Дневник Яги

Глава 1

Купальская ночь и другие неприятности

Завет Хранительнице

Выдержка из Дневника Яги

Страница 1. Приветствие (Завет Хранительнице)

Здравствуй. Если ты открыла этот фолиант, твоя прежняя жизнь завершилась. Печать сорвана. Ты — Яга.

Не ищи в этих записях порядка и оглавлений. Мы вписывали сюда заговоры, рецепты и страшные тайны второпях: измазанными в саже руками, на колене, при слабом свете лучины или в зареве горящей нечисти. Здесь собран опыт сотен жизней. Наш опыт. Твой опыт.

Твоя задача — держать Кромку. Мир Нави жесток, мир людей хрупок. Держи границу твердо. Не кланяйся высшим богам, не давай спуску бесам. В этом лесу твоя воля — единственный закон.

Читай. Учись. Выживай. И обязательно дополняй этот талмуд. Вписывай свои победы, ошибки и новые заклятия для тех, кто придет после.

[Пометка в самом низу страницы крупным, размашистым почерком]: И слушай кота. Баюн ворчлив, хитер и требует слишком много мяса, но преданнее союзника во всех мирах не существует.

Ощущаю вкус крови на губах. Воздух дерет горло наждачкой, а ветки хлещут по лицу так самозабвенно, будто я им лично задолжала крупную сумму. Отмахиваться некогда. Потеряю секунду на защиту — сбавлю скорость, а скорость сейчас — это единственное, что отделяет меня от крайне неприятного знакомства с тем, кто дышит в спину.

Просто бегу.

Лес злой. Ощущаю это кожей. Он намеренно подкидывает корни под ноги, играет со мной в «а ну-ка, упади». И я падаю. Лечу в грязь, ладони ободраны до мяса, а в голове пульсирует только одна мысль: «Потерпи, дорогая, скоро все закончится». Жгучая боль простреливает до локтей, но я вскакиваю. Стоит замешкаться, и эта гостеприимная земля проглотит меня целиком и не подавится.

Что-то хрустит. Совсем рядом. Мышцы рефлекторно бросают тело вперед — ускоряюсь, хотя, кажется, быстрее уже некуда. Сзади слышатся шаги. Тяжелые. Рваные. И совершенно не в такт моим. В нос бьет такой гнилостный смрад, что становится ясно: тварь не просто догоняет, она уже выбирает гарнир.

Липкая паника ледяной волной поднимается от желудка к горлу. Жестко давлю ее. Эмоции сейчас — это непозволительная роскошь, они убивают.

Впереди вырастает черная стена из деревьев. Стволы намертво сплелись ветвями, образовав идеальный тупик. Влетаю прямо в них по инерции. Колючки впиваются в плечи, распарывают кожу, и я наконец осознаю: приплыли. Где-то должен быть просвет, ну хоть крошечный! Ощупываю кору, сдирая ногти. Ничего.

Я в ловушке. Ужас парализует тело, пригвождает к месту. И такая тишина вдруг наступила… звенящая, мертвая. Лес замер, выжидает финала. Только сердце колотится о ребра так, что больно грудине.

— Марика?.. Ребята? — голос срывается на жалкий хрип.

Глупо, конечно. Надеяться на злой розыгрыш в такой момент — это мой особый вид оптимизма.

Темнота жадно глотает слова. А затем из мрака раздается влажный, чавкающий лязг. Почва под ботинками начинает мелко вибрировать, будто под землей кто-то очень большой решил перевернуться на другой бок. В черноте вспыхивают два желтых огня. Смотрят снизу вверх. Не мигая.

Страх? Нет, это уже не страх, это какое-то первобытное оцепенение. Желтых огней становится больше. Пара. Потом еще пара. Десятки светящихся точек зажигаются вокруг. Насчет «окружили» я, кажется, погорячилась — это что-то одно. Цельное. Огромное. И оно явно не настроено на дружескую беседу.

Тьма впереди вспучивается. Поднимается громадная, косматая гора мха и шерсти, отрезая последний путь к небу. В лицо бьет могильный холодный ветер. Ощущаю себя мелкой песчинкой, которую сейчас просто сдует с лица земли. В голове пустота.

Но сквозь морок вдруг проступает маленькое старческое лицо. Вот уж чего не ожидала. Морщины глубокими рытвинами прячутся в тенях, а узловатые пальцы медленно тянутся к моему лбу. От них веет таким холодом, что кажется, само время остановилось.

— Нет, — шелестит голос сухой листвой, — еще рано...

Рассудок решает, что с него хватит, и я с благодарностью проваливаюсь в спасительное небытие.

Кто-то грубо трясет меня за плечи.

— Яра! Очнись! Что с тобой?!

Голос Марики бьет по ушам, возвращая в реальность. Я резко втягиваю воздух, словно меня только что вытащили из-под воды. Трещит костер. Поляна. Обычное ночное небо. И перепуганные лица друзей, которые смотрят на меня так, будто я только что исполнила танец маленьких лебедей на углях.

— Тоха, звони в скорую! У нее припадок! — Полина уже судорожно роется в сумке.

— Не надо скорую, — хриплю я, заставляя себя сесть ровно.

Пальцы ледяные и дрожат, но я упорно тру виски.

— Я просто... задумалась. Перегрелась у огня. Бывает.

Антон растерянно хлопает себя по карманам. Мы же сами договорились — никакой связи в Купальскую ночь, все телефоны в коробке. Иронично. Я сижу на бревне и незаметно рассматриваю ладони. Гладкая кожа. Ни крови, ни грязи под ногтями. Но ведь секунду назад я чувствовала, как сдираю ногти о кору!

В последнее время эти провалы стали моими постоянными спутниками. Раньше обходилось мгновенными вспышками: чищу зубы — бац, стою в лесу со щеткой. Теперь аппетиты моих глюков явно выросли. Бабушка-знахарка рассказывала про «сон наяву», но я всегда считала, что травки и заговоры — это просто ее способ скоротать время на хуторе.

Похоже, я рано радовалась, что гены обошли меня стороной. Судя по всему, я просто-напросто схожу с ума, аккурат по семейному графику. Наследственная шиза постучалась в двери, а я, как дура, открыла.

— По-моему, у девочки окончательно поехала крыша, — громко тянет Света.

Моя персональная заноза. И по совместительству девушка Антона. Того самого Антона, по которому я тихо сохну лет с пятнадцати, словно у меня в жизни других проблем мало. Мало мне собственных жутких глюков, так надо еще выслушивать её яд. А яд у Светланы всегда свежий, высшего сорта.

Полина все еще тревожно сжимает мой локоть — видимо, проверяет, не собираюсь ли я снова впасть в ступор. Марика стоит, скрестив руки на груди, и ждет объяснений. Вид у неё такой, будто я сорвала ей как минимум торжественный прием, а не посиделки у костра. Остальные потихоньку рассасываются — кто за выпивкой, кто просто подальше от «ненормальной». Ну да, сумасшествие ведь заразно, это все знают.

— Нашел! — Антон победно вскидывает контейнер с телефонами.

Я вздрагиваю от его слишком громкого голоса.

— Отбой со скорой, — жестко перехватывает инициативу Марика, не сводя с меня глаз. — Она в норме.

Я утыкаюсь взглядом в свои кроссовки, лишь бы ни на кого не смотреть. Праздник испорчен, и винить в этом, кроме собственной поехавшей крыши, решительно некого.

На телефоне Антона мигают нули. Полночь. Час моего рождения.

— С днем рождения! — вдруг взрывается тишина многоголосым воплем.

Ребята разом вскакивают, Стас начинает бешено дудеть в какую-то пластиковую сопелку, а Марика с Полиной обрушиваются на меня с объятиями. В лицо летят конфетти, кто-то хлопает по плечу, Антон протягивает стаканчик с чем-то шипучим.

— Ну, Ярка, расти большая! — орет Стас, пытаясь поднять меня на руки.

Я выдавливаю из себя улыбку, чувствуя, как лицо заливает краска. Мне до судорог неловко под этим прицелом радостных глаз. Хочется сжаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю — только бы они не смотрели так выжидающе, требуя ответного восторга.

Отец всегда любил говорить, что Купальская ночь определила мою судьбу. Знал бы он, как именно она её определила. Мама умерла в этот же день, навсегда превратив мой праздник в поминки, так что нормального веселья в моей жизни было катастрофически мало. Отчасти поэтому я и вытащила ребят сюда, к хутору покойной бабушки. Надеялась, что здесь будет спокойно, и мне не придется разыгрывать роль счастливой именинницы. Наивная.

Костер трещит, выплевывая искры. Ветер шевелит ветви старых ив. Пахнет дымом и сырой травой. Ребята молчат, кто-то до сих пор косится на меня. Нужно срочно ломать этот лед, пока меня окончательно не списали в утиль.

— А как же прыжки через огонь? Традиция! — вдруг орет кто-то из парней.

Я поспешно, почти дергано стягиваю волосы в узел.

— Чур я первая!

Голос звучит слишком звонко. Искусственно. Подруги снова переглядываются — моя внезапная бодрость пугает их еще больше. Но Стас уже дурачится, отвешивая мне шутовской поклон:

— Дамы вперед, леди Яра!

Беру разбег. Отталкиваюсь. Жар бьет в лицо, пламя лижет подошвы кроссовок. На одну короткую секунду я чувствую абсолютную пустоту в голове. Никаких темных лесов. Никаких чудовищ. Только горячий воздух и гравитация. Я нормальная. Точно вам говорю.

Идем к озеру. Маленький темный водоем прячется в кольце ракитника. Ребята шумно спорят, кто полезет в воду первым.

— Все тут, кроме Светланы с Антоном, — Марика оглядывается. — Какая неожиданность. Просто сюрприз века.

Стискиваю челюсти так, что зубы скрипят. Надо молчать. Просто молчать.

— Яр, ты как? — Полина осторожно трогает меня за рукав.

— Двадцать лет бывает раз в жизни! — Марика тычет меня локтем в бок. — Хватит киснуть. Оторвись! И только не говори, что все еще сохнешь по Антону. Подумаешь, красавчик.

Глубокий вдох. На то, чтобы защищаться, нет ресурса. Надо просто сбить фокус.

— Последний тащит обратно все шмотки!

Рвусь к воде прямо в шортах и майке. Остальные с воплями бросаются следом. Ледяная вода обжигает кожу, вышибает воздух из легких. Брызги, визг, хохот. Полина топчется на берегу, не решаясь зайти глуже щиколотки.

Убираю мокрые волосы с лица. Оглядываюсь. Чего-то не хватает. Точнее — кого-то. Там, где секунду назад бесился Стас, теперь только гладкая черная вода. Ни кругов. Ни пузырей. Тишина.

— Ребята... Где Стас?

Мой голос звучит слишком тихо, но смех почему-то сразу обрывается.

— Стас! Стасян!!!

Мы ныряем. Раз за разом. Я судорожно шарю по мутному дну, цепляя пальцами скользкие стебли водорослей. В легких жжет. Мы обшариваем мелководье и каждый куст. Ничего. Как сквозь землю провалился.

Вылезаю на берег. Иду вдоль кромки к зарослям камыша — оттуда доносится тихий, равномерный плеск. Полина жмется ко мне, мелко дрожит. Сквозь стебли я замечаю их. Две девушки. Плавают у самых корней. Кожа отливает бледным светом, длинные зеленые волосы стелются по воде. Они лениво покачиваются и смотрят прямо на меня. Мозг буксует. Розыгрыш?

Делаю шаг вперед, хрустнув веткой. И морок слетает. Лица искажаются. Серая кожа натягивается на острые скулы. Вместо губ — сплошной ряд мелких зубов. Пустые рыбьи бельма смотрят на меня с абсолютным, первобытным голодом. Доля секунды — и твари беззвучно уходят под воду. Гладь смыкается. Ни всплеска.

— Мавки... — шепчу я.

— Что? Русалки?! — Полина вцепляется мне в плечо. — Яр, не до шуток сейчас...

Меня трясет. Папа столько лет таскал меня по психологам, убеждая, что чудовища — это просто детские травмы. Я почти поверила, что нормальная. Но они настоящие. И они только что утащили Стаса. Резко разворачиваюсь, перехватывая руку Полины.

— Поля, давай к остальным. Живо.

Выбегаем к машинам. Кто-то уже вовсю терзает мобильник, вызывая спасателей. В салоне одного из внедорожников обнаруживается Света — спит себе безмятежно и ровно, пока мир вокруг рушится. Антона нигде нет, что характерно. Распахиваю дверцу и с чувством глубокого неудовлетворения трясу Свету за плечо.

— Че надо, психичка? — она щурится, злая, сонная и традиционно невыносимая.

Внутри вскипает вполне здоровое желание вмазать по этому красивому, надменному лицу. Сжимаю кулаки. Медленный выдох через нос. Не сейчас, Яра, держи марку.

— Где Антон?

— Ушел за вами почти сразу. Отвали, — бурчит она и пытается закрыться.

— Стас пропал, — не даю ей захлопнуть дверь. — Возможно, утонул. Нам нужен Антон.

— Ну и ищите. Я сплю.

Ногти впиваются в ладони до крови. Я уже почти подаюсь вперед, чтобы доходчиво объяснить этой паршивке правила приличия, но Марика с Полиной вовремя перехватывают меня и молча оттаскивают от машины.

Антона мы находим на опушке. Точнее, он сам неторопливо выходит из темноты деревьев. Абсолютно спокойный, ни одышки, ни намека на панику. Словно не по лесу ночью бродил, а по парку на свидании.

— Антон! Где ты был?! Стас пропал! Мы все обыскали!

Он замирает. Лицо мгновенно бледнеет, но как-то… слишком правильно, что ли.

— Как пропал?

Марика сбивчиво тараторит про воду и поиски. Антон хмурится, долго и внимательно изучая мое лицо. А потом вдруг шагает ближе и перехватывает мои руки.

— Ты сама цела? Вся дрожишь.

Его пальцы — теплые, крепкие. Тот самый момент, о котором я мечтала с пятнадцати лет, в комплекте с тревожным взглядом. Все должно быть идеально, но внутри что-то скручивается в ледяной узел. Логика деликатно подсказывает: тут что-то не так. Фальшь. В его тоне есть какая-то неестественная, едва уловимая нота, которую я, увы, слышу.

Выдергиваю руки.

— Я в порядке. Где ты был? Зачем ходил в лес?

Он на долю секунды отводит глаза. Нормальный человек не заметил бы, но я-то его слишком давно изучаю, чтобы пропускать такие нюансы.

— Нужно было подумать. Прогулялся.

— Один? Ночью? в лесу?

Под ребрами ползет липкий холод. Он врет. Прямо сейчас, пока там, в черной воде, плавают твари из ночных кошмаров, он смотрит мне в глаза и нагло врет. Отворачиваюсь к Полине. Не время для выяснения отношений. Сначала — Стас. Антон примирительно поднимает ладони, и мы спешим обратно к озеру.

Дальше время превращается в вязкий кисель. Спасатели, полиция, слепящие лучи фонарей, водолазы в черных костюмах, похожие на пришельцев. Бесконечная, выматывающая суета. Следователь сверлит нас взглядом, явно прикидывая, кто из нас кого пырнул по пьяни. Дно прочесывают вдоль и поперек. Ни тела. Ни одежды. Ничего. Как будто Стаса стерли из реальности ластиком.

Под утро нас отпускают по домам с жестким приказом оставаться на связи.

Рассвет мы встречаем на кухне у Полины. Греем руки о кружки с чаем и по сотому кругу жуем одно и то же: мог ли Стас уйти сам? Заблудился? Или его лешие утащили? Я молчу о том, что видела в камышах. Галлюцинация? Бабушка часто рассказывала о границе миров, которая истончается в Купальскую ночь, но одно дело — сказки на ночь, а другое — мокрые камыши в реальности.

Домой возвращаюсь в каком-то сюрреалистичном тумане. Долго стою под душем, пытаясь смыть озерную воду, запах тины и стойкое ощущение, что я попала в чужое кино, причем на роль жертвы. Не помогает. Перед глазами всё равно стоят оскаленные серые морды. Мифических существ не бывает, твержу я себе. Значит, я окончательно сошла с ума. Или бабушкина кровь берет свое? «Знания нашего рода проявляются не сразу», — любила приговаривать она. Похоже, «сразу» наступило.

Сидеть в четырех стенах невыносимо. Полиция не найдет Стаса, я в этом уверена. Все ответы — там, на хуторе, в старых бабушкиных тетрадках. Нужно ехать.

Но вечером объявляется Антон. Дежурный звонок, ровный голос: «Я заеду». Внутри все сжимается — он тысячу лет не проявлял такой инициативы. Наше хрупкое равновесие держалось на том, что мы мастерски делали вид, будто ничего не происходит. Ни того нелепого поцелуя на выпускном, ни того, что он — парень Светы. Ни того, что вчера ночью в лесу он мне нагло врел.

Открываю дверь. Выглядит он паршиво: светлые волосы растрепаны, под глазами залегли тени. Пальцы нервно дергают собачку на молнии куртки. И все равно он до одури красивый, что бесит неимоверно. Он молча протягивает мне узкую бархатную коробочку.

— Антон, мы же договорились. Никаких подарков на день рождения.

Он криво усмехается:

— Брось, мелкая. Просто хочу сделать приятное.

Неохотно открываю крышку. Тонкая серебристая цепочка. В кулон из темного, незнакомого металла вправлены прозрачные камни. В полумраке прихожей кажется, что они пульсируют тусклым светом. Очень «своевременный» подарок.

— Поможешь надеть?

Он делает шаг вплотную. Осторожно отводит влажные после душа волосы с моей шеи. Его теплые пальцы скользят по коже, застегивая замок, и меня прошибает дрожь. Тело инстинктивно сжимается. Вчера он трогал меня этими же руками после того, как пропал Стас.

— Хватит, — резко отступаю назад. — Как Света? Переехала к тебе?

Антон сразу прячет глаза, делая вид, что разглядывает мои обои. Увлекательное занятие.

— Живем пока отдельно. У нее учеба, подруги... Редко видимся.

Меня аж мутит от этой неуклюжей лжи. Видимо, честность — это не наш конек.

— Мне пора спать. Завтра допрос.

Он коротко кивает и уходит, будто только этого и ждал. Закрываю дверь на два оборота. Иду в ванную. В зеркале отражается измотанная девчонка с серыми тенями под глазами. Почему он выбрал Свету? Из-за моего трусливого молчания? И что это за кулон? Извинение за вранье?

Касаюсь металла пальцами. И тут же шиплю от боли — металл раскаляется за секунду. Обжигает кожу так, словно я приложила к шее раскаленный уголь. Срываю цепочку и швыряю на раковину. Камни слабо мерцают на белом фаянсе, словно издеваются.

Проваливаюсь в темноту, но реальность снова дает сбой. Знакомый гнилой лес. Душный воздух липнет к коже. Старое кострище на поляне. Из теней выходит старец. Я не чувствую страха. Просто смотрю на него.

— Время пришло, — его голос шелестит, как сухая листва, — узнать правду.

Он поднимает руку. Жесткий палец упирается мне точно между бровей.

Вспышка белого света выжигает лес. Картинка меняется с тошнотворным рывком: я в густой чаще. Вокруг копошатся маленькие светящиеся существа. Детские лица, но глаза — древние, черные. Они смотрят и ждут. Воздух впереди лопается с треском. Из черного разлома валит дым, а сквозь него прут жуткие, выломанные фигуры. В лицо бьет ледяной ливень.

Распахиваю глаза в своей постели. Сердце колотится так, что больно дышать. Откидываю одеяло и замираю. Ступни и икры перемазаны в густой, настоящей грязи. Кожа на ногах ледяная — словно я только что стояла под дождем.

Лес зовет. Игнорировать это больше не получится при всем желании. Утром я закрываю рабочий проект и вызываю такси на вокзал. Следователь по телефону только раздраженно мычит — Стас числится пропавшим. Теперь это только моя проблема. И решать её я буду там, где всё началось.

Четыре часа тряски и половина месячного гонорара псу под хвост. Водитель всю дорогу увлеченно травил байки, а я молча пялилась в окно, пытаясь сложить пазл своей внезапно посыпавшейся жизни. Бетон сменяется пустошами, цивилизация машет ручкой, а я вспоминаю отца. У него давно новая семья, в которой мне места нет, да я и не лезу. Вспоминаю бабушку. Отец в свое время оборвал все связи, авторитетно заявив, что старуха окончательно выжила из ума. Я тогда поверила — дети вообще существа доверчивые. А теперь вот всё сходится. Не была она больной. Она просто знала о нежити куда больше, чем полагается приличной пенсионерке.

Машина сворачивает на грунтовку, самозабвенно подпрыгивая на ухабах. Из-за деревьев выныривает покосившаяся мшистая крыша. Двенадцать лет. Меня не было здесь двенадцать лет, и, честно говоря, я надеялась, что не будет еще столько же.

Расплачиваюсь с таксистом, закидываю рюкзак на плечо и толкаю калитку. Петли издают такой протяжный скрип, что содрогаются, кажется, даже окрестные сосны. Хутор встречает меня мертвой тишиной. Три дома. Всего три из двух десятков, которые я помню по детству. Остальные рухнули внутрь себя, превратившись в гниющие черные фундаменты. Отец предупреждал, что место вымерло, но стоять здесь и смотреть на это… тяжело. Воздух густой, неподвижный. Время здесь не просто остановилось — оно ушло вместе с людьми, даже не попрощавшись.

Перехватываю лямку рюкзака и иду мимо бабушкиного участка к соседскому. Он стоит у самой дороги и прямо-таки режет глаз на фоне общей разрухи. Аккуратный сруб, светло-голубые стены. Краска местами облупилась, но резные наличники целы. Дом живой. За ним явно следят, в отличие от всего остального мира.

Замираю у забора. Воспоминание накатывает резко, напрочь сбивая дыхание. Мне пять. Я стою на цыпочках на старой скамейке и увлеченно вожу пальцем по деревянным завиткам, изучая резных зверей. На крыльцо выходит хозяин — дедушка Афанасий. Хмурится для вида, а потом сует мне в ладонь теплый медовый пряник.

Ритмичный стук возвращает в реальность. За домом кто-то работает. Обхожу сруб и вижу старика. Он возится во дворе, методично вбивая деревянный клин в рассохшееся колесо телеги. Громко кашляю, обозначая свое присутствие. Старик оборачивается. Щурится, разглядывая чужачку, и в его выцветших глазах медленно проступает узнавание.

— Дедушка Афанасий. Это я. Яра. Внучка Клавдии.

Сеть морщин на его лице дрожит и складывается в теплую улыбку.

— Яра... Помню девчонку. Маленькую, звонкую.

Он откладывает инструмент и тяжело выпрямляется, разминая поясницу.

— Давненько не видала тебя наша деревня. Что привело-то?

— Трудно объяснить, — мнусь я на месте.

И что ему сказать? Про утонувшего друга? Про серых тварей в озере, у которых зубов больше, чем совести? Про странного старика из моих провалов? Я сама не понимаю логики происходящего. Меня просто притащило сюда на инстинктах, как побитую собаку домой.

Афанасий смотрит долго. Цепко. Так смотрят люди, которые видят тебя насквозь вместе со всеми твоими скелетами в шкафу.

— Уж не лес ли позвал? — роняет он в тишину.

Холод мгновенно стягивает кожу на затылке.

— О чем вы?

Старик садится на край телеги. Говорит неторопливо, будто слова у него на вес золота:

— Бабка твоя не просто так из города сюда сбежала. Говорила: лес зовет. Готовить что-то нужно, пока ты еще маленькая. Бродила по чаще целыми днями. А под конец и вовсе ушла туда жить.

— Отец говорил, она... повредилась рассудком.

— С ума сошла? — Афанасий коротко усмехается. — Нормальная она была, внучка. Умнее многих. Правильно всё делала. На всё своя причина имелась.

В груди натягивается струна. Значит, я всё-таки не сумасшедшая. И он знает ответы на мои «почему».

— Какая причина? Расскажите.

Голос всё-таки срывается. Злюсь на себя и упрямо вздергиваю подбородок. Афанасий поднимается.

— Языком чесать — дело пустое. Пойдем, сама увидишь.

Он машет сухой рукой в сторону чащи.

— Рюкзак у крыльца брось. Не тронет никто, вымерли все. Из живых душ тут только я да кот мой, Баюн.

Из-за угла дома бесшумно вытекает зверь. Замираю. Назвать это создание «питомцем» — это сильно польстить всем кошкам мира. Огромный, матерый, с тяжелой квадратной мордой. Размером он явно крупнее хорошей овчарки. Один глаз цвета старого янтаря, второй — темной хвои. Баюн подходит вплотную, демонстративно обнюхивает мои кроссовки, трется тяжелым боком о щиколотку и издает низкий, утробный звук. Вибрация прошивает подошвы насквозь и отдается где-то в ребрах.

— Вишь, признал, — Афанасий кивает с явным удовлетворением. Причем обращается он к животному, а не ко мне. — Раз признал, значит, дорога открывается.

Сбрасываю рюкзак у ступеней. Беру у старика плетеную корзинку и шагаю следом. Баюн идет впереди. Ступает мягко, уверенно, задрав пушистый хвост. Настоящий лесной проводник, чтоб его.

Кланяюсь на четыре стороны и шепотом прошу у хозяина леса разрешения войти. Заученные в детстве слова срываются с губ без единой запинки — привычка, вбитая бабушкой на подкорку, сработала быстрее разума. Позади раздается тихий смешок. Афанасий легонько подталкивает меня в лопатки:

— Заходи. Разрешает.

Баюн нетерпеливо дергает ухом, и мы наконец шагаем в полумрак чащи. Лес забирает нас мгновенно. Воздух меняется: становится густым от запаха хвои и прелой земли. Птичий щебет бьет по ушам. Сквозь плотные кроны пробиваются косые солнечные лучи, в которых лениво пляшет золотая пыль.

Мы идем вперед, и чаща расступается, буквально оживая на глазах. Прямо на тропу выскакивает заяц, замирает на секунду и лениво прыгает в кусты. Наглая лиса высовывает морду из-за поваленного ствола, провожает нас желтым глазом и неспешно растворяется в папоротниках. В просвете между березами стоит косуля. Не шарахается в панике, а лишь переступает тонкими ногами, пропуская нас.

В груди туго стягивается узел. В детстве бабушка водила меня этими самыми тропами. Тогда лес казался целым миром — огромным и абсолютно безопасным. Удивительно, но сейчас я чувствую то же самое. «Баба Клава. Как же мне не хватает твоей уверенности. Ты заменила мне мать, а я струсила и даже не приехала на похороны». К горлу подкатывает комок. До боли стискиваю челюсти и упрямо смотрю под ноги. Не время раскисать. Старик и кот вышагивают рядом в абсолютном молчании, благородно давая мне перебеситься в одиночестве.

Деревья расступаются резко. Мы выходим на большую, залитую солнцем поляну, спрятанную за кольцом вековых елей. Случайный грибник никогда не забредет сюда — тропу нужно знать. Посреди поляны стоит изба. Темная от времени срубная коробка, крыша которой густо поросла мхом. Дом поднят на толстых деревянных столбах — крепкая конструкция, спасающая от воды и зверья.

Из трубы тянется густой белый дым. Уставляюсь на крышу, потом перевожу взгляд на Афанасия.

— Там... кто-то живет?

— Баюн живет. Я захаживаю.

Старик делает тяжелую паузу.

— А теперь всё это — твоё. Наследство от бабки.

— Моё?! — с губ срывается нервный смешок. — В каком смысле?

— В прямом. Принимай хозяйство, хозяйка.

На деревянных ногах поднимаюсь по ступеням. Ветхая с виду дверь поддается легко, без малейшего скрипа. Внутри просторно и светло. Беленая русская печь пышет живым жаром. В чугунном котелке что-то побулькивает, наполняя избу густым ароматом чабреца. Под потолком висят пучки сушеных трав, на полу — чистые коврики.

Мой хваленый рационализм окончательно пакует чемоданы. В доме никто не живет, но печь натоплена, а на столе ни пылинки. У стены стоит массивный дубовый сундук с тяжелым навесным замком. Баюн бесшумно огибает меня, взлетает прямо на крышку и усаживается там с видом полноправного владельца недвижимости.

Подхожу к столу. Афанасий уже ловко расстилает чистую скатерть. Ставит тяжелый самовар, раскидывает глиняные чашки. Я достала хлеб, сыр и молоко. Мы сели друг напротив друга. Только откусив первый кусок, я понимаю, насколько истощена. Еда до одури простая, но вкус у неё такой, словно я не ела вечность. Уплетаю всё, что лежит на тарелке, запивая ароматным чаем.

— Простите, — бормочу с набитым ртом.

Афанасий добродушно усмехается:

— На здоровье. Ешь, не давись. Разговоры подождут.

Сытость приносит с собой зудящую тревогу. За льняной занавеской белеет застеленная кровать. Организм требует отрубиться, но я понимаю: меня притащили в эту глушь не ради чаепития.

— Дедушка, — решаюсь я. — Если здесь никто не живет, кто топит печь? Здесь идеальная чистота. Баюн полы моет?

Киваю на кота. Тот поднимает голову и смотрит мне в глаза. Тяжело. Умно. Обычные звери так не смотрят, честное слово.

Улыбка сползает с лица Афанасия.

— Жизнь твоя теперь изменится, Яра. С этим наследством придет тяжелая ответственность. Не всё сразу поймешь, но я в тебя верю. Справишься.

Он тяжело поднимается и подходит к сундуку. Баюн беззвучно спрыгивает на пол. Афанасий медленно проводит узловатой ладонью над замком. Металл сухо щелкает, тяжелая дужка откидывается сама собой. Я смотрю на это и понимаю: мой внутренний скептик окончательно вышел вон. Магниты? Лески? Да бросьте. В доме с разумным котом и печью-автоматом искать логику бесполезно.

Старик достает толстую книгу в потертой коже.

— Это дневник, — Афанасий бережно проводит пальцами по обложке. — Передается по праву каждой новой хозяйке избушки. Теперь он твой.

— Дневник? — я не могу оторвать взгляд от старой кожи. — Ему лет двести на вид.

— Восемьсот. Не меньше. Прочтешь — найдешь ответы на всё, что тебя грызет.

Он кладет древнюю книгу прямо передо мной на столешницу.

— Вечереет. Надумала в город возвращаться?

Я осматриваюсь. В избе пахнет сушеным чабрецом и нагретым деревом. Жар от печи мягко обволакивает плечи. Накатывает забытое, щемящее чувство из детства. Так пахло у бабы Клавы. За этими стенами безопасно. Здесь... невероятно уютно. Рациональная часть мозга еще слабо протестует, но альтернатива пугает куда больше. Возвращаться в город, к вопросам о Стасе и холодному Антону, не хочется совершенно. Какая-то древняя часть меня вдруг понимает: я на своем месте.

— Нет, — выдыхаю я, — я остаюсь.

— Избушка твоя — распоряжайся. Напиши список того, что нужно, к утру всё будет лежать на пороге.

Не пытаюсь выяснять логистику доставки в магический лес. Просто выдираю из блокнота лист и набрасываю перечень необходимого. Механические действия помогают держать рассудок в узде. Афанасий забирает бумажку.

— Я провожу, — вскакиваю я.

— Сиди. Баюн проводит.

Старик шагает к выходу.

— Отдыхай, Яра. Читай. Заметки на полях оставлены специально для тебя.

Дверь мягко закрывается. Скрипят ступени крыльца и стихают. Я остаюсь одна в доме посреди темнеющего леса. Старая книга тянет к себе магнитом. Зажигаю свечу, сажусь за стол и провожу пальцами по шершавому переплету. Откидываю тяжелую обложку. И замираю.

Ни одного знакомого слова. Сложная вязь, угловатые руны, странные схемы. Переворачиваю страницу — чужой, мертвый язык. Ни единой зацепки. Ни одной буквы, которую мозг мог бы расшифровать.

Усталость накрывает бетонной плитой. Бессонная ночь, исчезновение друга, дорога, фокусы с замком — организм просто вырубает рубильник. С трудом захлопываю книгу, бреду к кровати и падаю прямо в джинсах. Сознание гаснет, проваливаясь в вязкую темноту. И ровно за секунду до того, как окончательно отключиться, в голове вспыхивает кристально ясная, ледяная мысль.

Двенадцать лет. Меня не было на хуторе двенадцать лет. А Афанасий за это время не постарел ни на один день.

Глава 2

Блины, мечи и трудности перевода

Выдержка из Дневника Яги

Страница 88. Бытовая волжба:

Зазыв потерянного

Применение: Если вещь нужная в лесу запропастилась или в избе в щель провалилась.

Слова силы: Лесовик-боровик, поиграл и отдай. Домовой-батюшка, из угла выкатывай.Мое при мне остается, чужого не надо.

[Пометка]: Работает всегда. Главное — положить на стол медную монетку или конфету. Духи не любят работать бесплатно.

Меня разбудил запах блинов.

Я не спешила открывать глаза. Просто лежала под тяжелым одеялом, втягивала носом сладковатый аромат и улыбалась. Сейчас повернусь, а у раскаленной печи хлопочет бабушка. Помешивает тесто деревянной ложкой и напевает под нос мотив старой песни. Увидит, что я проснулась, и скажет:

— Вставай, засоня, остынет же...

Реальность обрушилась на плечи тяжелой бетонной плитой. Я здесь одна. Бабушки нет в живых уже десять лет. Какие к черту блины?

Я резко вскочила с кровати. Схватила увесистую металлическую кочергу — первое подходящее оружие в поле зрения — и осторожно выглянула из-за печи. Никого. На дубовом столе сидел Баюн и умывался. Заметив меня, он недовольно дернул ухом и спрыгнул прямо перед моим лицом. Я шарахнулась в сторону, едва не выронив железяку.

— Напугал, зараза...

Я опустила оружие, перевела взгляд на стол и замерла. Поверхность застилала чистая скатерть. В центре высилась стопка румяных блинов на расписной тарелке. Рядом стояла глиняная плошка с медом, три баночки варенья — смородиновое, малиновое, клубничное — и густая сметана. Пузатый самовар плевался горячим паром.

Я медленно перевела взгляд на кота.

— Это твоих лап дело? Домового? Местной службы доставки?

Баюн коротко мурлыкнул и потерся о мою босую ногу. Я почесала его за ухом. Задавать вопросы, на которые пока не готова услышать ответы, было бессмысленно.

Мы завтракали вместе. Я методично уничтожала блины с клубничным вареньем, кот аккуратно вылизывал сметану из блюдца. Он ел не торопясь и время от времени проверяюще косился на меня. На его широкой морде читался немой вопрос: не забыла ли я о главном?

Я не забыла.

Покончив с едой, я придвинула к себе тяжелый фолиант. Раскрыла. Ничего не изменилось: те же непонятные символы, та же витиеватая вязь на мертвом языке. Ни одного русского слова. Я разочарованно перелистывала плотные страницы, надеясь найти хоть малейшую зацепку. И нашла. На самом последнем развороте, вложенный между обложкой и форзацем, лежал запечатанный конверт.

Почерк я узнала мгновенно. Ровные буквы с характерным наклоном вправо. Внутри всё болезненно сжалось от тоски. Пальцы задрожали, ломая сургучную печать.

«Моя дорогая Ярочка! Если держишь это письмо — значит, время пришло. Пора вспомнить всё, что я когда-то просила тебя забыть. Ты — Хранительница Перехода между Явью и Навью. Между миром живых и царством мёртвых. Чтобы вернуть утраченную память, шепни Баюну на ушко:

— Веди меня, Кот, в запретный оплот, Сквозь чащу густую, вокруг тьмы вкруговую. Приведи на место — в знак доброго жеста!

Следуй за ним. Он знает дорогу. Будет страшно, Яра. Будет больно. Но ты должна пройти этот путь. Твоя задача — хранить равновесие обоих миров. Я откладывала этот час, сколько могла. Больше не могу. Прости меня, родная. Будь мудрой. Будь смелой. Крепко люблю тебя. Твоя бабушка».

Я долго сидела неподвижно. Обеими руками вцепилась в бумагу. Буквы плыли перед глазами от непролитых слез.

Хранительница Перехода. Явь и Навь. Мир живых и мир мёртвых. Безумие. Клиническое, абсолютное безумие.

И при этом пазл идеально сошелся. Видения, преследовавшие меня с самого детства. Гнилые мавки в ночном озере. Зов леса. Существа, которых замечала только я. Отец годами таскал меня по психологам, пичкал таблетками, убеждал в наличии буйной фантазии. Я верила ему. Считала себя бракованной. А бабушка знала правду. Знала, молчала и готовила меня к этому дню.

Я всегда чувствовала собственную инаковость. Монстры из галлюцинаций никогда не пугали меня до смерти. Глубоко в подсознании я принимала их реальность, просто запрещала себе в это верить ради спокойствия отца.

Хватит.

Я наклонилась к Баюну. Он лениво валялся на лавке и помахивал пушистым хвостом. Я набрала в грудь воздуха и четко прошептала ему в мохнатое ухо бабушкин заговор. Ничего не произошло. Кот приоткрыл один насмешливый зеленый глаз. Смерил меня взглядом и снова зажмурился. Кончик хвоста ритмично дернулся.

— Эй! — я возмущенно выпрямилась. — Хватит дрыхнуть. Вставай. Или больше ни капли сметаны в этой жизни не увидишь.

Уголки его рта дрогнули. Усы дернулись. В разноцветных глазах мелькнул чисто человеческий, откровенный сарказм. И он остался лежать на месте.

Ждать у моря погоды не имело смысла. Заговор не сработал. Кот спал. Книга молчала. Я решила выйти наружу — проветрить голову и размять ноги.

День стоял ясный и по-летнему жаркий. Опушка жила своей привычной жизнью: птичий гомон, шелест листвы, стук дятла вдалеке. Я бесцельно побрела по тропе. Мысли крутились вокруг письма. Оказывается, моя судьба была прописана задолго до моего рождения. И права выбора мне никто не давал.

Резкое карканье разорвало лесную идиллию. Громкий, отчаянный, хриплый вопль. Кто-то молил о помощи. Я сорвалась на бег.

У подножия старого дуба билась в браконьерских сетях огромная черная птица. Матерый ворон с размахом крыльев шире моих разведенных рук. Его когтистая лапа намертво застряла в жесткой петле. Каждое резкое движение затягивало узел только туже. Черные перья на груди слиплись от свежей крови.

Я опустилась на колени прямо в грязь. Ворон мгновенно замер и уставился на меня черным настороженным глазом.

— Тихо, тихо... Не дергайся. Сейчас помогу.

Я заговорила ровным, монотонным голосом. Бабушкина школа работы с ранеными зверями включилась автоматически. Не смотреть прямо в глаза. Не делать резких движений. Дать привыкнуть к интонации. Птица перестала биться. Я осторожно принялась распутывать жесткий капрон. Веревка врезалась глубоко, рассекла кожу до мяса. Ворон вздрагивал от каждого моего прикосновения к ране, но стоически терпел.

— Вот так. Все. Свободен.

Я раздвинула ячейки сети. Птица с шумом взмыла на нижнюю ветку дуба. Не улетела. Ворон смотрел на меня сверху вниз долгим, осмысленным взглядом. Запоминал.

— Лети давай. Рану бы промыть, но ты ведь в руки не дашься...

Я развернулась и пошла к дому. Ворон последовал за мной. Сначала перелетал с дерева на дерево, затем приблизился вплотную. А когда я ступила на деревянное крыльцо избушки, он тяжело опустился прямо мне на левое плечо. Я перестала дышать. Острые когти впились в ткань куртки. Мощный клюв оказался в сантиметре от моего уха. Сердце подпрыгнуло к горлу, но я усилием воли подавила панику. Не закричала. Не дернулась. Медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы и переступила порог.

Ворон коротко и одобрительно каркнул.

Внутри ждал очередной сюрприз. Обеденный стол снова ломился от еды. Горячие зеленые щи в миске, запеченный осетр, вареная картошка с укропом, кувшин холодного кваса. Запах стоял одуряющий. Мой желудок предательски заурчал.

Баюн вальяжно развалился на лавке с таким видом, будто понятия не имел о происхождении еды. Я аккуратно ссадила ворона на высокую спинку стула. Птица покосилась на кота. Кот прищурился на птицу. В избе повисла тяжелая, осязаемая тишина.

— Знакомьтесь. Баюн — ворон. Ворон — Баюн. Теперь нас трое, — я попыталась разрядить обстановку.

Кот презрительно фыркнул, спрыгнул на пол и скрылся под печью. Ворон победно каркнул.

Я нашла чистую тряпицу, теплую воду из утреннего котелка и промыла птице рану. Ворон сидел смирно и лишь поворачивал голову, внимательно следя за моими руками. Закончив с перевязкой, я накинулась на еду. Осетра и остатки сметаны честно отложила коту под лавку.

После обеда пришло время изучить сундук. Афанасий не стал его запирать. Я с усилием откинула массивную крышку. Внутри пряталась полноценная лаборатория средневековой ведьмы. Стеклянные склянки с мутными жидкостями, кристаллы, связки сушеных трав и узловатые корни.

На самом дне лежал плотный тканевый сверток. Я развернула его и медленно осела на пол. Меч. Настоящий, отполированный до зеркального блеска клинок. Пугающе тяжелый. Рядом покоилась кольчуга — металлическая, но невесомая на ощупь.

— Бабуля... Ну ты даешь, — я нервно потерла переносицу. — Я тяжелее ноутбука в жизни ничего не поднимала. Куда мне меч?

Ворон громко каркнул с притолоки. Я вздрогнула, совершенно забыв о его присутствии.

До самого вечера я перебирала содержимое сундука. Большинство вещей оставалось абсолютной загадкой. За окнами стремительно стемнело. Я заварила крепкий чай, устроилась за столом и прикрыла глаза. Завтра нужно возвращаться в город. Там реальная жизнь. Новости про Стаса. И Антон. В груди болезненно кольнуло. Я скучала по нему, несмотря на его ложь и выбор в пользу Светы.

Ладно. Завтра будет город и проблемы. Сегодня — лес и сон. Я умылась и рухнула в постель.

Грохот вырвал меня из глубокого сна. Ворон остервенело клевал кота. Баюн отбивался когтистыми лапами, злобно шипел и пытался запрыгнуть на мою кровать.

— Хватит! Оба! — рявкнула я.

Птица взлетела на полку, а кот прижался к моим ногам, задрал морду и посмотрел прямо в глаза. Я считала его посыл мгновенно: он требовал идти за ним. В чащу. Глухой ночью.

— Ты серьезно? Надеюсь, ты ведешь меня по делу, а не закапывать свои «секретики». Иначе пущу на воротник.

Баюн отчетливо, выразительно закатил глаза.

Мы вышли в ночь. Инстинкт самосохранения кричал: «Вернись!», но я шла за серебристой спиной проводника. Лес сбросил дневную маску, став резким и угрожающим. На прогалине выросло дерево — огромное, древнее. Я приложила ладонь к коре и почувствовала, как ствол пульсирует. Внутри билось тяжелое сердце.

— Какого черта...

Тропа повела дальше, к ручью. Баюн брезгливо посмотрел на темную воду и, не дав мне опомниться, мощным прыжком взлетел мне прямо на руки.

— Ох… черт! Ты что, чугунные гири на завтрак ел? — выдохнула я, едва устояв на ногах.

Этот «котик» весил как средних размеров мешок картошки. Мои пальцы едва сходились на его густой шерсти, а позвоночник явственно хрустнул, протестуя против такой нагрузки. Кот проигнорировал мое возмущение, поудобнее устроился на сгибе локтя и завел свой моторный гул.

Стараясь не поскользнуться на мокрых камнях и проклиная свою хрупкую конституцию, я потащила эту пушистую тушу через ледяной поток. Каждый шаг давался с трудом, руки затекли через секунду, но бросить этого наглого «проводника» в воду я не решилась.

На другом берегу я со стоном сгрузила Баюна на траву. Руки тряслись от напряжения, а ноги окончательно онемели от ледяной воды. Но стоило мне выпрямиться, как остатки возмущения вылетели из головы, сменившись ледяным, липким ужасом.

Лес вокруг изменился. Он больше не казался пустым.

Из непроглядной тьмы между стволами начали проступать силуэты. Сначала бесшумно, словно тени, на свет луны выскочили зайцы и замерли, вытянувшись в струнку. Затем показались грациозные лани, их огромные влажные глаза отражали мертвенное сияние неба. Но когда из подлеска один за другим вышли три матерых волка с тяжелыми лобастыми головами, моё сердце просто перестало биться.

Это не были галлюцинации. Я чувствовала запах их мокрой шерсти, видела, как вздымаются их бока. Инстинкты вопили: «Беги! Карабкайся на дерево!», но ноги словно вросли в сырую землю. Я застыла, боясь даже вздохнуть, ожидая, что сейчас один из них прыгнет и всё закончится.

А затем кусты с треском раздались, и на поляну вывалилась огромная бурая гора. Медведь. Он поднялся на задние лапы, возвышаясь надо мной, как скала, и втянул носом воздух. В этот момент мир сузился до размеров его зрачка. Я зажмурилась, приготовившись к удару когтистой лапы.

Но удара не последовало.

Тишина стала абсолютной, звенящей. Открыв глаза, я увидела невероятное: звери не скалились и не рычали. Они выстроились живым коридором, образуя почетный караул. Охрана безмолвно расступилась перед Баюном, который шел вперед с видом триумфатора.

— Иди, — подтолкнул меня кот коротким мяуканьем.

Я заставила себя сделать первый шаг. Это было похоже на прогулку по минному полю. Я прошла мимо желтых волчьих глаз, мимо медведя — так близко, что ощутила на щеке его горячее дыхание с запахом сырой земли и дикого леса. Колени подгибались, а кожа покрылась крупными мурашками, но я шла.

За последним зверем звук исчез полностью. Реальность будто схлопнулась, оставив меня на круглой поляне. В самом центре, заливая всё вокруг мягким, неземным сиянием, рос папоротник. Выше человеческого роста, с раскидистыми резными листьями. А в его сердцевине, вопреки всем законам биологии, горел золотой цветок.

Я протянула руку. Пальцы коснулись лепестка. Пространство разорвалось. Сила хлынула в меня ревущим потоком. Я закричала, но не услышала себя. Белое сияние затопило всё.

А потом реальность треснула. Ослепительное золото цветка сменилось удушливой, маслянистой тьмой. Она хлынула со всех сторон, мгновенно поглощая и поляну, и зверей.

Тишину разорвал звук, от которого волосы на затылке зашевелились сами собой: тяжелый, костоломный хруст веток и утробное, клокочущее рычание. Что-то огромное и бесконечно злое сорвалось с цепи.

— Беги, Яра! Сейчас! Не оглядывайся!

Отчаянный, хриплый мужской приказ ударил по ушам, вырывая из ступора. Это было не мяуканье — это был крик человека, который видит твою смерть.

Я сорвалась с места. Легкие мгновенно обожгло холодом, сердце заколотилось в зубах. Я неслась сквозь черноту вслепую, не чувствуя ног. Сзади нарастал грохот обвала — это нечто проламывалось сквозь чащу, не разбирая дороги.

Ледяные когти рванули ткань куртки на плече, едва не сбив меня с ног. Я почувствовала затылком смрадное, гнилостное дыхание. Кто-то или что-то тянулось ко мне из темноты, пытаясь вцепиться в волосы, схватить за щиколотку. Каждый шаг был битвой. Я спотыкалась, летела кубарем в грязь, чувствуя, как острые пальцы смыкаются в сантиметре от моей спины, вскакивала и снова бежала.

Глаза застилал пот и слезы ужаса. Я не видела тропы, я видела только тусклый, спасительный огонек окна впереди. Последний рывок по высокой траве, прыжок на крыльцо, едва не вырвавший суставы из колен. Я рванула на себя ручку, ввалилась внутрь, и дверь с оглушительным грохотом захлопнулась сама собой, отсекая яростный вой снаружи.

Я сползла по деревянному полотну на пол. Легкие горели, в ушах шумел пульс, а пальцы судорожно вцепились в порог.

— Я жива... Жива... Кто это был? Что это было?!

— Хранители, — раздался из угла усталый, хриплый мужской голос. На лавке сидел Баюн. — Сделай ты хоть шаг назад, и мне пришлось бы воспитывать новую Ягу с пеленок.

— Ты... говоришь.

— Скорее — ты наконец-то слышишь. Цветок распечатал твой дар.

— Почему папоротник расцвел сейчас? Купало давно прошел.

Кот усмехнулся.

— Людишки ничего не знают про папоротник. Цветок ждал твоего появления, а не правильной даты в календаре. — Баюн лениво потянулся, демонстрируя идеальные белые клыки. — Твой путь только начинается, Яга. А теперь спи.

Пространство избушки наполнилось густым, бархатным мурчанием, которое, казалось, вибрировало в самих стенах. Сопротивляться ему было невозможно. Сон обрушился мгновенно, тяжелый и вязкий, как мед.

Я снова стала пятилетней девочкой.

Ночь была тихой, совсем не похожей на тот кошмар, от которого я только что спаслась. Я сидела у лесного костра, поджав под себя босые ноги, а рядом была она — живая, теплая, пахнущая домом и полынью. Бабушка подбросила сухую ветку в огонь, и сноп искр взметнулся к звездам.

— Мир не прост, дитя мое, — тихо заговорила она, и в её глазах отразилось пламя. — Существует три мира, Ярочка. Запомни это. Первый — Явь. Наш мир, где всё можно потрогать руками. Мир живых. Второй — Навь. Царство теней, неприкаянных духов и мертвых душ. А над ними — Правь, обитель богов и чистого знания. Все три мира связаны невидимыми нитями, и твое предназначение — стоять на страже. Ты Хранительница. Ты должна беречь рубеж между Явью и Навью. Не пускать темное сюда, к людям. И не давать живым забредать туда, откуда нет возврата.

— А как я смогу, бабушка? Я ведь маленькая, — я услышала свой тоненький, дребезжащий детский голосок.

Она мягко улыбнулась и погладила меня по голове. Её шершавая ладонь ощущалась как самая надежная защита в мире.

— Об этом не думай пока. Всё необходимое я сама подготовлю, когда срок придет. А ты расти. Будь обычной девочкой. Играй, смейся, заводи друзей. Но запомни главное: всегда будь справедливой. Даже когда невыносимо больно. Даже когда это абсолютно невыгодно и все вокруг выбирают ложь. Ты — выбирай честь.

— Обещаю, бабушка.

Внезапно идиллия треснула. Раздался сухой, зловещий треск ломающихся деревьев. Из лесной чащи, куда не долетал свет костра, потянуло могильным холодом. Бабушка мгновенно преобразилась: она вскочила, загораживая меня собой, и её фигура вдруг показалась огромной, величественной.

— Рано! — выкрикнула она в темноту, и голос её прозвучал так властно, что пламя костра пригнулось к самой земле. — Ее нельзя забирать! Я принесу жертву ради ее свободы! Я сама пойду, слышишь?!

Огромная, бесформенная темная масса шевельнулась между вековых дубов. Она замерла на несколько бесконечных секунд, словно взвешивая предложение. А потом медленно, почти неохотно, отступила назад, растворяясь в ночной тени.

Бабушка обернулась. Лицо её было белым, как мел, а глаза покраснели от едва сдерживаемых слез. Она упала на колени и прижала меня к себе. Слишком крепко. До хруста в ребрах, до боли. Она дышала тяжело и часто, и я чувствовала, как дрожат её руки.

Так обнимают, когда в один миг отдают всё самое дорогое за возможность увидеть, как ты растешь. Когда знают, что с этого дня за каждый твой спокойный вдох уже назначена непомерная цена.

Глава 3

Глава 4