фу ты! Подняла пыль! Зараза

Полина молча подтащила к нему чурочку, встала на неё и принялась развязывать верёвку, которую, прежде чем накинуть на шею, старик продел под мышки.

– Нет, это же надо было до такого додуматься? – не выдержала она снова, помогая ему спуститься на пол. – Бабу Таню до смерти перепугал, народ переполошил, сейчас все сюда сбегутся

– А я с тобой разговаривать не хочу, – выпятив обиженно нижнюю губу, проговорил Кондрат, прислушиваясь к шуму во дворе. – Я к тебе по-человечески приходил, а ты мне от ворот поворот выдала. А бабке так и сказал, что назло ей помру, если она мне выпивать не даст. А она такая: «Да помирай, мне жалко, что ли?!» Вот я и решил припугнуть её

В это время в сарай ввалился галдевший на разные голоса народ, но тут же все умолкли, разглядывая вполне себе живого Кондрата и спокойно стоявшую рядом с ним Полину.

– Тю-ю-ю, Иваныч Так ты не помер? – разочарованно прошамкала одна старушка. – А я глянуть хотела

– Тьфу на тебя, старая, я ещё тебя переживу, – выругался Кондрат и охнул, так как растолкав всех, жена Татьяна бросилась ему в ноги:

– Родимый ожил Да что ж ты удумал-то, Кондратушка, а?

А потом, раскрасневшаяся, потная, растрёпанная, поползла к Полине:

– Полинушка, век тебя благодарить буду. Люди!!! С того света она мне мужа вернула!!! Вот ведь сила у неё какая

Полина только руками всплеснула, заметив удивление и испуг на лицах хуторян:

– Да вы что! Опомнитесь! Никого я никуда не возвращала! Дед Кондрат пошутить так надумал, баба Таня. Разыграл он тебя. Под мышки верёвку продел, на ней и висел.

– Как под мышки?! – слова Полины не сразу дошли до Татьяны, и она, поднявшись, склонила голову. – Так это он что? Не по-настоящему, что ли?

– Ну! – кивнула девушка.

Татьяна заглянула в лицо Полине, потом обвела взглядом всех присутствующих и, наконец, остановилась на муже, который отвернулся, делая вид, что ищет свою трость. Тем временем испуг у всех прошёл, и народ стал посмеиваться – все знали неугомонного деда Кондрата, враля и балагура, который смолоду был первым затейником в округе. А потом и вовсе захохотали в голос, когда Татьяна, нащупав рукой сучковатое полено, замахнулась на мужа.

– Ах ты, прази-и-ит Сморчок этакий!

Взвизгнув и растолкав всех, старик бросился вон из сарая, забыв о своей палке, без которой ещё утром не мог даже ходить. Сейчас он безо всякой опоры бегал по огороду, топча грядки, и пытался увернуться от своей благоверной, которая гневно кричала ему вслед:

– Куда по огурцам, ирод?! А?! Помереть хотел!? Сейчас помрёшь, вот как только я тебя догоню, так сразу и окочуришься!

Народ ещё долго потешался над разыгравшейся комедией, а Полина, покачав головой, ушла к себе домой и, уставшая от долгого несуразного дня, прилегла на диван и закрыла глаза. Она сама не заметила, как уснула и окунулась в такой реальный сон, будто всё это происходило с ней на самом деле. Сначала ей снилось, что она плывёт по реке и тело становится лёгким, почти невесомым. Вода ласково обтекает плечи, и ей так хорошо, так свободно, что хочется смеяться. Полина открыла под водой глаза и увидела, как солнечные лучи пробиваются сквозь толщу, рисуя на песчаном дне золотые дрожащие пятна.

Но, когда вынырнула, откинула мокрые волосы с лица и поплыла к берегу, вокруг резко потемнело. В один миг исчезло солнце, тени сгустились, и воздух стал холодным и липким, как мокрая простыня. Полина нащупала дно и сделала первый шаг, но вдруг опустила глаза и застыла на месте: на ней ничего не было. Она попыталась прикрыться ладонями, но руки не слушались – они были чужими, тяжёлыми, словно налитыми свинцом.

А на берегу стояли люди и смотрели на неё. Их взгляды жгли её тело, оставляли на нём невидимые ожоги. Полина задрожала не от холода, а от стыда и рванула назад, к воде. Спастись. Нырнуть, скрыться, исчезнуть в тёплой глубине, где никто не увидит, не осудит, не будет сверлить глазами её наготу.

Но река вдруг стала покрываться льдом.

– Полина! Полинушка, проснись!

Голос бабушки донёсся откуда-то издалека, но девушка сразу узнала его. Она дёрнулась, пытаясь открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как каменные плиты.

– Полина! – снова позвал её голос, настойчиво, тревожно. – Проснись!

– Бабушка!

Она дёрнулась изо всех сил и открыла глаза.

В груди колотилось сердце, руки дрожали, а сарафан прилип к спине от холодного пота. Полина села на диване, хватая ртом воздух, и долго смотрела в окно, за которым тихо шумели окружавшие хутор берёзы. Никакой реки. Никаких людей. Только тишина и её собственное тяжёлое дыхание.

Она провела пальцами по лицу – мокрому, холодному – и прошептала:

– Это всего лишь сон, бабушка Всего лишь сон.

***

Илья подошёл к калитке родительского дома и толкнул её, зашагав по посыпанной галькой дорожке, ведущей к крыльцу.

– Илюша! – обрадованно окликнула его мать, выходя из курятника с решетом, полным яиц. Но тут же, заметив его выражение лица, испуганно спросила: – Случилось чего?

– Ничего не случилось, мам, – ответил он. – Вот просто пришёл. Поживу у вас немного. Можно?

Лидия Ивановна ахнула, глаза её округлились, и она заморгала часто-часто, как всегда делала, когда волновалась.

– А Нина как же? Да что это вы? Поссорились, что ли? – выдохнула она.

Из дома на голоса вышел отец Ильи, Сергей Васильевич и остановился, заслоняя собой дверной проём. Он был крупным мужчиной, с тяжёлыми увесистыми кулаками и седой щетиной на подбородке.

– Что значит, «поживу немного»? – спросил он жёстко. – А семья что же?

– Ничего, – ответил Илья, глядя отцу в глаза. – Не пустишь, что ли?

Сергей Васильевич несколько секунд молчал. Потом скрестил руки на груди.

– Не пущу, – кивнул он, и голос его зазвенел от едва сдерживаемого гнева. – Ты мужик или кто? Жена, дети дома, а он – под мамкину юбку прятаться прибежал! Ты что, сопляк зелёный? Полаялись – помиритесь! А семью бросать – последнее дело. Так что поворачивай оглобли и дуй обратно!

– Не пойду, – сказал Илья, и в голосе его впервые за много лет прорезалась та самая твёрдость, которую отец всегда пытался в нём воспитать, но сейчас она была направлена против него самого.

– Что значит – не пойду? – взревел Сергей Васильевич. – Я тебе что сказал? Иди и разбирайся на месте! Детей настругал, а теперь отдельно пожить захотел? А Нина как же?

– А что мне Нина? – воскликнул Илья. – Я не хотел на ней жениться. Это вы меня заставили.

Лидия Ивановна всхлипнула и опустилась на лавку у стены, закрыв лицо руками.

– Илюша, как ты можешь? – прошептала она сквозь пальцы. – Нина – хорошая женщина. Детей растит, дом держит. Что тебе ещё надо?

– Я никогда не любил её, мама, – выдохнул Илья, и голос его дрогнул. – Вы меня уговорили. «Женись, Илья, девка видная, хозяйственная, всё равно жениться надо». Проходу мне не давали. И что? Сколько лет мы прожили, а она мне чужая. Дети – да, дети мои. Из-за них я и терпел. И больше не могу.

– Постой-ка, гусь лапчатый, – заговорил вдруг Сергей Васильевич. – Ты что, на стороне кого себе нашёл?!

– А хоть бы и нашёл! Вас больше не спрошу!

Сергей Васильевич побелел.

– Вон из моего дома! – гаркнул он, указывая рукой на калитку. – Паскудник! Позорить нас вздумал, на старости лет? Кобелина! Убирайся отсюда! А бросишь Нинку, не сын ты мне больше! Ясно тебе?!

Илья посмотрел на отца, на мать, которая сидела на лавке и трясла головой.

– Ясно. Спасибо, родители, век не забуду, – сказал он и, развернувшись, пошёл к калитке.

Лидия Ивановна бросилась было за ним, но Сергей Васильевич схватил её за плечо:

– Не смей! Пусть идёт. Ничего, помыкается, одумается

Илья вышел за калитку и остановился. Он постоял с минуту, глядя на дорогу, которая вела к дому, где осталась его се