Не смотри в мои глаза

Ана

Мои глаза сухие. Ни одной слезы. А хотелось бы иметь возможность выплакать этот ком в груди, который словно с каждой секундой всё сильнее сжимает лёгкие и давит на рёбра, грозясь разорвать грудную клетку. Ни единого звука. Ни единого стона. Я переношу боль молча.

Интересно, у скорби есть срок давности? Насколько уместно впервые заплакать спустя столько времени после похорон? Я пропустила их. У меня не было возможности не просто сказать последнее «я люблю вас» при жизни, но даже после смерти они не услышали мое «прощайте». Почему я осталась? Потому что отец развернул машину и принял удар на свою сторону? Потому что у матери остановилось сердце и ее даже не довезли до больницы? Почему я осталась, а они ушли? Хотелось бы верить, что бог милосерден, как учили в воскресной школе, и сохранил мне жизнь, чтобы Майки не остался один, но почему тогда не его родную мать, а меня?

Я могу задаваться этими вопросами на протяжении оставшейся жизни, но я наслушалась достаточно подкастов, чтобы понимать бессмысленность этой затеи, а в какой-то степени даже деструктивность такого мышления. Мне нужно сконцентрироваться на том, что осталось. Чёрт, легко сказать. Интересно, все эти гуру психологии и трансцендентной реальности сами испытывали то, через что якобы проводят своих клиентов? Они теряли всю семью, оставались с пятилетним ребенком без денег и без работы в свои двадцать лет? Они проходили через страх перед службами опеки, ведь квартиры недостаточно, чтобы оформить опекунство. Их отчисляли из университета, потому что они пропустили сессию и не могут оплатить семестр? Они жили с маленьким ребенком на оставшиеся сбережения, большая часть из которых ушла на покрытие расходов ритуальных агентств?

Порой мне хочется услышать «Ана, нам так жаль» вместо «вы обязаны предоставить жильё», «вас отчисляют», «у вас нет дохода», «у вас нет опыта работы».

Как же я хочу выплакать все эти мысли, но у меня нет времени на скорбь. Через час мне нужно забрать Майки из детского сада, а сменщица снова опаздывает. Знала ли я ещё год назад, мечтая о блестящей карьере журналиста, что меня ждёт пиццерия на краю города? Я не жалуюсь, мне в чём-то даже нравится моя работа – когда она в первую смену и среди клиентов в основном дети или семьи. Хотя по вечерам и ночам тут лучше платят, но у Марты не всегда есть возможность сидеть с Майки по ночам, чтобы я могла работать. Да и мне не хочется нагружать её лишний раз. Она и так очень сильно нам помогает. Не родственники, которые по словам Марты, рыдали в три ручья и всеми способами изображали скорбь, ни коллеги отца, 30 лет посвятившего компании и поднявшего её с колен, ни коллеги матери, которая спасла их от банкротства, ни друзья семьи, детей которых мои родители вырастили вместе с нами за одним столом, ни эти самые дети, которые когда-то звались друзьями.

Я их не виню, жизнь нынче такая, себя бы на плаву удержать. Но неужели мы с Майки не достойны хотя бы вежливого формального «Нам жаль, если что-то понадобится…». Никому ни до кого нет дела. Ты живёшь в своей боли, твоя жизнь останавливается, в то время как у других ничего не меняется. И ты ощущаешь себя среди толпы невидимкой, кричащей: остановитесь, неужели вы не видите, что случилось? Неужели вы не замечаете… Как незначителен каждый из нас для этого мира. Вот только для меня эти люди были всем миром. А сейчас вместо них огромная дыра размером со вселенную.

А если я сильно ударюсь рукой, то боль вызовет слёзы? Может, тогда я смогу заплакать?

– Ты долго будешь прохлаждаться или всё же подойдешь к своему столику? – спрашивает Кил, начальник – чей голос действительно способен убить1 своими децибелами. Но под образом старого байкера-рокера с примесью бандитов 90-х, взявшего себе псевдоним Кил – на манер модного во времена его молодости подражания зарубежным «коллегам», – скрывается старый добрый Кирилл Викторович. Он, конечно, строг, сохраняет флер непримиримого, беспринципного, черствого и циничного мужчины, часто придирается по мелочам, но я знаю, что у него большое сердце. Иначе почему он до сих пор терпит меня?

– Прости, уже бегу! – извиняющимся тоном говорю я и, поправив юбку, направляюсь к дальнему столику, за которым сидит группа молодых людей. – Здравствуйте, уже определились с выбором? Что будете заказывать? – произношу в никуда, не глядя на посетителей. Так легче.

– Ана? – удивленное, хотя что-то мне подсказывает наигранное, восклицание заставляет повернуть голову к сидящему за столом справа. Ну конечно, а ведь я думала, что день не может стать хуже. На меня с долей удивления, но больше презрения смотрят глаза, которые когда-то смотрели с любовью, или мне так хотелось верить. А на деле это была блажь, каприз избалованного папенькиного сыночка, желающего доказать, что может заполучить любую. В те времена я была первой во всем, желанным трофеем. Да, это был ещё один мудрый пинок-урок от жизни. Джем, мать его, Холаев.

– Здравствуй, Джемаль. Да, это я. Что будете заказывать?

– Не ожидал тебя здесь увидеть, особенно в качестве обслуги. Хотя чего удивляться, ты же всегда была готова прислуживать. – Он ухмыляется, когда произносит последнее слово. Мерзко. До тошноты. И где были мои глаза, когда я верила, что у нас что-то получится? Когда я не замечала эту надменность в каждом его жесте.

– Кто-то же должен, иначе как быть беспомощным, не способным самостоятельно удовлетворить свои потребности. – Я должна сдерживаться и не грубить посетителям, иначе ещё один скандал и я останусь без работы. Стискиваю зубы и хочу продолжить, извиниться, но этот придурок не даёт мне возможности.

– Знаешь, ты права, поэтому может после смены твой рот заменит мою руку?

Ана соберись, тебе нужна эта рабо… Джем, облитый огуречной водой из приветственного графина, вскакивает и почти перепрыгивает через стол. Я не могу сдвинуться с места, лишь смотрю, как его глаза наливаются кровью, а лицо перекашивает в гневе. Джем нависает надо мной, его ноздри расширяются при каждом вдохе. Еще немного, и он меня ударит.

Мое сердце колотится в груди так громко, что кажется, будто услышат все вокруг. Руки дрожат, и я стараюсь не смотреть ему в глаза – там столько злости, что она способна меня прожечь. Вокруг все как в замедленном кино: люди, звон посуды, тихие разговоры – всё кажется далёким и неважным.

Я делаю шаг назад, словно пытаясь создать хоть какой-то промежуток между нами, но стол за спиной – непреодолимая преграда. Джем сжимает кулаки, вены на шее выступают, и вдруг его взгляд меняется – из безумного гнева в почти насмешливый холод.

– Ты же знаешь, что я могу всё, – говорит он шёпотом, но каждый звук режет как нож.

Я стараюсь найти в себе силы, чтобы ответить, но голос предательски дрожит. И тут откуда-то из глубины доносится резкий, твёрдый голос:

– Я вызову менеджера.

Я моргаю, словно выходя из дурмана, и понимаю, что слова эти произношу я сама – словно не сознательно, а на автомате. Вся моя боязнь и растерянность сосредотачиваются в одной фразе, которая должна прервать этот кошмар.

Джем замолкает, на мгновение его глаза сверкают, будто он взвешивает, насколько далеко готов зайти. В комнате стоит гнетущая тишина – даже посетители будто замерли, ощущая надвигающуюся бурю.

– Менеджер? – он усмехается, голос слабо дрожит от злобы. – Ты думаешь, он меня остановит? Я могу разрушить всё, что захочу, и никто не посмеет встать у меня на пути.

В этот момент дверь открывается, и появляется Кил – высокий, спокойный, но с железным взглядом. Он быстро подходит, оценивает ситуацию.

– Что здесь происходит? – его голос звучит ровно, но в нём слышится тяжесть ответственности.

Джем отступает, но не скрывает своей злобы.

– Просто старые счёты, – холодно говорит он, переводя взгляд с меня на Кила.

Тот медленно поворачивается ко мне.

– Ана, ты в порядке? – тихо, но с искренней заботой.

Я киваю, хотя внутри всё дрожит.

– Джемаль, – Кил смотрит на него с явным предупреждением, – в нашем заведении не место для твоих выходок. Или ты сейчас уйдёшь, или вызовем охрану.

Джем скривился, но в глазах мелькнуло поражение. Он бросил на меня последний взгляд, полный презрения и угрозы, и, собирался отступить. Но тут на его лице растянулась улыбка. Я знала ее. И не хотела видеть больше никогда. Ничего хорошего не предвещало, когда Джем решал, что будет весело поиграть… судьбами людей. Когда он вспоминал, что неприкасаем.

Джем чуть наклоняет голову, насмешливо глядя на Кила.

– Вижу, у тебя проблемы, Кил. Хочешь, я добавлю твоему заведению немного «драйва»? Скажи, что ты выберешь – щедрого и влиятельного клиента или обслугу, которые под каждым углом валяются? Подумай хорошенько.

Кил хмурится, я вижу борьбу на его лице, гнев, желание схватить за шкирку этого «сопляка», как бы он выразился, но при этом Кил знает: это не просто угрозы – Джем способен создать реальный хаос. Если он сорвётся, пострадает не только репутация, не просто уйдут клиенты, а это может быть концом для бизнеса. Любого. Безвозвратно.

Чёрт, лучше бы ударил. Интересно, уже поздно извиняться?

Собираю вещи, да впрочем их не так уж и много, когда Кил тихо спускается в подсобку.

– Ана, у меня нет выхода, – извиняющимся тоном говорит он.

– Не извиняйся, босс, это моя вина. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим, и я рада, что всё ограничилось всего лишь моим увольнением.

– Возьми, – он протягивает мне конверт, – считай, это увольнительные. Не весть что, но хоть на первое время, пока найдёшь что-то ещё, должно хватить.

– Кил, я не могу, – отступаю на шаг, чтобы побороть искушение и не взять этот конверт, наплевав на честность, гордость или какие ещё чувства причислены к списку высоконравственных. Когда у вас на попечении пятилетний ребёнок, очень быстро стирается грань правильного и неправильного, исчезают принципы. – Я уже получила плату за этот месяц. Ты мне ничего не должен, а я кажется разбила чашку. Две.

– Всё сказала? Долг свой скромности и честности выполнила? А теперь считай, что я наглый и беспринципный плюю на твои принципы и насильно вручаю тебе этот конверт. Бери. Может, мне потом это зачтётся, – хмыкает он и резко пихает мне в руку конверт, задерживает взгляд на моих глазах и, развернувшись, уходит.

Что, и сейчас не заплачу? Нет, внутри скручивает от боли, нос начинает щипать, но глаза как были сухими, так и остаются. Только ком в груди никуда не девается.

Город как всегда не замечает моих бед. Машины гудят на перекрёстке, в толпе на станции метро кто-то ругается с кассиром, кто-то слушает музыку в наушниках. В мегаполисе никого не волнует, что у тебя на душе. Здесь всё быстро, шумно, каждый занят своей болью.

Я выхожу из метро и машинально направляюсь к детскому саду. Майки, мой маленький братик, единственный, ради кого я ещё держусь. Он ждёт, и я не могу не прийти. Я должна улыбаться, как бы мне самой ни было плохо.

Пока иду, сильный ветер треплет волосы, на глаза наворачиваются слёзы, но ни одна не падает. Я не могу заплакать даже от ветра. Пытаюсь выровнять дыхание, нарисовать на лице улыбку – Майки и так слишком много повидал, слишком рано понял, что наш мир может быть жестоким.

В садике воспитательница тепло улыбается мне, будто ничего не произошло, будто не пытается всеми силами вынудить нас поменять сад. Но сейчас у меня нет сил на мысли еще и о ней. Я просто киваю ей, беру Майки за руку – его пальцы такие тёплые, крепко сжимающие мои, будто он единственный понимает, что мне плохо, но не спрашивает. Просто идёт рядом, верит, что рядом с сестрой всё будет хорошо.

Я иду молча. Майки весело рассказывает что-то про поделку из пластилина, а я киваю и улыбаюсь, не вслушиваясь слова.

В голове снова и снова прокручивается пустота. Я пыталась вспомнить, как всё произошло, но память зияет провалом. Мне говорили: отец развернул машину, подставил свою сторону под удар. Говорили, что мама умерла на месте, а отец – позже, в реанимации. Говорили, что я выжила чудом.

Только я не помню ни дождя, ни дороги, ни того удара. Только какие-то смутные очертания лица и глаз, что вполне может быть бредом после сотрясения. Очнулась уже в больнице. С осознанием, что никого больше нет. Даже попрощаться не успела.

Может, оно и к лучшему. Потому что мне страшно знать правду. Страшно представить тот момент, когда всё оборвалось. Наверное, страх – единственное, что живёт во мне с тех пор. Страх потерять ещё кого-то. Страх не справиться. Страх, что Майки останется один.

И я снова сжимаю его маленькую ладонь, как будто в этом сжатии можно спрятать всю свою боль.

Арсен

– Мне плевать, как ты добьёшься этого, но в пятницу договор должен лежать на моём гребаном столе, иначе ты вылетишь отсюда так же легко, как залетел. – Я ору в трубку, потому что чёртова терапия, призванная усмирить мой непонятно откуда взявшийся гнев, ни хрена не работает. Скорость воспламеняемости разгоняется от нуля до ста за какие-то 0,001 секунды. Потому что мир будто сошёл с ума и решил испытывать мое терпение. Куда делось понятие ответственности? В какой момент «забота о себе» превратилась в «лень», а «нет ресурса» стало эвфемизмом банального «мне влом напрячься».

Сегодня у меня ещё два совещания, и такими темпами и с таким настроем я не до живу до вечера и утащу с собой ещё парочку слабонервных, которые не выдерживают начальника-тирана. «Вот Давыдов-старший был…» Отгоняю снова эти мысли о сравнении, о подражании, о попытках быть достойным сыном, вывезти на плечах всё, что обрушилось на меня в одно мгновение.

– Мари, сделай мне чай с корицей, – рычу в коммуникатор, хотя изо всех сил стараюсь придать голосу доброжелательность. Ну и как сохранять спокойствие, если нет ответа. Еще и это чертово коверкание красивого имени Мария, не выжечь эту моду, наверное, никогда. – Мари, ты на месте? – уже менее сдержано рявкаю.

Тишина.

К чёрту! Выхожу из кабинета в приёмную, но не застаю своего ассистента на месте. Прохожу в «кофейню» – небольшая ниша, оборудованная под миникабинет, в котором стоят стол, небольшой диванчик, чайник и кофемашина. Да, я ж не деспот какой-то и продумал для ассистента и других сотрудников уютный угол, в котором они могут готовиться к расправе, я хотел сказать: аудиенции. У них должно быть место, где они смогут спокойнее дождаться меня часов в 11 ночи. Ну, с кем не бывает, всегда найдётся какая-нибудь задача, которая не терпит до завтра.

Я здесь не частый гость, поэтому провожу приличное время в поисках кружки, заварки и мешочка с корицей, которую лично привёз из Шри-Ланки и просил беречь для особых случаев.

Когда я выхожу из «кофейни», Мари всё ещё нет на месте. Она, конечно, не женщина-чудо, часто косячит и не особо ответственно относится к работе, но на безрыбье и рак, и раком. У меня был тяжёлый период, как впрочем и у компании, поэтому мне было достаточно и того, что часть базовых задач я смог переложить хоть на кого-то. Но в ближайшее время мне придётся с ней провести беседу. Чай я допил, а Мари не вернулась. Подхожу к её рабочему столу – не люблю это дело, я не до такой степени тиран, чтобы контролировать каждый шаг – но тут мне интересно, где пропадает мой ассистент в начале дня. Компьютер отключен, на столе порядок. Даже нет, не так, на столе – пустота. Ни заметок, ни цветных стикеров, ни блокнота. Должно же хоть что-то быть? Она же в конце концов девушка, а тут даже нет зеркальца или помады того ядреного оттенка, из-за которой мне пришлось попрощаться с любимой рубашкой.

– Евгения, скажи-ка мне, пожалуйста, где мой ассистент, – сразу же набираю HR и по совместительству справочнику нашей компании, потому что даже не по долгу службы, а по зову сердца эта женщина истинный глаз Саурона, как её прозвали за спиной, потому что она знает всё и про всех. Ни один слух, ни одна новость не проскочит мимо.

– Арсен, солнце, – елейным голосом выдаёт Евгения, зная, что единственная, которой ничего не будет за это «солнце», – это твой ассистент, откуда ж мне знать. Может, сбежала, когда осознала, к какому Королю Севера попала?

– Очень смешно, но я не в настроении и мое диктаторское эго просыпается, поэтому будь добра, выясни, где её носит. Ах да, и добавь, что если через минуту ее прелестная задница не будет сидеть в кресле, а наманикюренные ногти не будут печатать мне объяснительную…

– Ничего ты не знаешь, Арсен Тимурович, – цитирует по-своему «Игру престолов», на которой помешалась. Серьёзно, у неё даже в кабинете стоят фигурки и чёрт пойми что, связанное с сериалом. Ещё и мне прилепила этот псевдоним. Король Севера. Но не за заслуги, а за холодное сердце. Плевать, пусть называют как хотят, лишь бы работали. А то на Стену отправлю.

– Вот чёрт, – прерывает мои мысли Евгения, резко выдохнув. – Арсен, «Вектор», первая полоса.

И я уже знаю, что там увижу. Долбанный Константин Волков спит и видит, как разрушить мою жизнь. Ну развлекся я с его подружкой в одном из клубов, так зачем мне до сих пор мстить. Я ведь даже не знал, кто она. Да и пусть лучше следит за благоверной, обеспечивает всем необходимым, как полагается, чтоб она не искала на стороне шанс получить удовольствие.

«Ты портишь все, к чему прикасаешься».

Сейчас мне только скандала в прессе не хватало. Я вернулся с того света. Любой другой нормальный человек сидел бы на больничном и восстанавливался. Но я не имею права потерять всё, чего добился, я не имею права продуть эту компанию, предать отца. Я обязан оправдать его доверие и не позволю какому-то напыщенному идиоту испортить всё. Но пока дела идут неважно, компания стоит, а вот я покачиваюсь. И в прямом, и в переносном смысле. Видимо, стресс плохо влияет на координацию. Сажусь в кресло ассистентки, которая, по всей видимости, с сегодняшнего дня тут больше не работает. Евгения ещё на проводе, я поднимаю руку с телефонной трубкой:

– Раз уж ассистентки у меня нет, будь добра, сообщи отделу маркетинга, СММ, кто там ещё, совещание в конференц-зале через час. И выставь вакансию ассистента. Добавь больше требований к ответственности и на собеседование лично ко мне. Все это – ещё вчера.

– Принято, ваше величество. – Последняя ехидная ремарка Евгении, и линия обрывается.

Бросаю трубку, опускаюсь глубже в кресло ассистентки. Оно, к слову, неудобное. Скрипит, давит в спину, как напоминание: расслабляться рано. Может, из-за него сбежала Мари?

Вижу в отражении стеклянной перегородки своё лицо – уставшее, злое и, черт побери, слишком взрослое для моего возраста. А ещё не так давно я был мертвее любого офисного планктона в пять вечера. Забавно, не правда ли? Вернулся, чтобы снова тонуть в дерьме.

Пальцы стучат по столешнице. Пауза. Знаю, что сейчас начнётся: совещание, где каждый второй будет мнить себя спасителем бизнеса, а на деле очередной паяц, прикрывающий задницу красивыми презентациями.

Всё, хватит рефлексии. Работа не ждёт. Подхожу к окну. Город внизу живёт своей жизнью: спешит, ругается, опаздывает, фальшиво улыбается в кофейнях. Им плевать, что твоё имя на первой полосе может означать полный крах. Главное – хайп и кликбейт. Через час – собрание. Я не намерен выглядеть там как побитая собака. Пусть знают, что даже с подбитым боком я стою. Стою и держу эту чёртову империю.

Беру планшет, быстро листаю последние отчёты, по дороге еще раз набираю Евгению:

– Маркетинг, PR, юр. отдел, IT, финансы – всех на совещание. И пусть подготовят сценарии выхода из кризиса. Не лапшу, не презентации, а реальную стратегию. Если хоть один из них скажет «давайте подумаем», уволю к чертям сразу после собрания.

– Я услышала это и с первого раза или у тебя уже возрастная амнезия, м? – выдает со смешком Евгения. И как ни странно я ей отвечаю не гневной тирадой, а ухмылкой.

– Дорогая, я беспокоился о твоей амнезии, вдруг забудешь что-то важное, а мне потом людей увольнять. – Слышу, как Евгения фыркает, но не отвечает, видимо, сомневается в границах, которые ей дозволено пересекать. Поэтому я продолжаю: – И ещё, найди мне её личное дело. И запроси у Алексея досье, у него в СБ точно должны быть все подробности, о которых мы не должны знать. А я хочу знать, кто она и почему из всех мест выбрала именно мою компанию.

– Ты про ассистентку? – переспросила она, мгновенно всё поняв.

– Да, про неё. Не верю я в случайности, Евгения. Особенно сейчас.

Скидываю звонок. Почти готов дать голову на отсечение, что материал у Волкова от Мари.

В голове снова шум города, пробки, сигналы, гудки. А внутри всё так же пусто. Но я привык держать лицо.

Возвращаюсь за свой стол, как в старые добрые времена, когда я был еще вице-президентом компании, а стены кабинета ещё не давили так, как сейчас.

Эти стены, прозрачные, блестящие, словно всё видят. Они помнят, как сюда входил мой отец – с прямой спиной, твёрдым взглядом и чётким пониманием, что мир принадлежит тому, кто не боится брать его голыми руками.

Я не он. Я – тот, кто унаследовал кресло президента, но не успел научиться до конца, как этим управлять, потому что вместо уроков получил писк больничного аппарата.

Пальцы судорожно листают новостные ленты. Да, «Вектор» снова кричит большими буквами на первой полосе. Волков знает, куда бить. Знает, что сейчас я на грани, что сейчас любое его движение может меня добить. Он чувствует кровь в воде, как акула, хотя сам не лучше всех этих шакалов в костюмах. Ничего, я найду и на тебя управу. И все будет официально, цивильно, без грязи, но на весь мир.

Открываю папки с отчётами. Цифры размываются перед глазами, не складываются в логические ряды. Как же меня утомляет эта бесконечная гонка за показателями. Как будто за этими графиками есть что-то настоящее. Как будто кому-то есть дело до того, что за каждым падением кривой стоит чья-то потеря, чья-то ошибка.

Мне хочется закрыть ноутбук, выйти из этого стеклянного саркофага и исчезнуть. Хоть на день. На час. Но, к сожалению, я выбрал быть наследником, и тишина не обогреет меня сочувствием.

В дверь стучат.

– Через пять минут все соберутся, – говорит Евгения, просунув голову. Уже без шуток. Она знает: сейчас не время.

Я киваю. Поднимаюсь. Пальцы сами поправляют галстук. Рефлекс. Механика выживания. Перед зеркалом задерживаюсь на мгновение.

Человек, который смотрит на меня оттуда, уже не я. Это тот, кого я создал, чтобы не развалиться на куски.

Делаю вдох. Раз. Два.

Дверь конференц-зала открывается, как сцена, на которую я выхожу в своём самом сложном спектакле.

Там сидят они: маркетинг, PR, финансы, HR, юристы, – ого, сколько у нас сотрудников. У всех важные лица, у всех папки с «анализами», «прогнозами» и «мерами по стабилизации». Ни один не знает, каково это – просыпаться ночью в холодном поту, боясь, что завтра тебя не будет. Что ты просто не выдержишь.

Я кидаю папку на стол, и она с глухим стуком заставляет замолчать всех, кто что-то пытался сказать.

– Говорите быстро. Думаете чётко. Предлагаете решения, а не оправдания. Потому что следующую неделю мы или выживаем, или сгораем к чертям вместе с этим зданием.

Пауза. Никто не шелохнулся, не улыбнулся, не вздохнул. Правильно. При мне никто не улыбается.

– Ну, давайте. Удивите меня.

А внутри меня, между делом, снова холодно, потому что я всё ещё не знаю, кто я: тот, кто держит компанию на плаву, или тот, кто тонет первым, чтобы никто не заметил.

Половина совещания прошла в молчаливой панике. Кто-то лепетал о «контент-кампании», кто-то предлагал «купить пару блогеров», другие – срочно перекрасить бренд, чтобы отвлечь внимание от скандала. Пустое, половину прослушал, потому что не цепляло, не давало даже на шаг приблизиться к решению. Всё это – мишура. Шум в пустоте.

Я слушал, пока не понял: спасение снова придётся тянуть на себе. Либо я останусь без сотрудников вовсе.

– Ставим акцент на репутационный щит. – Говорю, как ставлю точку в приговоре. – Работайте с ключевыми клиентами, гасите вопросы партнёров, перекрывайте негатив официальными разъяснениями. Волков хочет, чтобы мы сгорели в истерике. А мы спокойно пройдём через огонь и выйдем целыми. Если кто-то не справится – где находится дверь, вы знаете.

Пауза. Молчание. Лёгкое кивание голов. Они привыкли, что я говорю без лишних слов. Привыкли бояться этого спокойного голоса. Я встаю, не дожидаясь, пока кто-то что-то добавит. Выходя из зала, чувствую, как снова натягиваю на себя броню. Как тело собирается из осколков в очередной раз. Сломан, но не сломлен.

Лифт. Первый этаж.

Холодный воздух улицы бьёт в лицо как пощёчина. И на мгновение кажется, что дышать легче.

Я останавливаюсь и смотрю вверх. Башня из стекла и металла. Моё королевство, мой ледяной трон. Бесконечно высокая, холодная, бездушная. Она стоит в центре города, как вызов. Как напоминание, что всё построено на костях тех, кто не выдержал.

Здесь, среди серых бетонных улиц, в потоке безликих лиц, все гонятся за победой. Только вопрос – что считать победой?

Я стою снаружи, как чужой. А внутри всё ещё горит та самая пустота, которую ни деньги, ни власть, ни статус не смогут заполнить никогда.

И только улица, шумная, равнодушная, даёт понять: тебя здесь не ждут. Но ты всё равно идёшь вперёд. Потому что останавливаться – не вариант.

Ана

– Да, ты права, было глупо выливать на него графин воды, – вздыхает Марта, моя верная и надёжная подруга. Не знаю, что хорошего я сделала в жизни, что у меня есть такой друг. Но иногда она меня бесит. Вот как сейчас, я готова высказать ей за то, что она осуждает меня, но Марта не обращает внимания на мою реакцию и продолжает как ни в чем не бывало: – Надо было уйти с достоинством, а потом просто наплевать в его кофе. Или вообще сделать пирожное как в «Прислуге». Так поступают взрослые. Кто там говорил, что месть холодное блюдо…

– Шекспир, – рассеяно шепчу я, а потом, когда смысл её слов окончательно до меня доходит, разражаюсь смехом. Марта удивлённо смотрит на меня, мысленно, вероятно, уже набирая на телефоне скорую.

Мне кажется, я смеюсь целую вечность, но надо прекращать, иначе это перерастет в истерику, а нам сейчас такое не подходит. Там и до панички недалеко. Мне нужно собраться и думать о решении навалившихся проблем.

– Банана, я, конечно, тебя люблю, но в следующий раз предупреждай, я хоть и молода, но так и до инфаркта недалеко. Я бы хоть камеру включила, а потом выложила запись с подписью: оно умеет смеяться. Ай, – пищит она, когда я несильно бью её по плечу, чтобы перестала с таким серьёзным видом надо мной подшучивать, но на самом деле я безмерно ей благодарна. Она единственная, в чьих глазах я не вижу эту наигранную жалость, лишь сочувствие, сдобренное искренним желанием помочь. Не спасательство, а поддержка.

Во время нашей первой встречи с Мартой я бы никогда не подумала, что мы не просто найдём общий язык, но и станем близкими подругами. Практически сёстрами. Тогда, в первый день на журфаке, она ворвалась в аудиторию с ярко-красной помадой, темно-бордовыми ногтями и уверенной походкой человека, которому плевать на правила. Она прошла с таким видом, будто уже была хозяйкой всего этажа. Я сидела на последнем ряду, с аккуратно выведенным названием лекции и датой в тетради, и пыталась не выдать, как нервничаю. Она же просто плюхнулась рядом, кинула сумку на стол и, не глядя, сказала: «Разбуди меня в конце лекции». Громкая, дерзкая, свободная – полная моя противоположность. Я тогда только хмыкнула, решила, что мы с ней из разных миров. Но, видимо, что-то в нас уже тогда планировала последовать закону «противоположности притягиваются».

Мы оказались в одной группе. Через пару дней вместе пили кофе после занятий, через неделю – спорили о том, что важнее: стиль или суть. А ещё через месяц Марта уже тащила меня на крышу какого-то общежития с термосом кофе и фразой: «Ты слишком умная, чтобы молчать, и слишком грустная, чтобы тебя не растрясти». Тогда я поняла, что это все фасад, за которым скрывается ранимая душа, хотя ещё не знала, что у неё сложные отношения с семьёй. Что родители, из тех, кто зовёт детей «проектами», отвернулись от неё, когда она отказалась поступать в МГУ, не захотела выходить замуж «по статусу» и вместо вечных переговоров выбрала камеру, тексты и правду. Жажда свободы оказалась в ней сильнее условностей высшего света. Вместо показной идеальности она выбрала правдивость.

Марта приходила ко мне домой – сначала с конспектами, потом просто так. Моим родителям она понравилась сразу. Мама крепко обнимала ее, угощала пирогом, слушала, когда Марта отпускала колкие, но не злые реплики, и только кивала с мягкой улыбкой. Нянчила Майки и укладывала спать – когда она ночевала у нас, Майки не давался никому кроме нее. Папа подшучивал над её манерой носить «анархию на лице», но всегда наливал чай первым и однажды, в её день рождения, сказал: «Ты как кошка – сама пришла и осталась. И мы рады».

Со временем Марта стала частью нашей семьи. Она ночевала у нас чаще, чем у себя, ездила с нами на дачу, готовила с мамой на Новый год, спорила с папой о политике и по-настоящему смеялась. Она будто нашла в нашем доме то, чего ей не хватало у себя – тепло, беспорядок, простоту, где можно быть собой. А мы нашли в ней весёлую, яркую, безбашенную девочку, которая на самом деле отчаянно хочет быть нужной. Я в ней нашла недостающую часть себя.

И после аварии она осталась со мной. Я бы точно не справилась, не будь рядом хоть кого-то, кто помнит, как я смеялась "до". И, может, именно она первой научила меня снова дышать. Не говорить, не жить – просто дышать.

Теперь, когда всё изменилось, она – моя сестра. Не по крови, а по выбору. По спасению. По верности, которая не требует условий.

Марта подходит к плите, да, ко всем её достоинствам прибавьте еще и умение готовить. Аромат крем-супа разносится уже по всей кухне, и мой желудок естественно напоминает о том, что мы не ели со вчерашнего вечера.

– Уже думала, что будешь делать дальше? Смотрела вакансии? – помешивая суп, осторожно спрашивает Марта.

– Нет, точнее смотрела, но во всех вакансиях либо «опыт работы», либо «образование», либо график суточный. А куда я с Майки…

– Я бы могла оставаться с ним, когда ты будешь в ночь, – предлагает Марта, и я знаю, что она это делает искренне. Но мне неловко просить о таком каждый раз.

– Знаю, но пока я буду искать другие варианты. С университета отчисляют, так что одной проблемой меньше, – пытаюсь улыбнуться, хотя внутри все переворачивается.

– Банана, ну хоть передо мной не пытайся быть сильной и врать, что ты не расстроена отчислением. Никто на курсе не жаждал стать журналистом сильнее тебя. А ты, кстати, не узнавала насчет академического отпуска?

– Узнавала, но меня уже отчислили из-за несданной сессии, а еще нужно как-то оплатить семестр.

Какое-то время мы обе проводим в тишине, потому что понимаем, что сейчас я не то что подготовиться к экзаменам не смогу, но и попасть на сам экзамен будет затруднительно. А про деньги даже думать не хочется. И как подтверждение этой мысли раздается звонок телефона. Детский сад. Я сперва подрываюсь в страхе, что забыла о времени и не забрала ребенка, но на часах ещё рано.

– Алло, – в моём голосе слышна тревога, поэтому Марта отвлекается от готовки и делает шаг ко мне.

– Ана, добрый день, это Клавдия Петровна, – повисает пауза, вероятно, Клавдия Петровна ждёт, пока я почувствую давление, ведь меня она назвала просто по имени. Но я привыкла, поэтому просто жду. Она откашливается и продолжает: – У Микаэла кашель, поэтому не могли бы вы его забрать. Мы не хотим, чтобы он заразил остальных детей.

– С утра он был здоров, – пытаюсь зачем-то оправдаться я, но мне не дают договорить.

– А сейчас он кашляет, поэтому будьте добры, заберите его.

И благовоспитанная Клавдия Петровна просто бросает трубку. Наверное, так прописано в её долбанном выдуманном сборнике правил этикета.

Марта сочувственно кивает и выключает плиту.

– Я подвезу тебя.

– Не стоит, Марта, я…

– …буду час стоять на остановке, толкаться в метро, а потом терпеть мерзкую рептилию, – передразнивает она меня, не обращая внимания, что я застыла и не двигаюсь. Марта уже обувается, а я всё пытаюсь вернуть на лицо улыбку. Майки не должен видеть, как я разваливаюсь на части. Он не должен испытывать вину.

Я сажусь за водительским сидением. Я не хочу, чтобы водитель переживал о пассажире рядом и подставлял под удар себя. Точнее я уже не думаю об этом, это происходит само собой. Марта первое время пыталась меня переубедить, но теперь привыкла. Не помогли даже её аргументы, что, разговаривая со мной в зеркале заднего вида, она больше и чаще отвлекается от дороги, чем если бы я сидела рядом. Но я ведь знаю, что аварии чаще происходят из-за глупых случайностей или по вине других водителей. Я доверяю Марте, но не доверяю миру вокруг.

Мы едем в тишине, но вдруг раздаётся телефонный звонок.

– Неужели сама Евгения Григорьевна Гольдман почтила меня своим звонком, – важно говорит Марта в динамики автомобиля, а потом хихикает, как подросток после проказы.

– Когда-нибудь тебе надоест меня так называть, детка? – смеясь, отвечает приятный голос. – Ладно, к делу, у меня мало времени. Нам срочно нужен ассистент для Арса, иначе меня сожрут и не поперхнутся.

– О, Короля Севера снова не выдержала очередная горячая принцесса?

– Не только не выдержала, но и слила информацию Костику из «Вектора», но я тебе ничего не рассказывала, – быстро проговаривает Женя.

– Ты же знаешь, я молчун, но прежде чем выдать такую информацию, в следующий раз убедись, что я одна, – хихикает Марта.

– Плевать, Марта, ты знаешь почти весь город, найди мне ассистента.

– А где волшебное слово? – подначивает Марта. – Но если серьёзно, Жень, я не подпишу смертный приговор никому из своих близких и на километр не подпущу к этой ледышке. Прости, дорогая, но в нашей жизни и так слишком много дерьма, чтобы подбирать его ещё и за ним.

– Март, ну что мне для тебя сделать? Хочешь ту сумочку от «Биркин»?

– Настолько всё плохо? – удивленно присвистывает Марта.

– Настолько! Второй день собеседований, он проводит их лично, представляешь, и удивляется, почему из 12 кандидаток ни одна не подошла. Десятерых отшил он, две отказались сами, одна причём прямо на собеседовании. У меня нет сил. Прошу, хоть кого-нибудь, хоть неделю пусть выдержит, пока они этот долбанный конфликт замнут и добьют проект, и я сама выпишу ей премиальные.

Марта смотрит на меня в зеркало. Я не думаю, просто киваю. Что угодно, хоть дьявол во плоти, меня устроит всё, где платят деньги.

Марта тяжело вздыхает, качает головой и, будто подписывая мне смертный приговор, безжизненным голосом говорит:

– Ладно, Жень, когда собеседование?

– Сейчас!

– Уо-о, притормози, давай завтра, сегодня мы не можем. Это ж надо подготовиться, и я даже не про моральную подготовку, там ниче не поможет. Но соискатель сегодня не может.

– Почему? Тебе озвучить зарплату?

– Нет, кандидатка с маленьким ребёнком и его некому оставить. Плюс мы не при параде.

– Блин, с детьми нам не подходит, это ж больничные и отгулы, Марта, а без детей у тебя никого нет?

Я тяжело вздыхаю. Впрочем, всё как всегда. Без детей не берут, потому что боятся, что свалишь в декрет, с детьми не берут, потому что боятся, что свалишь на больничный. Иногда мне кажется, чтобы в этом мире жить, а не выживать, нужно родиться мужчиной.

– Женя, мы не на рынке, – отрезает Марта. – Смотри сама, это твой последний шанс, если тебе так нужно собеседование именно сегодня, то она придёт в джинсах и с ребенком. Ты же любишь детей? Развлечёшь его, пока твой босс будет морозить мою самую близкую подругу-принцессу. И лучше бы ему даже не заикаться про дресс-код.

– Черт, давай, ладно, через час сможет подъехать?

– Да, мы заберём ребёнка, и я привезу их к тебе, но не забегу, тороплюсь.

– Ты чудо!

– Не забудь про сумку, – смеётся Марта, но Женя уже сбросила звонок.

Может, я сейчас заплачу? Ведь ситуация действительно выпрашивает слёзы. Но нет, в глазах сухо, только сердце сильнее сдавило. И постепенно нарастает волнение: судя по разговору, я могу не надеяться, что меня возьмут. Да я практически уверена, что мне откажут ещё на стадии рассмотрения резюме. Но если чему я и научилась в жизни, так это тому, что нужно идти до конца. Не лишать себя шанса. Поэтому я пойду и сделаю всё, что от меня зависит. Мне надо учиться отпускать контроль, не всё подчиняется мне. В жизни случаются случайности. А некоторые еще и оказываются неслучайными. Хоть и не всегда позитивными…

Мы подъезжаем к саду, и я вижу, что Майки сидит во дворе на качеле. Один. Во мне поднимается такая ярость, что, кажется, я вижу, как из ушей валит пар. Я вылетаю из машины и несусь к воротам, не слыша, что вслед кричит мне Марта.

– Майки, почему ты здесь один? – сажусь перед ребёнком на колени и глажу по щеке.

– Я кашлял и вонючка сказала, что мне нужно ждать подальше от остальных, чтобы не заразить. А на улице тепло, я отпросился во двор. Лучше здесь, чем…

– У тебя болит горло? – я не обращаю внимания на то, как он называет воспитательницу, хотя, честно, каждый раз ругаю его.

– У меня ничего не болит, я просто поперхнулся печенькой, которую хотел съесть по секрету. – Его глаза наливаются слезами, он, вероятно, ждёт, что я рассержусь, но я начинаю смеяться. Второй раз за последний час – не к добру.

– Беги пока в машину, Марта ждёт, а мне нужно сказать пару слов твоей вонючке.

Ну давайте, подайте на меня в суд за невоспитанность и плохой пример ребёнку. Майки округляет глаза, не до конца веря, что я не просто не сержусь за то, что он пытался втайне слопать печенье – малыш, 0% осуждения 100% понимания в нашей ситуации, – но ещё и назвала Клавдию Петровну вонючкой. Вот только мне сейчас далеко не до норм этикета, я хочу свернуть этой женщине шею. Майки бежит к машине, а я направляюсь в корпус. Ох, как удачно, на ловца и зверь…

– Клавдия Петровна, – зову я, но эта мымра с высоким начёсом, красными губами куриной жопы и подведёнными снизу синим карандашом глазами открывает рот, чтобы снова выплюнуть какую-то гадость. Но не сегодня, дорогая, я в ярости: – Уделите мне минутку, я бы хотела написать заявление. – Эта мымра даже не скрывает улыбку, думает, что я собираюсь забрать Майки. Ну да, конечно.

– Конечно, Ана, пройдём в кабинет.

Войдя, она достает из принтера бумагу и протягивает мне, причем не предлагая присесть. Ну ничего, мы не из гордых, не дожидаясь приглашения, я прохожу и падаю в кресло для посетителей. Разворачиваю конфету, хоть и терпеть такие не могу, но дёргающийся глаз вонючки лишь подстегивает продолжать выводить её из себя. Может, начать чавкать?

Внутри меня словно разгорается давно потухший шар удовольствия – как приятно иногда перестать быть взрослой и ответственной, благовоспитанным членом общества. Для полноты образа закидываю правую лодыжку на колено левой, хорошо что я в джинсах. И начинаю писать. Я сказала заявление? Простите, я не очень разбираюсь в этих документах. Имела в виду: жалобу. На то, что моего ребёнка с подозрением на болезнь не просто оставили без присмотра, но и выставили на улицу. Осенью. Без шапки. Доказательства по запросу будут предоставлены. Когда я протягиваю лист на имя заведующей вонючке, краска с её и без того трупно-бледного лица схлынивает, губы поджимаются ещё сильнее, а взгляд мечет молнии.

Она разрывает этот лист и улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

– Благодарю, Клавдия Петровна. Давно хотела заехать в Роспотребнадзор, будет настроение, и до министерства пройдусь, а может и сразу в прокуратуру, – стучу пальцем по подбородку, приняв вид задумчивости, – там довольно симпатишный прокурор работает, так что благодарю за повод. Думаю, ему будет интересно узнать пару подробностей, а также то, как вы рвёте заявления и обращения. Разворачиваюсь, чтобы уйти, но меня резко дёргают за руку, я еле удерживаю равновесие.

– Ты можешь смело идти в прокуратуру, соплячка, ведь на первый же вопрос я отвечу, что разорвала заявление лишь потому, что его писал посторонний ребёнку человек, ведь у вас же ещё не оформлена опека? Думаю, пора позвонить в социальную службу. Мы пошли навстречу, решили дать время на свой страх и риск, ведь сразу после потери семьи для ребёнка будет ударом потерять ещё и единственную сестру. Но мы больше не можем закрывать глаза на то, как сестра не справляется ни с обеспечением, ни с воспитанием, ей и ребёнку нужна помощь государства. Наша цель – забота о детях, – холодно завершает свою речь Клавдия Петровна, пристально глядя на меня поверх очков, словно взвешивает, как быстро я сломаюсь.

И в этой её показной благородной миссии слышится не забота, а приговор. Сухой и безапелляционный, как удар по темени. Она будто ждёт, что я сейчас разревусь прямо здесь, у порога, что опущу руки и сама попрошу забрать Майки, как что-то лишнее, с чем я не справляюсь. Или что начну ползать в ее ногах, умоляя не делать этого, дать нам время, соглашусь на все условия.

Её лицо натягивается в ледяную улыбку, в которой нет ни грамма человечности, только дежурная показуха для отчетов и камер, которых здесь нет.

– А пока что, Анна Сергеевна, – добавляет с подчеркнутой вежливостью, но с намеренной ошибкой в моем имени, а в голосе сквозит яд, – настоятельно рекомендую больше не устраивать истерик. И… подумайте, как правильно оформить документы. Чтобы в следующий раз ваши бумажки действительно что-то значили.

Во мне всё сжимается. Я чувствую, как стягиваются плечи, как судорожно сжимаются пальцы. Мир снова повторяет мне: ты никто и твои слова ничего не стоят. Всё, что ты можешь – это играть по их правилам или быть раздавленной, как надоевшая муха на стекле. Счет жизни против Аны за последние дни – 2:0.

Где-то там, внутри, за грудной клеткой, медленно лопается тонкая нитка надежды, и я понимаю: я одна. Совсем. У меня нет права на ошибку, нет права на слабость.

Майки ждёт в машине. Маленький, доверчивый, единственный, кто ещё смотрит на меня так, будто я справлюсь. И ради него я не не упаду и не сломаюсь. Не здесь и не сейчас.

Я выпрямляюсь, словно натягиваю на себя броню из осколков собственного упрямства. Смотрю в эти безжалостные глаза и понимаю, что она позвонит, даже если я не пойду в прокуратуру. Она позвонит. Если уже не позвонила.

Подхожу к ней ближе и тихо говорю:

– Спасибо за заботу.

И выхожу.

Я иду по коридору, глотая воздух, как тонущий, которому не хватило кислорода. А в ушах всё ещё звенит её голос: «Наша цель – забота о детях».

Лицемерие. Холодное, как стены этого учреждения. В её заботе нет людей. Только бумажки, акты, справки и статистика. А Майки – не цифра. И я – не ошибка. Но как же мне страшно, Господи, как же мне страшно.

За дверью меня ждёт осень. Серый, ледяной ветер бьёт в лицо, сбивая дыхание. И мой брат. Моя единственная причина не сдаваться.

И где-то внутри тонкой болью продолжает пульсировать мысль: она сделает это. Позвонит. Не потому, что я дала повод, а потому что может. Потому что привыкла так держать людей в страхе и подчинении. И что бы я ни сказала – уже поздно.

Может, сейчас я заплачу?

На дрожащих ногах плетусь в машину, и Марта, должно быть, по моему взгляду понимает всё. Мы молча едем в офис, где мне предстоит пройти собеседование. И есть ли во всём этом смысл, если ребёнка отберут?

Нет. Не отберут. Я найду в себе силы его отвоевать. Я докажу, что в состоянии растить его. Маленькими шагами, Ана, маленькими шагами. И первый шаг: мне нужна хорошая работа.

Я глубоко вдыхаю и пытаюсь откинуть все лишние мысли, для них у меня будет целая бессонная ночь. Сейчас я должна думать лишь о собеседовании. Это мой шанс.

Арсен

Встреча с инвесторами прошла отвратительно. Эти люди, понятия не имеющие о том, как прибить гвоздь, на протяжении двух часов пытались докопаться до каждой линии в проекте. Я считаю, мне полагается медаль за выдержку. И бутылка виски, потому что я сейчас в состоянии разнести что-то и кого-то. Когда закончится этот день, чтобы я мог стереть его и обнулиться?

Вместо этого я притащился обратно в офис, потому что Евгения уверенным голосом объявила, что нашла мне ассистента. Я не стал говорить, что в таком состоянии вряд ли способен нанять кого-то, точнее вряд ли кто-то выдержит даже пять минут со мной в одном помещении, смоется, как предыдущие особы. А еще точнее, это меня не устроит сейчас никто, даже если там будет сидеть профессионал с огромным стажем и дипломом с каким-нибудь вычурным названием вуза.

Единственная, кто не просто выдерживает меня, но и каким-то чудом умудряется усмирить, это Евгения. Поэтому сперва я вхожу в ее кабинет, чтобы она парой фраз привела меня в чувство, или как она любит говорит, в человеческий вид. И замираю, когда вижу в углу маленького мальчика. Перед ним книжка с картинками, раскраска, карандаши, но он сидит насупившись, сложив руки на груди. Парень, как я тебя понимаю, уверен, со стороны я выгляжу точно так же, только не настолько мило. Смотрю на Евгению вопросительно.

– Не знал, что у тебя…

– Арсен, познакомься, это Микаэл. Если будешь вести себя хорошо и подружишься, разрешит называть себя Майки. Он ждет здесь сестру, которая ждет собеседования. – Улыбка все шире расползается на лице Евгении, а в глазах блестит хитрость. Она так загорается, когда что-то задумала. Вот теперь я насторожен.

– Соискатель с ребенком? Жень, ты из ума выжила? – стараюсь сохранить строгое лицо и даже высказать все, что я думаю о ее идее взять на работу ассистентку с ребенком, небось, еще и универ только закончила. Но она быстро прерывает меня острым взглядом, а я почему-то – какого хрена? – тушуюсь.

– Знаю, знаю, но дай ей шанс, точнее – это она твой последний шанс, – играет бровями исчадие ада. Я уволю ее, точно уволю когда-нибудь. – Он не будет, – она запинается, подбирая слова, но сдается и просто тише произносит, – проблемой. Они здесь уже час, а я от него не услышала лишнего слова. Сидит спокойно, – говорит она, уже подойдя ко мне. Выглядываю из-за ее плеча и рассматриваю мальца. Он внимательно смотрит на меня, словно я собираюсь отнять у него все. – И она еще не сбежала, так что ставлю на то, что и дальше сможет тебя терпеть, – хлопает меня по плечу.

– Доиграешься, Женечка Григорьевна, сама будешь носить мне кофе.

Она хмыкает и возвращается на свое место. На ее лице написано любопытство. Что-то в этой ситуации ее забавляет, но у меня нет сейчас ни желания, ни настроения с этим разбираться. Разворачиваюсь и направляюсь к своему кабинету.

Дверь в приемную открыта. Вхожу и замираю на пороге. Девушка стоит ко мне спиной и смотрится в зеркало. Закатываю глаза: снова самовлюбленная принцесса, которая большую часть времени будет проводить перед зеркалом, а оставшееся тратить на соблазнение. Знаем, проходили. Не то чтобы мне не нравилось, когда у меня под рукой, простите за каламбур, есть личное успокоительное, но работать же кто-то должен. Смотрю на девушку и понимаю, что она не смотрит на себя в отражении. Интересно. Приваливаюсь к косяку, меня она пока не заметила, сильно занята бормотанием и какими-то артикуляционными упражнениями? Что? Заинтригованно продолжаю наблюдать, пока она не поднимает глаза и не смотрит на свое лицо, репетируя мимику.

Меня пронзает молнией, в груди становится тесно, а по телу пробегает дрожь. Меня сейчас стошнит. Хочу развернуться и бежать. Никогда больше не видеть эти глаза. Точнее, чтобы эти глаза никогда не видели меня. Мне становится тяжело дышать, я снова там, в этой темноте, задыхаюсь. Бежать. Остаться без ассистента. Бежать. Но вместо этого предательские ноги делают шаг вперед, а голос произносит:

– Добрый день, проходите! – уверенным тоном говорю я, словно секунду назад не был готов исчезнуть, и, не глядя на нее, прохожу мимо и вхожу в свой кабинет. Главное, не смотреть ей в глаза. Не знаю, почему, но я не хочу знать, помнит ли она что-то с той ночи, помнит ли она меня. Вешаю пиджак трясущимися руками на спинку стула, чувствуя спиной, как неуверенно она входит и останавливается у стола. Молчит.

– Присаживайтесь, – бросаю я резче, чем планировал. Сажусь и сразу хватаю ее резюме – спасибо, Евгения – и прячу за ним лицо. Бумага шуршит под дрожащими пальцами, и я ненавижу себя за эту слабость.

– Добрый день, – тихо произносит она. Голос нежный, но хрипловатый, как будто из него вычерпали всё тепло. – Меня зовут Анастасия, я на соискание должности ассистента, – уже чуть увереннее. Далее следует пауза, я делаю вид, что изучаю резюме, она делает вид, что не тревожится и просто ждет.

У нее неоконченное высшее, 3 курса факультета журналистики окончены на отлично, опыта работы нет, достижений и наград нет. Что я ищу? Отослать ее, вы нам не подходите и дело с концом. Мне только не хватало сейчас каждый день шарахаться от нее, от воспоминаний, от желания…

– Вы приняты. Рабочий день с 9:00 до 18:00, но иногда потребуется задержаться, командировки по требованию, возможно, вызов в выходной. Все безусловно оплачивается. Стиль одежды деловой. Джинсы и футболки оставьте для барбекю на уик-эндах. Желательно умение варить вкусный кофе.

Она втягивает воздух, хочет возразить? Ошеломлена? Что-то спросить? Спроси, я сам не знаю, какого черта творю. Видимо, все же я мазохист, или окончательно сошел с ума. Видимо, все-таки получил травму головы. Или меня пришибло чувством вины.

– Но вы пока на испытательном сроке до первого замечания, опоздания и отгула. Мне нужна вторая рука, – Айдар сейчас бы отпустил пошлую шутку, – которая будет всегда готова. Вам подходит? Есть вопросы?

– В чем подвох? – её голос звучит спокойно, но я чувствую, как внутри неё эта фраза дрожит, словно натянутая струна.

Хочется рассмеяться, но приходится сдерживаться. Оставляю резюме и поворачиваюсь к компьютеру, у меня же столько важных дел. Хотя на экране – только пустая рабочая панель и отражение уставшего лица. Закатываю мысленно глаза.

– Никаких подвохов: тяжелая, изнурительная, стрессовая работа. У меня нет времени проводить поиски, поэтому вы приняты до первой осечки. Мне срочно нужен ассистент.

– И даже не спросите, умею ли я включать компьютер? – голос у неё уже с оттенком иронии, тонкий щит, за которым она пытается спрятать страх.

Я чуть не поперхнулся воздухом и на мгновение растерялся.

– А вы умеете включать компьютер? – переспрашиваю как идиот.

– Безусловно, умею, – произносит она тоном, словно говорит с умственно отсталым. – Это был ритори… а впрочем неважно. Спасибо, господин Давыдов, до завтра. – Она встает, задерживается на секунду, будто ждет, скажу ли я еще что-то, потом выходит из кабинета. И только тогда мне удается сделать глубокий вдох.

Какого черта?

Я роняю голову в ладони, чувствуя, как всё напряжение дня скручивается в один тугой узел где-то между лопатками.

Ана

Сегодня мой первый рабочий день и мне нужно сконцентрироваться на этом вопросе, но я не могу, в моей голове, словно рой пчел, жужжат проблемы: Майки снова не пошел в сад, потому что эта воспитательница-вонючка позвонила в опеку и к нам сегодня или завтра должны приехать с проверкой. По какой-то одной ей ведомой причине, она объявила, что пока не разберемся с документами, сад не может принять ребенка. Ну бред же! Может, стоит все же в министерство написать? И все это именно в первые дни моей новой работы…

Хотя после разговора по телефону с сотрудником опеки я немного успокоилась, он обещал заехать вечером, когда я вернусь с работы. Но возможно он усыпляет мою бдительность? Марта сможет в эти дни посидеть с Майки до 6, но вдруг мне придется задержаться? Тревожность зашкаливает и рисует сценарии, которые не имеют ничего общего с реальностью, но мой мозг отказывается останавливаться, подкидывая мне все больше поводов для тревоги. Третий раз захожу в комнату и не помню, зачем мне надо было сюда.

Подхожу к зеркалу, рассматриваю, не забыла ли ничего: легкий макияж, волосы расчесаны, одежда – не совсем соответствует уровню компании, но что имеем, не нравится, пусть выплачивают аванс, я куплю деловой костюм. Дезодорант, духи, часы… так зачем же я сюда пришла? Проверяю сумку, все тоже на месте, документы, кошелек, телефон, расческа, ежедневник и ручка, может, взять еще одну ручку? Отбрасываю идею, неужели в офисе не будет ручки. Снова поворачиваюсь к зеркалу, пытаюсь улыбнуться, но выходит какой-то вымученный оскал. Дыши, Ана, дыши. Выхожу из комнаты и иду к выходу, когда до меня доносится голос Майки:

– Нана, ты забыла кофе! Марта говорит, что нужно выпить для храбрости!

Сдерживаю смешок и делаю мысленную пометку, поговорить с подругой о воспитании детей.

– Спасибо, Майки. Я разволновалась и забыла.

– А почему ты волнуешься?

– Я устроилась на новую работу и переживаю, что не справлюсь!

Он хихикает и внимательно смотрит на меня. Я жду, когда он что-то скажет на это. Но его еще больше распирает от смеха, хоть он и пытается сдержаться. Не выдерживаю:

– Что тебя рассмешило?

Он качает головой, не признаваясь. Но обычно этот жест означает: попроси меня получше.

– Майки-и-и-и, – тяну я, придав голосу серьезные нотки, но подхожу ближе и начинаю щекотать.

Он заливается смехом и сдается:

– Скажи им, что ты не е…э…как же там, а, не ебанутая палочка и можешь работать без электричества, но если будут тебя раздражать, ударишь током.

Я на миг столбенею, услышав матерное слово из уст ребенка, краснею, но потом разражаюсь таким смехом, вспоминая ситуацию, о которой говорит Майки, хоть и не понимает сути и значения слова. Когда я в очередной раз ругалась с его воистину, простите, ебанутой воспитательницей, то не сдержалась и обозвала эту дуру не слишком цензурно. Ну как есть! Майки тогда было три годика и он не понимал многих слов. Пришлось объяснять, что я просто хотела сказать, что эта тётя наэлектризовалась как эбонитовая палочка, о которой он узнает в школе, и ведёт себя, как будто её током ударило! Конечно, я слежу за речью при ребенке.

Эту историю Майки естественно рассказал в красках родителям, так как считал, что это нечто безумно интересное – ябеда! Но на удивление меня не поругали, мама только поджала губы и решила отпрашиваться с работы, чтобы впредь самой забирать Майки из сада, раз мы с Клавдией Петровной «не нашли общего языка». Отец закатил глаза – конечно, когда мама отвернулась, – и втайне от нее даже похвалил за сообразительность и умение выкручиваться в неожиданных ситуациях. И пообещал, что поговорит с мамой о ее решении.

Воспоминания всколыхнули запертые чувства, которым я не позволяю вырываться наружу, чтобы не расклеиться. Точно не сейчас, поэтому просто обнимаю Майки – долго, крепко, спасительно. Он сопит, но не вырывается. Понимает. Возможно, а хотя даже точно, тоже чувствует нехватку тепла, которое дарили нам мама с папой. Ему тоже тяжело, я замечаю в его поведении, но психолог убедила меня, что все пока как должно быть. Поэтому я стараюсь чаще быть рядом с Майки, чтобы хоть как-то помочь. Но по одной проблеме зараз.

– Посмотришь пока мультики, Марта придет через 15 минут, а мне надо бежать, а то опоздаю.

– Задержишься, – бормочет брат.

– Что? – не сразу понимаю, мысли уносят не в ту степь, начинаю думать, что мне придется задержаться дома до прихода Марты, но Майки возвращает меня в реальность.

– Правильно не «опоздаю», а «задержусь».

Может, я сейчас заплачу? Что может быть трогательнее, чем сцена, где пятилетний брат проводит сеанс терапии для старшей сестры. Слишком рано пришлось ему повзрослеть. И как же мне хочется продлить его детство, дать ему все…

Глаза сухие. Тяжело вздыхаю, улыбаюсь Майки и машу на прощание.

Если сейчас эта рухлядь, которая в накладной, скорее всего, числится как новый высокотехнологичный автобус, не тронется, я опоздаю. Шикарно. Уволена, не проработав ни дня. Может, я пешком быстрее добегу? Что лучше: опоздать на несколько минут или ворваться вовремя, но растрепанной и бездыханной?

В итоге – оба варианта одновременно.

Я врываюсь в холл, и охранник, кажется, хочет перекреститься. Но я завидую его выдержке, он улыбается мне. Возможно, просто сдерживает смех. Еще бы, в холле вижу себя в зеркало: волосы растрепались и выползли из-под резинки, дыхание сбито, нос покраснел от ветра. Прекрасно.

По пути меня встречает Евгения Григорьевна, выдает бейдж, папку и, ускоряя шаг, выпаливает на ходу:

– Срочно в кабинет к Арсену Тимуровичу. Он уже ждёт. С утра злющий как собака, чуть не сорвалась встреча. Вот, – вручает мне еще одну папку. – Там документы для делегации, тебе нужно их подготовить.

Не дав мне и вымолвить слова, задать вопрос, что подготовить и как, Евгения сворачивает в сторону отдела кадров.

Мой первый день. Ни объяснений, ни инструкций. Только имя Арсен Тимурович звучит, как приговор.

Я влетаю в приемную, но замедляюсь, словно впереди минное поле. Дверь в его кабинет приоткрыта, и я замечаю, как он стоит у окна. Высокий, с идеальной осанкой, словно выточен из мрамора. Свет скользит по линии плеч, подчёркивая точёный профиль. Костюм сидит на нём безупречно – не просто по меркам, а как будто сшит на вдохновении. Бросаю документы на стол, стараюсь быстро привести волосы в порядок, восстановить дыхание и делаю шаг в кабинет.

Ни одного взгляда в мою сторону.

– Доброе утро, – бормочу.

Он не отвечает. Лишь сухо, почти машинально:

– Вы опоздали. На сервере лежат файлы с пометкой "HOLAMEL". Их нужно распечатать, разложить по папкам. Подготовить распечатки и отчеты, Евгения должна была передать. Презентация в 10:00, – выпаливает он на одном дыхании, словно не человек, а робот, которому не требуется делать вдох.

– И… кофе. Чёрный. С одной ложкой сахара. Немедленно.

Ни имени, ни «пожалуйста», ни вежливого взгляда. Только голос – ровный, хладнокровный, как будто я… мебель. Новая, пока ещё непроверенная. Японский робот, запрограммированный на конкретные задачи и не требующий ничего, кроме выбора функций.

Я киваю, глотаю обиду и выхожу из кабинета. В углу приемной закуток, возможно это так называемся кухня.

Кофе. Я умею варить кофе, на предыдущей работе часто подменяла бариста. Но здесь другая кофемашина, другой сорт кофе. С первой зарплаты схожу к врачу – нервы ни к черту. Ладони потеют, чуть не выронила пакет с зернами. На столе – три кружки, я гадаю, какую выбрать. Беру самую сдержанную, вряд ли этот айсберг пьет кофе из кружки с миньоном.

Когда кофе готов, ставлю на поднос, но предательские руки так трясутся, что я боюсь все выронить, пролить. Ана, черт возьми, соберись. Отбрасываю идею с подносом и несу просто в чашке. Интересно, его величество переживет такое пренебрежение этикетом?

Войдя в кабинет, вижу, что он уже сидит за столом и что-то внимательно рассматривает в экране компьютера. Снова ноль реакции. Ставлю чашку и так же незаметно пытаюсь уйти, когда он берёт чашку, не глядя, делает глоток – и отдёргивает руку, словно обжёгся. Лицо кривится, хотя он пытается сдержаться.

Смотрит на кружку, потом – мимо меня. Протягивает брезгливо ее мне:

– Вы серьёзно?.. – он выдыхает, почти раздражённо. – Это… отвратительно. Я просил кофе, а не соленый раствор песка, который к тому же скрипит на зубах.

Я растерянно молчу. Сейчас меня уволят. Я стою, как глупая, с этой кружкой, будто предлагаю ему свою беспомощность в фарфоре. Хочется исчезнуть, закричать, бросить: «Ну и варите свой кофе сами, ледяное чудище!»

Может, теперь я заплачу? Но я не плачу. Слёзы как вода в колодце – если ты долго не черпаешь, она просто уходит.

– Займитесь лучше документами. Время идёт, – бросает он пренебрежительно, но не повышая тон. Просто отрезает, и всё.

Молча выхожу, сажусь на рабочее место. Надо включить ноутбук, но я не шевелюсь. В груди щемит. Я сжимаю пальцы до боли. Руки дрожат, а в горле – ком. Я ненавижу, когда меня трясет от беспомощности. Это делает меня маленькой, слабой. А я больше не слабая. Я не имею права быть слабой.

Арсен

Я не смотрел ей в глаза, потому что боялся: стоит взглянуть – узнает. Стоит взгляду зацепиться – не смогу разорвать. Больше не дам ей отвернуться и закрыть глаза первой. Больше не потеряю. Я не хотел грубить, я лишь хочу держаться на расстоянии. Без тепла, без эмпатии, без права на близость.

Я не имею права.

Но кофе оказался горьким. Или она. Или всё сразу.

Я понимаю, что веду себя как полный придурок. Жестокий, непримиримый, грубый. Иногда мне кажется, что я не способен на мягкость или какую-то нежность. Да какой там, я даже на понимание не способен. Постоянная гонка, жесткие дедлайны, обнаглевшие подрядчики, жадные инвесторы и жаждущие откусить от тебя кусок конкуренты – весь этот ритм и образ жизни, вероятно, сломал что-то во мне.

Постоянная попытка быть сильнее, быстрее, лучше превратил меня в бесчувственного робота. Когда я испытывал хоть какие-то чувства, которые способны дарить мне тепло или улыбку? Последний раз, вероятно, когда ворвался в кабинет отца, ожидая услышать заветные «Я горжусь тобой, сынок», вместо чего в моей памяти теперь выбита «Ты мог лучше».

Мог, но для чего? Во имя чего и за счет чего? Отец был лучшим. Но только в бизнесе. А для семьи? Да и была ли – семья. Мой терапевт говорит, что мне навязали модель семьи и нужно сломать, переписать сценарий. А как? Если мне двадцать семь, а я не способен даже построить хоть какие-то отношения с женщиной. Если бы в нашем обществе у мужчин не было негласного карт-бланша, меня еще недавно вполне можно было назвать шлюхой. Но в мужском роде почему-то это слово приобретает другую форму и читается как «альфа-самец», причем с положительной коннотацией. Вот вам магия вне Хогвартса. Или как в фильме «легким движением руки слово «шлюха» превращается, превращается…»

Где-то чувствуется полнейшее надувательство, но мне ли совершать революцию? Я не создан для семьи, потому что не знаю, как быть лучшим для кого-то. Как заставить охладевшее к жизни сердце биться ради кого-то. Оно замерло с последним вдохом матери, единственной, к кому я испытывал хоть что-то похожее на любовь. Хочется вернуться в прошлое, встряхнуть и отца и мать и заорать: научите меня любить.

Но знали ли они сами, что такое любовь?

Ни ссор, ни нежности, ни настоящей близости. Всё было тихо, выверено, чуждо. Возможно, это был брак по расчёту, семейный союз, в котором каждый просто выполнял свою роль. Он – авторитет, она – тень. Может быть, когда-то они пытались, но очень быстро перестали. Я рос в этом молчании и научился принимать его за норму.

Отец… меня он любил, но по-своему, как объект, как идею, как отражение собственных представлений о том, каким должен быть сын. Пока я соответствовал этому образу, он хвалил, говорил, что гордится, даже смотрел с теплом – сдержанно, но я чувствовал. А стоило мне свернуть с линии, сделать что-то по-своему, а не по лекалам – его взгляд тут же становился холодным, как металл. Стоило ошибиться, как я слышал всегда одну и ту же фразу.

«Ты портишь всё, к чему прикасаешься», – он произносил это с такой уверенностью, будто выносил приговор, а не пытался понять. И я верил. Слишком долго верил.

Я знаю, как любовь выглядит со стороны – смотрю на своего друга Айдара и его жену и вижу эту любовь. Или же несколько минут наблюдений из окна за Аной и Майки уже показало мне, как выглядит семья, в которой любовь что-то безусловное. А я… я не знаю, как это ощущается. Как быть внутри, а не снаружи. Как впустить в себя это чувство, если тебя всю жизнь учили, что оно даётся только тем, кто не подводит. И каково это – любить, ощущать любовь, мне никто уже не расскажет.

Может, я груб с ней, потому что завидую? У нее, казалось бы, нет ничего: ни денег, ни образования, у нее проблемы с органами опеки, но она улыбается каждый гребаный раз, когда рядом этот ребенок.

А может моя грубость – это крик утопающего о помощи? Посмотри, я тону под ворохом своей ненависти и страха, заметь меня, вытащи. Какой парадокс. Всячески избегать ее, зная, что, как только она увидит мои глаза, то узнает и возненавидит, но при этом хотеть, чтобы она меня увидела. Увидела по-настоящему. Почему мне кажется, что только она еще сможет увидеть меня.

Письмо от Алексея на электронку упало глубокой ночью, в то время, когда город на минуту замирает, притворяясь спящим, а на самом деле внимательно слушает, как ломаются чьи-то жизни в переписках, звонках и отчётах.

Я не строил иллюзий – чудес здесь не бывает, во всяком случае, для таких, как я, чья жизнь давно превратилась в бесконечный процесс тушения чужих и своих пожаров.

Но всё же, где-то глубоко внутри, на уровне почти детской наивности, оставалась надежда, что, возможно, на этот раз обойдётся без предательства.

«Подтвердили. Утечка шла через Мари. Доступ случайный – общие файлы, внутренние рассылки. Связалась с Волковым в соцсетях, сливала материалы с анонимного аккаунта. Похоже, не осознавала масштабов последствий. После первой публикации не вышла на работу, уволилась без объяснений, телефон отключила, квартира пуста».

Я перечитывал этот отчет не потому, что не понял с первого раза, а потому, что не хотелось верить в то, что всё оказалось настолько банально.

Не корпоративный шпионаж, не многоходовая атака конкурентов, не хитроумные интриги на совете директоров, а просто – обиженная девочка с доступом к папкам, случайно оказавшаяся слишком близко.

И, как всегда, самые болезненные удары наносят не враги, не оппоненты с лицами на первых полосах, а те, кого ты по каким-то причинам подпустил близко. Те, кого не заметил, кто оказался рядом не по делу, а случайно.

Я мог бы приказать найти её, вытащить из любого подполья, заставить объяснить, зачем она это сделала, заставить платить за то, что мне снова приходится вытаскивать из грязи не только своё имя, но и репутацию компании, отцовское наследие, чужие рабочие места, которые для кого-то значат больше, чем очередная скандальная колонка. Но смысла в этом не было.

В этом городе таких, как она, слишком много, и если мстить каждому, кто однажды решил хайпануть за твой счёт, не хватит ни сил, ни времени, ни желания жить дальше.

Волков нашёл слабое звено. И он не остановится. Он будет ждать новой ошибки, новой уязвимости, новой случайной Мари, которая, сама того не понимая, поставит жирное пятно на моей биографии.

Что ж, пусть ждёт. Я научусь быть осторожнее. Хотя бы на время. В мыслях скользнула предательская мысль проверить Ану. Интересно, Алексей раздобудет все, что надо, или можно считать за конфликт интересов? Отогнал идею отправить запрос на проверку, то ли доверился чутью, то ли оказался не готов к результаты, который может не понравиться.

За два дня, которые превратились в нечто среднее между изнуряющим марафоном и бойней без правил, мы сделали то, что обычно в таких компаниях пытаются согласовать неделями, собирая бесконечные совещания и рисуя бесполезные презентации с модными словами.

Евгения, как всегда, работала быстрее, чем я успевал думать, выстраивая информационный щит из пресс-релизов, комментариев для СМИ и заранее прописанных вопросов-ответов, которые разлетались по редакциям ещё до того, как журналисты успевали придумать новые поводы для заголовков. Эта женщина не переставала меня поражать своей многозадачностью. Ана взяла на себя переговоры с медиа, юристы собрали исковое заявление. Я не обольщался: выиграть дело с журналистом, который умеет лавировать между фактами и домыслами, почти невозможно. Но в подобных историях выигрыш – это не приговор, а сам факт действия. Ты не молчишь, не выглядишь загнанным зверем. Ты создаёшь ощущение контроля.

Я сам, без пиарщиков и помощников, обзвонил ключевых клиентов и партнёров, хотя каждый из этих разговоров напоминал операцию по обезвреживанию мины: не знаешь, на каком слове сработает детонатор.

Говорил спокойно, жёстко, без обиняков: да, не святой, да, автомобиль – виновник ДТП с погибшими, нет, никого не подкупал, да, оправдан за неимением состава преступления. Напомнил, что бизнес живёт не эмоциями, а цифрами, контрактами, поставками и деньгами, которые мы приносим друг другу. И если они умеют считать – панику отложат до следующего кризиса.

Маркетинг и PR перебросали новостные ленты сухими сообщениями о новых контрактах, развитии проектов и стратегических партнёрствах, как будто бы никакой бури в медиаполе не существовало.

Цифры – это единственное, что любят инвесторы, когда не любят тебя.

И всё это время я ощущал, как за гладким фасадом действий гудит пустота. Как организм, привыкший работать на пределе, не замечает усталости, пока не наступит ночь, в которую всё равно не уснёшь.

Волков хотел шоу. Он ждал, что я начну оправдываться, что появлюсь в интервью с виноватым лицом, что попытаюсь объяснить, как всё это произошло. Но шоу он не получил. Я дал ему тишину, потому что с такими, как он, нельзя играть по их правилам. Они питаются чужими реакциями, а я просто убрал реакцию из уравнения.

Арсен

Утро начинается с хриплого кашля за дверью. Не громкого – но достаточного, чтобы я услышал даже сквозь перегородку. Какого черта?

Я не сразу узнаю голос. Но через пару секунд понимаю – это она. Ана.

Прекрасно. Еще вчера она была в порядке, гневно фырчала на мои выпады, а теперь…