Выход из травмы. Исцеление души через тело

Традиционная западная терапия предполагает наличие жестких границ между пациентом и врачом. И причины этого вполне очевидны. Однако такой подход исключает возможность двусторонней связи и не позволяет первому осознать, что доктор – тоже человек и что единственное различие между ними в том, что терапевт уже овладел инструментами и навыками, которые теперь передает клиенту.

Я считаю, что в процессе терапии основное внимание всегда должно уделяться клиенту, однако убеждена в необходимости двусторонней связи. Искренне верю, что пациентам полезно узнать, что их доктор ничем от них не отличается и что он сам сталкивался с болью и травмами. По сути, именно на основе этого эмпирического опыта терапевт и может давать советы. Я пришла к выводу, что практикующий врач способен довести своих подопечных до тех результатов, до которых дошел сам.

По этой причине я часто рассказываю клиентам одну историю, а после объясняю, как мне удалось достичь такого уровня осознания.

Вот моя история. Утро 18 июня 2016 года начиналось как обычно. Я проснулась ни свет ни заря и больше не смогла заснуть, что для меня не редкость. Отказавшись от попыток погрузиться в сон, я вылезла из постели и пошла в кабинет. Примерно через двадцать минут туда вошел мой муж Билл и с нежностью спросил: «Обнимашек кто-нибудь хочет?»

Я поспешила обратно в спальню, муж обнял меня, и через три секунды я уснула. Мы пролежали так несколько часов, пока не зазвонил будильник. Я проснулась и сказала Биллу: «Это были самые лучшие объятия в моей жизни!»

Билл встал и начал готовиться к парусной регате, в которой участвовал. Регата продолжалась уже несколько дней, и на данном этапе гонки лодка мужа лидировала. Он был возбужден и полон оптимизма, хотя последние пару дней у него болел живот.

Пока Билл готовился к отплытию, я нежно поцеловала его на прощание, и мы оба практически одновременно произнесли: «Я люблю тебя». Он ушел в ванную, а я вышла из дома и присоединилась к своей группе велосипедистов примерно из двадцати человек, чтобы отправиться с ними на прогулку.

Пару часов спустя я ехала на велосипеде, когда зазвонил телефон. Я посмотрела на экран и увидела несколько пропущенных вызовов: от парня, с которым плавал Билл, и от кого-то из его офиса. Очевидно, его знакомые пытались со мной связаться. Первым делом я подумала: «О Господи! Надеюсь, Билл не пострадал на яхте!»

«Мне придется остановиться!» – крикнула я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Сейчас я даже не помню, кому первому перезвонила, но знаю, что кто-то сообщил мне, что Билл в то утро так и не появился на регате. Он не пришел на завтрак, который должен был посетить перед соревнованиями. Я позвонила домой, но никто не ответил. Тогда я позвонила нашему швейцару, попросила его подняться в квартиру и проверить, там ли Билл.

В этот момент я уже знала, что муж мертв. Не могу объяснить, откуда взялась у меня эта уверенность; я просто знала. В течение предыдущих шести месяцев у меня было повторяющееся предчувствие, что он умрет, хотя никаких логических причин так думать не было. Более того, я твердо знала, что Билл умрет в нашей квартире в Чикаго и что, когда это произойдет, меня не будет рядом. В последние несколько недель эти предчувствия становились все более интенсивными и частыми. Последнее возникло накануне вечером, когда мы с супругом шли на ужин. Я случайно оглянулась и посмотрела на Билла, который шел позади меня. В его глазах я увидела смерть. Не знаю, как это объяснить. В тот вечер, когда мы шли по улице, на которой бывали не менее пятидесяти раз, Билл указал на здание, где он жил с папой после колледжа. Он редко рассказывал о своем отце и уж точно никогда не показывал мне это здание.

Когда швейцар вошел в нашу квартиру, он обнаружил Билла на полу в ванной; тот лежал без признаков жизни. Мы не стали проводить вскрытие по религиозным причинам, но, учитывая все обстоятельства, я абсолютно уверена, что муж умер от разрыва аневризмы брюшной аорты.

Возвращение в Чикаго заняло больше часа, но я даже не помню, как ехала в такси, если не считать звонка родителям. Меня охватил ужас при мысли о том, что придется сообщить им эту новость; они очень любили Билла.

Как я справилась со смертью Билла

Билл был любовью всей моей жизни. Мы поженились поздно – всего за шесть лет до его смерти в возрасте 65 лет. Я всегда думала, что у нас будет гораздо больше времени, но вышло иначе.

Тем не менее смерть мужа не выбила меня из колеи. Я объясняю это тем, что до его ухода я уже проделала огромную работу над собой, а также вместе с Биллом. За период нашей совместной жизни мы сообща прошли мощный путь роста, который включал в себя и SE (и я благодарна за это Богу!). И теперь мы продолжаем этот путь вместе; просто путешествие выглядит не так, как мы себе представляли.

Раньше я бы никогда не подумала, что сумею пережить боль и страдания от потери Билла, не утратив связи с окружающим миром. Для меня это был новый, удивительный опыт. Я привыкла не искать поддержки в людях и долгое время отказывалась от их помощи. Вероятно, именно благодаря новой способности поддерживать связь, даже в самые трудные моменты, я смогла преодолеть свою старую модель поведения. Кроме того, я ни на минуту не забывала, что, какой бы болезненной ни была потеря Билла, в долгосрочной перспективе со мной все будет в порядке.

Я очень любила Билла, однако наши отношения были далеки от идеальных. У нас были проблемы, в том числе из-за резких перепадов его настроения. По этой причине я иногда чувствовала себя в отношениях небезопасно. К тому же я пришла к этому союзу со своим багажом тревог. До знакомства с Биллом я провела пятнадцать лет в работе с психотерапевтами, пытаясь решить одну проблему: огромное количество страха и тревожности, которые я носила в себе из-за потери родителей. Но несмотря на все сеансы я так и не преодолела страх, не вышла за его пределы. А когда мы с Биллом поженились, мой страх передался ему. Однако мы оба были готовы работать над собой и нашими отношениями, чтобы они процветали.

Хотя у каждого из нас свои страхи, я считаю, что все мы в той или иной степени ждем, часто подсознательно, что человек, с которым мы заключаем брак, исцелит все наши внутренние раны. Разумеется, этого не происходит, наступает разочарование, за которым следует цикл попыток преодолеть его и, возможно, даже повторение травм.

Первые годы отношений мы с Биллом то и дело травмировали друг друга. Каждый из нас винил другого в том, что он не дал нам необходимого. Затем, наконец, мы оба научились брать ответственность на себя. После этого удалось создать новый, гораздо более прочный фундамент для отношений, чем тот, что был у нас изначально. Мы создали для себя безопасную среду. Не поймите меня неправильно, это было нелегко. Но самое прекрасное – то, что мы оба справились с этой работой как сообща, так и по отдельности.

Удивительно, но именно благодаря этой работе я взяла себя в руки и справилась, когда в моей жизни произошло то, чего я боялась больше всего на свете. Я могла бы обвинять Билла в том, что он меня бросил. Могла бы отгородиться от окружающих, от себя и своих болезненных чувств. Я могла бы погрязнуть в тревоге, вернуться к прежним разрушительным привычкам. Раньше я бы так и поступила. Однако на этот раз я не поддалась искушению. Даже в период тяжелейшего кризиса в жизни, вызванного потерей, я помнила, что мое тело всегда знает, как правильно действовать, и начала практиковать то, чему меня научил метод SE. И вот почему: благодаря своей работе и практике SE я наконец-то смогла добраться до того места в жизни и внутри себя, где я чувствовала себя в безопасности. Ощутив эту безопасность, я приняла дискомфорт, который испытывала из-за своих основных проблем, включая самую большую из них – травму привязанности. Я переработала свои болезненные эмоции здоровым и конструктивным образом. Не пыталась убежать или замкнуться в себе, как случалось раньше, а стала открыто выражать свои чувства. Я больше не боялась собственных эмоций, какими бы разрушительными они ни казались в определенные моменты.

Вот как протекала моя жизнь после потери Билла. Я отчетливо помню, что на следующее утро после его смерти подумала: «О Боже! Мне так больно, что я едва ли смогу встать с постели». Однако я приняла осознанное решение пройти через эту боль и печаль в надежде, что однажды наступит день, когда Билл не будет первым, о ком я подумаю, проснувшись утром. Я поступила так не потому, что пребывала в состоянии шока или оцепенения. Я позволила себе каждой клеточкой тела прочувствовать боль, разрешила ей пройти через меня. Я осознала, что для этого потребуется поддержка как от самой себя, так и от окружающих. Первые три месяца после смерти мужа я старалась каждый вечер планировать ужин с друзьями и близкими. Я продолжала жить полной жизнью и взаимодействовать с миром. Спустя несколько месяцев я уехала из Чикаго (где у Билла был бизнес и где мы проводили лето) и вернулась в наш дом в Финиксе, где, как мне казалось, я могла лучше сосредоточиться на работе.

Важно отметить: все вышесказанное не означает, что я не страдала от горя. Я в полной мере ощутила эту боль и позволила себе полностью ее пережить. Однако я находила и ценила моменты радости даже в разгар страданий, что было не менее значимо. Очень часто в жизни, будь то из-за горя или любой другой формы травмы, эмоциональной или психологической боли, мы полагаем, что можем испытывать лишь одно из двух – либо радоваться, либо страдать. Точнее, мы считаем, что можем получить одно только за счет другого. Но это не так. Мы способны и даже созданы для того, чтобы испытывать множество эмоций и переживаний одновременно. Это неотъемлемая часть нашего человеческого опыта и нашей природы. Я помню, как смеялась всю неделю после смерти Билла. Естественно, случалось много моментов, когда я плакала, но у меня хватало сил на оба этих чувства. Поскольку я позволяла себе испытывать и то и другое и отказывалась изолироваться от своих чувств, моя нервная система нашла способ не только выжить, но и процветать даже в условиях травмы и неизвестности.

Это стало возможным благодаря тому, что я потеряла Билла в тот момент, когда моя нервная система находилась в стабильном состоянии. Я не воспринимала мир как опасное место. Напротив, чувствовала, что он готов меня поддержать. Я знала, что мир способен предложить мне ресурсы, которые позволят пережить вызванные смертью утрату и боль.

Смерть Билла стала воплощением моего самого большого страха. Я убеждена, что как раз в самые трудные периоды жизни у нас есть возможность взрастить внутри наибольшую устойчивость. Именно в такие моменты мы можем почувствовать себя творцом своего опыта и осознать: я в состоянии пройти через любые испытания.

Борьба с телом

Я прекрасно понимаю, почему моим клиентам так не хочется находиться в своем теле, сталкиваться со своей болью. Я сама провела много лет в непрестанной борьбе с телом.

Я выросла в семье представителей высшего среднего класса, еврейской в первом поколении. В нашей семье было много эпигенетических проблем, что привело к различным неврозам. Мои родители не умели общаться и не знали, как воспитывать детей. Дом моего детства часто был наполнен криками.

В шесть лет я позвонила в лагерь для беспризорных детей и записалась на восьминедельные занятия. Меня переполняла решимость вырваться из этого хаоса. Я отчетливо помню, как в девять лет лежала в постели и слушала, как ссорятся родители. Было страшно, и я со слезами на глазах думала о том, как все это ужасно. Я не чувствовала себя в безопасности. Скандалы и неразбериха в доме усугублялись тем, что в раннем возрасте (от полутора до трех лет) я перенесла серию операций на глазах. Из-за этого я тоже испытывала много страха. В то время я бы не смогла этого объяснить, но моя нервная система была на пределе на протяжении всего детства.

Хочу подчеркнуть, что, хотя непредсказуемость и хаос детских лет оказали влияние на мою жизнь, в семье никогда не было недостатка в любви. Взрослые постоянно говорили, как сильно меня любят, и я чувствовала себя любимой. Однако, несмотря на все их благие намерения, я не ощущала себя в безопасности.

Я справлялась с этим, поддерживая себя в постоянном движении. Я была активной девочкой и большую часть свободного времени бегала. В детстве наши маленькие тела обладают удивительной интуицией. Разумеется, в то время я не осознавала, что делаю, но теперь ясно вижу, что пыталась уравновесить свою неустойчивую нервную систему. Мне было трудно сосредоточиться, тяжело усваивать информацию, поэтому успешной ученицей я так и не стала. Рядом тогда не было никого, кто мог бы оказать мне помощь и поддержку. Позднее, в подростковом возрасте, я испытывала стыд за свое тело, потому что поздно расцвела.

Что действительно мне помогло, так это развитый инстинкт самосохранения. Мне удалось выжить как благодаря движению и беготне, так и благодаря тому, что я умела раздобыть нужные конспекты у одноклассников, которые не испытывали проблем с усидчивостью.

Помимо этого, было много неадаптивных моделей поведения. На первом курсе колледжа у меня развилась анорексия. Я перегружала себя физическими упражнениями и практиковала странные пищевые привычки, которые, казалось, должны были помочь мне ограничить потребление пищи. Я не могла найти покой и комфорт внутри себя. Чем больше я пыталась наладить связь с телом и создать ощущение комфорта, тем глубже я уходила в пучину своей травмы. Теперь я понимаю, что считала, будто единственный способ примириться с телом и обрести покой – это сделать его «идеальным», так или иначе. Думала, что это избавит меня от чувства стыда и хаоса. Но чем больше я старалась, тем хуже относилась к себе и своему телу. Я понимала, что со мной что-то не так, но не знала, как это исправить, а уж тем более, как докопаться до сути своих проблем.

Мне казалось, что тело – тюрьма и я заперта в ней. Все в моей жизни вращалось вокруг того, как я относилась к внешности в тот или иной момент времени. Если я занималась спортом (под этим я подразумеваю восьмимильную пробежку или сорокамильную поездку на велосипеде), питалась определенным образом и все остальное было «в порядке», тогда я могла более или менее спокойно существовать в мире. Однако если какие-то из этих составляющих отсутствовали (а позвольте заметить, для того, чтобы они соблюдались, требовалась масса физических, умственных и эмоциональных затрат), то и все остальное тоже выходило из равновесия. Я теряла чувство собственной значимости и ощущение безопасности, у меня портились отношения.

Моя жизнь была пропитана ригидностью[2], и со стороны могло казаться, что я держу все под контролем. Но то, что видели люди, было серьезным нарушением регуляции.

Я много лет пыталась изменить модели своего поведения, лезла из кожи вон, и каждый раз все оканчивалось полным провалом. Наконец, я почувствовала облегчение, воспользовавшись методом SE. Однако сначала мне пришлось смириться с ощущением дискомфорта, от которого я так долго пыталась убежать.

Прежде чем открыть для себя SE, я познакомилась с осознанностью. Для меня это стало важным шагом на пути к пониманию тела. Спустя много лет после начала практики разговорной терапии я спросила своего психотерапевта, почему мне по-прежнему тревожно и некомфортно. Он рассказал мне об исследованиях Джона Кабат-Зинна, профессора Гарвардского университета; он занимается медитацией, в основе которой лежит осознанность. Кабат-Зинн – автор первого исследования по снижению стресса и тревоги с помощью осознанности, известного как MBSR[3]. Его работы показали, что методы, основанные на осознанности, эффективнее, чем традиционные психологические, и позволяют улучшить как психическое, так и физическое здоровье. Эти исследования послужили основой для создания Института при больнице общего профиля штата Массачусетс, которым сейчас руководит Кабат-Зинн.

К тому времени, чтобы справиться со своей тревогой, я была готова на все. Я незамедлительно купила подушку для медитации и один из компакт-дисков с записями практик Джона Кабат-Зинна. Я начала с пятиминутных сеансов и постепенно довела их продолжительность до десяти минут. Через какое-то время я могла медитировать по двадцать минут два раза в день. И с каждым днем замечала, как снижается уровень тревожности.

Я была заинтригована и решила пройти недельный семинар по медитации в MBSR. Мне все нравилось, за исключением медитации на сканирование тела, которой я избегала на компакт-дисках как чумы. Однако на самом ретрите я была вынуждена в ней участвовать. Медитация на сканирование тела длилась целый час, и мне пришлось нелегко. Она быстро помогла осознать, насколько я оторвана от своего тела. Ведущий медитации попросил нас почувствовать свои ноги, и я поняла, что не чувствую свою ступню. Я знала, что она на месте и я могу ею пошевелить, но я ее не чувствовала. Я была полностью отключена от своего тела. Как только сканирование тела завершилось, группа отправилась на обед, а моей первой реакцией было совершить тяжелую четырехмильную пробежку. Это был единственный известный мне способ успокоить свою нервную систему. Именно тогда на меня снизошло озарение, изменившее мою жизнь: я чувствовала свое тело только тогда, когда мне было больно. Это вызвало у меня любопытство. Я задалась вопросом: «Есть ли какой-то способ осознанно находиться в своем теле и испытывать при этом радость?» Мне было уже за сорок, а эта мысль оказалась для меня совершенно новой.

Скоро пришел ответ на мой вопрос. Я получала степень магистра в области психического здоровья, стажировка проходила в центре по борьбе с расстройствами пищевого поведения. Это была первая рабочая среда, где я чувствовала себя в полной безопасности. Проблем не возникало, все было просто новым опытом. Однажды я поделилась своими ощущениями с основательницей клиники Мией, которая также была моим руководителем. Она рассказала, что многие специалисты прошли обучение SE, и посоветовала пройти начальный курс. Совершенно не зная, на что подписываюсь, я согласилась на три года интенсивных занятий. Я была уверена, что хочу большего: больше безопасности, больше радости и больше присутствия в жизни. Именно во время этого тренинга для меня словно открылась дверь в новый мир, когда я начала догадываться, как травма внедряется в тело, воздействуя на нервную систему.

Писатель Экхарт Толле утверждает, что существует два типа эмоциональной боли, которую мы держим в теле: боль, которую мы несем из прошлого, и та, которую создаем в настоящем. Он считает, что эта боль является первоисточником всех драм, страданий и несчастий человечества. Я полагаю, Толле имеет в виду, что на наш нынешний опыт огромное влияние оказывает совокупный опыт, накопленный до этого времени. Непроработанные травмы могут накапливаться в теле и влиять на восприятие действительности. Я уверена, что у каждого из нас были ситуации, когда мы говорили человеку что-то, что казалось нам безобидным, а он сильно раздражался и буквально выходил из себя. Это проявление накопленной боли, из-за чего человек чувствует себя в опасности – не из-за вас, а из-за своих воспоминаний. А вы, не зная того, спровоцировали эту реакцию. Разумеется, все это происходит на подсознательном уровне.

Хотя это процесс подсознательный, тело часто намекает нам на глубокую эмоциональную боль, как это случилось со мной на пробежке во время ретрита осознанности. Когда я только начала понимать, что не умею чувствовать свое тело, если оно не болит, мой разум начал возвращаться к событиям прошлого. Я поняла, что в детстве боль была для меня механизмом выживания. Только когда я болела, мне уделяли внимание, возникало ощущение безопасности. Было и еще кое-что: моя мама всегда всего боялась. В глубине души я понимала, что если унаследую этот страх, то не смогу ничего изменить. Чтобы не испытывать его, я словно отключилась от своего тела. Так я вошла в цикл, который длился десятки лет и в котором периоды, когда я почти не позволяла себе чувствовать свое тело, чередовались с эпизодами, когда боль становилась единственным источником ощущений – но лишь строго определенных.

Как только я перешла к методу SE, очень быстро произошли две вещи. Во-первых, когда я все же начинала заниматься спортом, тело быстро становилось перевозбужденным. Я установила с телом связь и слышала его, когда оно мне говорило: «Это нехорошо». Во-вторых, я научилась слышать свое тело, когда оно чувствовало себя хорошо. Оно реагировало на мягкие движения, чувствуя себя спокойнее.

Как выглядит исцеление

Одно дело – понимать теорию, и совсем другое – применять на практике. Я вырабатывала в своем теле устойчивость, которая позволила бы мне открыться и принять боль. Эта перспектива пугала. Сначала я давала себе почувствовать эту боль понемногу, затем чуть дольше, а затем еще продолжительнее. Мне не нравилось открываться эмоциональной боли, но я не могла не заметить, как резко начала меняться к лучшему моя жизнь. Я также осознала, что боль не является постоянной – по крайней мере, если мы ее чувствуем и позволяем ей свободно проходить через нас. Помимо этого, я стала понимать, что могу сама управлять своей жизнью, а не пытаться контролировать внешние факторы с целью получить ложное ощущение безопасности.

Со временем я начала применять инструменты, о которых расскажу в этой книге. Я восстановила здоровый контакт со своим телом. Я прислушивалась к тому, что оно говорило мне о своих чувствах – приятных и нет… любых. Я оставалась с этими чувствами, пока они не проходили естественным образом. Постепенно пришло осознание, что мое тело способно справляться с болью здоровыми способами, и я смогла ее отпустить. Все это может показаться сложным, но по мере того, как вы будете использовать эти инструменты, вы начнете замечать – как и многие мои клиенты, – что все становится проще и больше не требует усилий. Ваши тело и нервная система стремятся вернуться к своему естественному здоровому состоянию. От вас требуется лишь создать пространство для того, чтобы это произошло.

Я обычный человек: не люблю, когда мне грустно, одиноко или страшно. Однако теперь я понимаю, что эти чувства возникают не просто так. Они пытаются донести до меня то, что я должна услышать, и помогают двигаться вперед. Когда я к ним прислушиваюсь, они мне все «высказывают» и «уходят», освобождая место для следующих эмоций и переживаний. Могу сказать честно: если раньше я была наполнена страхом и отстранена от самой себя, то теперь все иначе.

Я изменилась, развилась, жизнь стала более наполненной. Я чувствую и понимаю радость и связь так, как никогда раньше. Обещаю: если я смогла это сделать, то и вам это по плечу.

При мыслях о психологии в нашем сознании обычно возникают образы Фрейда и психоанализа. Мы воспринимаем ее почти исключительно как вербальный и когнитивный процесс.

Когда я впервые рассказываю людям о телесно-ориентированной психологии, приходится объяснять, что, хотя она и сосредоточена на работе с нервной системой, она не является полностью невербальной. Разговорная терапия ориентирована на анализ истории, а метод SE раскрывает и исследует, как наша история влияет на тело. Другими словами, в телесно-ориентированной психологии на разговорах вы далеко не уедете. В SE мы рассматриваем тело как главный источник коммуникации. Чтобы исцелиться, нужно слушать, потому что тело может рассказать нам то, чего никогда не выразить словами.

Терапия «сверху вниз»

Те формы терапии, с которыми мы чаще всего сталкиваемся в современном мире, – психодинамическая (более известная как разговорная терапия), когнитивно-поведенческая (КПТ) и диалектическая поведенческая терапия (ДПТ) – это все подходы «сверху вниз». Они учат людей менять свои мысли и поведение. Хотя на поверхностном уровне такой принцип коррекции может быть эффективен, он не позволит добраться до сути проблемы. Он не затрагивает основную часть, которая нуждается в исцелении.

Терапия «сверху вниз» имеет право на существование. Я считаю, что есть определенная польза в том, чтобы понять и осознать свою историю и наполниться ощущением, что собеседник тебя слышит. Нередко травма возникает вследствие чувства, что нас не слышат и не понимают. Мне в ходе разговорной терапии это чувство помогло. Однако настоящая цель терапии – жить более спокойной, полной и осмысленной жизнью, продвигаясь вперед. И именно этот момент разговорная терапия часто упускает: дать пациентам понимание того, как их прошлое влияет на сегодняшнюю жизнь, и, самое важное, как облегчить это влияние, не вызвав повторного переживания болезненных событий прошлого. Таким образом, хотя разговорная терапия имеет свои преимущества, я считаю, что она решает проблему лишь частично. С ее помощью пациенты получают поддержку, понимание и возможность озвучить свою историю, но она не должна быть единственным или последним шагом на пути к исцелению.

В настоящее время наиболее распространенными формами терапии являются психодинамическая терапия, КПТ и ДПТ. Это во многом связано с тем, что эти методы поддерживаются страховыми компаниями. В психодинамической терапии пациент погружается в мир свободных ассоциаций, что позволяет ему увидеть бессознательные мотивы своего поведения. КПТ, в свою очередь, представляет собой форму экспозиционной терапии, которая часто используется в работе с людьми, страдающими от тревоги и фобий. Это в высшей степени когнитивный процесс, который только еще больше отдаляет человека от его тела. По сути, в ходе КПТ пациенты подвергаются воздействию того, что вызывает у них тревогу, с целью сформировать в этих условиях новые модели поведения. Однако по понятным причинам КПТ может оживлять старые травмы. ДПТ, в свою очередь, учит пациентов регулировать эмоции, выдерживать стресс, развивать навыки межличностного общения и осознанность. Из всех методов разговорной терапии я считаю ДПТ наиболее эффективной, поскольку она стабилизирует нервную систему и позволяет пациентам лучше понять свои текущие переживания.

Политика и система страхования оказывают значительное влияние на то, какие методы лечения становятся популярными в конкретный период времени. Например, в 1960-х проводилось множество исследований психоделических препаратов при терапии исцеления, но эти работы были приостановлены, когда у власти была администрация Никсона, и продолжены в ходе кампании предложенной администрацией Рейгана, «Скажи наркотикам нет». Страховые компании поддерживают только основанные на научных данных методы лечения. Поэтому неудивительно, что все наиболее распространенные формы терапии «сверху вниз» были тщательно изучены и получили убедительные доказательства своей эффективности.

Проблема в том, что эти исследования не всегда предоставляют нам полную информацию и часто создают искаженное представление об эффективности методов лечения. Например, КПТ успешно справляется с некоторыми формами неадаптивного поведения, связанного с расстройствами пищевого поведения. Однако возникает вопрос: не начинают ли пациенты после этого употреблять больше алкоголя? В таких исследованиях обычно рассматривается только один показатель, а не комплексное воздействие терапии на качество жизни человека. Мы не измеряем, как в результате терапии меняются отношения пациентов с самими собой и с другими людьми. Если человек больше не практикует компульсивное переедание, но по-прежнему чувствует себя несчастным, я бы сказала, что он не исцелился, даже если исследования показывают обратное.

Лишь недавно достижения нейробиологии стали доказывать эффективность телесно-ориентированной терапии и наличия взаимосвязи между телом и разумом. В связи с этим возросло количество соответствующих исследований. Общим знаменателем всех этих «нисходящих» терапий является то, что они полагаются на способность мозга управлять телом, а в долгосрочной перспективе это не всегда возможно. Боль существует не только в нашей голове, но и в теле.

Помимо более рациональных причин, почему разговорная терапия сегодня считается основным методом психологического лечения, играют роль и социальные нормы. В западном мире нас приучили подавлять свои чувства. Многие даже не осознают, насколько сильно мы избегаем их проявления. Например, когда плачет ребенок, первый порыв родителей – отвлечь его и остановить плач. Однако мы могли бы взять ребенка на руки и создать для него безопасное пространство, в котором он мог бы прожить свои чувства, такие как печаль, дискомфорт или тревогу. Мы испытываем неловкость, когда сталкиваемся с чувствами – нашими собственными или чужими. Поскольку мы не позволяем себе по-настоящему испытывать эмоции, то и не знаем, как с ними справиться, как успокоиться.

Нисходящая терапия («сверху вниз») не приблизит нас к пониманию этого. Более того, основополагающий вопрос «Почему?» уводит нас дальше от собственных чувств. Именно благодаря способности чувствовать я смогла так успешно пережить смерть мужа. Я позволила себе быть со своими чувствами, не подавляла их и не превращала горе в умственное упражнение.

Тем не менее нисходящие методы лечения не стоит сбрасывать со счетов. Так, ДПТ является отличным дополнением к соматической терапии, которую мы обсудим в этой книге. ДПТ помогает регулировать эмоции, развить стрессоустойчивость, навыки межличностного общения и осознанность. По сути, все это касается отношений человека с собой и с окружающими. Осознанность помогает пациентам регулировать свою нервную систему и приводить в порядок тело. Важно отметить, что ДПТ не ограничивается временем, которое клиент проводит в кабинете терапевта. Это практика, которую можно применять в повседневной жизни. Тем не менее, даже такого подхода недостаточно.

Терапия «снизу вверх»

Как следует из названия, метод SE, или восходящая терапия, представляет собой противоположность нисходящей. Она сосредоточена не на том, чтобы изменить мысли и поведение пациента; в фокусе ее внимания – то, как пациент воспринимает мир. Восходящая терапия работает с механизмами «бей-беги-замри», которые заложены в нашей нервной системе, помогая преодолеть и залечить глубокие эмоциональные раны. Хотя в конечном итоге наше поведение тоже изменится, это произойдет в результате внутреннего исцеления на системном уровне. Другими словами, терапия «снизу вверх» предлагает естественный, а не принудительный путь к изменениям.

Еще одно важное преимущество восходящей терапии заключается в том, что она помогает людям решать проблемы, которые возникли еще до того, как они научились говорить. Решить такие проблемы с помощью терапии «сверху вниз» невозможно, поскольку они находятся за пределами когнитивной памяти (подробнее об этом чуть позже). Метод SE позволяет человеческому организму самостоятельно обнаружить корень этих проблем и ранних переживаний через такие симптомы, как мышечное напряжение (ригидность) и нарушение рефлексов.

Еще одно существенное отличие восходящей терапии от нисходящей заключается в том, что в традиционной разговорной терапии существуют строгие правила, запрещающие прикосновения. Эти правила установлены с целью сохранить профессиональные границы между терапевтом и пациентом и создать безопасную атмосферу, в которой последний сможет исцелиться и проработать свои проблемы.

Однако эти правила не учитывают, что прикосновение – это врожденная потребность человека и мощный инструмент исцеления[4]. Это утверждение приобретает особый смысл, если вспомнить, что осязание – это первое чувство, которое развивается внутриутробно и играет в формировании организма ключевую роль. В полости матки матери мы окружены амниотической жидкостью, которая мягко обволакивает нас и питает, даря чувство защищенности. Это ощущение, когда мы словно находимся в безопасном коконе, – универсальный опыт, который является первым шагом на пути человеческого становления. Фактически, оно знаменует начало развития нашей нервной системы.

Мы буквально созданы для прикосновений. Когда столь естественная потребность нарушена в результате острой или хронической травмы, это негативно влияет на здоровье нервной системы и на способность общаться с другими людьми и окружающим миром. Восстановление способности ощущать прикосновения – важный шаг на пути к исцелению и неотъемлемая часть успешной терапии. К сожалению, этого практически невозможно достичь методами, исключающими прикосновения.

В терапевтической практике исцеление прикосновением может выглядеть по-разному. Я работаю с людьми, которые пережили столько травмирующих ситуаций, связанных с прикосновениями, что сама мысль о контакте вызывает у них ужас. Одна из таких пациенток – Эмили. Когда Эмили впервые пришла ко мне, у нее наблюдалась дисрегуляция поведения, она испытывала отвращение к прикосновениям.

Нам с Эмили потребовалось несколько месяцев, чтобы выстроить фундамент доверия друг к другу и чтобы она пришла к понимаю того, что в мире и в жизни есть островки безопасности. Только через полгода совместных усилий мы накопили достаточно ресурсов, чтобы она почувствовала готовность начать работу с прикосновениями. В первый раз, когда Эмили позволила мне к ней прикоснуться, мы пятнадцать минут просидели плечом к плечу, глядя в разные стороны. Ей этого хватило, чтобы начать считать мои прикосновения безопасными.

Этот метод работает, и на то есть причина. Наша кожа обладает уникальной способностью сохранять информацию. Когда кожа одного человека соприкасается с кожей другого, ткани говорят на своем языке. В тот день между кожей Эмили и моей состоялся «разговор», гораздо более глубокий и содержательный, чем тот, что мы могли бы совершить с помощью слов.

Прошел год. Эмили входит в мой кабинет, снимает обувь и удобно устраивается на столе, который я называю «стол для прикосновений». Когда я спрашиваю, не хочет ли она сначала поговорить или просто посидеть несколько минут, она всегда отвечает одно и то же: «Нет, я просто хочу залезть на стол».

Поскольку память о травмах хранится в наших тканях, на этом столе я работаю с нервной системой пациентов, тщательно прорабатывая фасции. Фасция – это тонкая оболочка, которая покрывает всю мускулатуру тела. Именно здесь мы храним эмоции, которые застревают в теле. И пока мы не освободим эту ткань, эмоции продолжат застаиваться.

В своей работе с прикосновениями я уделяю особое внимание стволу головного мозга, где хранятся реакции «бей-беги-замри»; надпочечникам и почкам, которые регулируют уровень гормонов стресса; и блуждающему нерву, который передает сигналы от мозга кишечнику и обратно (его часто метко называют нашим «вторым мозгом»).

Стоит мне прикоснуться к телу человека, в нем часто оживают мысли и воспоминания, и это неслучайно. Тело само подсказывает, что нам делать, и сигнализирует о готовности к разрешению проблемы. Когда травма выходит наружу, происходят удивительные вещи: это и непроизвольные движения, и жар, и дрожь, и слезы. Физическая реакция человека зависит от того, что ему нужно высвободить. Такое физическое освобождение предлагает альтернативный способ работы с травмой, который не требует, чтобы человек в очередной раз переживал свою боль, как в разговорной терапии.

Помимо прикосновений, на пути к исцелению также являются незаменимыми разного рода движения. Непроизвольные движения на терапевтических сеансах помогают высвободить заблокированную травму. Мы словно вытесняем наружу ее застрявшие внутри осколки, чтобы наша система могла их переработать. Кроме того, движение само по себе может сделать нас счастливыми. Вы когда-нибудь замечали, как дети интуитивно управляют своим телом? Или какое чувство свободы и радости наполняет вас, когда вы по-настоящему расслабляетесь и танцуете? Это неслучайно, и именно поэтому двигательная терапия настолько эффективна.

Подобные прорывы никогда не произойдут в традиционной нисходящей терапии, поскольку в ней отсутствует элемент прикосновения и движения.

Основы восходящей терапии

Вильгельм Райх, представитель той же аналитической школы, что и Фрейд, считается основателем телесно-ориентированной психологии. Его основная идея заключалась в том, что мышечное напряжение является прямым следствием подавленных эмоций. Он называл это «телесной броней» и практиковал использование надавливания для высвобождения эмоций. Интересно взглянуть на те времена, когда мир оказался на перепутье. Очевидно, что большая часть западного общества последовала за Фрейдом, но что если бы коллективное сознание захватили именно идеи Райха? Однако в 1911 году Фрейд прибыл в Соединенные Штаты, и его идеи доминировали в мире психотерапии вплоть до конца 1970-х годов.

Хотя Вильгельм Райх был первым психологом, обратившим внимание на телесно-ориентированные методы терапии, до него существовала давняя традиция целостного подхода к исцелению тела и разума. Концепция телесного исцеления не нова; она гораздо старше нашего западного когнитивного подхода. В восточных традициях аюрведическую медицину практиковали еще в 3000 году до н. э. Аюрведа – это целостная система, направленная на достижение гармонии между телом, разумом и духом. В то же время возникла и двигательная терапия – йога. Примерно тем же периодом датируются первые сведения о китайской медицине, которая рассматривает тело и разум как энергетическое поле. Невозможно достичь здоровья в одном, не имея здоровья в другом; они всегда идут рука об руку.

Греческий врач Гиппократ, живший в III веке до н. э., первым попытался понять связь между телом, эмоциями и процессом исцеления. Он утверждал, что на здоровье влияет сочетание нескольких факторов, таких как питание, образ жизни и особенности окружающей среды. Древний Рим, вдохновленный идеями Гиппократа, разработал системы общественного здравоохранения, направленные на предотвращение распространения микробов и сохранение здоровья населения в целом. В XIX веке в Европе возникло движение приверженцев холистического исцеления, основанного на принципах комплексной заботы о разуме и теле.

Работы Райха стали отправной точкой для более пристального изучения этого вопроса, которое продолжалось на протяжении веков. Одним из его последователей был Питер Левин, ставший основателем метода SE. Терапия SE – результат исследования глубоких вопросов, которые задавал Левин, например, почему дикие животные не испытывают таких же глубоких переживаний, как домашние питомцы и люди? В итоге Левин пришел к выводу, что у диких животных есть особые привычки, которых нет у человека и некоторых домашних питомцев. Вероятно, вы и сами наблюдали подобное поведение, возможно, у своей собаки. После того как животное спасается бегством в дикой природе, оно начинает дрожать. Эта дрожь как бы «вытряхивает» из тела страх, помогая восстановить и отрегулировать нервную систему.

Левин заметил, что современная цивилизация выбирает способы, прямо противоположные этому инстинкту исцеления травм. Допустим, вы попали в автомобильную аварию. На место происшествия прибывает машина скорой помощи, чтобы отвезти вас в больницу. Первое, что скажут врачи: «Не шевелитесь». Затем они пристегнут вас ремнями. Это полная противоположность тому, что требуется нервной системе, чтобы избавиться от травмы. Вы когда-нибудь замечали, что в момент страха начинаете дрожать? Так ваше тело совершает попытку саморегулирования. Однако в современном мире мы не придаем этому значения. Мы игнорируем – и даже блокируем – эту вполне естественную реакцию, которая служит великой цели.

Левин решил провести эксперимент и обнаружил следующее: если позволить пациентам совершать спонтанные движения, возникающие после травмирующего случая, они высвободят энергию, которая в противном случае будет заблокирована в их теле. Эти движения могут принимать самые разные формы: дрожь, плач или повышенное потоотделение.

Эти движения, какими бы они ни были, служат одной цели: позволяют пациенту безопасно завершить опыт. Удивительно, но это работает не только сразу после травмирующего события, но и спустя долгое время после него. Важны не сроки (хотя, конечно, чем быстрее человек справится с травмой, тем больше у него будет свободы), а именно факт завершения.

Строение мозга

Чтобы осознать, насколько важно привлекать наше тело к терапевтическим процедурам, нужно понять, как плотно взаимодействуют между собой мозг и тело.

Мозг состоит из трех частей: рептильного мозга[5], лимбической системы и неокортекса. Каждая из них выполняет разные функции.

Рептильный мозг – самая древняя часть нашего мозга, и его единственная цель – обеспечить наше выживание. Он хранит наши инстинкты, которые помогают выживать с самого начала, с внутриутробного периода. Рептильный мозг контролирует важные функции организма, управляет сердцебиением, дыханием, нервной системой, восприятием собственного тела и окружающей среды, действуя только на основании ощущений. Именно благодаря этой части мозга младенец «знает», что, если он проголодался, нужно плакать. Он ощущает голод и реагирует на это соответствующим образом, обеспечивая себе выживание. Другими словами, рептильный мозг – это инстинкт в чистом виде. Именно он запускает механизмы «бей-беги-замри», заставляя нас выполнять действия, способствующие выживанию.

Рептильный мозг также хранит сенсорную память о нашем прошлом опыте. Каждый опыт сопровождается ощущениями, которые сохраняются в этой части мозга. Таким образом рептильный мозг взаимодействует с нашими тканями. Возвращаясь к фразе «тело не врет», можно сказать, что все наши проблемы действительно фиксируются в теле; ткани хранят память о чувствах, которую рептильный мозг преобразует в информацию, необходимую для выживания. Именно так мы принимаем решения. Да, мозг участвует в процессе, но сам процесс начинается с тела.

Сенсорная память[6] отвечает за импульсивные реакции. Это объясняет, почему во время ретрита – медитации со сканированием тела – передо мной всплыло все мое детство. Я наконец-то получила доступ к скрытым воспоминаниям, которые хранились в теле с раннего возраста, и поняла, почему чувствовала свое тело только тогда, когда оно испытывало дискомфорт. Сенсорная память в моем рептильном мозге способствовала тому, чтобы я и дальше испытывала привычный дискомфорт, моря себя голодом или перегружая тренировками. Я могла полностью отключиться от любых ощущений своего тела.

Этот сенсорный опыт был для меня способом выжить. Именно ощущение боли давало чувство безопасности в детстве, да и во взрослом возрасте, когда я испытывала страх перед окружающим миром и неуверенность в своих привязанностях. Мой рептильный мозг знал, что ощущать тело без боли опасно. Рептильный мозг распознает только ощущения и повторение. Его цель – создавать гомеостаз в организме.

Лимбическая система, которая включает в себя гипоталамус, миндалину, таламус и гиппокамп, значительно эволюционировала и представляет собой более высокий уровень мозга по сравнению с рептильным. Она служит связующим звеном между высокими и более низкими отделами мозга и регулирует реакцию нервной системы на эмоциональные стимулы. В этой системе мы храним эмоции и воспоминания, а также контролируем такие важные функции, как мотивация.