Ветер океана звёзд. Часть 2

Тайна Виктории Николаевны

Рома выбрался из бассейна последним. Он стоял у бортика, вода стекала с него ручейками, оставляя ощущение прохлады на разгорячённой коже. Воздух в зале сегодня не вымораживал до костей, как в тот злополучный раз с Яшиным пари. Напротив, лёгкая свежесть была приятна, и Рома не спешил в душевую, давая телу обсохнуть.

К трамплину подошла фигура. Сухая, собранная, готовая к прыжку. К собственному непередаваемому волнению, Рома узнал в этой девушке Блайз Тартедлав. Рома последним выходил из бассейна, а Блайз в противовес ему вошла в зал для занятий первой из своего взвода. Американская блондинка в чёрном открытом купальнике выглядела… ослепительно.

Из Ромы как будто весь воздух одним ударом вышибли. Каждая встреча с Блайз подтверждала досадную истину: присутствие красивых женщин порождало внутри у парня неприятную робость.

Холодок пробежал по спине, и Рома инстинктивно попятился, надеясь раствориться в тени колонн. Не получилось. Блайз заметила его в последний момент, но её взгляд был открытым, без тени подозрения в его бегстве.

– Привет, – её улыбка была солнечной и непринуждённой.

– Здравствуй, Блайз, – голос Ромы прозвучал неестественно громко, попытка уверенности обернулась натянутой скорлупой.

Её красота обрушилась на него, как тепловая волна. Он сделал шаг навстречу, почувствовав, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.

– Как плавать? – любезно поинтересовалась она, поправляя очки.

– Хорошо, – Рома торопливо кивнул, чувствуя, как взгляд самопроизвольно скользит по её полуобнаженной фигуре. Внутри закружилась карусель – жар сменялся ледяными мурашками, и эта внутренняя буря заставляла его слегка дрожать. Слова застревали в горле комком.

Блайз не торопилась заполнять паузу, а Роме в голову не приходило ничего, кроме запретных мыслей. Тишина становилась невыносимой, звенящей. «Нужно что-то сказать! Но что? – голос совести бил тревогу. – Ничего нельзя ей говорить! Это предательство по отношению к Саше!» Он попытался спастись вежливой улыбкой и отступлением, но Блайз опередила:

– Ты, наверное, замёрзнуть, – заботливо спросила она, поправляя резиновую шапочку на светлых волосах.

– Да нет… – начал было Рома, собираясь объяснить, что плавание согревает само по себе. Но мысль, что он отвергает её участие, показалась грубой. – То есть… да, – поправился он, сдаваясь.

– После мой плавание, мы можно идти в кают-компани? – предложила Блайз, и её глаза искрились теплом. – Я угостить… горячий шоколад? Или кофе?

Рому бросило в жар. Заметила ли девушка, как покраснело его лицо?

– Кофе? – переспросил он глупо, пытаясь выиграть секунду.

– Yeah! – ответила она, и переход на родной язык сделал её ещё более живой, раскованной.

«Саша, – имя прозвучало в его голове ударом гонга. – Как же Саша?» Но ведь это всего лишь кофе. Просто кофе. Вежливость не позволяла отказать. Цивилизованное предложение…

Голова Блайз слегка склонилась набок – вопрошающе, по-кошачьи. И этот жест – такой знакомый, такой сашин– пронзил Рому острой болью. Саша. Из-за которой у Ромы на протяжении нескольких месяцев что-то болезненно сжималось внутри. Саша, которая поверила вычурной лжи Стефана и приняла сторону его и своей бабушки. Саша, которая до сих пор не знала, кто на самом делевытащил её тогда из темноты и хаоса.

– Okay, – выдохнул он по-английски.

Улыбка Блайз расцвела, как солнце. Она кивнула и осторожно ступила по лесенке в мерцающую бирюзу бассейна, где уже вовсю резвились её однокурсники.

Рома заставил себя оторвать взгляд от её скользящей в воде фигуры. Словно стряхивая морок, он развернулся и почти побежал в душевую, под струи обжигающе горячей воды. Он задержался дольше всех, пытаясь смыть не только хлор, но и навязчивый образ – чёрный купальник, светлые волосы под шапочкой, тёплый взгляд. Обсохнув, он натягивал форму, а в голове стучала одна мысль: острой необходимости в согревающем напитке у него нет. И это… предательство. Тихое, мелкое, но предательство – по отношению и к Саше, и к самому себе. Ощущение гадливой лживости не отпускало.

Проведя в раздевалке почти полтора часа в водовороте противоречивых чувств, Рома наконец направился к бассейну – к месту их условленной встречи. Зал уже наполнялся шумом и брызгами: начиналось занятие следующего взвода. Рома и Блайз неуклюже перекинулись приветствиями, как вдруг их взгляд выхватил в толпе пловцов знакомую фигуру – Рейнар Гару. Немец, в чёрных плавках, находился у дальнего бортика.

Увидев их приветственные жесты, Рейнар мощно оттолкнулся, нырнул и стрелой прорезал дорожку. Он вынырнул прямо перед ними, вода стекала с его мощного торса. Рейнар был не просто высоким – он был монолитом. Поджарый, с рельефными мышцами, напоминавшими туго натянутые канаты под гладкой кожей. На его высоком, атлетичном теле даже пресс прорисовывался чётко, несмотря на крупный вес. Будущий пилот выглядел воплощением мужской силы, живой иллюстрацией к женским фантазиям.

– Hello, – произнесла Блайз с невольным восхищением, взгляд её стал чуть расфокусированным.

– Hallo! – Рейнар сиял улыбкой, его белые зубы контрастировали с загорелой кожей.

Рома пожал его сильную руку, ощущая небольшую разницу между собой и этим Аполлоном.

Если с Ромой Блайз смотрела прямо в глаза, то Рейнар возвышался над ними обоими, создавая с девушкой визуально гармоничную, даже эффектную пару. «Они так подходят друг другу,» – пронзила Рому трезвая мысль. Он скользнул взглядом по Блайз. Блеск в её глазах, лёгкий румянец на щеках – всё кричало о неподдельном интересе к немцу.

– Рейнар, after swimming… – начала Блайз, слегка запинаясь. – Может, ты захотеть?.. Мы с Ромой идти пить кофе, греться. Можем подождать тебя, если хочешь, – предложение прозвучало робко и чуть виновато.

Рейнар вопросительно посмотрел на Рому. Блайз быстро добавила:

– Ты не против? – её улыбка была натянутой, почти умоляющей.

Рома скромно улыбнулся, не потеряв, а скорее прибавив в личной раскованности:

– Да нет, конечно, не против, – сказал он и понял, какая лёгкость заполнила его собственное тело.

– Но вы уже долго здесь, – мягко, но веско заметил Рейнар, кивнув на их сухую одежду. – А теперь ждать ещё дольше? – его взгляд скользнул к Роме, полный понимания. Предложение Блайз было не просто неразумным – оно граничило с бестактностью по отношению к парню, который и так провёл в ожидании уйму времени. Рейнар это видел. – Нет, – решительно покачал головой немец, его улыбка оставалась доброжелательной, но не оставляла места для споров. – Нет, если тебя приглашать Рома, то вы должны идти двое сейчас, – он легко оттолкнулся от бортика и мощными гребками ушёл вглубь бассейна.

Блайз стояла, словно окаменев. На её лице читалась целая гамма чувств: горькое сожаление о поспешном приглашении Ромы вместо Рейнара, жгучее смущение от собственной неловкости и явной невнимательности к Роме, и страх – не обидела ли она его? Её глаза метались, не находя покоя.

Молча они покинули шумный зал. В тишине коридора смятение Блайз стало ещё очевиднее. Рома, не выдержав, мягко придержал её за локоть, остановив у выхода.

– Блайз, – начал он спокойно и тепло – именно так, как чувствовал. – Я всё понимаю, – он видел, как она напряглась. – Если тебе нравится Рейнар… нам совсем не обязательно идти пить кофе. Всё в порядке, правда.

– What? – она вздрогнула, глаза широко раскрылись. – I mean… что? Нет, нет! Let`s go! – она сделала шаг вперёд, но Рома мягко, но непреклонно удержал её на месте.

– Блайз, – повторил он твёрдо, но с той же теплотой. – Всё в порядке. Иди. Серьёзно.

В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное со стыдом и благодарностью. Она не хотела его обидеть, это было искренне. Рома кивнул, подтверждая своё разрешение, и в этот момент в его душе воцарилась странная, почти освобождающая ясность. «Каждый должен быть с тем, кто ему предназначен судьбой.» С этим спокойным убеждением он отпустил её руку. Блайз бросила на него последний, полный смущения и признательности взгляд и быстро зашагала прочь.

«Оно и к лучшему!» Облегчение, чистое и сильное, накрыло Рому волной. Худшего – измены самому себе и Саше – удалось избежать. Возможно, это было испытание, и он его прошёл. Теперь он знал: самых дорогих предавать нельзя. Их нужно беречь. Теперь он был абсолютно уверен, кто его человек. Саша. Девушка, которую он любил. Стыдное тепло разлилось по груди – как он мог забыть о ней даже на мгновение?

Он обернулся, чтобы идти своей дорогой – и замер. Ледяной ужас сжал сердце. В нескольких шагах, опершись о стену, стояла Саша Коневод. Рома не мог сказать, как долго она наблюдала, но выражение её лица – окаменевшее от боли и разочарования – и тот смущённый, почти панический рывок, с которым она рванула прочь, не оставляли сомнений: она увидела финал сцены с Блайз и поняла всё совершенно превратно.

– Саша! – вырвалось у Ромы. Он ринулся за ней, не думая, не зная, что скажет, что сможет сделать, чтобы смыть эту ужасную картину непонимания.

Он почти настиг её у поворота, когда она юркнула в сторону подсобки – единственное возможное укрытие. И в тот самый миг, когда его рука уже тянулась к дверной ручке, на палубе погас свет. Абсолютная, бархатистая тьма накрыла пространство, поглотив фигуру Саши и оставив Рому в слепой, отчаянной тишине.

Рома замер как вкопанный в густой, внезапной тьме. Инстинкт кричал: сейчас будет что-то ещё! Он напряжённо ждал. Мышцы сжимались в ожидании невесомости – вот-вот гравитация отключится, и он взмоет вверх. Но ничего не произошло. Только глухая, давящая тишина и непроглядный мрак.

Он попытался осторожно двинуться в направлении, куда скрылась Саша. Но глаза не успели адаптироваться. Слепое продвижение обернулось мгновенной расплатой – Рома с размаху врезался во что-то твёрдое и угловатое. Острая боль вонзилась в бедро чуть выше колена, заставив его ахнуть. Мышцы заныли.

Пришлось снова остановиться, скрепя сердце. Торопиться было опасно. Вдруг из темноты донеслись крики – растерянные, встревоженные. Не Саши. Чей-то голос звал: «Что случилось?!»

И тогда свет вернулся. Сначала – мерцающие, предательские вспышки, заставлявшие зажмуриться. Затем, спустя мучительную минуту, ровное освещение залило палубу, вернув миру очертания. Рома не стал раздумывать о причинах сбоя. Единственная мысль гнала его вперёд: «Найти Сашу. Убедиться, что с ней всё в порядке.»

Он рванулся к двери подсобки – единственному убежищу в этом конце коридора. Резко дёрнул клинкетную задвижку и распахнул дверь.

Саши внутри не было.

За маленьким столиком, в луче света от включившейся лампы, сидела Виктория Николаевна Жокей. И вид у неё был… Рома замер на пороге, поражённый. Лицо подполковника, обычно непроницаемое и строгое, было искажено. По щекам отчётливо тянулись влажные дорожки слез. Глаза, красные и опухшие, смотрели в пустоту, не замечая его вторжения.

– Извините, Виктория Николаевна! – выпалил Рома, машинально отступая. – Я не знал…

Он уже собирался захлопнуть дверь, когда взгляд снова скользнул по её лицу. Это было так неожиданно, так несовместимо с образом железной Жокей, что он застыл, забыв о Саше на мгновение.

– Виктория Николаевна… – голос Ромы дрогнул от неподдельной участливости. – Что случилось? Вам помочь?

Жокей вздрогнула, словно очнувшись. Её рука взметнулась, смахивая следы влаги со щёк с резким, почти злым движением. Когда она подняла голову, лицо было уже каменным, но опухшие веки и краснота выдавали недавние слёзы.

– Курсант Никитин, – обращение прозвучало как удар ножа. – Это вас абсолютно не касается, – её взгляд уставился на Рому – тот самый сверлящий, не мигающий взгляд, который он ненавидел на парах. Наслаждаться им в подсобке было пыткой.

Рома резко развернулся, чтобы уйти. И в этот момент в дверь буквально влетел Яша Перов. Он остановился как вкопанный, увидев Рому и, главное, Жокей за столом. Напряжение на его лице было таким, словно он наступил на мину. Глаза метнулись от подполковника к Роме и обратно.

– Я… помешал? – Яша замялся, явно не зная, куда деться. – Может… зайти позже?

Он обращался к Жокей, но Рома почувствовал себя лишним в какой-то странной, интимной драме. Случайно Яша здесь оказаться не мог. У них была назначенная встреча? В подсобке? У плачущей Жокей? Голова Ромы пошла кругом от непостижимости происходящего. Ему отчаянно не хватало ключей к разгадке.

– Поговорим в другое время, Перов, – отрезала Виктория Николаевна. Приказ был холодным, но под ледяной коркой чувствовалось напряжение. – А теперь, – она перевела взгляд на обоих, и в нём засверкала привычная сталь, – Немедленно покиньте подсобку. Оба.

Команда прозвучала как щелчок бича. Яша и Рома не заставили себя ждать. Почти толкая друг друга, они гуськом вывалились в коридор, оставив за спиной загадку, завёрнутую в слёзы и жёсткий взгляд.

Отойдя на безопасное расстояние от подсобки, Рома схватил Яшу за рукав.

– Что всё это значит? – потребовал объяснений Рома. – Почему она плакала?

Яша уставился на него, лицо вытянулось в комической маске непонимания.

– Плакала? Кто? Виктория Николаевна? Наша? Жокей? – он произносил имена, будто проверяя реальность. – Та самаяВиктория Николаевна Жокей?

– Та самая, – сурово осёк его Рома, давая понять, что на шутки он не настроен. – Она плакала, когда я вошёл. Что ты ей сделал? Что ты вообще могей сделать? – слово «мог» прозвучало как приговор невозможности. – Ты ей угрожал?

– Я? Угрожал Жокей? – Яша фыркнул, едва сдерживая смех. – Это она мне угрожает, Никитин! Постоянно!

– Чем? И за что? – Рома не отступал.

– Слушай, Рома, это долгая и… не очень красивая история.

– Ну, так расскажи её. Мне нужно это знать!

Яша вздохнул, понизив голос:

– Ты в курсе, что наша железная подполковник – заядлый игрок? Причём хронический неудачник? – Рома отрицательно качнул головой, глаза расширились от шока. – Да, азарт – её слабость. Может, деньги нужны отчаянно, но она спускает больше, чем выигрывает. Когда я поступал в Королёв, она… пообещала моему отцу помочь со вступительными экзаменами. За вознаграждение.

– Твой отец – владелец казино? – недоверчиво спросил Рома, припоминая, что уже слышал об этом.

– Ну, да, – Яша пожал плечами, как о чём-то само собой разумеющемся. – Он несколько раз ссужал ей крупные суммы. Она всё благополучно слила. Первый раз отец списал долг – за мою протекцию. Но последующие… – Яша выразительно посмотрел на Рому. – Долг, брат, платежом красен…

– Теперь понятно, почему ты хотел проводить среди курсантов различные пари, – мрачно констатировал Рома. – Похоже, желание всё превращать в игру досталось тебе по наследству.

Тень неудовольствия скользнула по лицу Яши.

– Значит, твой отец – её кредитор? – уточнил Рома.

– Да. И с тех пор она всё ещё деньги не отдала. Я не угрожаю ей, нет, что ты. Это она, как ни странно, угрожает мне. Мол, если я буду давить на неё – хотя я ни в коем разе на неё не давлю – она обставит дело так, что я нарушитель порядка или ещё чего, и меня отчислят в армию.

– Так ты и есть нарушитель порядка, – сухо заметил Рома.

– Но ей-то это неизвестно, – ввернул Перов.

– Слушай, Виктория Николаевна не тот человек, на которую можно давить.

– Да я и не давлю! – возмутился Яша.

– Значит, она не тот человек, от которой хотелось бы получать давление, – подчеркнул Рома, – не важно ты ей должен или она тебе.

– Отец сказал, что она должна уплатить долг до последнего стандарта, – Яша вновь пожал плечами, изображая беспристрастность. – Его слова.

– И он послал тебя, курсанта, напоминать об этом подполковнику? – Рома силился понять, не разыгрывают ли его. – Он вообще понимает, на кого наезжает? Она – Виктория Николаевна Жокей, – вкладывая хорошо известное ему значение, сказал Рома. – Угрожать старшему офицеру – это не просто глупо, Яша. Это опасно.

– Да какие там угрозы? Моё дело – сторона. Шёл себе, никого не трогал.

– Да, давай ещё скажи, что ты случайный свидетель и оказался здесь ненамеренно!

– Именно, случайный свидетель и есть! – воскликнул Яша, – Сторонний наблюдатель. Как и в случае наших увеселительных пари я всего лишь рефери, сидящий на вышке. Я таинственный кукловод, – театрально возвысил голос Перов, – дёргающий за ниточки, и ткущий паутину всей этой нашей игры. Я всего лишь смотрящий за восходящими звёздами… – на этом месте Рома не вытерпел и взяв за китель, жёстко встряхнул Яшу. – А почему ты вообще на меня наезжаешь? – спросил Яша с чувством оскорблённого достоинства и высвободился из захвата Ромы. – Так или иначе, это проблемы Жокей и моего отца.

– Ему бы тоже следовало поостеречься, – предупредил Рома.

Яша вновь беспечно пожал плечами:

– Папа считает, что деньги победят любое звание.

Рома замолчал. Мысли проносились вихрем. Он взвешивал риски, последствия, свою внезапно созревшую решимость.

– О чём задумался, если не секрет? – осведомился Перов.

Рома поднял на него твёрдый взгляд.

– Я оплачу её долги.

Яша опешил, глядя на Рому, как на внезапно помешавшегося.

– Передай своему отцу, что я всё улажу.

Яша медленно пришёл в себя, на губах появилась ухмылка, говорящая: «У богатых – свои причуды».

– Ну, как знаешь. А чем вызван такой акт альтруизма?

– В глазах подполковника я тот ещё недобросовестный курсант. Возможно, это шанс… немного исправить впечатление. Закрыть старые счета.

– Недобросовестный курсант? Так это не ты тот чудак, который показывает лучшие показатели по учёбе, чтобы его взяли на Лирюлт?

Рома вопросительно уставился на Яшу.

– Ходят слухи о том, что этот сорвиголова из вашего взвода, и большинство моих знакомых – да и твоих тоже – полагают, что это ты.

Рома воззрился на Яшу с неподдельным изумлением.

– Ну… я, конечно, показываю хорошие результаты по учёбе и новым дисциплинам. Да и на курсе эстерайского я один из лучших, но… у Виктории Николаевны я не в чести.

– Так это не ты? – удивлённо спросил Яша.

– Не я, – протянул Рома, думая в этот момент о Тамаре и что в предположениях люди ошиблись самую малость. Заподозрили не того из двух друзей.

– Ладно… насчёт Жокей, – вернулся к теме Рома. – Передай отцу, что я всё возмещу. Только сообщи мне детали.

Яша кивнул, его улыбка теперь выражала лишь снисходительное недоумение перед чудачествами богатых. Не обременённый более заботой, он развернулся и зашагал прочь, растворяясь в лабиринтах корабля, оставив Рому наедине с его неожиданным решением и тайной Виктории Николаевны.

Мяч-будильник

Из-за наплыва новых курсантов в этом году пришлось задействовать ранее пустовавшие жилые модули. Их планировка, в силу особенностей архитектуры, отличалась от уже обжитого общежития. Новые каюты для прибывших парней и девушек были разделены на две обособленные секции, соединённые общим длинным коридором, тянувшимся по продольной оси модуля. Общение между ними происходило в общих вестибюлях, где стояли удобные диванчики. По вечерам там чаще всего собирались первокурсники.

В тот самый вечер, после необъяснимого минутного отключения главной корабельной системы, четверо друзей – Офелия, Блайз, Рейнар и Рейк – собрались на диванах в вестибюле после вечерней поверки.

– Нам такая клюха паршивая попалась, – завела разговор Офелия. – Командир отделения Настя Мардова.

– Очистка воротничок и бляха на ремен, подготовка ко сну и проверка каюта перед отбой , – подхватила Блайз, явно разделяя недовольство своей соседки по каюте. – Отдаёт команды приказной тон, like старши начальник, when на самый дель равная мы, то есть just like us, i mean так же – курсант.

– Да? А нам повезле, – дружелюбно ответил Рейнар. – У нас командир отделень относиться с уважение. В нашу каюту заходить на цыпочки. По всему видно – добродушно, пугается напрягать или потревожить. А мы платим ему та же монета. Следим за чистота, строго выполняет все пожеланье в срок.

– В конце самы концов… – начал Рейк, но Офелия мягко поправила:

– В конце концов.

– В конце концов, – благодарно повторил Рейк, – получать по шапка от комвзвод, если случай несоблюдене или нарушень дисциплина, не только он, но и мы! – разговор давался ребятам нелегко, но они старались изо всех сил, не жалуясь. С каждым днём получалось лучше.

– Hell of a gamble, фортуна! – фыркнула Блайз. – And Настя is a shithead.

– Кстати, о порядке, – перевела тему Офелия. – Я и не знала, что в каюте можно держать личные вещи, да ещё такие... внушительные. Их ведь надо регистрировать у каптёра. А такую штуковину – кто зарегистрирует? Слишком габаритная, – она выразительно кивнула на красивый баскетбольный мяч с дисплеем, мирно лежавший рядом. – Ваш милый командир не интересовался этим мячом?

– Может спросить, – озабоченно промолвил Рейк. – Он не видеть его пока. Но что пойти не так?

– Ну, вдруг устроите в каюте бардак, перебрасываясь им с Рейнаром.

Рейнар невозмутимо ухмыльнулся – такие опасения его не смущали.

– Нет-нет, – зачастил Рейк, улыбаясь. – В каюта мы не играем мяч. Рейнар хотеть, я отказывать. Вы видеть его? Туча, неповоротливый, с такой габарит – один раз крутиться – каюта – нет.

Лукаво покосившийся на друга Рун сразу получил шутливого тумака.

– Так что, я строго следить, что играть мяч только в спортзал. Да, и ещё что! Внутри мяч есть металлич сетка – опль…

– Оплётка, – подсказала Офелия.

– Оплётка, – старательно выговорил Рейк. – Увеличить мяч или уменьшить. Делать мяч маленький. Оплётка – почти невесомый. Но, благодаря оплётка, мяч твёрдо приклеить к магнитный платформа, – Рейк указал через плечо в открытую дверь своей каюты, где на тумбочке виднелась стильная подставка того же бренда. – Активировать, и магнитный присоска делать свой дело. Я включить и класть мяч на платформа всегда на ночь.

– Только не забывай это делать, – полушутя, полусерьёзно сказала Офелия.

– Спасибо, Офели, не забуду, – благодарно улыбнулся Рейк, надеясь, что глаза его горят не слишком явно. Он не хотел, чтобы друзья заметили смущение, охватывавшее его при разговоре с Офелией.

Ребята ещё немного поболтали о пустяках, а потом разошлись по своим делам. Рейк и Рейнар решили лечь пораньше. Рейк уснул почти сразу, и ему снилась Офелия. Однако предаваться сладкому сну долго не пришлось.

Его вырвало оттуда, будто крюком из воды. Неведомая сила швырнула его с койки на пол. Он вскочил, дико озираясь в полутьме, усиленно моргая. С перебоями замигал тусклый аварийный свет. Рейк жмурился, прикрывая глаза ладонью. Когда зрение немного адаптировалось, он выскочил в коридор, чтобы понять, что случилось. Рядом почти сразу возник Рейнар, выглядевший не менее ошарашенным.

Весь коридор и каюты их секции освещались теперь тусклым багровым светом. Академия, казалось, проснулась, но лишь наполовину – заспанные курсанты высыпали из дверей, заполняя узкий коридор шумом и гомоном. Обсуждали произошедшее. Самой правдоподобной версией, взятой на вооружение, стало очередное отключение системы жизнеобеспечения и гравитационный скачок из-за ремонта – второй за последний день.

Сквозь общий гул к Рейку и Рейнару донёсся суровый, отчитывающий голос командира взвода Блайз. Смущённые и недоумевающие, Офелия и Блайз выслушивали выговор – речь шла об их каюте, расположенной напротив мужской, но дальше по коридору от комнаты парней.

– Почему храните посторонний предмет? – взводная оперативно тыкала в ком-панель, видимо, просматривая личные дела девушек. – Пронесли тайком. Один маленький скачок гравитации, отказ бортовой системы – и посмотрите, какой бардак устроила ваша контрабанда! – действительно, каюта Офелии и Блайз выглядела так, будто её пронёс ураган. Последствия были видны всем через распахнутую дверь.

Блайз, как и Рейк, училась на инженера терраформирования. Буквально на последнем занятии по химии каждому выдали комплект стеклянных электродов для измерения окислительно-восстановительного потенциала почв. До ЧП Блайз хранила их в пенале на прикроватной тумбочке. Теперь же осколки стеклянных палочек были разбросаны по всей каюте вместе с книгами и личными вещами. Электроды были ценным инвентарем, и хотя их выдавали в достатке, уничтожать их было крайне нежелательно.

– Но это ведь происходить because of… Because of… – зачастила Блайз, но словарный запас в минуту волнения подвёл.

– Из-за скачка, – подсказала Офелия. – Мяч всё перевернул по независящим от нас обстоятельствам. Лариса Евгеньевна, мы же не отвечаем за сбои в Академии!

– Верно. Вы отвечаете за то, что происходит в вашейкаюте.

– Но… но… – залепетала Офелия, а взводная снисходительно ждала оправданий. – На Земле это назвали бы действием непреодолимой силы!

– Какой силы? – презрительно фыркнула Лариса Евгеньевна. – Мяч-то ваш? Значит, и вина ваша.

Блайз и Офелия бросили красноречивые взгляды на Рейка. Он понял: молчать больше нельзя.

– Лари Евгени, – шагнул он вперёд. – Это мой мяч. Я держать его в своей каюта…

На лице Ларисы Евгеньевны отразилось удивление, сменившееся явным сомнением.

– Офели и Блайз не виноват. Это я. Мой мяч.

Выражение лица взводной почти не изменилось, отчего Рейку стало не по себе. Словно его слова просто разбивались о стену недоверия.

– Решили защитить девушек, Рун? Благородно. Рыцарски, – говорила она почти скороговоркой, не давая вставить слово. – Но раз предмет не зарегистрирован, пронесён нелегально, нельзя точно установить, чей он – ваш или их. Скорее всего, вы просто взяли вину на себя, – Рейк, понимая, что с его русским не переспоришь, безнадёжно ссутулился. Рейнар беспомощно наблюдал сзади.

– Нет. Мяч был в ихкаюте. Значит, и отвечать им. Вне зависимости, чей он.

На лицах Офелии и Блайз застыли бессильный гнев и обида.

– Обеим – наряд вне очереди! Завтра на кухню, – торжественно объявила приговор Лариса Евгеньевна и, явно довольная собой, двинулась дальше, бросив на прощание: – И чтобы к моему возвращению здесь был порядок!

Теперь же взгляды, которые девушки устремили на Рейка, полыхали уже откровенной злостью и обидой.

Когда взводная отошла достаточно далеко, Офелия и Блайз направились к парням. Блайз Тартедлав вплотную нависла над съёжившимся Рейком Руном. Он был невысок, а блондинка даже при своей противоположной половой принадлежности смотрелась куда крупнее его.

Блайз сыпала обвинениями, щедро сдабривая их ругательствами на родном языке, на который переключалась в порыве бессильной ярости. Странно, но черты, придававшие её лицу редкую красоту, сейчас исказились, делая его почти неузнаваемым. Лицо Офелии тоже омрачилось, словно на него наползла туча. Но в её глазах читалось скорее глубокое разочарование и растерянность, чем злоба. Пока Тартедлав извергала поток гнева, Офелия спросила с холодной рассудительностью:

– Я же предупреждала: мяч надо надёжно закрепить. Ты забыл включить магнитную платформу?

– Я… Я… – залепетал Рейк. Горечь несправедливости и обида жгли его изнутри.

Он отчаянно пытался вспомнить, активировал ли платформу сегодня. Ком в горле мешал вымолвить хоть слово в свою защиту.

– Because of you – наряд вне очереди! – шипела Блайз. – And where?! Кухня! – взвыла она отчаянно.

И Рейк вдруг понял: грубость и ярость Блайз ранят его вполовину меньше, чем эта тяжёлая складка между бровей Офелии, делающая её лицо хмурым и потерянным.

Рейнар пытался заступиться за друга, приводил аргументы, пусть и слабые, обращаясь в основном к Блайз – она явно нуждалась в успокоении больше. Но пробиться сквозь внезапно выросшую стену горечи не получалось. Более того, девушки в итоге, оценили рыцарственный порыв Гару, а Рейк так и остался главным виновником катастрофы, будто всё это не нелепая случайность, а его сознательное решение сыграть в боулинг мячом в качестве шара и электродами Блайз в качестве кеглей.

Но глубже всего в сердце Рейка вонзилась реакция Офелии. Реакция девушки, которая ему так нравилась.

Гневным речам суждено было прерваться. Багровый свет аварийки потонул в резком, ослепительном свете штатного освещения корабля. Ребята, на секунду ослеплённые, зажмурились. Когда зрение привыкло, в коридоре отчётливо послышались торопливые, нарастающие шаги.

Замысел мистера Ящчикова

В коридоре, ещё не успевшем прийти в себя после хаоса, появилась подполковник Виктория Николаевна Жокей, а следом за ней, неуклюже запыхавшись, подполковник Захар Юрьевич Ящиков. На лице Жокей застыла строгая, жёсткая укоризна; лицо преподавателя терраформирования выражало тревогу, недовольство и нетерпеливое раздражение – его явно потревожили по пустякам.

– Ну вот видите, не такая уж и катастрофа! – Ящиков махнул рукой в сторону общего беспорядка, как будто это было неопровержимым доказательством его правоты. – Гравитация не пропала, функциональность восстановилась достаточнобыстро!

Жокей бросила на него презрительный, сердитый взгляд именно на слове «быстро».

– А, то есть поводом для беспокойства было бы толькоотключение гравитации вкупе с жизнеобеспечением? – возмущённо вскинулась Виктория Николаевна. – Одной минуты днём вам показалось мало, вот и увеличили до целых пяти? Вы вообще помните, что на этом корабле – целая дивизия курсантов? Забыли выговор Полуненко после вашей сегодняшней «шалости»?

– О словах генерала Полуненко я помню! – вспылил Ящиков. – И у вас нет полномочий мне о них напоминать! А мои эксперименты с термоядерным реактором – не шалость, а работа во имя будущего всего Объединённого Флота!

– Вы, человек, пренебрегающий приказами генерала и устраивающий опасные опыты на борту учебного заведения – последний, кто может рассуждать о полномочиях! – свирепо нажимала она на слова.

– Не учите меня, как сопливого курсанта, Виктория Николаевна! – взорвался Ящиков. – Ваша назойливость невыносима! Вечно суёте свой нос куда не надо!

– Вы забываетесь, Ящиков.

– И вы забываете, что мы равны в званиях!

– Пожалуйста, не ругайтесь, – кротко попытался вставить Рейнар, надеясь сбить накал.

– Молчать, Гару! Вас не спрашивали! – рявкнула Жокей. Рейнар смиренно потупился. – Молитесь, – вернулась она к Ящикову, – чтобы Виталий Сергеевич не отправил вас под трибунал за эти эксперименты! – с этими словами Жокей резко развернулась и зашагала прочь.

– Мне не нужна помощь немцев! – Ящиков бросил взгляд сначала на Рейнара, потом на Блайз. – Или американцев! Ко всем вам – ни капли доверия!

– Почему? – лицо Рейнара вытянулось от искренней обиды и недоумения. Блайз тоже была удивлена, но на её лице застыла маска надменного недовольства и неприступного достоинства. Вердикт Ящикова она явно не принимала.

– Потому что людям ваших наций не хватило интеллекта оценить по достоинству технологию, способную спасти нашу цивилизацию! – выпалил Ящиков.

– Какую технологию, Захар Юрьевич? – осторожно спросила Офелия.

Ящиков долго и оценивающе смотрел на неё, будто решая, достойны ли курсанты узнать о его боли. Наконец, внутренне сдавшись, он начал:

– Я уверен, вы слышали о моём… интересе к кораблям британского, американского и немецкого подразделений Флота. Так вот, я хотел выразить им своё восхищение и заручиться поддержкой, потому что мне пришла в голову гениальная, революционная идея противостояния эстерайцам! Но мне требовались ресурсы и умения лучших инженеров. Я собрал проектные отделы «Американ Спэйсдрайв», «Королевских верфей» и «Немецкой инженерной корпорации» на их корабле.

– А как вы с ними общаться? – аккуратно спросил Рейнар.

– Der Mensch, der den Schiffen der amerikanischen, britischen und deutschen Flotteneinheiten so ehrfürchtig gegenübertritt, ist schlichtweg verpflichtet, sich in den Sprachen ihrer Ingenieure ausdrücken zu können1[1], – с достоинством ответил подполковник и поставленный на место Рейнар, умолк. Ящиков вернулся к русскому:

– Встретили меня прилично, с почтением. В конференц-зале я изложил суть: чтобы спастись от эстерайцев и достичь Проксимы Центавра b, каждогоиз 28 миллионов пассажиров Флота нужно превратить в киборга. Перенести мозг, глаза, сердце и кровеносную систему в металлический каркас. Всё остальное – пищеварение, размножение, иммунитет, кости, мышцы – лишнее. Если корабль проиграет бой и будет взят на абордаж, киборг-пилот помещается в одноместную спасательную гондолу. Она выстреливается взрывом из корпуса и летит в одиночку к Проксиме b. Собрать миллионы таких «семян», разлетевшихся по космосу, эстерайцам будет невозможно! Гондола автоматически летит 30 тысяч лет. В шлюпе всё автоматизировано: навигация и полёт – без участия пилота. Мы спасёмся и достигнем новой планеты!

– А что будет с киборгом по прилёте? – спросил представитель американского проектного отдела.

– Как что? – ответил недоумением Ящиков. – Приземление на планету. На гондоле будут установлены стабилизаторы системы маневрирования и парашюты, которые и помогут спуску на поверхность планеты с мягким приземлением. Выживание гарантировано. А уже тогда… – он сделал паузу. – Восстановление популяции.

– И как же её восстанавливать? – озадаченно спросил представитель британских «Королевских верфей». – Если у таких киборгов, как вы сказали, не предусмотрена репродуктивная система, а имеется лишь минимальный набор внутренних органов?..

– В каждой гондоле будет криобанк с замороженными эмбрионами, яйцеклетками и сперматозоидами! Люди новой планеты вырастут из пробирок! Мы перевезём ДНК и сконструируем цивилизацию заново! Мы станем… стальными родителями нового человечества! – голос Ящикова дрожал от пафоса. – Мы пожертвуем своими телами, чтобы обеспечить будущее! Станем машинами, но машинами, одушевлёнными разумом!

Главы отделов переглянулись. На их лицах читался скепсис.

– А как киборг проживёт 30 тысяч лет? – спросил немец.

– Гондолу будет питать компактный термоядерный реактор холодного синтеза! – Ящиков был готов ко всему. – Он же даст энергию для поддержания биологических компонентов пилота! Также, в шлюпе нужно обустроить особенно мощный защитный кожух, ограждающий пилота от радиации такой батареи. Киборг может лететь в анабиозе…

– Анабиоза нетни у нас, ни у эстерайцев, – холодно заметил американец.

– …Значит, пилоту придётся бодрствовать все 30 тысяч лет! – не сдавался Ящиков, видя, как аудитория отдаляется. – Но можно снабдить капсулу библиотекой фильмов, музыки, книг – как раз подтянем кругозор у молодёжи. Батарея также будет бесконечно омолаживать органы – мозг, сердце!

– Позвольте, – перебил американец, его терпение таяло. – Вы говорите о миниатюрном, вечном термоядерном реакторе? О технологии, которой не существует? Откуда её взять, мистер Ящчиков?

– Ну… – Ящиков выжидающе посмотрел на них. – Я считал, что у вас, прославленных кораблестроителей, хватит интеллекта и ресурсов её создать! Вы же британцы, американцы, немцы!

В зале повисло тягостное молчание. Они смотрели на него, как на сумасшедшего.

– Ресурсов у нас столько же, сколько у всех, – сухо ответил британец. – Чертежи, расчёты – они у вас есть?

– Я инженер-терраформер, а не корабел! – признался Ящиков, с мольбой в голосе. – Я дал идею! Воплощение – дело вашихславных рук!

Ещё один обмен красноречивыми взглядами. Наконец, за всех заговорил немец, его тон стал ледяным:

– Мы польщены доверием, мистер Ящчиков. Но ваша концепция… шокирующа. Вы хотите превратить людей в полуорганические машины, лишить их тела, лица, самой человечности. Обезобразить наш облик. Наше тело – сосуд нашей идентичности в галактике! Лишить нас этого – разве это не похоже на изуверские амбиции тех, кто выгнал нас с Земли? Ваша логика пугающе знакома.

– Это страшная шокирующая жертва, да, – согласился Ящиков. – Но только такой высокой ценой и может достаться будущее земного человечества на другой планете.

– Для многих физическая оболочка и достойный образ жизни – если и не единственный, то один из главных смыслов существования, – заметил американец.

– Это примитивные ценности! – фыркнул подполковник. – Разве сохранение рода человеческого не важнее несовершенной оболочки?

– Ну, положим, у вас оболочка и впрямь несовершенная, – язвительно бросил британец. – Но ведь не всем так не повезло как вам.

Ящиков покраснел. Его неуклюжая фигура в момент напряжения выглядела особенно жалко. По залу прокатились сдержанные ухмылки. Захар Юрьевич был раздавлен и оскорблён.

– И это всё… что вы можете мне ответить? – спросил он тонкой нитью голоса, за которой слышался надлом.

– Ваше предложение… несбыточно, – сурово подвёл черту немец. – Если не сказать – безумно.

– Похоже, я сильно переоценивал способности американцев, британцев и немцев, – с горечью выплеснул Ящиков. – Мне следовало догадаться, что даже среди таких авторитетных лиц могут затесаться люди с примитивным мышлением и ценнос…

– Довольно! – резко остановил его американец.

– Пожалуй, на этом мы закончим, мистер Ящчиков, – произнёс британец, вложив в его фамилию океан презрения.

– И не успело закатиться солнце, – вернулся к курсантам Захар Юрьевич, завершая рассказ, – как меня вышвырнули оттуда, как назойливого попрошайку! Это должно было быть моим триумфом, а стало позором! И всё из-за мелких умов, не сумевших оценить гениальность!

Он посмотрел на лица курсантов. В них читалось сдержанное сочувствие и уважение к его чину, но не к идее.

– А чем был вызван сбой на Королёве? – спросила Офелия, осторожно меняя тему.

Ящиков перевалился с ноги на ногу.

– Тот самый вечный реактор для гондол… – начал он. – Хотя я терраформер, я… экспериментировал с его прототипом. Мне нужно было проверить расчёты, подключив его к энергосистемам Академии. Днём я лишь кратко подал питание – был сбой на минуту. А сейчас… рискнул подключить на дольше. Вот мы и получили пять минут темноты. Но главное… – он тяжело вздохнул, – эксперимент провалился. Батарея не работает, – голова его поникла, но в следующее мгновение глаза снова загорелись фанатичным блеском. – Но она должнабыла работать! Идея верна! Только так мы спасёмся от эстерайцев и обретём дом!

– Захар Юрьевич, но ведь проводить такие опыты на борту Академии… – осторожно заметила Офелия.

– Всё изолированно и безопасно, юная леди! – приподняв подбородок, ответил подполковник. – Неужели вы думаете, что я не принял меры предосторожности на корабле, под завязку забитым молодыми курсантами?

– Всё равно, – не отступила девушка. – Это рискованное дело. Даже во имя спасения. И, при всём уважении, неизвестно выгорела ли бы такая концепция. А тем временем, генерал Полуненко отправил бы вас под трибунал. Я говорю это ради вас.

Ящиков рассеянно кивнул, его взгляд уплыл вдаль. Меланхолия сменилась новой вспышкой горечи.

– Всё получилось бы, если бы не эти проклятые американцы, британцы и немцы! – он пожевал губу и вдруг уставился на Рейнара. Высокий немец невольно ссутулился. – Доверие к этим нациям подорвано!

– Но нельзя судить целые народы по отдельным людям, отвергшим ваш проект, – мягко, но настойчиво сказала Офелия, с лёгкой улыбкой кивнув в сторону Рейнара. – Говорю это в защиту курсанта Гару и других немцев.

Ящиков посмотрел на безобидное «щенячье» выражение лица Рейнара, но упрямо покачал головой.

– Я тоже не восторг – терять свой лицо и фигура, чтобы make myself a robot, – твёрдо заявила Блайз, скрестив руки. Её плохое настроение после истории с мячом усугубилось обвинениями Ящикова в адрес всех американцев. – I can понять, почему главы отделов count you as безумец.

Резкое замечание Блайз, в отличие от дипломатии Офелии, Ящиков воспринял, как и ожидалось, не располагающе. Но, по счастью, к нарушению субординации не апеллировал.

– От девушки с вашей… системой ценностей, Тартедлав, – он выпрямился с обидным высокомерием, – иного я и не ждал. Как и от всех американцев, помешанных на внешности.

– Захар Юрьевич, – вмешалась Офелия. – Никто из людей не захочет расставаться со своим телом. Говорю это не только от их лица, но и от лица курсантки Тартедлав, а также других американцев, – и подмигнула Блайз.

Ящиков стоял в тягостном молчании, ведя внутренний диалог. Когда он заговорил, его тон стал неожиданно фамильярным, почти исповедальным:

– Ты говоришь… и они говорили… что моя идея шокирует, противоречива, неизвестно, сработает ли. Эстерайцы задумали против нас нечто непостижимое. За гранью разума. Неизведанное. И я считаю, что победить Неизвестное может только другоеНеизвестное! Наше превращение – вот оно! Но общество, не готовое пожертвовать самым сокровенным ради высшей цели – обрести новый дом… такое общество обречено.

Офелия невольно шагнула вперёд, оказавшись с Ящиковым лицом к лицу. Рейнар, Блайз и Рейк наблюдали, затаив дыхание.

– Превращение помогло бы нам пережить тридцать тысяч лет полёта, – ответила Офелия, обдумывая его слова. – Но это не гарантирует спасения от замысла врага. Если эстерайцы перехватят каждую гондолу… кем бы мы ни были в большей степени – органиками или синтетиками – это не будет иметь значения. Не всегда клин клином вышибают, Захар Юрьевич, – она запнулась. – Уж не знаю, от чьего лица я это говорю…

Рейнар, Рейк и Блайз молчаливо поддерживали её, хотя и не всё поняли. Ящиков сокрушённо покачал головой, полный непонимания и печали, развернулся и тяжело зашагал прочь.

Когда его фигура скрылась за поворотом, Офелия подняла с пола мяч Рейка – виновника переполоха в их с Блайз каюте. Она бросила его Рейнару. Девушки ушли. Когда парни остались одни в опустевшем коридоре, Рейнар положил руку на плечо Рейка. Тот обернулся и увидел в глазах друга непривычную печаль, погасившую обычный блеск.

– Рейк, – тихо сказал Рейнар, – это я виноват. Перед тем как разойтись спать, я взять твой мяч, повертеть в руках некоторое время. А потом положить его обратно на платформу. Но, кажется… забыть её включить.

Рейк выдохнул от неожиданности. Правда, открытая Рейнаром, неприятно ударила по нему. Так, может, Рейнар защищал его перед Блайз не только из дружбы, но и потому, что чувствовал вину? Косвенно он стал участником этой неприятной истории.

– Прости, пожалуйста.

– Ничего, всё нормаль, – повёл плечом Рейк, стряхивая руку друга. – Всё… Я постоять здесь один, хорошо? – попросил он.

Рейнар тут же кивнул и, ссутулившись, скрылся в своей каюте. Рейк остался один в опустевшем коридоре. Он уже собрался последовать примеру друга, как вдруг заметил вдалеке брата Офелии – Армавира. Рейк замер.

– Рейк, привет! – окликнул его Армавир, подходя. – Слушай, не видел мой мяч? Баскетбольный. Кажется, вылетел из каюты во время этого сбоя. Обшарил уже всё! Уже думаю, не мог ли он сюда закатиться? Хоть и далековато, но мало ли… Нелепая ситуация.

«И правда нелепая, – оглушённо подумал Рейк. – Проклятье! Значит, в каюту девушек угодил мяч Армавира. А где же мой? Его не было на платформе, я сам видел…» Взгляд его машинально скользнул по коффердаму напротив их каюты – и застыл. В небольшом окошке хранилища был отчётливо виден баскетбольный мяч, мирно лежащий на полу.

Рейк вошёл в коффердам, поднял мяч. Да, точно его! Значит, его мяч вылетел из каюты, но угодил сюда. А вероятность того, что в каюту Офелии и Блайз закатился точно такой же мяч Армавира из другого корпуса… была вполне реальной. С кислой усмешкой Рейк протянул мяч Армавиру.

– Спасибо! Какие траектории только не выкидывает… – Армавир взял мяч, но, присмотревшись к Рейку, нахмурился. – Ты в порядке? Лицо… как у призрака.

Он проявлял искреннее участие, но Рейку оно было чуждо.

– Нет, нет. Всё нормаль, – буркнул он и, оставив Армавира со своим мячом, шаркающей походкой побрёл в свою каюту. Рейк и в лучшие времена не был разговорчив, а сейчас и подавно. Он вошёл, тихо лёг на койку и отвернулся к стене.

Тупая боль стучала в висках, но сквозь неё пробивалось странное, горькое удовлетворение. Девушки осудили его, растоптали, но он-то знал– он был невиновен. Его осудили несправедливо. Горькая усмешка скривила его губы, а где-то глубоко внутри болезненно торжествовало чувство поруганной правоты.

Самые невинные страдают сильнее всех… и никогда не получают возмездия.

Но осознание этой истины, открывшееся только ему, пока остальные оставались в неведении, давало Рейку странное, холодное преимущество. Он выходил из этой ситуации осведомлённым, а значит – чуть мудрее, чуть сильнее остальных. Лишь эта мысль, абсурдная и горькая, приносила ему толику ледяного утешения.

Беззвучие пространства

С подполковником Жокей отношения не клеились ни у кого. Рома и не надеялся, что его недавнее вмешательство в финансовые дела преподавательницы пробудит в ней теплоту к нему или, тем более, к Яше. Лишь однажды он подметил, как Перов, столкнувшись с Викторией Николаевной в коридоре, попытался выдать что-то вроде смущённой улыбки. Ответ Жокей был молниеносным и убийственным – взгляд, острый как битое стекло, полный ледяного презрения. Она тут же отвернулась, будто само присутствие Яши оскверняло пространство, а встреча глазами была пыткой.

На Рому же она теперь бросала лишь быстрый, напряжённый взгляд – настолько мимолётный, что его можно было и не заметить. Ни слова благодарности, ни малейшего намёка на произошедшее. Её отношение к «курсанту Никитину» осталось прежним – суровым, неумолимым, как космический вакуум. Впрочем, доброта и вовсе не значилась в репертуаре Виктории Николаевны.

Как-то поздно вечером, когда стрелки часов уже перевалили за девять, Тамар вернулся в каюту из комнаты досуга. Он вошёл с понурой спиной и тяжело опустился за стол. Воздух вокруг него вибрировал от подавленности и усталости.

– Что случилось? – спросил Рома, отложив свою ком-панель.

Науменко издал долгий, утомлённый стон, прежде чем заговорить:

– Жокей... – сказал он глухо, будто крича со дна колодца. – Ещё одно «Удовлетворительно» по её проклятой Астрономии, – он сжал кулаки на столешнице. – И всё из-за сегодняшнего провала с пульсарами, помнишь? Она специально придирается! А самое поганое... – он поднял на Рому глаза, полные отчаяния, – ты же знаешь условие для Лирюлта? Только «Отлично» по всем дисциплинам. Одна «четвёрка» – максимум, что допускается. Но «тройка»? Это крест на экспедиции. А она... – Тамар сглотнул ком, – она намекнула, что если я не вылезу из этой ямы, то могу даже не надеяться сдать экзамен.

Тамар покачал головой.

– Я не спорю, пульсары это важно, – раздражённо бросил он, – но ведь их не то, что в системе Нимрод-Ариэльской двойни нет, даже ближайший находится в тысячах световых лет.

Рома встал, подойдя к другу. Он положил руку ему на плечо, чувствуя напряжение мышц под тканью.

– До экзамена ещё есть время, не сдавайся, борись!

Науменко горько усмехнулся, уголки губ дрогнули.

– Только это и остаётся.

Их разговор прервал мягкий *ш-ш-ш* пневмопочты. В приёмный лоток бесшумно выскользнул световой листок, туго свёрнутый в трубку. Ещё одно послание. Рома почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он развернул хрустящий лист, а Тамар, забыв на мгновение о своих бедах, с мрачным любопытством наблюдал.

На этот раз послание было куда более кратким.

«Если ты долго вглядываешься в бездну, то бездна тоже вглядывается в тебя. Взгляни в эту тьму, узри своего врага. Иначе беда коснётся твоих близких.»

Как и прежде, к записке был прикреплён небольшой чип-имитатор. Рома опробовал его и убедился, что содержимое у него такое же как у предыдущего.

– Что там? – спросил Тамар, отвлекаясь от своих мыслей. Праздный интерес сквозил в его усталом голосе.

– Да посылает мне всякие несуразности какой-то чудик. То ли поклонник, то ли преследователь. Вроде угрозы, но на Найдиса не похоже.

– А на кого тогда? – насторожился Тамар.

– Не знаю.

– А что посылает? – любопытство Тамара оживилось, он потянулся к другу.

Рома махнул рукой в сторону чипа-имитатора, лежавшего на столе. Затем протянул только что полученную записку.

– На, глянь сам.

Тамар взял световой листок, пробежал глазами по строчкам. Брови слегка поползли вверх. Он перечитал текст ещё раз, медленнее, потом поднял взгляд на Рому, оценивающе.

– Нелепица какая-то, – заключил он, но в его тоне уже не было прежней уверенности.

– А я о чём! – с раздражением пробормотал Рома и стал переодеваться.

– И много таких посланий он прислал? – уточнил Тамар, не выпуская записку из рук.

– Пока два. Но мне и этих хватит.

– А где первое? – Тамар повернулся к нему, его внимание полностью переключилось.

Рома порылся в ящике прикроватной тумбочки и вытащил первый, уже слегка помятый листок.

– На, изучай.

Тамар взял его почти с благоговением. На этот раз он погрузился в чтение глубже, вдумчивее. Рома видел, как взгляд друга скользит по строкам, как губы чуть шевелятся, повторяя слова. Когда Тамар наконец оторвался от текста, выражение его лица изменилось. Ранее скептическое, теперь оно стало сосредоточенным, почти азартным.

– Так ты говоришь, это от поклонника? – переспросил он, перепроверяя раннее предположение Ромы.

– Нет, я не берусь это утверждать, хотя тут сказано, – Рома ткнул пальцем в первую записку, – что он благодарен мне за Пространственный визуализатор.

– М-да... – протянул Тамар, вновь погружаясь в текст. – Но это ещё не делает его фанатом. Фанаты так... не угрожают.

– Точно! – кивнул Рома. – Не может быть фанатом человек, который знает о моих отношениях с Сашей. Дом на полуострове в Сочи и всё такое…

– Да... – Тамар замер, его мысли явно унеслись куда-то далеко. Глаза смотрели сквозь стены каюты. – Знаешь, бывает, – заговорил он наконец, медленно, словно вылавливая идею из глубины, – что самая нелепая, на первый взгляд, абракадабра... оказывается упаковкой. Упаковкой для чего-то другого. В детской несуразице может прятаться взрослый шифр. Закономерность. Код, – он встал, сжимая в руках оба световых листка. – Дай я проверю кое-какие догадки. Верну позже, с ответами... или с вопросами, – и, не дожидаясь согласия, Тамар вышел из каюты, унося с собой тайну посланий.

Рома остался один. Вторая записка, с её откровенной угрозой близким, навалилась на него тяжестью. Эти сообщения были как дым: пугали, но не давали ухватить суть. Кто этот незнакомец? Союзник, предупреждающий о реальной опасности? Или сам источник угрозы, играющий с жертвой? Знакомый, скрывающийся под маской? Или абсолютно чужой человек, знающий о нём слишком много?

Подойдя к обзорному окну, Рома упёрся лбом в прохладное стекло. За ним раскинулась ночь. Не земная ночь с тенями и тайнами, а космическая – абсолютная, беспощадная. Та самая тьма, в которую призывал вглядеться незнакомец.

«Вглядись во тьму. Она давно всматривается в тебя.»

Он смотрел в чёрную бездну. В ней не было тайн – только открытая, честная смерть. Ни частиц, ни тепла, ни энергии. Ни жалости. Только вакуум и вечный холод. Осознание этой простой, чудовищной правды тревожило не меньше, чем любое скрытое чудовище. Эта тьма не пряталась. Она была. И она смотрела.

Вечером Тамар вернулся. Ответов не было – только обещание.

– Отдал записки Армавиру, – сообщил он. – У него мозги по-другому устроены. У нас есть... идеи. Направления. Дай нам время. Мы докопаемся.

***

К горькому сожалению Ромы, каждая встреча с Сашей теперь заканчивалась одним и тем же: девушка ловила его взгляд – и на её лице мгновенно застывала маска обиды, прежде чем она резко разворачивалась и исчезала в ближайшем повороте коридора. Избегает. Это было ясно, как солнечный свет в безвоздушном пространстве. Каждое такое бегство оставляло в Роме жгучую смесь вины и беспомощности.

Их прежнее соперничество с Блайз в начале года теперь казалось глупой и дорогой ошибкой. Оно обернулось тяжким камнем на душе, вгонявшим его в уныние. Саша ускользала от него, как воздушный змей с оборванной нитью – стремительно, безвозвратно, стоило им лишь оказаться в одном пространстве.

Но тревогу Ромы подпитывала не только неурядица с Сашей. На корабль, словно зловещая тень, вернулся Стефан Дамоклов. Гауптвахта не прошла для него даром. Красавчик-франт, когда-то тщательно следивший за своим видом, теперь превратился в бледную карикатуру. Кожа приобрела совсем нездоровый землистый оттенок, черты лица заострились, обнажив скелет под истончившейся плотью. Он неопровержимо стал воплощением фразы «кожа да кости» – ходячим напоминанием о наказании, но в глазах его тлел прежний яд.

Каждый день Рома пребывал в хотя и хладнокровной, но напряжённой боевой готовности на случай, если Стефан захочет отомстить Саше. Сам получить подлянку от Дамоклова он не боялся, хотя не отрицал, что определённый потенциал у этой опасности имеется.

Впрочем, Рома знал, что Стефан человек хитрый и вряд ли предпримет открытую атаку на виду офицеров-преподавателей. Он отличался от Полярина Алфёрова и не стал бы использовать личное боевое оружие. Открытый конфликт грозил трибуналом и дисбатом – а Стефан только что оттуда выбрался. Его кислая, измождённая физиономия красноречиво кричала, что это был не санаторий.

Нет, Стефан бил бы иначе. Тихими ударами в спину. Хитростью. Подлостью. Ложью. Он пока бездействовал, но Рома чувствовал – это затишье обманчиво. Ледяная глыба ненависти лишь на время покрылась тонкой коркой вынужденного спокойствия. Как ни старался Стефан скрыться при виде Ромы, как ни стискивал челюсти, Рома ловил на себе его взгляды – колючие, полные немой ненависти.

И однажды лёд треснул. Они столкнулись нос к носу в узком коридоре у бассейна спортивной кафедры. Не было преподавателей, только гул вентиляции. Стефан остановился, его запавшие глаза сверкнули.

– Свою насадкуты больше никогда не увидишь, – прошипел он так тихо, что слова едва долетели до Ромы, но несли в себе ледяную уверенность палача.

Оскорбление было грубым, угроза – недвусмысленной. Но как? «Как именно он собирается это сделать?» – этот вопрос вонзился в Рому острее ножа. В глазах Дамоклова читалась не истерика, а расчёт. И это пугало больше всего.

Неурядицы или неизбежности?

Близился ноябрь. В продолжавшихся соревнованиях за «Псионин-X» наметились промежуточные результаты. По очкам лидировали Рома, Зоя, Валера и Рейнар. «На вторых позициях, – как говорил Яша, – костыляли Эмма, Блайз и Офелия. И безнадёжными дистрофиками, желающими смерти остальным», – были сам Яша, Рейк, Вектор и Наташа.

Вектор отказывался признавать себя слабее других, просто ему не везло, говорил он. Но против правды не мог идти даже он – если в усилиях, прикладываемых для обретения заветного приза Вектор не отличился, то в количестве нарядов, вменённых ему за эти попытки, он преуспел больше всех. И жаловался, что к началу войны будет выжат как лимон. Яша же в ответ на причитания Вектора окрысился, мол он, к собственной горечи, тоже не в числе счастливых кандидатов на получение «Псионина-X», при том, что наказаний тоже схлопотал уже немало. «Тогда как эта драгоценная пилюля изначально была в твоём полном распоряжении, гений!» – ядовито поддел Вектор.

Саша Коневод однажды случайно узнала от старшей сестры о задуманной их братом хитроумной идее, наградой в которых станет революционный препарат, дарующий псионическую способность. Но побороться за такой соблазнительный шанс для неё уже не представлялось возможным. Оттого, что открытие этого интригующего чемпионата пришло к Саше слишком поздно, настроение девушки стало совсем пасмурным.

Рому Саша избегала уже не так активно, а иногда и вовсе игнорировала его присутствие. Они не разговаривали, но взгляд девушки, прежде колючий и отстранённый, смягчился. В нём читалось нерешительное желание что-то сказать, спросить, но каждый раз она словно спотыкалась о собственное сомнение.

Наконец всё тайное для Ромы стало явным, когда Саша сама накинулась на него, требуя всё объяснить.

– Это правда?! – она слегка стукнула его кулаком в плечо.

Рома от неожиданности буквально оторопел, уставившись на неё широко раскрытыми глазами.

– Правда, что ты тот самый неизвестный герой, который первым бросился на «Носитель Факела»? Что это ты поднял тревогу и спас город? – слова вырывались стремительно, будто она боялась, что он снова улизнёт.

Печальная догадка осветила лицо Ромы. Он устало потёр виски.

– Как ты узнала? – спросил он тихо.

Саша, натянутая как тетива лука с шумным вздохом всплеснула руками, мол наконец ей подтвердили столь долго скрываемую информацию.

– Я случайно подслушала разговор Зои и Вектора о подвиге их отчаянного безрассудного друга Ромы, – её слова понеслись торопливо, сбивчиво. – Они говорили об инициативной группе по высадке на Лирюлт, и предполагали, что ты и есть тот самый отличившийся курсант. А когда я подошла и спросила, о каком таком подвиге идёт речь… – она нервно мотнула головой. – Они вдруг примолкли так неуклюже, словно в жизни никогда говорить не умели. Мне показалось это подозрительным.

– И это всё? – Рома смотрел на неё, пытаясь понять.

– После твоих витиеватых объяснений насчёт разговора с моей мамой о «Носителе Факела», я решила пойти к источнику, который, как мне казалось, не станет лукавить. К Александру Балдерову. Спросила его прямо: кому поставлен памятник в его клубе? Кому там всегда будут рады? – Саша усмехнулась, вспоминая. – Бедный Александр! Он так растерялся! Видно было, что я застала его врасплох. Он пробормотал что-то вроде: «Не могу сказать!», – Саша передразнила его смущённый тон. – «Если это незнакомый мне человек, то какая разница?» – настаивала я. Его несчастный вид был красноречивее любых слов. «Значит, это кто-то мне знакомый», – заключила я. Тогда всё и встало на свои места.

Рома не сдержал улыбки и покачал головой, восхищённый её догадливостью. Саша же тяжело выдохнула, её плечи опустились, будто она только-только снова отработала два наряда вне очереди.

– Замечательно… – сказала она с горькой иронией. – Так и повелось у нас: ты меня спасаешь, а потом исчезаешь в ночи, не проронив ни слова. Благородный молчун.

– Героям не пристало распыляться о своих добрых делах, – попытался отшутиться Рома, но Саша лишь посмотрела на него с немым укором.

– Не хотел тебя тревожить попусту, – выпалил он другое объяснение, но тут же понял его фальшь и несостоятельность.

– А! – воскликнула Саша, её брови резко сошлись у переносицы. – То есть спасение тысяч жизней, включая мою, – это «попусту»? Это «не тревожно»? – голос её звенел от нарастающего раздражения и чего-то ещё – обиды? Беспомощности?

Рома растерялся. Он не понимал, почему она злится. Он спас её, поступил, как считал правильным, не ища славы... а теперь его же упрекают?

– Что ты от меня хочешь?

– Я от тебя?! Это что ты от меня хочешь? Я просто девушка, Рома. Я не спасаю тебя в ответ. Не бросаюсь в огонь. У меня нет... вот этого! – она резко махнула рукой в его сторону, словно указывая на невидимый нимб героя. – Я не супергероиня, как ты! Как мне отплатить? Как соответствовать? – последнее слово прозвучало почти отчаянно.

– Да не надо никак отплачивать! – вспыхнул наконец Рома, его смущение сменилось обидой и гневом. Он был окончательно сбит с толку. Его самоотверженность обернулась осуждением?

– И ты думаешь, я смогу просто... принять это? Смириться? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её был сложным – злость смешивалась с болью и тем самым мучительным чувством «несоответствия».

Рома видел этот взгляд, но его собственная обида и непонимание застилали разум. Тут он вспомнил, что Саша вообще-то первой в самом прямом смысле слова спасла ему жизнь, закрыв собой от контрольного выстрела из пистолета Полярина Алфёрова. Эта мысль должна была всё перевернуть, примирить... Но, видя её сжатые губы, надутые щёки, весь её вид, говорящий о глухой стене непонимания, он лишь ощутил новую волну раздражения. Зачем объяснять? Зачем что-то доказывать, если она уже всё решила?

– Не знаю, что тебе с этим делать! – резко бросил он, отворачиваясь. Слова вышли грубыми, отрезающими все нити. Его переполняли возмущение и досадная беспомощность – чувства, которые он терпеть не мог.

Разговор был окончен. Они стояли молча, разделённые внезапно выросшей стеной. Саша резко кивнула, её подбородок задрожал.

– Ладно, – коротко бросила она. Голос сорвался.

Прощание было быстрым и неловким. Саша резко развернулась и зашагала прочь, к общежитию девушек, её прямая спина говорила о сдерживаемых эмоциях. Рома проводил её взглядом, затем медленно, с тяжестью на душе, направился в свою каюту. Ощущение было такое, будто что-то важное и хрупкое только что разбилось вдребезги, и склеить осколки уже не получится.

«Поди разбери этих девиц, что у них там в голове.» – Рома вернулся в каюту в состоянии лёгкого ступора. Сорок минут беспрестанного хождения по тесному пространству понадобилось ему, чтобы крупица за крупицей собрать осознание простой, но справедливой истины: «Наверное, я был неправ. Совершенно неправ».

С этой мыслью он достал Ком и набрал номер Саши.

Она взяла трубку не сразу. Долгие гудки бились в такт его учащённому сердцебиению. Когда же наконец раздался её голос, тихий и настороженный, Рома выдохнул:

– Прости меня.

«…»

– За что? – вопрос прозвучал смущённо.

– За то, что был резок на суждения. За то, что не выслушал тебя и не дал ответа. За то, что… не рассказал всё сразу, – он сделал паузу, слова давались тяжело, но были искренни. – Прости. За всё.

На другом конце провода воцарилась тишина. Рома почти физически ощутил, как Саша замерла, поражённая. Лишь через мгновение донесся её шумный, сбитый выдох: «О-о...»

– Сашенька, – его голос смягчился, обретая мольбу, – удели мне вечер? Приходи на причальную палубу. Пожалуйста.

И она, всё ещё находясь под впечатлением от его слов, согласилась.

Вечер субботы выдался удачным – у обоих были увольнительные. Рома связался с Гришей и попросил его пригнать личный космолёт, подаренный отцом. Когда пилот Ромы выполнил порученное, он отправился из Академии на маршрутном транспорте, находившимся на рейсе.

Стоя у опущенной посадочной рампы, Рома увидел её – в повседневной курсантской форме. В глазах девушки читалось не отчуждение, с которым она оставила его, а смутное ожидание. Придержав девушку за руку, он помог ей взойти на борт. Получив разрешение на взлёт, они покинули крейсер.

Первые двадцать минут полёта прошли в тишине, пока космолёт набирал расстояние, уходя от трека в эклиптике, по которому следовала Академия. Включив двигатели торможения, Рома перевёл корабль на малую скорость, создавая иллюзию парения. Только тогда он отвлёкся от приборов и протянул Саше крошечный чип – размером с ноготок.

Саша подозрительно сощурилась, на губах заиграла скептическая улыбка.

– Доверься мне, – просто сказал он, и в его глазах читались мольба и обещание.

С любопытством Саша пристроила визуализатор на языке, и он исчез за её сомкнувшимися красивыми губами. Рома плавно изменил положение корабля в пространстве – поднялся выше в плоскости эклиптики. В тот же миг сознание Саши взмыло над исходной точкой на сто метров. Она замерла, поражённая.

Рома наблюдал за её лицом. Сначала – широко раскрытые глаза, полные изумления. Потом – медленно расползающаяся по лицу улыбка чистого, детского восторга. Её взгляд метался, жадно впитывая детали невиданного пейзажа. Она крутила головой, пытаясь охватить всё сразу.

– Рома! – её голос, передаваемый через чип, прозвучал одновременно и рядом, и где-то далеко, наполненный нетерпением и восторгом. – Это невероятно! Но... ты долженбыть здесь! Сейчас же!

Улыбнувшись её тону, не терпящему возражений, Рома внёс в бортовую систему полётное задание, достал свой чип и положил на язык.

Мир растворился и собрался заново. Теперь они парили бок о бок над вечерним Сочи, их невесомые силуэты летели навстречу закатному солнцу. Золотисто-багряный свет заливал всё вокруг: крыши домов, глянцевые кроны платанов и пальм, искрящуюся гальку пляжа, гладь моря, сливающуюся с огненным горизонтом. Весь город купался в тёплом янтарном сиянии, которое они видели, но не чувствовали кожей.

Саша начала своё виртуальное путешествие в районе Мацесты, теперь же они плавно скользили над Курортным проспектом. Мелькали узнаваемые очертания гостиниц «Светлана» и «Жемчужина», строгие колонны Зимнего театра. Плотные шатры платанов, остроконечные кипарисы и тёмные шапки сосен проплывали под ними, оставаясь позади.

Над простором площади Южного Молла их внимание привлекла стая птиц, летящая на северо-запад. Рома на мгновение выплюнул чип на ладонь, сверился с радаром и поглядел сквозь обзорное окно – пространство вокруг было пустым. Вернув чип и ручное управление, он потянул штурвал, подстраиваясь под курс чаек. Какое-то время они летели вместе с пернатыми, набирая высоту к северу. Оказались прямо над шумным, ярко освещённым парком аттракционов «Ривьера» – одним из самых любимых мест Саши.

Увлёкшись полётом и стаей, они не заметили, как стремительно приближаются к гигантскому колесу обозрения, чьи огни уже мерцали в сумеречном воздухе. Весёлый смех Саши внезапно оборвался, сменившись беззвучным криком ужаса. Она судорожно ткнула пальцем вперёд. Рома, мгновенно сориентировавшись, резко потянул штурвал на себя и в сторону. Космолёт в реальности, а их виртуальные образы в небе Сочи, рванули вверх и вбок, едва не задев спицы огромного колеса. Птицы, никем не потревоженные, невозмутимо продолжали свой путь.

Опасность крылась в том, что физические тела Ромы и Саши на серьёзной скорости могли столкнуться с преградой Земли, а по правилам визуализаторов Ромы, тогда происходил соответствующий физический контакт. Рома взял выше всех построек для успокоения, теперь бороздя небо высоко над городом, но осознание того, что лишь мгновение отделяло их от возможной катастрофы, на секунду сковало обоих ледяным ужасом. Они переглянулись и поняли, что на их бледных лицах застыли одни и те же напряжение и остаточная тревога.

А потом... потом напряжение лопнуло. Увидев отражение собственного испуга в глазах друг друга, они одновременно фыркнули. Фырканье переросло в нервный смешок, а затем – в громкий, очищающий смех, который звенел в кабине реального корабля и беззвучно сотрясал их виртуальные фигуры, парящие над огнями Сочи. Смех, в котором растворился последний остаток неловкости и обиды, смех над собственной глупостью и внезапностью жизни.

Такому безудержному веселью с Сашей Рома не предавался никогда. Когда хохот наконец иссяк, улыбки ещё долго не сходили с их лиц, переливаясь теплом в глазах. И тогда это тепло, это ощущение чудесной лёгкости и полного взаимопонимания неминуемо переросло в поцелуи. Они освободились от чипов и приюта южной столицы и вернулись в космическую реальность.

Их поцелуи, были сначала нежными и осторожными, как будто давали Роме и Саше заново узнать друг друга, но потом – стали всё более жадными и страстными. Эти поцелуи были столь долгожданны. Наконец-то Рома вкусил сладость губ, о которых так долго и мучительно грезил. Последний болезненный укол в сердце прощально сжал его грудь – и растаял без следа.

Их руки действовали почти синхронно, торопливо и дрожа от нетерпения. Саша расстёгивала пуговицы своего кителя, не отрывая взгляда от его. Рома стянул с себя свой, пуговицы рубашки поддались его пальцам легко. Одежда падала на пол кабины бесшумно. Они раздевались, почти не прерывая поцелуев, их пальцы скользили по обнажающейся коже, открывая новые территории для ласк и восхищения. Полностью обнажённые, они замерли на мгновение, дыша в такт, ощущая жар, исходящий друг от друга.

Рома опустился в своё кресло первого пилота. Он притянул Сашу к себе, и она приняла его приглашение, устроившись сверху, лицом к лицу. Она приблизилась, и их губы снова слились в долгом, глубоком поцелуе. Он крепче обхватил её спину, чувствуя под ладонями мурашки и напряжение мышц. Её распущенные волосы упали на них густой завесой, создавая интимный, отъединённый от мира шатёр. Его руки скользили по её прекрасному телу – по изгибу талии, плавной линии бедра, – а она, откинув голову, тонула в огне его прикосновений и любви. Разноцветные огоньки приборной панели переливались на их увлажнившейся коже нежным, таинственным розоватым светом, как далёкие звёзды, наблюдающие за их слиянием.

Они двигались в медленном, древнем ритме – то сливаясь в едином порыве, то замирая, чтобы заглянуть в самую глубину глаз друг друга. Тепло их объятий не исчезало ни на миг, оно лишь нарастало, наполняя тесную кабину жарким, влажным дыханием страсти. Стёкла обзорных окон изнутри покрылись мельчайшими капельками пара, затянув реальный мир невесомой дымкой. А снаружи личного космолёта, за этим влажным занавесом, царили холод и беззвучие пространства.

Рома любил её, теряя голову, отдаваясь чувству полностью. Они дышали одним воздухом, одним желанием, их сердца бились в унисон, сливаясь в единый пульс. Они двигались в такт, предугадывая малейший жест, малейший вздох, как будто всегда знали этот танец.

– Выходи за меня, – вырвалось у Ромы в порыве чувств, на гребне страсти и абсолютной близости. Голос его был хриплым, прерывистым от эмоций.

Саша буквально опешила от неожиданности. Её движение замерло, глаза округлились от изумления, губы тронула лёгкая, растерянная улыбка. Восторг светился в её взгляде, но он явно боролся с нахлынувшей волной сомнений и прагматичных мыслей.

– Мы ещё... мы ещё ничего не знаем о жизни, Рома, – промолвила она наконец, нежно касаясь его щеки. В её тоне звучали и благодарность, и тревога. – Тебе девятнадцать, мне восемнадцать. Мы молоды... и так наивны. Как воспримут это наши семьи? Что скажут друзья? Как мы будем? И это будущее... – вздрогнула Саша, – ...оно такое страшное и туманное. Неизвестность. Ведь скоро война...

– Ответы на все твои вопросы, – Рома постарался говорить рассудительно, хотя его собственные эмоции бушевали внутри, – будут такими же, как если бы всё осталось как прежде. Мы будем жить так же. Учиться, сражаться, быть рядом. Просто... – он взял её руку, прижал к своей груди, где бешено стучало сердце, – ...с того момента, как мы скажем «да», как поклянёмся... появится наглядное подтверждение. Что теперь мы – не ты и я, два отдельных человека. А одно целое. Семья. Ты... ты не хочешь этого? – в его вопрос прокралась горечь, которую он тщетно пытался сдержать. Эмоции брали верх. – Я думал... ты захочешь. Ты сомневаешься? И я сомневаюсь. Боишься? Я тоже боюсь. Но разве это повод... – он запнулся, ища слова, – ...отказываться от счастья? Или... – голос его стал тише, уязвимее, – ...или я просто... не тот, кто тебе нужен?..

– Нет! – Саша резко качнула головой, её глаза наполнились слезами. Она крепко сжала его руку. – Нет, конечно! Я люблю тебя, – она произнесла эти слова впервые, громко, чётко, глядя ему прямо в душу. И Рома ощутил это – волна чистого, всепоглощающего счастья накрыла его с головой, смывая остатки сомнений. – Я люблю тебя, – повторила она мягче. – Но... как мы будем? Справимся ли мы действительно?

– Справимся, – твёрдо, с новой силой заявил Рома. Его улыбка была уверенной, обещающей.

Она смотрела на него, и в её глазах, ещё влажных от слёз, загорался огонёк надежды, смелой и новой. Окрылённая его уверенностью и силой собственного признания, она взглянула на их запутанную, опасную, но теперь уже общуюсудьбу по-новому. Как на вызов, который они примут вместе.

Кошмар и тайна

Он шагал по скалистому, негостеприимному побережью. Ветер выл, как раненый зверь, вырывая дыхание из лёгких. Редкие, тяжёлые капли дождя хлестали по лицу, смешиваясь со слезами, вызв