Скалы у чёрной реки

Глава 1. Гостеприимство

Середина июля 1902 года. На восточном побережье острова Сахалина[1] появился усталый путник. Он шёл и восхищался суровыми скалами, поднимающимися прямо от побережья, припоминая, что этот остров айны называли «Трепун-мосири» – окружённая морем земля. Так путник пробирался по берегу среди камней и вдруг заметил небольшое айнское селение, состоящее из разбросанных хижин с крышами, покрытыми тростником, и прочих строений. Приблизившись, он приметил бревенчатый дом. «Наконец-то нашёл!» – подумал путник и направился к нему – навстречу своей судьбе.

И путник не ошибся, его уже в окне встречали любопытные глаза незнакомки, ещё мгновение и они исчезли. Дверь открылась, и на пороге дома появился коренастый очень бородатый айн. Он был одет в длинное кимоно с чёрно-голубыми узорами и с огромной копной нечесаных волос на голове. Его взгляд остановился на фигуре пришельца в широкополой шляпе, а тот устало шёл навстречу ему и широко улыбался. «Кто такой этот незнакомец? – подумал староста и вдруг расплылся в улыбке.

– Прошу тебя, путник, ко мне в дом, – гостеприимно приглашал он.

– Почту за честь, – услышал он по айнски.

Староста с удивлением посмотрел на гостя и жестом пригласил его.

Усадив гостя перед очагом, староста опустился на циновку и стал гладить свои длинные волосы и чёрную блестящую бороду. Затем он произнёс айнское приветствие «каракты» и стал тереть сложенные ладони одна о другую.

«Ну, совсем как для молитвы», – подумал гость и стал делать тоже самое. Он тёр свою бороду и рассматривал хозяина. А тот спросил:

– Как тебя зовут и откуда ты?

И растягивая слова, он добавил:

– Чем ты живёшь?

– Я поляк, Бронислав Пилсудский, – ответил путник, немного путаясь в айнском наречии. – А ты?

– Моё имя Кимура Бафунке, я староста в селении Ай-котан.

Пилсудский обрадовался и подумал: «Удачно я попал к этому айну, мне говорили, что этот Бафунке главнейший из всех айнских старост, авторитет которого распространяется на весь остров Сахалин. Сказывали, он богат и арендует рыбный промысел, поэтому и имеет лучший на всём берегу русский дом. Вот, здесь я и начну по-настоящему исследовать айнов!»

– Так чем ты занимаешься? – повторил свой вопрос староста.

– Я изучаю быт и нравы народов Сахалина, – улыбнулся Пилсудский. – Может, ты расскажешь мне о своём народе?

– Садись у очага поудобнее, пан Пилсудский, – загадочно улыбнулся Кимура Бафунке. – У нас на острове много заключённых поляков и все они паны. Они сидят по тюрьмам и бренчат кандалами.

Он пронзил глазами гостя:

– А ты ведь сбежавший узник? Вот только, где шляпу достал?

– Ты прав, – растерялся Пилсудский, – но отчасти.

– Неужели?

– Буду с тобой честен, – ответил Пилсудский, понимая, что с ним беседует умный и очень проницательный человек. – Я учился в Петербургском университете, и за участие в покушении на императора был осуждён на смертную казнь. Государь смиловался, заменил казнь на 15 лет каторжных работ… и отправил на остров Сахалин. В 1896 году меня услали на юг Сахалина для создания метеорологических станций на посту Корсаковский и в Галкино-Враское, а так же велели пополнить сведения об айнах. Государь решил, чтобы я непросто отбывал каторгу, а ещё и приносил какую-то пользу науке. Ха, ха!

– Так я и подумал, – рассмеялся староста. – Я много повидал каторжников, но только ты не очень похож на бежавшего узника.

– Проницательный ты человек, – рассмеялся Бронислав Пилсудский. – Ладно, расскажу. После царской каторги меня перевели в разряд ссыльных поселенцев, а затем я уже работал в музее Общества изучения Амурского края вплоть до 1901 года. Побывав на острове Иессо[2], я мечтал вернуться на остров Сахалин для изучения айнов, нивхов, ороков и меня стали готовить к этой деятельности.

– А что потом?

– Мне повезло! – продолжал Пилсудский. – В 1902-ом году я по заданию Российской Академии наук на пароходе «Зея» был послан из Владивостока на Южный Сахалин. Меня направили для сбора этнографических коллекций предметов быта местных айнов для Петербургского музея антропологии и этнографии имени Петра Великого. В июле я без приключений прибыл на пост Корсаковский и сразу отправился на восточный охотский берег острова, где к счастью своему, нашёл ваше поселение Ай-котан.

Хозяин, причмокивая губами, остался доволен. Он быстренько справился о здоровье, о семье, потом кашлянул трижды и крикнул:

– Синкэ, ты скоро?

Мгновенно появилась девушка лет 20-ти, которую Бронислав узнал по глазам, встречавшим его совсем недавно. Он улыбнулся ей, как хорошей знакомой, а она смутилась и отвела глаза. Тут она спохватилась и, поставив поднос с напитками и сушёной рыбой, исчезла за занавеской.

– Прошу, – предложил староста и заулыбался. – Что, понравилась Чухсамма? Это моя племянница, и я называю её ласково – Синкэ. Но ты не очень-то заглядывайся, у неё есть жених Отани Кумакочи.

Пилсудский сидел на циновке и, положив свои припасы на поднос, стал разглядывать обстановку жилища. Он, жуя рыбу, задумался и спросил:

– Почему твоё имя японское?

– Так они заставили, – оглядываясь, осёкся староста. – И более того, японцы сгоняли нас, айнов, в города.

– Ведь неплохо жить вместе, друг другу легче помогать, – удивился гость.

– Наши предки жили на природе, и мы будем, – вскочил староста и добавил. – С приходом русских нам жить стало свободнее, но Белый царь превратил Сахалин в большую каторгу. Заключённые убегают из тюрем, безобразничают и разоряют наши жилища. Так что, если поразмыслить, с японцами нам даже было лучше, хотя они навязывали нам свою культуру и язык.

– Каторгу я испытал на себе! – вздохнул Пилсудский и неожиданно спросил:

– Могу переночевать у тебя?

– Конечно, ты мне понравился, – ответил староста. – У меня места хватает, так что можешь и погостить.

Глава 2. Чухсамма

Утром после чаепития староста с гордостью показывал Пилсудскому удочки для ловли рыбы, длинные шесты и прочее своё хозяйство. Затем он повёл гостя по селению, объясняя, зачем кладовые построены на столбах.

– Знаю, от крыс мышей и лис, – рассмеялся Пилсудский.

А староста ему пояснил:

– Раньше мы строили и жилище на столбах, но больно холодно.

И увидев, как оглядывается гость, на высунувшуюся племянницу, поторопил его:

– Идём, идём на море.

Они пошли по берегу моря, на ходу разговаривая, а староста, заметив увлечённость гостя племянницей, расплылся в улыбке и доверительно поведал ему:

– Моя племянница Чухсамма отличается от деревенских сверстниц умом и красотой, а молодые айну называют её не иначе, как Синкэ – «пилька-мэнлко», это значит девушка-красавица.

Пилсудский густо покраснел и заметил:

– Очень красивая девушка, и она мне приглянулась!

– Так женись на ней, раз нравится, – заулыбался староста.

– А как же жених? – заволновался Пилсудский.

– Уладим, – уже серьёзно ответил староста, – если сама Чухсамма согласится.

Так они шли не торопясь, и обсуждали, что получит будущий тесть. И вдруг Пилсудский заметил невдалеке на побережье моря лодки и увидел нечто похожее на изваяние из веток.

– Что это?

– Это «нус Камуи» – морской бог, – поспешил объяснить ему староста.

– А там, – вскричал Пилсудский, – смотри, ещё целый ряд жердей из вербы или ольхи что ли, в высоту человеческого роста, и вижу, как они остро заточены и украшены локонами, похоже, из стружки вербы. Это «инау»?

Староста, согласившись, мотнул головой, и они пошли по песчаной косе дальше, а за ними устремились осмелевшие мальчишки. Когда они подошли к одной из лодок, то на её корме Пилсудский заметил прикрепленные локоны «инау».

– Да это, как дорожное божество, что ли? – рассмеялся Пилсудский.

– Без разрешения богов мы не уходим в море, – подтвердил староста.

И они не спеша вернулись. Чухсамма, стояла в дверях и, увидев Пилсудского, ни на шаг не сдвинулась. И только теперь, когда гость приблизился к ней, то ахнул, увидев её чёрные с оленьим разрезом глаза. «Какие они бездонные, как звёздное небо» – не мог опомниться гость. А её правая рука поднялась вверх и, погладив волосы, провела ею под губами, затем рука пробежала вдоль плеча к опущенной левой руке, и Чухсамма выдохнула приветствие: «Каракты». Пилсудский тоже приветствовал её троекратным потиранием рук и глажением своей бороды и произнёс: «Каракты». Совсем скоро Чухсамма освоилась, заулыбалась и уже называла его по имени. Наконец, они разговорились, и Чухсамма уже без смущения рассказывала гостю о себе и о своих радостях.

– Какая же ты чудесная девушка, – слушая её, умилялся Пилсудский, – и как мне с тобой хорошо и спокойно!

– А я просто счастлива с тобой, – улыбалась Чухсамма, – но чувствую, что тебя что-то тревожит?

– Да, Чухсамма, – смутился Пилсудский, – мне нужно уехать.

– Надолго ли?

– Скоро вернусь, здесь недалеко, – ответил Пилсудский, – я обещал посетить медвежий праздник в селениях Отосан и Серароко, это на взморье.

– А я? Можно…

– Не пущу, – вдруг услышала она голос дядюшки, который оказался рядом. – Негоже девице там быть.

– Не огорчайся, Чухсамма, – утешал её Пилсудский, – я через две недели вернусь.

Глава 3. Свадьба

В начале октября 1902-го года Бронислав Пилсудский вернулся в селение Ай-котан и сразу попал в объятья Чухсамммы, но заметив своего дядюшку, старосту Бафунке, она смутилась и исчезла за занавеской. Пилсудский поздоровался по-айнски и за чашкой чая стал рассказывать старосте о медвежьем празднике и о том, как собирал этнографические вещи, подаренные айнами. Они долго беседовали о жизни, местных обрядах и староста Бафунке спросил:

– Какие у тебя планы?

– Мне нужно отправить этнографические вещи, в августе собранные у айнов селения Маука[3] на юге-западном побережье, и вещицы села Серароко, недавно собранные на медвежьем празднике.

– Каким же образом?

– На пароходе Добровольного флота «Ярославль», – ответил Пилсудский, – он отходит 20 октября из Корсаковского поста.

– Ну, это ещё не скоро, – ответил староста и хитро заулыбался. – Успеешь ты во все места! А тебя так ждала Чухсамма, все глаза проглядела.

Не прошло и нескольких дней, как староста объявил Пилсудскому, что Чухсамма влюбилась в него и согласна выйти замуж.

Пилсудский был счастлив, а староста объявил:

– С утра идём на охоту – за соболем, а через два дня свадьба.

– Раз надо, значит пойдём, – согласился Бронислав, не понимая, зачем.

Свадьба прошла со всеми ритуалами, связанными с почитанием духов и семьи. Сначала айны окуривали дымом молодожёнов, затем кормили огонь, бросая в костёр лучшие куски жира, в обмен на просьбы к богам о здоровье и удаче. Потом повязывали лоскутки на священное дерево, прося у духов леса долголетия и счастья, а далее ритуальные танцы, так называемое «Ёхорье». Невеста показывала своё рукоделие, а жених подарил ей связку соболей.

«Вот почему нужно было спешно охотиться», – только сейчас понял Бронислав.

Новобрачная тем временем дарила айнам обереги, расшитые бисером, а они с криками обмазали лбы молодожёнов сажей из священного костра и плясали. На этом всё закончилось, и под крики айнов счастливые молодожёны скрылись в доме старосты.

Пилсудский мечтал открыть школу для айнов, и пошёл к начальнику Корсаковской тюрьмы просить денег. Тот упирался, как мог, но всё же согласился и выделил тысячу рублей на строительство школы. Пилсудский построив её, стал первым директором и первым учителем айнов. Чухсамма уговорила дядю, и вначале училась грамоте в этой школе, а позже сама могла обучать детей простой арифметике и сносно говорить по-русски. Айны боготворили её и хвастались:

– Теперь скупщики рыбы не обманут нас, мы грамотные!

Айны восхищались паном Пилсудским и звали его, не иначе, как отцом. Они чтили его за то, что он учил их читать и писать, а так же помогал им в море, научил их по-новому строить дома из брёвен и вообще помогал им по хозяйству, а они дарили свою любовь и старинные вещи своих предков.

У Пилсудского родился мальчик Сукэдзо, в котором он души не чаял. Чухсамма была так счастлива, что их жизнь стала предметом зависти многих айнов. Особенно, страдал её бывший жених Отани Кумакочи, хотя часто приходил за советом к Пилсудскому а, уходя, заглядывался на его жену.

«Я всё равно добьюсь тебя! О, моя Чухсамма!» – терзал он себя, а староста, провожая его, только качал головой. – Иди, иди.

И вдруг староста Бафунке с тоской поглядел на счастливую пару:

– А война то уже на пороге!

Глава 4. Крейсер «Новик»

На диких берегах острова Сахалин мирно дремали айнские селения, не зная, что разразилась Русско-японская война, отголоски которой уже докалились и до их берегов.

7 августа 1904 года, в 6 часов утра, в заливе Анива острова Сахалина появился русский бронепалубный крейсер «Новик». Он прибыл в Корсаковский пост для пополнения запасов угля, но случилось непредвиденное. Вечером при выходе из залива, «Новик» неожиданно столкнулся с японским крейсером «Читосе». Несмотря на явное превосходство противника в вооружении, российский крейсер вступил в бой, сделал ему пробоину, сам пострадал, но заставил японский крейсер отступить. Японцы радовались, что потрепали русский корабль, а находившийся на его борту японский принц Ерихито ликовал больше всех:

– За этот геройский бой мне памятник положен. Хи, хи!

А вот крейсеру «Новик», из-за серьезных повреждений корпуса, пришлось вернуться в Корсаковский порт. Посоветовавшись с экипажем, командир крейсера, капитан 2-го ранга фон Шульц решил затопить крейсер на рейде, чтобы не достался врагу. По приказу командования большинство команды «Новика» с командиром отправилось на материк через Николаевск во Владивосток, а оставшиеся члены экипажа, во главе с мичманом Александром Максимовым, стали соображать, как снять ценное оборудование и орудия с крейсера для устройства береговой батареи в Корсаковском посту. И придумали, для этого моряки соорудили плавучий кран, состоявший из стрелы с ручной лебедкой, и после его испытания приступили к работам. Сначала матросы достали водолазный аппарат и шлем с затопленной верхней палубы «Новика» и испытали. Затем нашли во внутренних помещениях крейсера две изношенные водолазные рубашки и приступили к работе, но те быстро изорвались, и все подводные работы пришлось прекратить. Демонтаж орудий с крейсера не прекращался, и уже 22 августа мичман Максимов смог отправить на позицию в районе деревни Соловьевки четыре 47-мм. орудия и сдать на хранение замки всех 120-мм. орудий, 47 ящиков винтовочных патронов, а так же штандарты и кормовые флаги крейсера «Новик». Мичман Максимов понимал, что японцы обязательно нападут на остров Сахалин и предложил оставить его вместе с отрядом моряков на острове. И его, конечно, оставили, назначив охранять пост Корсаковский и своими орудиями не допустить высадки вражеского десанта. Тогда 30-летний мичман Александр Прокофьевич Максимов, выставив наблюдателей на соседние сопки, записал в вахтенном журнале:

«Сего числа в 7 часов 5 минут экипаж крейсера капитана II ранга фон Шульца «Новик» в числе 7 офицеров и 264 нижних чинов под командой лейтенанта Порембского выступил в селение Мицулька для следования во Владивосток. Под моей командой остался инженер-механик Пото, 28 человек нижних чинов, 14 человек больных и раненых в госпитале села Владимировка. Август 1904 года».

Глава 5. Защита крейсера

Утром 24 августа наблюдатель Корсаковского поста закричал:

– На горизонте два пароходных дыма!

Мичман Александр Максимов со своей командой поспешил в горы. Вооруженные винтовками с прицельной дальностью 2000 шагов, матросы стали занимать позицию на одной из сопок, с которой можно было продольно обстреливать корпус крейсера «Новик», торчащий из воды. Вскоре прибыли дружинники, бывшие каторжники, под командой полковника Арцишевского и заняли позицию на Маячной горе.

Тем временем в заливе появились японские военные транспорты, которые встали на якоря в 5 милях от Корсаковского поста и спустили на воду два паровых катера. Подойдя к полузатопленному корпусу «Новика», японцы с катеров открыли ружейный огонь по крейсеру.

– Чего это они палят?

– Увидим, – ответил Максимов.

Один из катеров осмелился и причалил к баку с правого борта крейсера, а другой катер – в районе средней машины с левого борта. Максимов разглядел в подзорную трубу, как японский офицер и два матроса взошли на мостик «Новика» и стали рассматривать берег. И вдруг закричал:

– С десяток десантников, раздевшись, рассыпались по надводной части палубы и, похоже, начали минировать крейсер. К бою!

Установив винтовочный прицел на 1600 шагов, матросы «Новика», почти одновременно с местной командой Арцишевского, дружно дали залп.

Транспорты сразу ощетинились орудиями, подняли флаги и приготовились к бою, а с катеров японцы открыли беспорядочную ружейную стрельбу. Защитники крейсера дали второй залп, и несколько японцев свалилось с одного катера, после чего оба катера задним ходом вышли из зоны обстрела и поспешили к транспортам. Те, пыхтя чёрным дымом, подняли на борт катера и через два часа скрылись за горизонтом.

– Что это было?

– Хотели добить наш крейсер.

Вечером айны, продавая рыбу морякам, рассказали:

– Видели, как японцы после боя поднимали с лодок шестерых раненых и тела троих убитых.

– Хорошо постреляли! – смеялись матросы.

Агентство Рейтер из Токио отрицало нападение на затопленный крейсер, а их корреспонденты, как всегда, врали:

«…эта экспедиция была организована военным командованием для ознакомления положения русского крейсера «Новик», носила вполне мирный характер и лишь установила, что крейсер выбросился на берег в 450 саженях от Корсаковского маяка».

Сразу после ухода японских транспортов моряки «Новика» направились на свой крейсер. Инженер-механик Пото, надев водолазный костюм, спустился во вторую кочегарку и с трудом извлек оттуда 3-пудовую мину, провода которой японцы вывели на палубу. А мичман Максимов с матросами вытащили из первой кочегарки, носовой части верхней палубы, средней машины и кают-компании еще четыре мины. Единственно, что они нашли на палубе ценного, так это в спешке брошенную японскую винтовку.

– Пригодится, – заулыбался Максимов, передёрнув затвором.

* * *

Но японцы не успокоились, и через неделю предприняли еще одну попытку диверсии. Вечером 1 сентября береговые наблюдатели заметили на полу затопленном крейсере какой-то огонь. Мичман Максимов с несколькими матросами на паровом катере немедленно подошли к крейсеру. Уже темнело, но им удалось обнаружить неизвестную шлюпку. Стали стрелять, но захватить диверсантов матросам не удалось.

– Эх, улизнули, бестии!

– Воспользовались темнотой, гады, и скрылись за мысом, – досадовал Максимов.

Почти два месяца в заливе бушевал шторм, и только во время редких штилей команда «Новика» могла поработать. За это время моряки сняли с крейсера всю артиллерию, семь торпед, пятьдесят шесть ящиков патронов, якоря, шлюпбалки, орудийные щиты и станки с тумбами, всевозможные инструменты, тенты, брезенты и сигнальные флаги, и даже всю столовую посуду команды. Все это имущество вместе с кормовыми флагами матросы зарыли в землю рядом с пристанью у хлебных амбаров. И на всякий случай, на берегу они установили два 120-мм. и два 47-мм. орудия для защиты полу затопленного крейсера.

В конце сентября пришел приказ:

«…отряд мичмана Максимова оставить на Сахалине до весны и поступить в распоряжении генерал-лейтенанта Ляпунова для усиления обороны острова».

Не все моряки были довольны, но приказ не подлежал обсуждению. Вскоре пришёл транспорт «Уссури» и, по приказу командования, забрал на материк инженер-механика Пото. Максимов был так огорчён, что потерял такого дельного помощника, что даже не обрадовался, когда получил телеграмму:

«…мичман А. П. Максимов за боевую службу на «Новике» в составе порт-артурской эскадры удостоен орденов Станислава 3-й степени с мечами и бантом и Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость»».

Дни шли за днями. Готовясь к боям, новиковцы провели успешную стрельбу из орудий по установленным буйкам. Установили в акватории Корсаковского поста в пяти милях от берега фиктивное минное заграждение, а на берегу убрали створные знаки и поставили ложные. Матросы радовались:

– В общем, мы приготовились к приходу «гостей».

– Пусть только явятся – мы их будем принимать по-русски!

А Максимов с тревогой думал: «Слишком мало орудий и если японцы сильно навалятся, то нам несдобровать».

Когда залив покрылся льдом, все работы на крейсере прекратились, и мичман Максимов с почтой послал в Петербург отчёт с вахтенным журналом о действиях отряда, приложив около 20-ти фотографий, сделанных кондуктором Овчинниковым с отображением всех выполненных работ. К отчёту Максимов добавил:

«Спасен крейсер от взрыва, а также хорошо выполнены все работы по крейсеру и установке орудий на берегу благодаря прекрасному составу команды… Все здоровы и жаждем сразиться с неприятелем».

Начальник Главного морского ведомства штаб-адмирал Вирениус перед докладом императору Николаю II сделал на отчете Максимова пометку:

«Чрезвычайно интересное донесение и вахтенный журнал рекомендуют мичмана Максимова с лучшей стороны… Свидетельствую о прекрасном составе команды».

Во время его доклада император особенно увлёкся фотографиями, присланными с Сахалина. Он рассматривал фото и говорил:

– Какие же молодцы матросы крейсера «Новик»! А каков мичман Максимов? Герой!

Зима в Корсаковском посту прошла в напряженной подготовке к будущим боям.

По предложению генерала Ляпунова для зимних боев два 47-мм орудия даже установили на сани, в упряжке двух коней. Их испытания показали, что откат при выстреле не превышал одного шага. Остальные 47-мм орудия установили на колесные лафеты и передали отряду Арцишевского.

Весной в Корсаковский пост пришёл транспорт «Уссури», который вёз боеприпасы в осажденный Порт-Артур. Заправившись углем, он вышел в море, но вскоре был вынужден вернуться из-за поломок в машине. С транспорта сняли четыре пулемета, которые оказались без лент.

– Ну и ну, – подивились матросы, а Максимов спросил. – Где ленты к ним?

– Нет в наличии.

– Как это, нет? – раскричался Максимов. – Вот сволочи! Стащили что ли?

А матросы успокоили расстроенного командира:

– Пулемёты, это хорошо, а ленты мы сами изготовим.

И пришлось новиковцам самим сшивать 50 лент из солнечного тента крейсера. К пулеметам изготовили «передки», и вся команда «Новика», а также офицеры корсаковского гарнизона стали обучаться стрельбе из них. А грозные раскаты войны уже приближались к острову Сахалин, и все ждали, но по-разному – кто с опаской, а кто с нетерпением.

Глава 6. Вынужденный отъезд

Весна 1905-го года не очень радовала Бронеслава Пилсудского, так как до него доходили смутные сведения, что война с японцами началась не совсем удачно, но больше всего его волновали события в Польше. С материка его брат прислал телеграмму, из которой он узнал, что Россия проигрывает войну с японцами. Он писал о падении Порт-Артура, о неминуемом восстании в Польше и настаивал прибыть в Краков.

– Ехать к брату помочь в восстании или остаться? – метался Бронеслав ночью. – Ехать в Польшу или нет? Кроме того, у меня дела в Николаевске. Нет, я сойду с ума!

Наконец, он решился:

– Да, ехать!

И в ту же ночь он рассказал всё старосте Бафунке и попросил разрешения взять с собой в Польшу свою семью.

Бафунке вскочил и в категорической форме отказал.

– Это позор перед всеми айнами – отправиться с семьёй на чужбину! – кричал он.

Заспанная Синкэ тоже стала умолять дядю, но тот был непреклонен. Тогда Пилсудский стал успокаивать жену и пообещал:

– Я приеду за вами, только береги себя и сына!

На следующий день, а день был для всех айнов очень печальным, Пилсудского провожали все его воспитанники. А он сел на нарты и, еле сдерживая щемящую боль в груди, повторял:

– Жди, Синкэ, я приеду!

Нарты тронулись, а он всё кричал:

– Приеду… жди…

Синкэ с плачем бросилась за ним, но упряжка с десятком собак быстро скрылась за поворотом в снежном буране.

Так в апреле 1905 года Бронислав Осипович Пилсудский, предчувствуя, что огонь войны совсем близко, выехал из селения Ай-котан на север острова. Его путь пролегал через села Отосан, Могунтан и Найеро в пост Тихменевский и далее в селение Оноры, куда прибыл в конце апреля. Здесь он, из-за непогоды задержался, собирал бытовые предметы айнов, а затем выехал в селение Рыковское, где работал с рукописями. Оттуда Пилсудкий переехал в селение Дербинское, в котором пробыл до конца мая, работая с учёным Безайсом с гербарными образцами растений. Айны ему дружно помогали и приносили всё новые и новые свои вещи. Пилсудский же дарил им фотографии, они радовались, как дети, и показывали всем какие они красивые. Далее он отправился в пост Александровский, а 11 июня на катере «Владивосток» прибыл в Николаевск. Здесь Пилсудский решил, прежде всего, привести в порядок свои разрозненные рукописи. А занимался он многим: изучением айнов, нивхов, ороков, делал уникальные записи на восковых валиках речи айнов и их песен, составил словари из свыше 10-ти тысяч слов айнского языка и 6-ти тысяч слов нивхского языка, запечатлел на фотографиях типажи аборигенов острова Сахалин, и всё это для отчёта перед учёными Академии наук. Но это далеко не всё, чем занимался Бронислав Пилсудский…

На следующий день он отложил свою научную работу, тяжело вздохнул и отправился в Особый отдел Департамента полиции Министерства Внутренних Дел, прихватив с собой толстенную книгу. В приёмной начальника собралось много народа, но секретарь пригласил его первым.

– Господин Бронислав Пилсудский, что нового на острове? – сразу спросил его начальник отдела Макаров.

Пилсудский положил на стол рапорт и стал выжидать.

– Доложите обстановку на Сахалине, – рыкнул начальник и расплылся в ехидной улыбке. – Не зря же мы вам дали статус ссыльнопоселенца, да ещё разрешили свободно путешествовать по острову, собирать растения и сведения об аборигенах острова. Ха, ха, ха!

Пилсудского передёрнуло, но он, еле сдерживаясь, ответил:

– Да, мне пришлось сотрудничать с охранкой, но я прошу обращаться со мной, как с известным учёным.

– Хорошо, хорошо, – скривился Макаров, – тогда поведуйте нам об айнах, их нравах и отношении к России.

Тогда Пилсудский вскипел:

– В рапорте я указал, что айны недовольны русскими, потому что Сахалин они превратили в каторгу, им при японцах жилось на сладко, но лучше, чем с русскими каторжанами.

– Это временно, – сморщился Макаров и, посмотрев на своего заместителя Зубатова, велел. – Займись рапортом этого учёного и завтра будем разбираться.

Зубатов взял рапорт и ушёл, а Пилсудский тихо проговорил:

– Имею сведения особой важности.

– Слушаю.

Пилсудский, молча, снял с книги кожаную обложку, достал листочек бумаги и протянул начальнику. Макаров прочитал:

«Летом 1905 года японцы нападут с юга на остров Сахалин».

– Откуда сведения?

– От моего друга Тародзи. – ответил Пилсудский. – Доставлено из Японии пароходом «Ярославль» Добровольного флота.

– Другое дело, господин учёный, – рассмеялся начальник. – Теперь можете заниматься чем угодно, и мы вас не задерживаем! Да, да, и продолжайте работать по поручению Академии наук и Русского Комитета по изучению Средней и Восточной Азии. Ха, ха, ха!

А сам подумал: «Этот Пилсудский не прост, надобно за ним приглядеть!»

Глава 7. Братья Пилсудские

Если заглянуть в прошлое Бронислава Пилсудского, то можно только удивляться его появлению у айнов, да ещё в качестве учёного-исследователя свободно путешествующего по острову Сахалин. Так что, заглянем?

Бронислав Пилсудский учился в Виленской гимназии, и уже в 1882 году вместе с братом Йозефом основал патриотический кружок самообразования, занимавшийся доставкой из Варшавы польских книг, в том числе социалистических и естественнонаучных изданий. В 1886 году он выехал в Санкт-Петербург и, поступив на юридический факультет университета, сразу вступил в террористическую партию «Народная воля», и стал участвовать в подготовке покушения на императора Александра III.

Его брат Йозеф Пилсудский тоже отучился в Вильно, затем поступил в Харьковский медицинский университет и на первом курсе примкнул к террористам «Народной Воли». В 1887 году его со старшим братом Брониславом арестовали за подготовку убийства императора Александра III. Кстати, арестовали братьев вместе со старшим братом Ленина. Если Александра Ульянова казнили, то братьев-поляков царь пощадил – Йозефа отправил в сибирскую ссылку, а Бронислава, вместо виселицы, на 15 лет каторги упрятал на Сахалин.

Отбыв ссылку, Йозеф Пилсудский в 1892 году вернулся в Польшу и сразу вступил в Польскую партию социалистов, в которой под марксистской окраской скрывался ярый национализм. Уже в ходе русско-японской войны Йозиф Пилсудский пытался выйти на японское посольство и просить денег на создание польских легионов. И уже тогда партия социалистов-националистов сообщала японцам маршруты русских войск и пустила под откос пару русских эшелонов в Польше. Вот такой был брат Бронислава Пилсудского, к которому он стремился, чтобы помочь поднять восстание в Польше, бросив свою семью. В общем, братья стоили друг друга, хотя Бронислав не жаждал крови, и похоже он был агентом не только русской разведки, но и…

Глава 8. Агент Акаси

Транссибирская магистраль, открытие которой так ждали, наконец, была построена. Ура! С её открытием активизировалась торговля, и сразу Санкт-Петербург и Владивосток заполнили азиатские дельцы. Под видом коммерческих контор японские военные топографы уже шныряли повсюду. Они скрупулезно собирали информацию для возможной оккупации Дальнего Востока, и всё это под носом российской полиции.

Осенью 1902 года в Петербурге появился новый военный атташе – полковник Мотодзиро Акаси, Этот японец был не просто дипломатом и потомственным самураем, но и профессиональным разведчиком. Про него говорили: «Он один стоит целой армии».

С началом русско-японской войны, а именно, в феврале 1904-го года, он был назначен военным атташе в Стокгольме, и свободно ездил по всей Европе, собирая информацию. Через Акаси и его Военную миссию финансировались российские революционеры, а так же финские, польские и кавказские сепаратисты. В июле 1904 года Акаси встречался в Женеве с Плехановым и Лениным, и предусмотрительно финансировал проведение Парижской и Женевской конференций российских оппозиционных партий.

Во время русской революции 1905 года японский агент Акаси развил бурную подрывную деятельность против российского самодержавия и финансировал проведение русской революции в Петербурге и в Москве, снабжая революционеров контрабандным оружием.

В марте 1904-го во время начавшийся Русско-японской войны, японский агент Акаси приехал в Краков, относящийся тогда к Австрии, где встретился с Романом Дмовским, членом Тайного совета Лиги Народовой, провозгласившей своей целью «воссоздание свободной Польши». Дмовский получил от Акаси рекомендательные письма к руководителям японского генштаба и разведки и в мае отбыл в Токио, где мечтал договариваться о формах будущего сотрудничества.

Агент охранного отделения департамента полиции российского Министерства Внутренних Дел, Мануйлов, следивший за границей за дипломатом Акаси, доносил начальству:

«Японское правительство при помощи своего агента Акаси дало 15,3 тыс. фунтов стерлингов, то есть 382,5 тыс. франков на приобретение 14,5 тыс. ружей различным революционным группам. Кроме того, им выдано 4 тыс. фунтов (100 тыс. франков) социалистам-революционерам и столько же на приобретение яхты с содержанием экипажа. Террорист Дмовский убыл в Токио».

– Продолжайте следить, – было велено ему.

И тот расстарался:

«Всего в ходе войны японское правительство передало различным революционным организациям в России не менее 1 млн. иен».

Глава 9. Деньги на диверсии

В середине мая 1904 года, Дмовский, под видом военного корреспондента, прибыл в Токио и поселился в гостинице «Метрополь». Уже в конце мая в токийском МИДе он встретился с генералом Кодама Гэнтаро. Беседа была непростой, и велась она с переводчиком. Японский генерал слушал яркое выступление Дмовского и думал:

«Японская армия на севере Кореи пленила всего-то 60 поляков, а этот Дмовский хочет этих пленных собратьев обратить против русского царя? Смешно, да и только!»

Несмотря на болтовню поляка, генерал Кодама продолжал беседу и, полагаясь на свою разведку, лелеял надежду как-то улучшить положением дел на театре войны.

Наконец, генералу надоело выслушивать поляка, и он прямо спросил:

– Что вы хотите?

– Во-первых, – затараторил Дмовский, – улучшить бытовые условия содержания в японских лагерях польских военнопленных.

– А во-вторых? – ухмыльнулся генерал.

– У меня имеется пропагандистский план, который я предложу пленным полякам, с целью разложения русской армии и свержения царизма в России.

– Понятно, – ухмыльнулся генерал и вдруг взревел. – Тогда слушайте меня! Приказываю вам сочинить пропагандистские памфлеты не только для поляков, но и для других «инородцев» в составе русской армии. Понятно?

– А поляки… – не договорил Дмовский.

– Деньги вы получите, – перебил его японец. – Свободны!

8 июля в Токио, на проспекте Гиндза, Дмовский вдруг столкнулся с Йозефом Пилсудским, о приезде которого в Японию он даже не подозревал. Оба сильно удивлённые, договорились о встрече на следующий день. В уютном кафе они спорили о проблеме вооруженного восстания в Польше и тактике Лиги Народовой. Они долго «бились друг об друга», но к общему соглашения так и не пришли.

13-го июля, Йозеф Пилсудский представил в японский МИД свою записку, в которой выступил с идеей негласного союза проведения вооруженного восстания оппозиционных сил Польши, с одной стороны, и Японией – с другой. А финансирование этого мероприятия предлагал возложить на Японию.

Роман Дмовский, лидер Лиги Народовой, 20 июля направил в японский МИД свой собственный меморандум, в котором отверг идею вооруженного восстания в Польше, считая его преждевременным. Он считал, что лучше поддерживать на территории Царства Польского взрывоопасную обстановку, которая удерживала бы царское правительство от отправки войск на Дальний Восток.

Генерал Кодама, ознакомившись с мыслями поляков, отправил их на заключение в Генштаб и руководству своего министерства. И вскоре он «обрадовал» Пилсудского:

– Токио отказывается субсидировать вооруженное восстание в Польше.

Заметив некоторую растерянность поляка, он утешил его:

– Получите субсидию в 20 тысяч фунтов стерлингов у посланника Хаяси на проведение пропаганды польскими солдатами в русской армии и диверсий в её тылу. Понятно? Ждите дальнейших указаний.

Японское правительство пока еще пугала перспектива субсидировать сомнительные начинания малоизвестных европейских деятелей, действующих на краю света. Однако со временем обстоятельства, которые стали иными, и отношение к идее агента Акаси «подогреть» российскую революцию изменилось.

А обиженный Йозеф Пилсудский, закрывшись в номере краковской гостиницы, пил вино и упрямо твердил: «Я всё равно соберу отряды боевиков, привлеку всех революционеров и освобожу Польшу от русского царя». Поразмыслив, он вспомнил о брате. «Напишу-ка я ему письмецо, – обрадовался Йозиф. – Пусть и Бронислав поможет восстанию, ведь у него много друзей революционеров, сподвижников Александра Ульянова, а весточку ему доставят на пароходе Добровольного флота «Ярославль».

И он написал письмо своему брату Брониславу Пилсудскому и отправил его по своим каналам в Николаев.

Глава 10. Подготовка к обороне

Пожалуй, достаточно про братьев Пилсудских, а теперь вернёмся на остров Сахалин. Так вот, ещё в мае 1903-го года Военный министр России генерал Алексей Николаевич Куропаткин посетил Сахалин и сразу после бани собрал военный совет.

– Господа, – начал он, – я не беру на себя смелость осуждать царскую власть за то, что она не позаботилась о защите Сахалина. Ведь Санкт-Петербургский договор, согласно которому Сахалин полностью перешёл к Российской империи, был заключён в 1875 году. С тех пор прошло тридцать лет, а остров Сахалин не укреплялся, и его редкие военные посты закладывались с величайшими трудностями. А тут японцы на границах… Соображаете?

Он обвёл своим взглядом присутствующих и продолжил:

– А потому, господа, военное командование не считает Сахалин стратегически важным на дальневосточном театре военных действий и полагает его оборону непосильной для войск Приамурья. И поэтому…

Тут Куропаткин театрально взял в руки докладную записку Генштаба Приамурского военного округа и, читая, выкрикнул: «… приказываю с материка привезти 8 орудий и 12 пулеметов для обороны острова». И добавил:

– Пока хватит!

Прошло немало времени, а обороной Сахалина так серьёзно и не занимались. Но тревожные времена 1905-го года наступили, и начальник штаба Заамурского округа пограничной стражи Аркадий Валуев собрал военный совет по вопросу обороны Сахалина. Он сделал небольшой доклад, который долго обсуждали, и сильно удивился, заметив поднявшегося губернатора Сахалина Ляпунова.

– Что у тебя?

– У меня есть сведения о том, что японцы планируют нападение на Сахалин.

– Знаю, – скривился Валуев. – Об этом есть сведения от русских разведчиков. Господа, что конкретно предпримем?

– Губернатор Ляпунов составил план обороны Сахалина, давайте его послушаем, – выкрикнул кто-то из офицеров.

– Михаил Николаевич, прошу вас.

Генерал-лейтенант Ляпунов бодро стал докладывать:

– Местные воинские подразделения состоят из 1160 человек на севере и 330 человек на юге. При такой численности и слабом вооружении они не смогут противостоять вторжению японских частей. Поэтому предлагаю обеспечить оборону юга силами партизанских отрядов. Вот план обороны Южного Сахалина, который состоит в том, чтобы, отступая с боями вглубь острова, совершать партизанские вылазки в тылу противника, и продержаться там до дня заключения мирного договора, который мы все ожидаем.

– Разумно! – поддержали его. – А что с населением?

– Население острова всего около 30 тысяч человек, в основном оно из ссыльнопоселенцев, да каторжников. Нам удалось сформировать 14 дружин ополчения по 200 человек в каждой. Ссыльные и каторжники записываются в добровольцы, надеясь на сокращение сроков отбывания на каторге. И конечно, у большинства из них этот «проклятый остров-каторга» симпатий не вызывает, и никаких патриотических чувств к нему, они не испытывают. Но, господа, иного пути нет! Пока военные учения не проводились, потому что мы боимся выдавать берданки своим «подопечным» раньше времени.

– Правильно!

– Для обороны южной части острова из Манчжурии весной 1905-го года прибудет группа офицеров и сменит тюремных чиновников на всех командных должностях. Эти офицеры будут командовать пятью партизанскими отрядами и им будет выделены запасы продовольствия на 2–3 месяца. Вот список пяти партизанских отрядов. Читаю:

«Первый отряд полковника Иосифа Алоизовича Арцишевского: 415 человек, 8 орудий, 3 пулемета. Район действия – село Дальнее.

Второй отряд штабс-капитана Бронислава Владиславовича Гротто-Слепиковского: 178 человек, 1 пулемет. Район действия село Чеписан и озеро Тунайча.

Третий отряд капитана Полуботко: 157 человек – село Севастьяновка.

Четвертый отряд штабс-капитана Ильяс-Девлета Даирского: 184 человека – долина реки Лютоги.

Пятый отряд капитана Василия Петровича Быкова: 226 человек – долина реки Найбы».

– Не густо.

– А где взять более? Негде, господа, негде! Так я продолжу. Начальником обороны Южного Сахалина назначен полковник Арцишевский, в его отряд вошли моряки с крейсера «Новик», во главе с лейтенантом Александром Прокофьевичем Максимовым. Артиллеристы установили орудия, снятые с крейсера, в районе селения Пароантомари: одно 120-миллиметровое и три 47-миллиметровых. Еще два 47-миллиметровых орудия установили в деревне Соловьевка. Вот, господа, и всё!

– Остаётся надеяться только на Бога!

Глава 11. Переговоры

Самое удивительно то, что основные траты на подрывную деятельность в России, как, оказалось, были произведены японским правительством летом 1905 года, когда основные события войны были уже позади, и это не случайно. К лету японцы добились двух крупных побед: под Мукденом – на суше и при Цусиме – на море, и уже жаждали захватить остров Сахалин. После этих поражений у России существовал шанс отыграться, по крайней мере, на суше. Новый командующий русской армией Николай Линевич стал деятельно готовиться к наступлению. За время этой войны японская армия была обескровлена, а её «пиррова победа» под Мукденом принесла ей невосполнимые потери. И если русские, благодаря бесперебойно работающей Китайско-Восточной железнодорожной дороге, быстро восстановили и даже стали наращивать численность своих войск, то у японцев резервов уже не имелось.

Но, к сожалению, это наступление не состоялось, а японское командование задумалось о выходе из войны. Начальник штаба Маньчжурской армии генерал-лейтенант Кодама Гэнтаро отправился в Токио и, выступив в ставке микадо, призвал от имени своего начальника маршала Ояма искать возможности к миру. Он говорил:

– Япония обескровлена, а финансы, то бишь кредиты, которыми перед началом войны снабдили нас Великобритания и США, оказались небеспредельными. Так что единственный выход это заставить Россию пойти на мирное соглашение.

Истощённая войной Япония стремилась побыстрее установить мир с Россией. Даже после победы в Цусимском сражении, министр иностранных дел Комура Дзютаро отправил инструкцию послу в Америке Такахире Когоро, в которой он просил содействия у президента Теодора Рузвельта в заключение мирного договора с Россией.

1 июня 1905 года Такахира передал её президенту США, а 6 июня Соединённые Штаты Америки обратились к воюющим сторонам с предложением созвать мирную конференцию, на которую Российский император Николай II согласился.

Так правительство Николая II вместо того, чтобы добить обескровленную Японию, предпочло завязать мирные переговоры с ней. Это непростое решение было принято в связи с вспыхнувшей в 1905 году дикой смутой. Уже в июне произошло восстание экипажа броненосца «Потемкин», бунт военных моряков в Либаве, вооруженное восстание в польской Лодзи, а потом последовали беспорядки на Кавказе. И, конечно, на фоне революционного брожения России пришлось пойти на мирное соглашение с Японией. Николай II хотел как можно быстрее заключить мир прежде, чем японцы успеют оккупировать Сахалин. А японцы жаждали этого, чтобы оказаться на мирных переговорах в более выгодных условиях.

Верховным командованием Японии план вторжения на Сахалин был составлен, и 17-го июня его утвердил японский император Мэйдзи, который и отдал приказ одной из боеспособных частей японской армии, а именно, 13-ой дивизии под командованием генерала Кэнсая Харагути, готовиться к наступлению.

Глава 12. Офицеры

Сахалинская каторга —

Ад российских бродяг.

Ты, кандальная Родина,

Каторжанский барак

Е. Шапорев

Начальство главного штаба Приамурского военного округа понимало, что время тревожное, и в феврале 1905 года было собрано 12 офицеров, имевших военный опыт в Манчжурии, и направило их на Сахалин для командования партизанскими отрядами. Отправлял их помощник командующего Приамурским военным округом генерал-майор Андреев и, улыбаясь, он предупредил:

– Вы будите командовать каторжанами и уголовниками, и помните об этом!

– Мы быстро приведём уголовников в боевой дух, – весело за всех ответил капитан Быков, – ведь они же русские люди, значит, будут воевать!

– Ну, ну, воюйте, – усмехнулся в усы генерал.

Прибыв в пост Александровский, боевые офицеры явились к военному губернатору острова генерал-лейтенанту Ляпунову, и были удивлены, когда услышали от его помощника:

– Михаил Николаевич не принимает.

– Как не принимает?

– Какого чёрта! – разгорячился Быков. – Мы только что с дороги, а этот, видите ли «Не принимает»!

– Впрочем, я посмотрю, – побледнел помощник, – может, освободился.

Вскоре дверь кабинета открылась, и послышался рык начальника:

– Пусть входят!

Военный губернатор Сахалина, генерал-лейтенант Ляпунов, встретил офицеров настороженно. Офицеры отрапортовали о своём прибытии и замерли в ожидании.

Генерал вальяжно развалился в массивном кресле и, разглядывая прибывших, уставился на Быкова.

– Вы участвовали в Маньчжурской кампании? – спросил он.

– Так точно.

– Наверное, тяжко там было? – с издёвкой поинтересовался он. – Сделайте милость, признайтесь!

– Ваше превосходительство, было не сладко, – сдержанно ответил Быков.

– Что ж вы отступили от Мукдена? – возбудился Ляпунов. – Япошек испугались?

«Сам пороха не нюхал, а выпендривается» – подумал Быков, и резко ответил:

– Русские дерутся, как положено, невзирая на неважное командование…

– Это на кого вы намекаете? – взвизгнул губернатор, подумав: «Неужто, на безответственность Генштаба замахнулся?»

Быков вспомнил, как на позиции под Мукденом вместо боеприпасов в Маньчжурию иконы привозили, и пронзил глазами губернатора.

– Полноте вам, – пошёл на попятную Ляпунов, а сам подумал: «Больно смелый этот Быков, но голову не теряет!»

Посмотрев на пыльные мундиры офицеров, Ляпунов скривился и уже ласково заговорил:

– Долго же я вас ожидал. Небось, заглядывали куда? Нет? И где только вас черти носили!

Он вздохнул и велел своему помощнику:

– Распорядись разместить офицеров и поставить на довольствие. Всё. Ступайте!

Офицеры как оплёванные вышли из кабинета, а капитан Василий Быков заметил:

– Да уж, радушного приёма не было.

Помощник, услышав, пояснил:

– Вы, господа, так приняты были губернатором потому, что опоздали на полгода.

И только через месяц военный губернатор Ляпунов отправил капитана 1-го пехотного Сибирского Стретенского полка Василия Петровича Быкова с четырьмя офицерами в южную часть Сахалина, на пост Корсаковский. Этот долгий и изнурительный путь в горах по тайге неимоверно изматывал офицеров, но они не унывали и только подтрунивали друг над другом:

– Как тут воевать? Здесь даже не продраться сквозь дикие заросли!

– Слушай, проводник, – стал допытываться Быков, – далеко ли до Корсаковского?

Проводник айн сообразил, что нужно господам офицерам и кое-как объяснил:

– От Александровска до Онор пролегает просёлочная дорога. Дальше около сотни вёрст через тайгу и сопки по просеке тянется вьючная тропа и выходит она к заливу Терпения на морской промысел Найоро. От этого промысла десятки вёрст берегом моря до селения Найбучи, а оттуда по грунтовой дороге можно уже добраться и до поста Корсаковского.

Офицеры поняли, что ещё много предстоит помучиться и шутили:

– Придётся набраться терпения, а по пути будем развлекаться со зверями.

– А что, я видел как за нами брёл мишка. Может, возьмём его в партизаны?

Так они шли и балагурили. Первым заметил какие-то строения Быков:

– Пришли что ли?

– Пост Корсаковский, – объявил проводник.

– Наконец-то прибыли, – отозвался Быков, отряхиваясь от пыли.

Увидев караульного, он крикнул:

– Сопроводи к начальнику.

Измотанных офицеров встретил полковник Арцишевский, назначенный начальником обороны Южного Сахалина. Он весело спросил:

– Как добрались?

– Хорошо ещё, что лошади не пали, – заулыбался Быков, – а так весь чёртов путь в 500 вёрст мы преодолели за 14 дней.

– Молодцы, – радовался полковник. – Располагайтесь.

Полковник Арцишевский приложил много сил, организовывая партизанские отряды, которые набирались из рецидивистов и уголовников, пожелавших воевать с японцами за обещанную амнистию. После военного совета, он в соответствии с распоряжением начальства, приказал капитану Василию Быкову: