Разделить или умножить?

Разделить или умножить?

Или коротко о том, как мы жили в 70-е годы и дальше.

Эпиграф: «Жизнь нужно прожить так, чтобы было стыдно рассказать, но приятно вспомнить.»

Курт Воннегут.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Вступление.

Мне исполнилось 70, и я перешагнул порог восьмого десятка. Как же удивительно устроена жизнь, когда ты не ощущаешь своих семидесяти лет! Всего двадцать лет назад семидесятилетние казались мне людьми из другого мира, почти дремучими стариками, и я лишь мечтал дожить до их возраста. Сегодня же я смотрю на пятидесятилетних и вижу в них юную, еще не познавшую жизни молодежь. Возможно, причина в том, что моим детям по сорок, и они для меня навсегда останутся детьми. Груз лет совершенно не давит, тем более что спина перестала беспокоить, а вывих ноги почти утих. Настроение боевое, полное оптимизма – и это не может не радовать. Жизнь идет своим чередом, и, кажется, я наконец-то выбрался из той глубокой депрессии, что наступила после похорон мамы.

Сегодня совсем сломалась машина, и как, говорится, наконец-то есть время и место, чтобы начать воспоминания.

Эпизод 1. … лет назад.

Десять лет мы не общались, но внезапная беда, постигшая наше сообщество «ветеранов», вновь собрала нас вместе – на поминках Хряка (Саша В.), который скоропостижно скончался. Всего за пару дней до этого мы с ним разговаривали, договариваясь встретиться через два-три дня с остальными участниками той, десятилетней давности, встречи. Конечно, уже без прежнего задора – возраст, что поделать.

На похоронах и поминках из нашей старой компашки присутствовали: Дей (Наташа Д.), Толян (Толик Е.), Рыжий (Андрей Б.) и я, Зема (Сергей З.).

К началу похорон Рыжий и Толян уже успели изрядно выпить. Я же был за рулем и не мог к ним присоединиться. Дей (Наташа Д.) оставалась абсолютно трезвой – исключительно из вредности.

Приходит время, когда прошлое оживает в памяти, словно вчерашний день. И лишь потом приходит осознание: это было десять, пятнадцать, а может, и сорок лет назад. Самым поразительным для меня стало, как я ответил на, казалось бы, простой вопрос врача: «Давно ли Вы курите?» Вместо привычного «лет сорок» я вдруг с удивлением понял, что курю уже целых шестьдесят лет. Точно так же и с Рыжим – вспоминая наши юношеские приключения, мы с изумлением осознали, что знакомы уже больше полувека. То, что нас свели вместе некие высшие силы, даже не подлежит сомнению. Среди бесчисленной толпы абитуриентов на «сачкодроме» факультета журналистики МГУ, у памятника Ломоносову, мы оказались рядом. Я протянул руку за сигаретой, и уже через полчаса мы, словно старые друзья, пили портвейн на задворках старого здания Университета, и казалось, что мы знаем друг друга целую вечность.

Восемь лет я уже отдал радио, работая диктором в редакции «Детского и юношеского радиовещания». Я звучал в «Пионерской зорьке» и «Ровесниках», играл в Детском радиотеатре, а на телевидении вел «Будильник» – все под общим зонтиком «Редакции детских и юношеских передач». В журнале «Юность» увидели свет два моих рассказа и репортаж о Наде Рушевой, талантливой юной художнице, чья жизнь оборвалась так рано. Я был абсолютно уверен, что поступлю на отделение «Радио и ТВ» журфака МГУ. Вместо зубрежки к экзаменам я погрузился в подготовку к взрослой жизни вместе с Мариной, моей учительницей русского языка и студенткой второго курса того же журфака. Результат оказался обескураживающим: мне не хватило всего полбалла. Андрюха же, напротив, поступил на вечерний факультет, набрав тютелька в тютельку. Казалось, наши дороги должны были разойтись, но судьба распорядилась иначе.

Пять лет спустя, когда мы с Андрюхой пришли за его дипломным заданием, преподаватель с удивлением спросил меня, почему я не беру свое задание на дипломную работу. Он искренне не мог понять, что мне это не нужно. Посещение лекций на журфаке, стоит отметить, было делом весьма свободным.

Мы были молоды, такие себе полухиппи. Совсем уж удариться в хиппизм нам не давало воспитание: мы же из интеллигентных семей, начитанные, образованные, с этикетом знакомы не понаслышке и мыслили довольно свободно. И при этом были настоящими патриотами своей страны. Оба закончили элитные школы в Москве. Я — испанскую, единственную тогда в городе, что была в Скатертном переулке у Никитских ворот. Андрюха — французскую на Бауманской, одну из всего двух таких.

Наши родители были людьми уважаемыми и достойными, и я не стремлюсь ими хвалиться. Однако из этого благородного происхождения выросли два "негодяя", чьи знакомства простирались от фарцовщиков, "центровых" проституток с пьяницами, продавщиц из легендарных магазинов: Филипповской булочной, "Сыров" и "Елисеевского" до Каманина и Ростраповича. Именно они, эти продавщицы, наполняли наши пакеты всем понемногу: обрезками колбасы и сыра из гастрономов, а также по одной-две конфетке или печеньем из булочной. Затем наш путь лежал в "Российские вина", где те же знакомые продавщицы, "из-под полы", снабжали нас белым портвейном, "Агдамом" или "Тремя семёрками", а дальше, в зависимости от времени суток, мы направлялись либо во двор к Рыжему или к Адику (Андрею А.), чьи дома располагались в шестом и четвертом корпусах на улице Горького (ныне Тверская)

Несколько слов об Адике. С Адиком нас свел Рыжий. Они были знакомы с детства, вместе начинали грызть гранит науки в одной школе. Судьба распорядилась так, что, вернувшись домой после двухлетней армейской службы, Адик, уже изрядно навеселе, угодил под электричку. Итог печален – потерял ногу.

Жил он в четвёртом доме, в четырёхкомнатной квартире, в доме, где находился магазин "Российские вина". Адик мог себе позволить никуда не спешить, ожидая гостей, чтобы в уютной домашней обстановке распить бутылочку-другую, будь то вино или что покрепче. В те времена милиция лютовала, гоняя за распитие в общественных местах, тогда ещё не было ни кодовых замков на подъездах, ни шлагбаумов, перекрывающих въезды во дворы. Так что места безопаснее для таких посиделок и не сыскать.

А уж когда мы сидели у Адика в квартире, в центре Москвы, с видом на Кремль, Исторический музей и гостиницу «Интурист», выпить портвейн было настоящим наслаждением. Не помню, о чём конкретно мы болтали, но точно знаю: после пары бутылок мы могли обсудить всё, что тревожило страну, и даже мир в целом. И, конечно, не обходилось без песен под гитару.

Вот и на этот раз я довёз его до дома. Но прежде, чем подняться к нему в квартиру, пришлось заскочить в винный магазин «Красное&Белое», который находился метрах в пятидесяти от его подъезда. Тут сработал старый принцип, усвоенный ещё в юности: «Хочешь выпить – купи и пей».

Лет пятьдесят назад, жарким летним днем, я отправился в центр города, чтобы прогуляться по нашей «стрит» – так мы называли улицу Горького. Надежда встретить кого-нибудь из друзей грела душу. Первым, кого я увидел, был Рыжий. Несмотря на раннее утро, он был уже изрядно навеселе, держа в руке бутылку. Наша встреча была искренней и радостной. «Зема, выпить хочешь?» – тут же спросил он, протягивая мне наполовину опустошенную бутылку. Получив мой утвердительный ответ, Рыжий на мгновение задумался. Он многозначительно окинул взглядом прохожих, высморкался и произнес фразу, которая впоследствии стала нашим жизненным девизом: «Купи и пей». После этого он спрятал бутылку. С этим девизом, можно сказать, мы и прошли всю оставшуюся жизнь.

После захода в «Красное &Белое», мы поднялись к нему домой – в огромную трехкомнатную квартиру на Таганке, с потолками высотой почти в четыре метра. Встретил нас красавец Карл, родезийский риджбек красно-пшеничного окраса. Я с ним сразу поладил. Андрюха сказал, что я могу у него остаться, и мы, прежде чем сесть за стол, разложили и застелили кровать в одной из комнат.

Ощутив себя в безопасности, мы начали поминать всех усопших, каждого по отдельности, а не списком. Это привело нас к тому, что пришлось снова идти в магазин, заодно и Карла выгулять. Хотя, честно говоря, главная цель была именно Карла выгулять, а магазин был так близко, буквально в пятидесяти метрах от подъезда, что было бы глупо его не посетить. Я остался с Карлом во дворе, а Рыжий пошел за добавкой. Хочешь выпить – покупай и пей.

Продолжение вечера происходило более степенно, с философскими отклонениями и выводами. Так, однозначно было установлено, что наши зятья недостойны наших дочерей, что таких женщин, как его мама Ольга Лаврентьевна и мои мама и бабушка, больше не существует, и что наши жёны были лучшими жёнами в мире. Таня, жена Андрюхи, скоропостижно скончалась лет пять тому назад, а с Олей я развелся, что называется, седина в бороду, бес в ребро, но продолжал любить. Не хочу говорить о том, почему Рыжий остался в трехкомнатной квартире один, это слишком его личное и интимное. Когда наш разговор начал сопровождаться многозначительными паузами, я понял, что уже поздно и пора ехать домой.

Ни один водитель никогда не сядет за руль, если он выпьет грамм тридцать или пятьдесят. Но может, за некоторым исключением. Когда в тебе сидит грамм, этак четыреста, то ты уже опытный водитель и «пьяный я вожу даже лучше, чем трезвый». Следовательно, моё состояние вполне позволяло мне ехать домой, ну не люблю я спать в чужой постели. Вяло противореча моему решению, Рыжий отпустил меня домой, взяв с меня обещание, что я ему позвоню, как только доберусь до дома, что явно являлось гарантией безопасности. К счастью, на этот раз мне повезло, доехал я нормально, и сообщил об этом Рыжему по телефону. Он мне позвонил, когда я уже парковался у дома, за что ему огромное спасибо и с удовольствием отправился спать. Все же просыпаться дома намного лучше. На следующее утро, этак после часу дня, мы созвонились, вежливо справившись о здоровье. Признав, что со здоровьем не шутят, было принято решение сделать паузу, посетить ближайшие «магазины у дома» и вместе с «сопровождающим», постепенно поправляя здоровье, продолжить разговор. Так начались наши телефонные воспоминания о том, что было с нами совместно или с каждым по отдельности.

Эпизод 2. О том, что я мог вспомнить и не знал Рыжий.

Конечно, самые яркие воспоминания о школьных годах, когда мне неслыханно повезло, и я попал в группу юных дикторов в редакцию «Детских и юношеских радиопрограмм» Государственного комитета по радиовещанию СССР. Проще говоря, стал юным диктором на Радио. Получилось это неожиданно для всех. К нам в школу, я тогда учился в третьем классе, на урок литературы пришли и сели на задние парты какие-то две женщины. Нам было к этому не привыкать. Очень часто нашу школу посещали всякие проверяющие. На уроке мы читали стихи. А после урока меня оставили в классе, и наши гости предложили мне пройти конкурс дикторов на Радио.

К этому времени у меня уже был опыт творческой деятельности. У нас во дворе жил здоровый с шикарной бородой еврей Дима, который работал на Мосфильме кинооператором.

Однажды он собрал нашу ватагу малолеток и сказал, что завтра мы все едем на Мосфильм дублировать кинокартину. Нам всем было по пять-шесть лет, но мы уже знали про сказочный Мосфильм, и радости нашей не было предела. Мы провели на студии весь день, дублировали, не помню, как он назывался, мексиканский фильм. Режиссёр разъяснил нам, как надо смеяться по-русски, когда мы видим, что смеются по-испански мексиканские дети. Кроме смеха ещё были выкрики «дай», это обездоленные мексиканские дети выпрашивали копеечку у прохожих туристов. По каждому сюжету писалось несколько дублей, и к нашему счастью мексиканские дети мало смеялись и много просили. Угнетенное детство капитализма. Мы ездили на Мосфильм три дня и получили, вернее наши родители, по восемнадцать рублей. Моей гордости не было предела, так началась моя трудовая деятельность. Так что работаю я с шести лет.

На следующий день, в указанное мне время, я пришел на Радио, в Дом звукозаписи, который находился недалеко от нашей школы, на улице Качалова, 24. Около входа уже собралось человек десять, моих сверстников. Нас встретила очень приятная женщина и провела нас на второй этаж в большую студию. Мы прошли мимо большого зала, дверь которого была открыта. И я увидел сидящий в этом большом зале оркестр, который разминался, но мест для зрителей не было. Это была студия записи симфонических произведений. В нашей комнате, куда нас провели, стояли стулья, отдельно стол с микрофонами и стеклянная перегородка с двойными, а может и тройными стеклами, где находились магнитофоны и прочая техника для звукозаписи, – это была аппаратная. Нам раздали листочки с текстами, и через двадцать минут мы по очереди их читали перед микрофоном за столом. Затем мы читали с листа (без подготовки). После текстов, которые нам давали, попросили выйти к микрофону и уже стоя прочитать что-нибудь из поэзии. Не помню, что я читал, скорее басню Крылова, но точно не дядю Степу Михалкова. Это заняло достаточно много времени, и нас отвели в буфет, где предложили нам перекусить бесплатно и выбрать что душа желает. Должен сказать, что закрытый буфет Радиокомитета сильно отличался ассортиментом не только от школьной столовой, но и даже от других буфетов, которые я успел уже посетить – это буфеты театров, в кинотеатрах и других общественных местах. Пожалуй, только буфет концертного зала имени Чайковского на Маяковке отличался своей роскошью.

Буфет в зале Чайковского филармонии был уникален сам по себе. Это единственное место в Москве, где ты садишься за стол, накрытый белоснежной скатертью, сервированный дорогой посудой и приборами на шесть персон. На столе было уже накрыто: блюда с бутербродами (икра красная и чёрная, осетрина горячего копчения, семга холодного копчения, сырокопчёные колбасы) и обязательно два-три сорта пирожных. По желанию ты мог попросить официантку принести жульен, также на столе стояли: шампанское, пиво, соки, лимонад, а по желанию, опять-таки, официантка могла принести кофе-глиссе или горячий чай. После лёгкой трапезы к тебе подходила официантка, интересовалась, что ты отведал, и быстро тебя рассчитывала. Узнав, что я внук директора филармонии, она чутко интересовалась: «Всё ли мне понравилось?» и, пожелав хорошего отдыха, не взяв ни копейки, удалялась. Пустячок, а приятно, хотя дед и запрещал мне злоупотреблять своим положением и выдавал мне деньги на буфет, а тем более кого-нибудь угощать, но на самом деле я не очень строго придерживался этого запрета, ведь сэкономленные деньги могли пригодиться на что-нибудь более интересное. Наверное, как раз то, что я всё же вырос в творческой атмосфере, иногда к нам в гости приходил Мстислав Ростропович и играл на виолончели, Расул Гамзатов читал свои стихи без перевода, помогло мне закрепиться на радио.

Эпизод 3. От литературы в математику, как в омут с головой.

Моя творческая натура, и опыт, приобретенный на радио, как оказалось, не были достаточным основанием для поступления на журфак МГУ. Тогда моя мама, проявив чудеса дипломатии и связей, решила пристроить меня в МИИГА – Московский институт инженеров Гражданской Авиации.

И тут меня ждал первый сюрприз: вступительные зкзамены включали в себя математику и физику. Физика еще как-то пробивалась сквозь туман моего понимания – ну, огонь горит, вода льется, это же очевидно! Правда, как электрический ток, этот умудряется течь по проводам, оставалось для меня абсолютной тайной. Если он течет, то почему не капает из розетки, как вода из крана? С математикой же была полная катастрофа. Цифры – это еще куда ни шло, я мог их делить и умножать. Но когда после нескольких героических прогулов я заглянул на урок математики и увидел на доске буквы, которые не просто стояли в ряд, а еще делились и умножались, мой мозг просто завис. Я привык к словам, которые состоят из букв, к их смыслу, а тут – какая-то буквенная абракадабра! Моя подготовка к вступительным экзаменам строилась на ложном предположении: я был уверен в своих знаниях физики, совершенно игнорируя полное отсутствие математических навыков.

В итоге мне наняли репетитора, которая, кажется, сама удивилась, как это ей удалось убедить меня, что с буквами можно творить такие вещи, и что это называется "высшая математика". Пришлось принять это как данность, как суровую необходимость, или, если угодно, на математическом языке - как аксиому.

И вот, наконец, настал долгожданный день. Первый экзамен – письменная математика. Что именно я там "творил", помню смутно, но из аудитории я вышел одним из первых... среди тех, кто действительно смог быстро и правильно решить все задачи. Увы, это было не про меня. С чувством глубокого, но, как оказалось, преждевременного удовлетворения, я отправился в центр, чтобы встретиться с друзьями и отметить "успех" пивом. Через два дня появились списки допущенных ко второму этапу. Моего имени там не было. Найдя телефон-автомат, я позвонил маме и с нескрываемой иронией сообщил ей "радостную" новость. В общем, перспектива службы в армии стала весьма реальной. К моему удивлению, родители не стали меня ругать, но и похвал я тоже не услышал.

На следующий день мама велела мне остаться дома, ожидая ее звонка. День тянулся мучительно долго, безрезультатно и скучно, погружая меня в полную неопределенность. Лишь на следующий день раздался мамин звонок: она сказала, что надо ехать в институт, найти секретаря приемной комиссии и назвать свою фамилию. Я, послушный сын, беспрекословно выполнил ее указания. К моему немалому удивлению, секретарь, услышав мою фамилию, воскликнул: «Как же, как же, помню!» – и провел меня в какую-то аудиторию. Там он выдал мне чистый лист бумаги и начал диктовать текст заявления на апелляцию. Забрав мое заявление, он куда-то исчез, а я, оглядевшись, осознал, что нахожусь в кабинете математики. Стены украшали портреты бородатых мужей – явно не Достоевского или Толстого, а, несомненно, математиков. Рядом висели плакаты с рядами цифр и загадочным изображением квадратного корня. Секретарь вернулся минут через тридцать. «Вот, – произнес он, – перепиши вот эту работу. Будь предельно аккуратен, не испорть листы, они строгой отчетности». На каждом листе красовался штамп института. «У тебя есть ровно час», – добавил он и снова удалился. С трудом, а скорее вообще не понимая смысла написанного, я механически скопировал текст. В конце работы, к моему изумлению, стояла жирная пятерка – очевидно, это была чья-то абитуриентская работа.

Время шло, а секретаря всё не было. Он появился гораздо позже назначенного часа, и я, понимая его занятость, терпеливо ждал, всё глубже погружаясь в атмосферу кабинета математики. Книги с загадочными названиями – "Высшая математика, том первый", "Тригонометрия", "Алгоритмы решения дифференциальных уравнений" – вызывали у меня неподдельный восторг. Я несмело бродил по комнате, даже взял в руки какой-то учебник, когда в дверях появился преподаватель. В его взгляде читалось легкое чувство вины за опоздание, и, возможно, мое любопытство к книгам его порадовало. "Все же тянется к знаниям, этот негодник", – наверное подумал секретарь. Он быстро пробежал глазами мою работу и изрек: "Твердая четверка". Затем, сославшись на занятость, поручил отнести результаты в приемную комиссию. В воздухе витал едва уловимый, но знакомый мне запах алкоголя.

В приемной комиссии председатель внимательно изучил мою работу, затем вызвал какого-то преподавателя. Это он, проверяя мою работу и поставил мне двойку. "Иван Иванович, как же так?" – укоризненно спросил председатель. – "Вы же видите, в черновике все решено правильно. Абитуриент просто переволновался при переписывании на чистовик". Преподаватель, после секундной паузы и услышав подсказку "четверка", кивнул: "Да, это моя ошибка, конечно, здесь твердая... четверка". "А теперь, будьте добры, примите у него устный экзамен", – распорядился председатель.

Через пятнадцать минут, с двумя четверками по математике, я покинул стены института. Я наконец-то догнал свою группу. Следующим испытанием была устная физика.

Экзаменационная аудитория наполнилась напряжением: напротив друг друга сидели, как на ринге, четыре преподавателя и двенадцать абитуриентов. Секретарь приемной комиссии раздал нам билеты. Неожиданно для меня, вместо привычного ритуала вытягивания, билеты нам просто вручили. Объявив, что на подготовку отводится сорок пять минут, преподаватели и секретарь покинули помещение. В аудитории повисла гнетущая тишина, предвещая что-то необычное.

Я взглянул на свой билет и, к своему изумлению, увидел точную копию шпаргалки, которую я принес с собой. Не раздумывая, я принялся за работу. Похоже, такая же «удача» улыбнулась и остальным абитуриентам. Минут за двадцать мы справились с заданием, ведь даже списывать, все это было утомительно, и многое пришлось сократить. В ожидании преподавателей мы начали знакомиться, и, как оказалось позже, именно из этой группы абитуриентов сформировался будущий костяк института, живущий по своим правилам.

Преподаватели вернулись, их лица выражали явное удовлетворение от перерыва. Секретарь, с заметным волнением, начал обходить нас, он забирал билеты и направлял нас к столу конкретного преподавателя. Мне достался мужчина с очень интеллигентным видом, производящий приятное впечатление. Позже, когда он стал читать нам лекции по физике, я узнал, что его мама была известной актрисой театра Ермоловой, а отец – режиссером.

Внимательно изучив мою работу, он не стал просить меня озвучить ответ. Несмотря на мой дикторский опыт, я бы вряд ли бы смог правильно расставить ударения во многих словах. Он объявил, что все верно написано, и это твердая четверка, но будет еще один дополнительный вопрос на пятерку. Я уже не помню, что именно он спросил, мне было все равно – мой универсальный ответ на любой вопрос был готов: «то, что вы спрашиваете, равняется Р на V». К моему удивлению, преподаватель кивнул: «Правильно», а затем, после небольшой паузы, посмотрел на меня и улыбаясь уточнил: «А как — разделить или умножить?» На моём лице отобразилась вся грусть еврейского народа, я представил себе выражение своего лица. Он смотрел на меня с явным любопытством. Выждав, как в театре, гениальную паузу, я ответил: «Мне достаточно и четверки». Едва сдерживая смех, с мягкой улыбкой, он молча поставил мне четверку и жестом указал, «куда мне следовать».

Затем настала очередь сочинения. На его написание отвели, кажется, три или четыре часа – память подводит. На доске красовались три темы: проблемы матери в одноименной пьесе Горького, что-то про «Отцов и детей» и, конечно, свободная тема. Тут-то мое, пусть недоученное, но высшее гуманитарное образование и сыграло свою роль. Я выбрал первую тему, прекрасно понимая, что с ней проблем не будет. За полчаса я набросал эссе о том, как же плохо жилось при царизме, и как особенно тяжело приходилось матерям. Только я собрался сдать работу, как мой сосед, ошарашенный моей скоростью, попросил о помощи. В итоге я вышел из аудитории почти последним, успев написать еще два сочинения про «мать» и три – по «Отцам и детям». Итог был более чем достойным: четыре пятерки и две четверки. Вот так, совершенно неожиданно для себя, я стал студентом технического вуза, где с переменным успехом провел тринадцать лет. В моем дипломе так и записано: «В 1972 году поступил на факультет АСУ, а в 1985 году закончил факультет Экономики и организации воздушного транспорта».

Эпизод 4. Воспоминания о 70-х: "Общак" и "шик" на три рубля.

В дальнейшем я не буду соблюдать хронологию событий. Я буду погружаться в атмосферу 70-х, вспоминая их так, как мы с Андрюхой обсуждали их по телефону, – в зависимости от градуса наших воспоминаний. Эпизоды из нашей жизни выскакивали сами по себе. А ведь сколько всего мы тогда вытворяли! И, надо признать, в основном – только хорошее.

Современной молодежи, наверное, сложно представить, как можно было чувствовать себя уверенно, имея в кармане всего один рубль. А если удавалось накопить три – это уже считалось настоящим шиком!

Позвольте пояснить. Один рубль позволял насладиться тремя кружками пива и тарелкой креветок в легендарной пивной "Яма" в Столешниковом переулке. Такой трапезы хватало часов на шесть. Но это было только начало: к вашему столику постоянно подтягивались знакомые и незнакомые люди, и тут же возникал "общак". Кто-то приносил портвейн, кто-то – водку, и все это демократично распивалось вместе. Такой вот дух социализма в отдельно взятой пивной. Три же рубля открывали двери ресторана, где можно было позволить себе большее, прибегая к тайному распитию спиртного.

Конечно, и такие суммы требовали усилий – или, как мы тогда говорили, "сделать бабки". И одним из таких способов стал сбор книг для библиотеки БАМа.

В СССР, стране, которая по праву считалась самой читающей в мире, книги были настоящей ценностью. Во многих книжных магазинах встречались букинистические отделы, где можно было сдать прочитанную книгу и получить сразу за нее деньги – за вычетом, кажется, тридцати процентов, но с обязательным предъявлением паспорта.

Я хорошо помню, как на следующий день после получения заветного паспорта, я взял из домашней полки какую-то книгу и отправился в магазин. Два рубля, которые я получил, стали моим билетом в Измайловский парк, на игру в боулинг. Я играл хорошо и на деньги. Через неделю я уже располагал сорока рублями – не плохой результат! Однажды даже обыграл начальника мамы на целых восемь рублей, и он, удивленный моим мастерством, рассказал об этом моей маме.

Идея, скорее всего, родилась у Андрюхи: мы организовали настоящую бригаду по сбору книг. Наша миссия была благородной: обойти квартиры напротив его дома, через улицу Горького (кажется, это был дом композиторов), и предложить жильцам отдать прочитанные и ненужные книги для строителей БАМа. Люди откликались с готовностью, ведь в домах на улице Горького (ныне Тверская) всегда можно было найти прочитанные и не нужные книги. Порой нам хватало всего двух-трёх квартир, чтобы заработать на вечернее пиво в "Яме".

Однажды, сдавая книги в букинистический магазин, а их обязательно пролистывал приемщик, из одной книги выпал «червонец» — видно, заначка мужа, — и мы стали более серьезно относиться к своей работе, заранее проверяя литературу. Иногда наша выручка достигала и сорока рублей, но это только при мне; говорят, было и больше. Но чтобы милиция не заинтересовалась нами, мы прекратили эту деятельность, потому что некоторые бдительные и патриотичные граждане захотели напрямую, перебрав свою библиотеку, отправить книги на БАМ и интересовались адресом нашего благотворительного фонда. Два слова о БАМе. БАМ – это Байкало-Амурская магистраль, которая строилась комсомольцами и зеками в далекой Сибири. Я с этой магистралью, чуть не познакомился, попав в армию, но, к счастью, я уехал на Байконур.

Эпизод 5. Телефонный звонок

«Пронто, Зема, это ты?» – так, с легким сомнением в голосе, обычно начинались наши телефонные разговоры с Андрюхой. От градуса его интонации зависел весь дальнейший ход беседы.

Невозможно представить себе дух семидесятых, не вспомнив наших дорогих мам и бабушек. Взять хотя бы Ольгу Лаврентьевну, маму Андрюхи. Необыкновенная женщина! Всегда ухоженная: безупречная прическа, аккуратный маникюр, легкий, едва заметный макияж. От нее исходило какое-то удивительное, доброе свечение. Она всегда встречала меня с улыбкой, когда я заходил к Андрею. И это была не та стандартная, дежурная улыбка, которую сейчас часто видишь, а искренняя, идущая от самого сердца. Меня она тоже ласково называла Земой.

Мы с Андреем уходили в его комнату, погружались в свои дела, и буквально через десять минут нас уже звали на кухню – перекусить. Накормить гостя для этих хозяек было не просто правилом, а настоящим священнодействием. На круглом столе уже ждала легкая закуска, ароматный чай или кофе. Ольга Лаврентьевна ни за что бы не отпустила нас «заниматься в Ленинскую библиотеку» без сытного подкрепления. За столом, как правило, разворачивалась оживленная светская беседа, но финал почти всегда был предсказуем: «Ой, дураки, ну черт с вами, идите». Эти слова звучали с такой безграничной нежностью, что мы, поблагодарив Ольгу Лаврентьевну, тут же убегали на улицу, еще не определившись с маршрутом – в «Росвину» или в «Яму». Библиотека же оставалась забытой.

Точно так же радушно встречали моих друзей и моя бабушка, и моя мама. Это были женщины, настоящие, благородные русские интеллигентки, в которых на генетическом уровне было заложено истинное женское предназначение. Я до сих пор помню, как во время внезапного сердечного приступа у бабушки, она категорически отказывалась вызывать скорую помощь. Причина была до смешного проста: она была не причесана и без маникюра!

Мне до сих пор трудно подобрать одно-единственное слово, чтобы дать исчерпывающую характеристику женщинам той эпохи. Они умудрялись поддерживать в доме идеальный порядок, готовить с истинным мастерством, были образованны и начитанны, невероятно гостеприимны и всегда выглядели безупречно. Но самое главное – они обладали удивительным чувством юмора, пусть и сугубо женским, но таким тонким и искрометным. Как-то раз моя жена, вспоминая совместные годы проживания со свекровью, сказала мне: «Конечно, много крови у меня попили твои мама и бабушка, когда мы проживали совместно, но я им безмерно благодарна за то, что они научили меня, как достойно вести домашнее хозяйство и как правильно относиться к мужу».

Эпизод 6. Свадьбы и шведский стол.

Я уже говорил, что не смогу соблюдать хронологию событий, да и не хочу. Эпизоды из прожитой жизни выскакивают в памяти сами по себе, как-то невзначай.

Свадьбы! Ах, эта свадьба! Посещение свадьбы в качестве «незваного гостя» — это была целая индустрия, можно сказать бизнес. В Москве, в ресторане «Золотой» гостиницы «Россия», который вмещал в себя человек двести, а может и больше, обычно по субботам праздновались две или три свадьбы. Достаточно было пройти мимо сурового швейцара у входа в гостиницу, как минимум майора КГБ в отставке, и можно было оказаться в баре на антресолях. Шиковать было необязательно. Семьдесят копеек стоил пунш, девяносто копеек — водка с соком. Взяв напиток, предпочитали водку с соком, необходимо было сесть за столик бара, расположенный около перил, так, чтобы было видно весь зал, для принятия стратегического решения. Кстати, мы туда ходили не только на свадьбы, но и просто провести вечер, послушать живую музыку, потанцевать со своими девчонками, я и свою будущую жену туда не один раз приводил.

Необходимо было прийти туда пораньше, занять важное наблюдательное место до начала свадебных гуляний, чтобы понять, сколько свадеб сегодня ожидается, как и где расставлены столы. До того, как начнутся свадьбы и всеобщее веселье, можно было потереться со скучающими местными проститутками, узнать последние новости или даже скинуть им имеющуюся у тебя валюту. Гости начинали собираться уже к семи часам, а молодые проходили в зал последними. Складывалось впечатление, что их специально прятали до того момента, пока все не соберутся, потому что они выходили одновременно сразу на три свадьбы. Первый час гуляний нас не интересовал абсолютно никак. Пусть гости выпьют и закусят с удовольствием. Многие смогут перезнакомиться, но не все, а это было главное. И вот здесь самое важное – понять, с какой стороны стола сидят гости невесты. Как правило, на стороне невесты преобладали девушки, которые очень завидовали своей подруге, ведь за столом она уже была законной женой.

В восемь часов вечера начиналась музыкальная программа. Надо отдать должное, играли и пели в ресторане очень хорошо. Помните «Мимино», как там ансамбль мог исполнить любую песню по просьбе гостя? До начала музыкальной программы гости должны были утолить свой голод, несколько раз прокричать «горько» и захотеть потанцевать.

Первая часть музыкальной программы проходила более-менее степенно, так сказать, «разогрев», и длилась она не очень долго. Ровно столько, сколько нужно было официантам, чтобы поменять закуски на столе. Весь фокус состоял в том, что стол сразу не сервировался всеми закусками. Сначала шли салаты «Оливье», «селедка под шубой», даже бывал и винегрет, мясная и колбасная нарезка, обязательно тарталетки или яйцо с красной икрой, грибочки, огурчики, в общем, всё под водочку. И вот во время первого танца закуски то и менялись. Появлялись жульены, рыба холодного и горячего копчения, говяжий язык. К этому моменту нужный нам стол был уже выбран, и оставалось дождаться второго акта музыкальной программы. После «разогрева» гости садились опять за стол, с криками «горько», выпивали горячительные напитки, уже вяло закусывали, что неизбежно приводило к большому остатку еды для кухни.

Начинался второй этап действий. Теперь надо было не ошибиться и пригласить именно ту девушку, перед которой стояли блюда с рыбой и говяжьим языком. Неплохо, если был бы и жульен. Вторая часть музыкальной программы была темпераментной, и исполнялись модные, иностранные хиты так, чтобы потом охмелевшим гостям захотелось бы еще раз, но за деньги, потанцевать под полюбившуюся мелодию. Во время темпераментного танца, когда танцевали общим кругом, было необходимо присоединиться к танцующей толпе. А дальше уже легко - танцуешь рядом с выбранной девчонкой и знакомишься с ней. Но самое главное, что после темпераментного танца был медленный танец, тогда-то и совершалось более плотное знакомство. Слегка прижать девушку к себе и на ушко прошептав, несколько приятных комплиментов: про духи, умение танцевать и очаровательные волосы – ты уже шел с ней к ее столу, как старый знакомый. Тут же находился свободный стул, приборы с тарелкой и рюмка. Обязательным условием было выложить на стол пачку импортных сигарет «Мальборо» или «Салем», одноразовую зажигалку «BIC», и это сразу же вызывало доверие окружающих гостей. Девчонка уже чувствовала себя хозяйкой положения, показывая всем своим видом, что у нас все серьезно, постоянно подкладывая тебе в тарелку всякую всячину.

И вот ты уже полностью присоединился к общему празднику, после произнесенного тоста за молодых и крика «горько», с удовольствием выпивая и закусывая под неусыпным контролем своей подружки. Не дай Бог, если ты посмотришь на другую. Как правило, праздник заканчивался у неё в постели. Такие набеги на свадьбы были практически каждую неделю, даже если продолжал встречаться с девчонкой с последней свадьбы.

Не всегда такие походы заканчивались удачно, иногда мы попадали под суровый закон того времени: «какая же свадьба без драки», когда среди гостей начинался поиск, кому бы набить морду.

Однажды летом, в субботу утром, не зная, чем заняться, я решил поехать на Стрит, может, кого встречу. Позвонил Андрюхе, но его не было дома. Пройдя по «трубе» — это переход от станции метро «Площадь Революции» до улицы Горького, — выйдя на улицу и пройдя всего один дом, я встретился с Рыжим и каким-то парнем, одетым в костюм и белую рубашку с галстуком, несмотря на довольно тёплую погоду. В руках у Рыжего был сверток в подарочной упаковке с ленточками и бантиками. «Зема, — сказал Рыжий, — мы едем на свадьбу, ты с нами?» Это было утверждение и вопрос одновременно. Оказалось, я это узнал по пути, что у какого-то парня из двора Андрюхи сегодня была свадьба, это он определил по наряженным машинам у подъезда. А это паренек рядом с Андреем, был приглашен на эту свадьбу, к своему счастью или наоборот. Уговорив его пойти на свадьбу вместе, Андрюха быстро поднялся домой, взял подарок и, зайдя в магазин «Подарки», упаковал его в праздничную упаковку. Это был паяльник, который Андрюха взял у жениха года два тому назад. Там то я их и встретил.

К нашему сожалению, свадьбу гуляли дома у невесты, где-то в районе Сокола. Но нас это не остановило. Квартирка была небольшая, двухкомнатная. В большой комнате, не больше 22 квадратных метра, стоял сервированный стол, явно рассчитанный на определенное количество гостей, потому что, когда мы пришли, хозяйке пришлось доставать дополнительные приборы. Мы с Рыжим явно отличались от официальных гостей одеждой и повадками. Так как мы опоздали, нам по традиции налили штрафную, я произнес тост во здравие жениха, невесты и их родителей, прокричал, как положено, «Горько». Нам повезло, нас посадили, к нашему счастью, напротив блюда с окороком и рыбой горячего копчения, что потом очень огорчило хозяйку, пока все разминались салатом «Оливье», мы смели все содержимое блюд. Курить и танцевать мы выходили на лестничную площадку причем, этажом ниже, тоже что-то отмечали и праздновали, и выходили на лестницу. После второго выхода компании объединились, так как были соседями и нашу невесту все хорошо знали. Мать невесты, она же тёща, к нашему сожалению, была очень бдительна и постоянно наблюдала за нами, пытаясь понять, кто мы такие. Когда все выходили из-за стола, мы с Рыжим обычно задерживались, чтобы в спокойной обстановке пропустить рюмочку, закусывая икоркой. Не знаю почему, но до икры и деликатесов на таких застольях доходила очередь в последнюю очередь. Гости всем своим видом показывали, что их этим не удивишь, икра и рыба надоели дома, а вот салатики, огурчики и грибочки – это действительно в новинку, хотя эти продукты были про запас у всех дома. К нашему несчастью, у невесты были братья и, наверняка по наущению мамаши, во время третьего выхода на лестницу началось выяснение, кто мы такие и как сюда попали. В воздухе запахло грозой, но к нашему счастью, всех позвали за стол, подали горячее, но мы благоразумно, пропустив всех вперед, приняли единственно правильное решение – не продолжать и мирно покинуть торжество. Правило «разделить или умножить» и здесь нас спасло от, мягко говоря, неприятностей.

Второй такой случай произошел в гостинице «Националь». Мы с Андрюхой мирно сидели в валютном баре и, в общем-то, ничего серьезного не планировали. Для нас было уже круто приобщиться к западному миру, потягивать коктейль «Шампань коблер» и курить «Салем», оценивать посетителей, наблюдать за путанами, как они клеят иностранцев, причем они даже иногда подходили к нам, принимая нас за иностранцев. Андрюха был очень похож на скандинава или ирландца, я же больше на переводчика. Тем более, что, мы между собой разговаривали на иностранном языке: он — по-французски, я же отвечал ему по-испански. Вдруг, неожиданно, мимо бара прошла группа людей, следующая за женихом и невестой в банкетный зал. Чисто интуитивно, потом я уже понял, что не всегда её надо слушать эту интуицию, мы снялись со своих мест и вместе со всеми просочились — по-другому это нельзя назвать — в банкетный зал, к накрытому столу. Нас раскусили очень быстро, даже не дождавшись перерыва на танцы. Гости очень быстро выпили три рюмки: за жениха и невесту, за родителей жениха и невесты, вяло закусили. Началась непринужденная беседа, из которой мы поняли, что все друг друга знают и их объединяют общие интересы, связанные с работой в КГБ. Благодаря их профессионализму и выпитым еще нескольким рюмкам без закусывания, нас почему-то заподозрили, скорее всего, в шпионаже на иностранную разведку, или в подготовке террористического акта. У нас неожиданно потребовали документы, а один гость, наверняка оперативный работник, даже попытался сразу дать нам в морду. И вот здесь навыки работы на радио и мастерство актера пригодились: на ломанном русском языке мне удалось убедить, что мы случайно ошиблись банкетным залом, куда были приглашены. В результате, не особенно нам веря, но и проверять им, видно, не очень-то и хотелось, нас вытолкнули за дверь банкетного зала, чему мы очень обрадовались. Усталые и довольные «интуристы» отправились домой.

Пару слов о проститутках в баре «Золотого зала» ресторана гостиницы «Россия», где они работали практически круглосуточно, ориентируясь на советских командировочных, в отличие от коллег с двадцать первого этажа валютного бар-ресторана, той же гостиницы, там уже были другие и деньги, и клиенты. Это были очень милые и чересчур общительные женщины. Мой троюродный брат Игорь очень хотел снять оттуда проститутку, а стоили они там двадцать пять рублей. Ежемесячно откладывая от стипендии по одному рублю, а иногда даже три рубля, он уверенно шел к исполнению желания. Об его цели знали все путаны, и когда мы приходили в бар, интересовались о его накоплениях, как долго им еще ждать, даже предлагали ему себя в долг, немного посмеиваясь. Как мне кажется, они даже заключали пари на ту, которую он выберет, как на качках, ставили на лидера. И вот наступил долгожданный день. «Все, — сказал он, — деньги есть, можем идти в бар».

В ближайшую субботу, одевшись подобающе — джинсы и водолазка, — мы поехали в гостиницу. Ехать было недалеко, несколько остановок на троллейбусе от Маяковки, где мы обитали в квартире у его дяди и мужа моей тетки, из пяти или семи комнат. Для этой цели они выделили нам две комнаты, они тоже были в курсе происходящего. Пока мы ехали в бар, у меня складывалось впечатление, что все окружающие об этом знают и кричат: «Они едут снимать проституток!». Помните «Марио идет грабить банк».

Это чувство меня не покидало, пока мы не поднялись на антресоли в бар. Там-то все точно знали, зачем мы пришли. Даже бармен налил нам водки с соком за «счёт заведения», и мы с достоинством уселись за барную стойку. Путаны ещё не все собрались, но оживление среди них уже ощущалось, даже некоторые стали загадочно и маняще нам улыбаться. Спустя два часа я уже потерял надежду, что он сегодня кого-нибудь выберет (перед этим уже было две попытки), но неожиданно я услышал: «Вот ты то пойдёшь со мной», — сказал он с достоинством средневекового рыцаря одной из девиц. Поехали домой, на такси, положение обязывало, всю дорогу нервно смеясь и рассказывая неприличные анекдоты. Войдя в квартиру, Игорь представил свою спутницу, а мне показалось, что тёткин муж её знавал. Они уединились в одной из комнат и около часа оттуда не выходили. Всё это время мы с нетерпением сидели на кухне и волновались, каждый по-своему. Тётка с мужем открыли «шампанское», я налил же себе немного портвейна. По истечении оплаченного времени Игорек вышел в халате из комнаты, прошёл, по традиции, на кухню, где мы в непринуждённой беседе с нетерпением его ждали с отчётом о проделанной работе. «Да, так, — бросил он нам невзначай, — обыкновенная проститутка, жалко двадцать пять рублей», выпил вина и пошёл в ванную комнату. Я не утерпел и пошёл посмотреть на эту обыкновенную. «Мальчик мой, — проворковала обыкновенная, — ты, наверное, тоже ничего не умеешь, иди ко мне». Бесплатно в ту ночь я стал мужчиной. Мне было 15 лет, и я учился в десятом классе.

Эпизод 7: Незабываемые моменты на радио и Сачкодром.

Работа на радио оставила неизгладимый след в моей памяти. Сегодня, к сожалению, радио в основном ассоциируется с музыкой, но когда-то оно было мощнейшим инструментом влияния на умы людей. Для многих, не имеющих других источников информации, радио было единственным окном в мир.

Особенно ярко вспоминается работа в студии детского радиотеатра, где мы записывали спектакли. Однажды, уже не помню, что именно мы записывали, но по сценарию радио-спектакля требовался "гур-гурчик" – сцена на базаре, где нужно было создать атмосферу шумной толпы, торгующей, всем подряд. Среди участников были такие мэтры, как Вячеслав Невинный и Александр Збруев, а также пятеро юных актеров, включая меня.

Режиссер дал команду "Запись", и мы семь участников, принялись на разные голоса, изображать оживленный рынок. Техника проста: все одновременно произносят фразы вроде "Продаю рыбу!", "Купите семечки!", "Галоши новые!" – в общем, что угодно. Не прошло и минуты, как режиссер скомандовал "Стоп". Мы недоуменно переглянулись.

Режиссер, Феликс, предложил нам прослушать записанное. И вот что мы услышали: на фоне общего гула торгующей толпы отчетливо выделялся высокий голос Невинного, вещающий: "Продаю универсальный самодрочископ, на двенадцать персон, с музыкой!"

Запись была прервана минут на десять, чтобы дать нам вдоволь посмеяться. Но с тех пор каждый раз, как только звучала команда "Запись", нас снова разбирал неудержимый хохот. Продолжить работу над спектаклем мы не могли, пока Невинного не вывели из студии.

Параллельно с работой диктором на радио, я три вечера в неделю посещал "Школу юного журналиста" при факультете журналистики МГУ. Это были невероятно интересные и полезные занятия. Лекции нам читали студенты старших курсов, они же вели практические занятия. Но самым крутым днем, безусловно, была среда.

По средам в Ленинской аудитории проходил кинолекторий. Показывали зарубежные и отечественные фильмы, которые не показывались в широком прокате. Там я познакомился с творчеством Феллини и Тарковского, Антониони и Шукшина, Хичкока и Гайдая. Кто это и что это за ребята, нынешней молодежи придется посмотреть в Википедии. Наше поколение про них все знает. Причем многие фильмы, которые мы там посмотрели, на большой экран так и не вышли. В те времена была интересная практика показывать шедевры мирового кинематографа, не отвечающие нашей идеологии, по Домам культуры или в клубах ближайшего Подмосковья.

Лекции по древнерусской истории и почему-то социологии нам читал Юра Щекочихин, ставший потом известным журналистом. Он был невысокого роста с длинным носом, в который он и говорил. Разобрать, что он говорил, было сложно, но он говорил увлеченно и с большой энергией, поэтому до нас всегда доходил смысл его слов.

В те времена не было такой борьбы с курением, как сейчас. Можно было курить везде. Волшебный ответ на вопрос «Почему вы не работаете?» – отвечали: «Перекур», и ни о каких претензиях со стороны работодателя не могло быть и речи. Часто во время перекуров и выпивали, но об этом тактично умалчивали. Перекур мог длиться от пяти минут вплоть до окончания рабочего дня. Было весело.

Под широкой входной лестницей факультета располагались массивные скамейки рядом с туалетами для мальчиков и девочек. Это место называлось «Сачкодром», в переводе на современный язык: «Тусовка». Через Сачкодром проходили почти все студенты, чтобы оправиться или попудрить носик, узнать последние новости или поделиться ими, а то и просто перекурить.

На Сачкодроме был и свой костяк – студенты, которые находились там практически постоянно. Это была небольшая группа единомышленников. Среди них выделялся крупный парень со светлыми волосами и довольно приятным голосом. Он знал неимоверное количество анекдотов и писал стихи. Не могу утверждать точно, правда это или нет, но стишки-ужастики приписывают его творчеству: «Бантики, звездочки, косточки в ряд – трамвай переехал отряд октябрят» и все в том же духе. Его называли народным поэтом факультета журналистики или, почему-то, Боссом. С Боссом я подружился не только на почве всенародной любви к портвейну, но и анекдотов я знал тоже немало, черпая их во время перерывов на радио в курилке. Прийти вечером на факультет с новым анекдотом было делом чести.

На Сачкодроме собирались задолго до начала лекций и эти встречи зачастую, заканчивались вместо лекций, походом в кафе-мороженое или просто за портвейном в гастроном. «Разделить или умножить» — принималось решение в зависимости от того, сколько денег было у девчонок. На Сачкодроме шла и торговля: от джинсов до бюстгальтеров, которые девушки, безо всякого стыда, тут же могли примерить, а мы оценивали, как смотрятся чашечки на красивых телах девчонок. Нравы на журфаке были свободные. В те времена ходил анекдот: «Вызывают в ЦК КПСС трех деканов: исторического, филологического и факультета журналистики. Им говорят, что, мол, по решению партии и правительства нужно создать публичный дом, чтобы мы не отставали от загнивающего капитализма. Декан исторического факультета предлагает выделить ему сто тысяч рублей, переоборудовать гостиницу, а студенток он поставит. Декан филологического за пятьдесят тысяч предлагает переоборудовать общежитие, студентки там и так живут. Декан журфака говорит: а мне надо всего два рубля, чтобы сменить табличку.»

Но не только мы там занимались всякой ерундой. На Сачкодроме разгорались бурные обсуждения по поводу новой премьеры в театрах Москвы, или по косточкам разбиралась статья в «Литературке», обменивались последними новинками в журналах «Иностранная литература», «Мир», «Нева» или «самиздатом». В этих журналах печатались произведения, которые не всегда потом можно было увидеть в книгах на полках магазинов.

Зачастую там на коленках писался материал в газету или журнал, в надежде на гонорар, или бралось интервью у простого прохожего москвича о том, как у нас все хорошо. Помните у Арканова: «А вот, случайно у меня рояль в кустах стоит». Так как я был диктором, мне часто разными голосами приходилось давал интервью для радио, вещающего за рубежи нашей Родины. Босс, он тогда подрабатывал в зарубежной редакции Радиокомитета на Пятницкой, приходил с репортерским магнитофоном, объяснял мне задачу: что я простой токарь, перевыполняющий план, или колхозник, собравший рекордный урожай, много всего выращивает. На вопрос, как мне это все удалось, я начинал говорить, но не доходя до сути, останавливаясь на полуслове. Это было мастерство, потому что дальше на мой голос накладывался текст переводчика на языке страны, в зависимости от того, куда это вещалось. Гонорары потом успешно совместно реализовывались.

А еще, не знаю, кто придумал эту игру. Мы брали передовую статью в газетах «Правда» или «Гудок». Задача игры была в том, чтобы по очереди, играющие называли прилагательные, любые: «красный, заманчивый, безусый» – что-то все в этом роде. Прилагательные записывались, а затем ими заменяли прилагательные в передовицах. Попробуйте так сделать, и вы удивитесь, как изменится смысл написанного о неизбежной победе трудового фронта. Кстати, я до сих пор не понимаю, с кем мы боролись и кого побеждали на этом самом трудовом фронте. А боролись мы яростно.

Особенно сблизились мы с Боссом во время летних каникул, решив заработать денег. Меня мама устроила к себе в ИМРД (Институт международного рабочего движения), а Босс устроился в приемную комиссию МГУ переводчиком в отделение по приему иностранных студентов с английским языком. Хотя он не знал английского, а знал немецкий, это не мешало ему успешно работать. Когда абитуриент подходил к нему, чтобы подать документы, он выдавал ему англо-русский словарь, со словами «Транслейд плиз» и указывал, куда ему сесть. Немного обескураженный иностранец усаживался за указанное место и, понимая, что это первое и очень ответственное испытание, принимался переводить.

У меня всё было проще, я начал свою работу курьером в канцелярии института. При приеме на работу мне главный бухгалтер института, очень приятный старичок с протезом на одной руке, объяснил, что я должен буду собирать билеты за проезд по служебным делам, а в конце месяца мне компенсируют потраченные деньги. Меня это откровенно порадовало, и когда я принес билеты, аккуратно наклеенные на листы формата А4 в сумме около сорока рублей, он произнес прекрасную фразу: «Ну да, ты молодой, тебе деньги нужны» — и выплатил мне всю сумму. Хотя у меня поездок практически не было, основной маршрут был от Армянского переулка до канцелярии ЦК КПСС, что на Новой площади, и обратно можно было пройти пешком. Институт подчинялся непосредственно члену Политбюро Суслову М.А., главному идеологу страны, серому «кардиналу» и врагу студентов. В ИМРД работали в основном дети Коминтерна: внучка Долорес Ибаррури, дочка Хонеккера и тому подобные. Двухмесячная работа в канцелярии ИМРД сильно повлияла на всю дальнейшую мою трудовую деятельность. Я усвоил, что можно работать, не работая. В общем, разделить или умножить.

Благодаря тому, что мне там выписали трудовую книжку, общий стаж при выходе на пенсию неожиданно составил сорок три года, что, в общем-то, абсолютно не повлияло на размер моей пенсии.

В канцелярии нас работало четыре человека: сама начальник канцелярии, её заместитель, молодая девица, водитель чёрной «Волги» с проблесковым маячком на крыше и я, курьер. В мои обязанности входила доставка корреспонденции, часто с грифом «для служебного пользования», в канцелярию ЦК или редко в Академию Наук или МГУ. Ну и, конечно, получение обратной связи. Работа была очень ответственной, и я старался. Основным преимуществом работы было то, что, получив задание и через тридцать минут сдав пакет с бумагами, я был полностью свободен.

В самом институте был очень интересный график работы: вторник и четверг были так называемые «библиотечные дни». В эти дни подразумевалась работа сотрудников в библиотеках города в поисках материалов, которые влияли бы на международное рабочее движение. Все работающие носили звание младшего или старшего научного сотрудника. Многие защитили там кандидатскую диссертацию, что давало прибавку к заработной плате от тридцати до пятидесяти рублей. Это было неплохое подспорье, и поэтому диссертации писались в основном не только ради науки. Темы были различные, вроде того: «Как влияет поклевка в речке на рабочее движение Гондураса» или «Эволюция лягушек в городских фонтанах» или что-то похожее. Все равно их никто не читал. Основным процессом в защите диссертации был банкет после защиты, который устраивал новый кандидат наук.

Институт оживал часам к одиннадцати, начинали собираться сотрудники.

В мамином отделе, посредине комнаты, стоял большой журнальный столик, за которым происходило первое чаепитие, которое начиналось в двенадцать часов и продолжалось час-два, пока женщины не устанут говорить. Затем они рассаживались за свои рабочие места, чтобы прочитать зарубежную прессу, выискивая статьи о рабочем движении. Найдя статью, её надо было вырезать, сделать аннотацию на русском языке и положить это творение в соответствующую ячейку. Реально работа старшего научного сотрудника. Далее младший научный сотрудник, в мамином отделе им была пожилая женщина, практически без образования, она не знала ни одного иностранного языка, должна была отнести это на первый этаж в специальное хранилище и также разложить там всё по языкам. Поэтому, чтобы она не ошиблась, старшие научные сотрудники подписывали каждую вырезку «английский», «испанский» и так далее, чтобы она не перепутала. Но в один прекрасный день выяснилось, что она воевала вместе с Леонидом Ильичом Брежневым на «Малой земле» и была упомянута в его одноименной книге. Она сразу была переведена в старшие научные сотрудники, что абсолютно не повлияло на её служебные обязанности. В шестнадцать часов происходило второе чаепитие, которое продолжалось чуть более часа, и со словами: «Ой, девочки, уже шестой час!» все начинали собираться домой, хотя рабочий день заканчивался в семь. В коридорах института после восемнадцати часов стояла мертвая тишина.

Однажды в канцелярию института из ЦК КПСС, пришло письмо для заместителя нашего директора с пометкой «вручить лично в руки». Дело было летом, погода стояла хорошая, и в институте практически никого не было. Моя начальница передала мне конверт с посланием, я пошел на второй этаж, в кабинет заместителя, канцелярия же находилась на первом этаже. Абсолютно не удивился тому, что заместителя не оказалось на месте, я поболтал с секретаршей, которая выглядела, как сейчас говорят, девушкой с пониженной социальной ответственностью, впрочем, одобрив его выбор. За два месяца мне так и не удалось с ним встретиться. Я даже пытался его поймать в дни заработной платы, но выяснилось, что зарплату ему переводили на сберегательную книжку. Дальнейшая судьба письма мне неизвестна, хотя на нем и была пометка «Срочно».

Но в мои обязанности входило не только с курьерской скоростью доставлять корреспонденцию получателю. Ближе к обеду наша начальница начинала суетиться и накрывать на стол. Она выдавала мне три рубля, и мы с водителем, включив проблесковый маячок, ехали в магазин за портвейном «Агдам» или «Три семерки». Маячок был необходим, так как на Покровке было одностороннее движение, а в обратную сторону ходил только городской транспорт. Чтобы проехать по этой полосе, а не давать крюк, и сделать левый поворот через сплошную линию, маячок был просто необходим. Она в одно горло выпивала бутылку буквально за десять минут, потом с ней нужно было обязательно поговорить на любые темы, пока алкоголь не осядет плотно в сознании. И когда она начинала тяжело вздыхать, а ее шикарная грудь начинала колыхаться, изображая волны прибоя, и нужно было быстро уходить, что мне как молодому специалисту легко удавалось, в отличие от водителя. Да я думаю, что он об этом не жалел. Такое бывало, как правило два раза в неделю, когда все научные сотрудники были на «библиотечном дне», а ее заместителя за все время работы я видел всего четыре раза в дни выдачи заработной платы. Она была ее племянницей. На следующий день, как ни в чем небывало, она ловко разбирала поступившую корреспонденцию, распределяя, между нами, обязанности, вернее, давала мне поручение, что и куда отнести. Жизнь продолжалась, хотя мы и были не очень точно уверены в тот застойный период, что нам делать: «Разделить или умножить».

Эпизод 8. «Пионерская зорька»

Вернусь в школьные годы, потому что они существенно повлияли на становление моей личности и во многом предопределили мою судьбу. Неожиданно оказалось, что работа диктором предполагает не только чтение текста перед микрофоном. На самом деле, это была большая работа над собой и постоянное обучение. С нами много занимались по двум предметам: это техника речи и мастерство актёра. Занятия с нами проводила Евгения Михайловна Гинзбург, «последняя любовница Мейерхольда», как она нам представилась. Для десятилетних малышей это было неожиданностью, так как мы ещё не очень понимали, кто такая любовница и в чём её задача. Но прозвучало это очень торжественно, и мы сразу стали завидовать Мейерхольду. Женщина с необычайной энергией, Евгения Михайловна, передавала нам все свои знания и навыки не только в области нашей профессии, но и во всех жизненных ситуациях. Как правильно вести себя в обществе, сидеть за столом или на скамейке в парке. Причём сама она не очень соблюдала эти правила, часто показывая нам своё нижнее бельё. Для мальчиков – как правильно сделать комплимент девочке, для девочек – как правильно принять комплимент, чтобы не сразу лечь в постель. Кроме упражнений на дыхание и скороговорок, она учила нас танцевать, ходить, примерно, как в «Служебном романе» Ахеджакова поучала правильной походке свою начальницу. Объясняла, как себя вести в той или иной ситуации, на личных примерах из своей бурной жизни.

Таким образом, мы были полностью погружены в ту эпоху, кажется, такую далекую от нас, и прочувствовали настроение и взаимоотношения между поколением наших бабушек и мам. Я не могу здесь пересказывать те случаи из жизни Евгении Михайловны без ее разрешения, к сожалению, я не смогу его получить, но уверяю вас, что, когда она начинала вспоминать, мы сидели и слушали, затаив дыхание. Пусть ваша фантазия и начитанность поможет в восстановлении событий тех лет. Занятия длились часа три в таком интенсивном темпе, что мы уже падали с ног в самом конце. Одни только этюды чего стоили, хотя я не понимал, зачем нам все это. Ведь мы – радио, и нас никто не видит, и работаем мы только голосом, достаточно было бы только дыхательных упражнений и скороговорок. Но однажды, когда мы писали какой-то спектакль про Революцию и красного командира, которого играл Александр Збруев, «белые» хотели расстрелять его, и он просил нас крепко держать его за руки. Он начинал вырываться и кричать проклятия врагу, и это было очень естественно. На удивление, все это помогло в дальнейшей жизни, ведь вся жизнь – игра, особенно когда тебя задерживает милиция.

Работая в «Пионерской зорьке», я впервые столкнулся с социальной несправедливостью. Я уже говорил, что мы работали бесплатно, исключительно за обеды в замечательном буфете Дома звукозаписи, так называлось большое здание на улице Качалова, 24. Очень часто к нам в аппаратную забегали, в прямом смысле этого слова, заслуженные или народные артисты союзного или республиканского значения. Они быстро проходили к микрофону, быстро произносили несколько фраз, потом расписывались в какой-то ведомости и исчезали. Мы не особенно обращали на них внимание, даже если приходилось прерывать нашу запись и освобождать им место. Но однажды во время перерыва я обратил внимание на бумагу, которая оказалась ведомостью на получение гонорара. К своему удивлению я увидел цифры, от которых я немного ошалел. После фамилий заслуженных артистов стояла цифра 19 рублей 50 копеек, а у народных артистов – 22 рубля. Полностью двадцатиминутный эфир писался три-четыре часа, которые мы проводили в студии с небольшим перерывом на перекус в буфете. Приглашенные же артисты тратили не больше десяти минут и получали такие большие деньги. Видно, мой взгляд на режиссера был очень выразительным, не зря нас учила последняя любовница Мейерхольда, и он ответил, что со следующей записи я буду получать четыре рубля пятьдесят копеек, как начинающий актер. Это было уже первая победа в моей жизни в борьбе за существование. На руки приходил перевод, за минусом налогов, – четыре рубля двенадцать копеек. По иронии судьбы, столько стоила в то время бутылка коньяка. Справедливость была восстановлена, и ответ был однозначным: «умножить»!

Эпизод 9: Путь к «М-Квазару»

Я пишу без хронологии, потому что наши разговоры с Андрюхой, зависящие от настроения, часто возвращали нас к молодости: чем мы занимались, где и как работали. Чаще всего Рыжий бывал у меня на работе. К нему попасть было сложнее – он не любил работать, а тем более находиться на рабочем месте. Моя же трудовая биография была богатой, даже насыщенной.

После первого отчисления из института я успел поработать курьером и бортпроводником на северных рейсах. Когда родились дети и их нужно было кормить, стал таксистом. Затем, чтобы избежать обвинений в тунеядстве, числился слесарем-бойлерщиком в ЖЭКе, хотя это было чисто номинально. А потом я стал генеральным директором совместного советско-колумбийского предприятия, о котором даже испанская газета «МИР» написала, что колумбийская мафия отмывает деньги от продажи наркотиков через Россию. На самом деле всё было гораздо проще – «шерше ля фам».

Я прекрасно понимал, что перестройка и свободное предпринимательство принесет больше денег, чем в такси. Но для этого требовались офис и фирма. Представлялось мне всё это таким образом, что стоит только зарегистрировать какое-нибудь АО или ООО, и деньги сами собой потекут к тебе рекой. Нередко так и бывало. Во вновь организованную фирму обращались с просьбой провести сделку, предлагая директору фирмы процент от прибыли. Потом, после распределения денежных средств, директор бесследно исчезал, оставив в память о себе пустующий офис; впрочем, некоторым удавалось выживать.

Успешно потратив на семейные нужды еще не заработанный миллион, я приступил к регистрации Общества с Ограниченной Ответственностью. Чем оно будет конкретно заниматься, не имело значения: в устав вносились все возможные и невозможные виды деятельности. Чтобы не заморачиваться, генеральным директором и главным бухгалтером я назначил себя по решению учредительного собрания. На этом собрании я тоже был в единственном лице.

Дальше шел этап поиска офиса и юридического адреса. Если юридический адрес можно было просто купить (иногда в маленьком помещении регистрировалось до сотни фирм), то фактическое нахождение фирмы должно было соответствовать, по нашим понятиям, международным стандартам. Стандарты эти каждый устанавливал для себя самостоятельно, в зависимости от финансирования, амбиций и, наконец, вкуса. Я понимал, что юридический адрес-пустышка в дальнейшем вызовет недоверие у клиентов и контрагентов, и начал поиски подходящего помещения. Им и стало отдельно стоящее здание на Кадашевской набережной.

А произошло это так. Мы, владельцы автомобилей, соседи, проживающие в наших трех домах, стояли во дворе возле своих машин и по традиции выходного дня, подняв капот, смотрели на двигатель. Некоторые владельцы машин даже постукивали по колесам и покачивали головой. Из наших уст неслись умные слова типа «троит», «катушка зажигания», «масляный фильтр» и даже «что-то у меня постукивает». Каждую машину, ее преимущества и недостатки мы обсуждали в отдельности, но приходили к общему знаменателю, что наш автопром — полное дерьмо. Например, чтобы завести свой «Москвич», Кольке, соседу и первого подъезда, приходилось снимать воздушный фильтр, в карбюратор наливать бензин, а потом, яростно нажимая на педаль газа, запускать двигатель, иначе она не заводилась. У нас были «Жигули», и в этом плане нам было проще. У Алексея была «Нива». С ним-то я и поделился своими планами, и не напрасно.

Алексей руководил на закрытом оборонном предприятии отделом программирования. Перспективу он уловил сразу, на лету. Он меня свел с заместителем по общим вопросам, в миру — «завхозом». Вот он-то и предложил мне освоить двухэтажное здание, на Кадашевской набережной. Все преимущества его местонахождения я понял сразу: строение буквой Г находилось во дворе, куда можно было попасть только через арку и, массивные железные ворота, всего в семи-десяти минут от метро, с видом на Кремль и кинотеатр «Ударник». Мы с завхозом быстро договорились о цене аренды в «конверте» (без этого ни одна сделка не проходила) и о том, что его сына я возьму на работу. Через год у меня уже числились в сотрудниках жена начальника ГАИ, чья-то племянница из пожарной службы, дальний родственник от санэпидемстанции и сестра участкового. Да, да, такие были порядки. Но самое главное, это то, что завхоз обещал обеспечить меня списанной офисной мебелью, что являлось большим дефицитом.

На втором этаже я спланировал офисные помещения и выставочный зал. Первый этаж больше подходил под склады.

Тот же завхоз и посоветовал мне ремонтную бригаду во главе с девушкой-прорабом, благодаря которой я и стал генеральным директором советско-колумбийского предприятия «КВАЗАР». Уже потом я узнал, что Квазар — это очень яркий космический объект, который представляет собой активное ядро молодой галактики. Он излучает колоссальное количество энергии в широком диапазоне волн — от радиоволн до гамма-лучей. Мы тоже представляли из себя активное ядро предпринимательства, а энергии у нас было хоть отбавляй.

Её преимуществом как прораба было то, что она работала в каком-то государственном строительном управлении и могла безвозмездно перебрасывать строительные материалы на мой объект. Мне ничего не оставалось делать, как приударить за ней, да и она не была особенно против. И вот как-то вечером, за чашкой чая, она поинтересовалась, чем мы будем заниматься после ремонта. Я честно ответил, что точного плана нет, но, скорее всего, это будут «компьютеры» или, как тогда говорили, «программное обеспечение» – самая модная и доходная тема того времени.

И тут она сказала, что познакомит меня с ребятами, которые этим занимаются, вернее, со своим родственником.

Валера, так звали родственника, приехал ко мне на «Кадаши» и с удивлением отметил знаковое место для офиса. Это был почти самый центр Москвы, напротив Кремля, рядом с Третьяковской галереей, метро и несколькими ресторанами. Мы договорились, что на следующий день поедем в офис их компании – Совместного Советско-Колумбийского иностранного предприятия, где он числился коммерческим директором. На всякий случай я взял с собой пару бутылок хорошего коньяка и не ошибся.

Мы приехали на Большую Грузинскую улицу и вошли в дом, принадлежавший дипломатическому корпусу. Поднялись на восьмой этаж и вошли в квартиру, где, по его словам, находился офис. В квартире было сильно накурено, и шла оживлённая беседа на испанском языке. Там было трое молодых колумбийцев и две русские девушки, как оказалось, их жёны. Тема разговора имела весьма отдалённое отношение к бизнесу, хотя кто знает, ведь решался вопрос, где занять денег и их пропить. О том, что я знаю испанский язык, решил пока не говорить.

Мои две бутылки коньяка произвели должное впечатление, и буквально через пять минут было принято решение о создании московского филиала Советско-Колумбийского совместного предприятия со штаб-квартирой в Харькове. Регистрация и оформление документов были торжественно поручены мне. Коньяк быстро закончился, и я, к их большому удовольствию, пригласил всех в ресторан закрепить достигнутые соглашения. Колумбийцами оказались студенты Института Дружбы Народов, которых в последующей деятельности ничего не интересовало, кроме огненной воды. Это было очень удобно. СП «М-Квазар» успешно начало свою деятельность. Самое удивительное было то, что, несмотря на столь несерьезное начало, мы действительно смогли наладить рабочий процесс. Колумбийцы, хоть и были увлечены в основном выпивкой, обладали определенными связями и пониманием рынка, а мои организаторские способности и готовность браться за любое дело помогли нам двигаться вперед. Мы начали с мелких заказов на разработку программного обеспечения, постепенно наращивая обороты и репутацию.

У соседа Алексея в подчинении был целый отдел в «Средмаше» (Среднее машиностроение – зашифрованное оборонное предприятие), который занимался этим, но на государство. Ребята там были высококвалифицированными, но зарплаты им не хватало, и им явно хотелось поработать немного на себя, что из-за секретности было абсолютно невозможно на основной работе.

Первого клиента нам прислал Алексей, своего знакомого. У клиента был компьютер, который должен был купить себе на завод его родственник. Но он был частным лицом, а завод мог приобрести новое оборудование только у юридического лица. Мы с продавцом обсудили все условия, я расписался и поставил печать на договорах, которые он мне принес, и мы расстались. Через день он принес мне второй экземпляр договора, акт приема-передачи и мою комиссию. Вести дела таким образом мне даже очень понравилось. Я вспомнил, как мне говорил один из кладовщиков военной базы на Байконуре: «Намного легче отнести в бухгалтерию накладную на вагон капусты, чем его разгрузить»

Постепенно наш выставочный зал пополнялся образцами различной оргтехники, по мере списания ее на предприятии Алексея. Мы разместили рекламу в популярных в то время информационных изданиях: «Из рук в руки» и почему-то в «Спид-Инфо». Сотрудники Лешкиного отдела, в зависимости от занятости, дежурили в выставочном зале и консультировали клиентов. Я тоже начал понемногу разбираться в оргтехнике. Стали поступать реальные заказы на поставку программного обеспечения от предприятий. Программное обеспечение и было основной фишкой в продаже компьютеров. Если цену на компьютеры можно было сопоставить по среднерыночной, то на программное сопровождения можно было устанавливать любую цену, по договоренности.

Я же, будучи человеком с опытом в самых разных сферах, быстро освоился в роли руководителя. Я умел находить общий язык с людьми, решать проблемы, которые возникали на каждом шагу, и, что самое главное, верил в успех нашего предприятия, несмотря на все его странности. Мы начали с небольших проектов, разрабатывая простые программы для местных компаний. Постепенно, благодаря рекомендациям и нашей растущей репутации, заказов становилось все больше. Мы даже начали привлекать других специалистов, расширяя штат и спектр услуг. Самое удивительное, но это в нынешние времена было бы невозможно: наше предприятие совершенно не платило налоги, у нас их отказались брать. Получилось это неожиданно. В Москве, в Налоговой инспекции, куда я должен был встать на учёт, мне отказали в постановке, так как я был фактически филиалом украинского предприятия, меня отправили платить налоги в Харьков. В Харькове тоже отказались брать с меня налоги, так как я находился в Москве. Все очень боялись тогда модного слова «двойное налогообложение». Каким-то чудом, на Кадашевской набережной сама собой образовалась офшорная зона. Быстро оценив ситуацию, постепенно вся коммерческая деятельность с Украины перетекла в Москву.

Бизнес велся по весьма распространенной схеме: потенциальные покупатели сначала приходили в госучреждение, в нашем случае, к Алексею на работу, оговаривали комплектацию и сроки поставки. Потом шли ко мне для заключения договора. Специфика заключалась в том, что я мог дать то, чего не мог дать Алексей на своем государственном предприятии, — «откат».

«Откат» был основным инструментом сделки. Руководителям предприятий разрешили приобретать новое оборудование из бюджетных средств по договорным ценам. Доходило иногда до абсурда: сумма отката в два раза превышала реальную закупочную стоимость. Но это были единичные случаи, как правило, перед увольнением руководителя. Сейчас это называется «коррупция». Расширилась и сеть контрагентов, которые за комиссию проводили через нас сделки. Вот здесь и пригодились мои навыки, полученные в армии, — работа с документами. Не было главного — стабильного поставщика.

Организовать такие стабильные поставки помог Александр Иванович, с которым я познакомился, когда искал последнюю модель компьютера для Чубайса. Саша очень органично вписался в наш коллектив.

Эпизод 10. "Квазар": от скромного павильона до правительственной сделки.

События, связанные с "Квазаром", стали для меня важным этапом, навсегда связав нас с Александром Ивановичем. Наши отношения сохранились и до сих пор.

В Москве проходила масштабная международная компьютерная выставка на ВДНХ, и мы, как совместное иностранное предприятие, получили право в ней участвовать.

Наш павильон был невелик, а бюджет, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Тем не менее, мы приложили максимум усилий, чтобы создать достойное представление: напечатали рекламные буклеты, запаслись водой, пивом, виски и ромом, а также чипсами, соками и леденцами. На стенде красовались 386-й компьютер, факс, ксерокс, различные модели телефонов и сувенирная продукция. Для колорита мы даже пригласили "натурального колумбийца".

Началась неделя работы – время "себя показать и на других посмотреть".

Мы мало чем отличались от других участников выставки, опыта практически ни у кого не было, и все в основном делалось интуитивно, но надо отдать должное всем участникам, все было очень пафосно и даже иногда профессионально. Неожиданно нами заинтересовалась небольшая группа мужчин, видимо из-за нашего названия. Согласитесь, что «Советско-колумбийское предприятие», да ещё к всеобщему удивлению предлагающее программное обеспечение, а не наркотики, вызывало как минимум удивление. Все прекрасно знали, что Колумбия — это страна кофе и наркотиков. В надежде приобрести и то и другое посетители к нам тянулись.

Оказалось, что это была правительственная делегация, возглавляемая Анатолием Чубайсом. Я пригласил их к нам за столик, предложил выпить, от чего они не отказались. С нами был и профессионал из «Средмаша», который, на чисто русском языке, мог доходчиво рассказать о наших экспонатах и какое программное обеспечение к ним прилагалось. Самое удивительное, что члены делегации с интересом слушали, задавали вопросы, получали ответы, кивали головой, всем своим видом показывая, что они все поняли. Неожиданно Чубайс, как оказалось он возглавлял делегацию, спросил у нас про 486-е компьютеры и, получив положительный ответ, поручил одному из своих коллег оформить договор на поставку одного компьютера для правительства России. Совершалась сделка на условиях предоплаты, все же нам нужны были деньги, чтобы купить этот 486-й компьютер. Где его купить, мы ещё не знали.

В то время ходил анекдот: «Два бизнесмена долго торговались в сделке по продаже сахара. Наконец они договорились о цене на вагон сахара. Ударили по рукам, и один пошёл искать деньги, другой — искать сахар».

Несколько слов о его возможностях: 486-й компьютер — это была последняя модель с большой скоростью и памятью на тот период времени, да ещё с цветным монитором. Сегодня любой телефон мощнее и функциональнее, но тогда нам казалось, что это почти предел технической мысли, по крайней мере в Москве их ещё не было, о них только слышали, и цена на них была сумасшедшая.

Уже не помню, кто мне дал наводку на Александра Ивановича, но мы созвонились и встретились. Александром Ивановичем оказался молодой парень, который со скучающим видом показал мне компьютер. Паша, мой сотрудник, проверил его и дал добро на покупку. К общей радости, сделка состоялась, напряжение спало, мы расслабились. В непринужденной беседе выяснилось, что у Саши был товар, причем любой на заказ, а у меня был гарантированный рынок сбыта.

Через неделю, после окончания выставки Саша приехал на Кадаши. Я поставил ему письменный стол, он привез диванчик, два кресла и журнальный столик. Они до сих пор стоят у меня на даче. Представил я его своим сотрудникам как коммерческого директора фирмы.

Когда его друзья из Польши посетили наш офис, то отметили солидность и шикарное расположение нашей конторы. Особую солидность теперь уже нашего кабинета создавал мой двух тумбовый дубовый стол. Столешница стола была обита зеленым сукном, на столе стоял письменный набор «под старину» из яшмы. Стояла хрустальная пепельница с трубкой. За таким столом в кино я видел только Сталина. Благодаря зеленому сукну девушка, на нем сидевшая, не скользила.

Название «Советско-колумбийское» тоже играло свою роль в имидже фирмы. Все наши газеты пестрели заметками о безуспешной борьбе с колумбийскими наркобаронами. Даже в одной из испанских газет появилась заметка, что колумбийская мафия отмывает деньги через Россию. Когда я куда-то приходил в первый раз и показывал визитную карточку, ко мне сразу менялось отношение. Моя принадлежность к мафиози Колумбии вызывала у всех уважение.

Иногда мы с Сашкой даже этим злоупотребляли: во время переговоров один из нас молча сидел, грозно шевеля бровями, и люди быстро соглашались с нашими доводами. Да и смотрелись мы соответственно. На нас были дорогие костюмы и рубашки, запястье руки украшали дорогие часы у меня был золотой браслет. Наверное, мы выглядели как туземцы, которые за побрякушки готовы были продать любые компьютеры.

Потом выяснилось, что мы оба рождены под знаком Весов, причем я в начале месяца, а он в конце, что действительно помогало нам уравновешивать нашу деятельность, умножать и делить успехи. Мы успешно дополняли друг друга. Саша был более хваткий в бизнесе. Если возникала какая-то возможность заработать прибыль, он не отпускал «тему» ни на одну минуту и добивался желаемого результата, я же был более мягок, но был силен в переговорах и составлении договоров. У нас был зонтик безопасности, благодаря его связям с «солнцевскими» ребятами, а рынок сбыта, благодаря моим связям с государственными структурами, полностью был на мне. Но не смотря, ни на что, мы становились средним и устойчивым предприятием.

Эпизод 11. Про «Ветеранов» и юмористов.

Из 90-х вернемся в семидесятые. Наше сообщество «ветеранов» состояло из молодых людей с разным уровнем образования и происхождения. Мы называли себя при встречах «привет, ветеран!», что неожиданно на нас отразилось. Встречались мы обычно в «Московском» – кафе-мороженом или в «трубе» – подземном переходе от метро к метро. Всем было удобно. Собирались мы примерно все вовремя, опаздывал только Рыжий. У него была необыкновенная способность не приходить в назначенное время, и если тебе надо было встретиться с ним в шесть часов, встречу можно было смело назначать на пять, приходить к шести и все равно приходилось его ждать, такие у него были повадки. Нам очень нравилось называть себя «ветеранами», не знаю, чего мы были ветераны в двадцать лет. Одним из развлечений было начать вечер, прогуливаясь по «стриту», и стрелять деньги у незнакомых девушек. Это помогало не только увеличить наш бюджет для дальнейшего использования его в «Росвинах», но и познакомиться с наиболее доступными девчонками в плане раскрепощенности и умения вести болтовню. Иногда наша выручка достигала четырех-пяти рублей, что для начала было совсем неплохо, хотя мы все были при деньгах.

Стрелялось обычно, от двух копеек, чтобы позвонить по телефону-автомату, до рубля, чтобы купить себе билет в далекий город, так как тебя могли обокрасть. Девушки, как правило, гуляли или, скорее всего, дефилировали по улице Горького в надежде с кем-нибудь познакомиться и приятно провести вечер, и им не жалко было двух копеек, чтобы познакомится с веселыми ребятами. Редко, но бывали и такие случаи, когда они присоединялись к нашей компании, что вело к непредсказуемой развязке проведенного вместе с нами вечера. Но было всем весело, и шутки из наших уст лились непрекращающимся потоком, что потом использовал Хорек, став юмористом-драматургом, как он себя называл, работая с юмористом Ивановым и выступая на «разогреве». Свои выступления на сцене он характеризовал так: «Пять минут позора и двадцать пять рублей в кармане», что соответствовало правде. Однажды мне довелось побывать на концерте Александра Иванова с участием Хорька. Зрелище действительно было убогое. Очень чувствовалось, что остальные участники шоу были не совсем талантливы. Может потому, что выступали трезвыми. Иванов себе позволить этого не мог.

Эпизод 11. Телефонный звонок

«Пронто, — Зема, это ты?», позвонил Рыжий, сомневаясь, что это я у телефона. Мы обсудили и осудили погодные условия, размер пенсии и цены в магазинах. Это было традиционно и очень информативно, постепенно перешли к воспоминаниям нашей молодости со словами, что мол раньше наши кости не так болели, да и что такое давление мы не знали. По-стариковски осудили молодежь, впрочем, вполне справедливо. Постепенно, сравнивая наше время с настоящим, мы погружались в воспоминания, в основном веселые и полные приключений.

Стоял прекрасный летний день, мы встретились днем с Андрюхой в трубе, еще не зная, чем заняться. Немного подумав, мы поняли, что немного голодны и решили перекусить на шведском столе в Интуристе. Шведский стол в гостинице «Интурист» стал новинкой для Москвы и, кажется, был на то время единственным, по крайней мере о других я не знал. Об этом мне как-то сообщил Рыжий, и первое робкое посещение шведского стола подразумевало завтрак. Располагался шведский стол на втором этаже, на антресолях, и к нашему удивлению, заплатив три рубля пятьдесят копеек (пять долларов по официальному курсу), можно было набирать себе в тарелку все, что было сервировано на длинном столе, включая горячие блюда и фрукты. Подходить к стойке, где были разложены блюда с едой, к нашей радости, можно было несколько раз, чтобы не перегружать свою тарелку. Внимательно наблюдая за иностранцами, мы отметили, что они стараются взять еду более сытную: каши, макароны, сосиски, яичницу. С одной стороны, это было и понятно, в основном это были не туристы, а командировочные специалисты, и им предстоял впереди рабочий день. Нас это не устраивало, и обратив внимание на блюда с отварным говяжьим языком и осетриной горячего копчения, которые скромно стояли в третьем ряду раскладки, мы все же до них дотянулись, скромно наполнили наши тарелки, положив в них по одному кусочку, принялись завтракать, приобщаясь к далекому зарубежному миру. Мы с достоинством это съели, не особенно торопясь, не помню точно, с чем — то ли с винегретом, то ли с просто овощным салатом, — на самом деле стесняясь подойти второй раз. Обратили внимание и на барный столик, который стоял отдельно, и за дополнительную плату можно было взять баночку пива или рюмку чего-нибудь покрепче. Покидали мы «шведский стол», показывая всем своим видом, что нас этим не удивишь, но на уровне подсознания прекрасно понимали, что мы что-то не доделали или что-то не доели. Явно внесенные средства не были окуплены и тем более не принесли прибыль. Пара пирожков из Елисеевского или Смоленского гастронома были намного дешевле и сытнее.

Постепенно мы осваивались и уже приходили в обеденное время, обед стоил пять рублей. Мы с большей наглостью заполняли свои тарелки тем же говяжьим языком, рыбой холодного и горячего копчения, но порции постоянно увеличивались. Фишка еще заключалась в том, что, если на блюде при раздаче оставался один или два кусочка, блюдо уносилось официантом для пополнения. Предпосылка к тому, чтобы подойти к сервировочному столу, наполнить свои тарелки второй раз, образовывалась сама по себе. Наконец-то мы достигли того, что при нашем появлении уносились блюда с деликатесами, а если и не уносились, то не пополнялись, пока мы не уйдем.

Итак, было лето, стояла приятная погода, не чувствовалось зноя, лёгкий ветерок освежал наши мысли. Сказать по правде, прежде чем принять решение о посещении шведского стола, а он стал для нас символическим, мы посетили «Росвина» и, спрятав бутылку, проникли в гостиницу на «шведский стол». К нашей радости, официанты проморгали наш приход, и мы с достоинством заполнили наши тарелки, хотя на блюдах оставалось чуть меньше половины. Уселись мы за дальний столик, чтобы не мешать работать официантам, которые, пусть и запоздало, но всё же унесли блюда с деликатесами. Закусывать портвейн осетриной горячего копчения было одно удовольствие. Правда, мы взяли по баночке пива, потому что получить чистый стакан другой возможности не было. В ожидании выноса заново заполненных блюд с рыбой и языком, которое затягивалось, официанты явно саботировали свои прямые обязанности, с ухмылкой иногда поглядывая на нас. Выпитое вино и лёгкая закуска только возбудили наш аппетит, но еду так и не несли, и время шло к закрытию буфета на перерыв. На балконе гостиницы, а выйти на балкон можно было прямо из буфета, стояли столики, покрытые белыми скатертями и с прекрасным вкусом сервированные очень красивой посудой. А ещё оттуда доходил очень вкусный и приятный запах жареного мяса. Да, в то время был такой запах, это сегодня даже когда делают шашлык, кроме запаха горения дров ничего не чувствуется. Мы решили перейти туда за столик и отведать мяса, больше руководствуясь запахом жаренного мяса, чем здравым смыслом.

Оказалось, что на приготовление мяса с кровью, средней прожарки, по крайней мере так нам сказал официант, уйдет тридцать-сорок минут, а пока мы можем взять себе легкую закуску и графинчик водочки. Сидеть просто так и ждать мяса было практически невозможно, и не долго сопротивляясь, мы согласились с его предложением. Причем в графинчик наливалось триста грамм – какая ерунда! – а предложенные грибочки и еще какие-то закуски, томатный сок были явно сопровождающими. Прошел час, у нас уже заканчивался второй графин, видно, этого и добивались официанты, и на безобидный вопрос, где наше мясо, официант, сделав удивленное лицо, посмотрел в свой блокнотик, якобы неожиданно для себя, обнаружил там наш заказ на «стейк милд». Сейчас принесу, сказал он и появился минут через двадцать, неся нам долгожданное мясо и почему-то еще графинчик с водочкой, хотя мы его и не просили об этом. Но его опыт оказался правильным, и с тостом: «Под мясо с кровью и нищий пьет», мы продолжили трапезу. Настроение явно улучшилось, мясо действительно было приготовлено великолепно и таяло во рту. С балкона открывался вид на зимний сад с фонтаном, от потолка, стеклянной крыши пробивались солнечные лучи. Начинали нравиться женщины и девушки. Жизнь требовала продолжения, и мы пошли на улицу, просто пройтись – так мы соврали сами себе.

На улице оказалось не так уж и прекрасно. В воздухе, вместо духов, фирменных сигарет и жаренного мяса, витал запах расплавленного асфальта. Выйдя после кондиционированной атмосферы, мы почти сразу покрылись испариной. По улице шли, вернее по-московски, бежали прохожие и только две девушки, немного старше нас, вальяжно плыли по тротуару. Они легко пошли на контакт с нами, перекинувшись несколькими шутками, посмеялись над анекдотом, немного пошлым и неожиданно не отказались пойти с нами в ресторан гостиницы «Москва». Конечно, нам это было необходимо, если не больше сказать, на хрен не нужно. Мы оба знали, что у нас нет денег, даже на пельменную, да и голодны мы не были. Но гусарская удаль и гормоны не давали покоя, а одно место искало приключений, несмотря на то что, делать дальше с девицами никто не знал, нас дома же ждали семьи. Была маленькая надежда быть приглашенными, но без денег и абсолютно пьяные, наверняка мы не были им в радость и награду.

Узнав нас, администратор ресторана проводил нашу компанию до столика в центре зала, недалеко от оркестра и танцевального пятачка. Официант принес меню, и мы разрешили заказать девушкам все, что душе угодно. А угодно им оказалось шампанское полусладкое, жульен, рыбная и сырная тарелки, свежие овощи, икорка черная и цыплята табака. Мы добавили заказ бутылкой коньяка и минеральной водой «Боржоми». В ожидании заказа мы вели кокетливый и непринужденный треп, периодически поглаживая ляжки девиц, чему они никак не противились, а даже наоборот, кокетливо повизгивали и медленно отводили наши руки. В зале было немного душновато и постепенно нас начало развозить, и наша речь становилась все менее разборчивой, а Рыжий вообще стал говорить себе под нос, что-то одному ему интересное. Быстро расправившись с закуской и шампанским, девицы под горячее заказали, не помню, какого-то еще вина, но дорогого. Из всего, что было на столе, так как мы были не голодны, мы съели по кусочку сыра, как та ворона, что на ветку взобралась. Мы даже смогли немного потанцевать, пока несли горячее и приводили стол в порядок. Девицы съели по половине цыпленка и сытно откинувшись начали что-то искать в своих женских сумочках и, найдя необходимое, сказали нам, что им надо в туалет попудрить носик и подкрасить губки и удалились.

У нас с Андрюхой завязался стратегический разговор о дальнейших наших действиях. Думая, что нас никто не слушает, мы рассуждали о том, что, когда придут девчонки, мы им скажем, что заказали мороженное и кофе, пока тоже выйдем в туалет, и покинем гостиничный ресторан. Может быть, в зависимости от обстановки, даже потанцуем. Не знаю, почему это привело нас в неописуемый восторг, но оказалось, что это не очень понравилось официанту, который стоял рядом с нами во время всего нашего разговора и все слышал, а говорили мы громко и медленно, не очень уверенно жестикулируя руками. Уже потом выяснилось, что он проследил за нашими девицами и видел, как они покинули ресторан, не дождавшись десерта. Не совсем понимая, как течет время, мы продолжали ждать девиц и уже действительно, по-настоящему, захотели в туалет. Попытка выйти из-за стола вдвоем в туалет была с вежливой настойчивостью прервана официантом, разрешив нам сходить по одному или расплатиться за стол. На наши заверения, что сейчас придут наши спутницы и все будет в порядке, вызвала у него усмешку.

Прошло около часа в ожидании невест, как мы их представили официанту. Оркестр уже закончил дежурную программу, исполнил пару песен на заказ, гости начинали потихоньку расходиться. До нас медленно но верно стало доходить, что нас просто кинули, развели на ресторан как обыкновенных лохов, что и не без удовольствия подтвердил официант. И что наш великолепный план не сработал. Во время похода в ресторан я был уверен, что у Андрея есть еще деньги, оказалось, что он тоже самое думал про меня. В каком другом ресторане нам бы уже давно набили морду и отобрали все ценные вещи, которые у нас и на нас были, включая фирменные джинсы, батники и шузы. Но гостиница «Москва» была на особом, пятизвездочном положении, они не могли себе этого позволить, хотя я думаю, что очень хотелось. Нас аккуратно вывели при помощи милиционера и нескольких официантов. Андрюху, так как его знали в ней получше, чем меня, поместили сразу в клетку, которая находилась, к моему удивлению, в гардеробной, просто пряталась за ширмой. А мне предложили подумать и внести деньги. Мне удалось их уговорить отпустить меня за деньгами, я их убедил, что буквально через тридцать-сорок минут я принесу указанную сумму за стол и еще мне накрутили рублей десять или пятнадцать за доставленные хлопоты.

Выйдя на улицу, я вздохнул спокойно и насколько мог трезво оценил обстановку. Один из вариантов был и такой: сейчас поехать домой, а завтра вызволять Андрюху. Но бросать друга в такой ситуации было невозможно, проблему надо было решать сейчас и сразу, пока не оформили протокол. Я пошел к нему домой, к его жене и тёще сдаваться и просить помощи.

Добравшись до квартиры, где они проживали, я с трепетом нажал на звонок и в ожидании прислушался. За дверью раздались женские голоса, и она медленно открылась, опережая увиденное, что, мол, наконец-то ты пришел. Увидев меня, теща Андрея сказала, что его нет дома и что это ты так поздно пришел. В двух словах я объяснил ситуацию, как смог, склоняя их дать мне денег и выкупить Андрюху из-за решетки. Тут я узнал, что его не просто ждут с нетерпением, а очень. Жена Андрюхи уезжала отдыхать в Сочи и что поезд уже отправляется через два часа. Уловив информацию, я как мог быстро помчался в гостиницу вызволять друга, теща отсчитала мне необходимую сумму. С трудом попал назад в гостиницу и, расплатившись со всеми, я вывел Андрея на улицу, сообщив ему, что его ждут провожать жену на вокзал. Тут мне Андрей заявил, что я просто обязан идти вместе с ним, потому что приход домой в таком состоянии расценивался, если не как самоубийство, но по крайней мере хуже, чем пятнадцать суток на общественных работах. Я с ним согласился, и мы поплелись к нему домой, впрочем, почти полностью протрезвев от переживаний.

Действительно, наш ход возымел действие, потому что, как воспитанные женщины они не напали на Андрюху в присутствии постороннего человека. В назначенное время подошло такси, я взял чемодан, Андрей – жену, приехали на вокзал, посадили жену в поезд, пожелав хорошего отдыха. Поезд тронулся, мы переглянулись и истерично засмеялись со словами: «Можно продолжать!»

Эпизод 12. Аквариум, рыбки и «Яма».

Я пишу эти заметки, специально не используя хронологию событий. Просто воспоминания всплывают сами по себе, в зависимости от погоды, настроения и в конце концов от выпитого алкоголя Рыжим в отдельности или совместно. Причем воспоминания у нас возникали намного лучше, когда мы трепались по телефону, нежели сидя у него на кухне. «Зема, – спросил Рыжий, – а ты давно видел Михалыча?». Михалыч был не намного моложе нас, но уже личностью уникальной и увлекающейся. Увлечение его было – аквариумные рыбки. В его комнате по периметру стояли аквариумы с рыбками. Причем он их всех звал по именам, а к некоторым у него было чувство глубокого уважения, что чувствовалось по его рассказам об этих особях. Действительно было очень интересно и познавательно, потому что он знал об их жизни практически все и вся. У него даже жили в аквариумах земноводные. Он всегда с удовольствием принимал гостей, очень часто у него была квартира свободна, его родители отсутствовали – не помню, где да это и не важно. Свободный «флет» – предпосылка к сбору небольшой компашки. Как правило, во время покупок горячительных напитков мы мало уделяли внимание закуске. Мы могли закусить всей компашкой одним сырком «Дружба» или пакетиком хрустящей картошки. Это сейчас, уже умудренные жизненным опытом, мы сначала покупаем закуску, причем основательно. В зависимости от закупленной еды потом покупался алкоголь, в количестве и качестве – от закупленной еды и от состава компании или гостей. По молодости основой являлось количество собранных денег, разделенное на цену напитка, а на остаток от деления покупалась закусь. Принцип «Разделить или умножить» действовал безукоризненно. Еще меня поражала его библиотека, огромным количеством книг научного содержания. Его родители, оказывается, были какими-то известными учёными и чуть ли не академиками, поэтому часто отсутствовали, находясь в командировках. Я их ни разу не видел. У Шалого дома всегда можно было закусить приготовленной для него едой на время отсутствия родителей. Поэтому, идя к нему в гости, основной акцент шел на количество напитка, чтобы потом не бегать. Но бежать все равно приходилось, потому что образовывались пустые бутылки, которые можно в то время сдать в магазин и, получив за них по двадцать копеек за единицу, добавить немного копеек и докупить портвейн.

И вот однажды, на второй день гостеприимства Михалыча, мы собрали всю накопившуюся пустую тару, а ее неожиданно оказалось много, включая пустые бутылки от минеральной воды, любезно оставленные нам его родителями, мы сходили в магазин купить вина. Тогда мы в основном употребляли вина, тем более что выбор был огромен. В продаже были молдавские, грузинские и болгарские вина, различные сорта вермута и портвейна – от самых дешевых, розовых до белых десертных типа «Пино» грузинского или «Бисер» болгарского. Предпочтение все же отдавалось светлым портвейнам «Агдам» или «Три семерки», молдавские вина же в основном были розовых сортов.

Как говорится, на свежие дрожжи мы употребили немного вина, но этого было достаточно, чтобы ударило в больную голову. Закусывать было нечем. И вот тут, неожиданно, на правах гостеприимного хозяина, Михалыч предложил сварить уху, ведь рыбок у него было много. Такого поворота никто не ожидал, и мы пошли на «рыбалку» в комнату, где стояли аквариумы. Профессионально выловив из двух аквариумов лишних и пока не очень нужных для исследования рыбок, впрочем, оставив парных. «Нарожают еще», – с уверенностью сказал хозяин аквариумов. Сварив рыбок с луковицей, мы достойно помянули их существование.

Чтобы полностью описать характер и повадки Михалыча, вспоминается случай, когда мы неожиданно с ним встретились по пути в «Яму», пивную в духе Гиляровского в Столешниковом переулке. Мы встретились с Рыжим часов в двенадцать утра, немного осмотревшись и не найдя объектов нашего внимания, приняли решение пойти попить пива, наличие финансов определяло наше сознание. Решение само по себе не было оригинальным, потому что в основном все приключения и происходили после посещения пивной. Спустились на Петровку и медленно пошли в сторону «Ямы», когда вдруг навстречу нам попался Михалыч. Именно попался, а не встретился. Мы обрадовались встрече и сразу выяснили, что ему с нами не по пути. Он шел покупать новый трехсот литровый аквариум, на который мама выделила ему деньги. Мы с Андрюхой, как смогли, поддержали это начинание, предложив ему обмыть такую важную покупку. Возразив нам, что вроде бы он аквариум ещё не купил, и как бы в данный момент еще не существует предмета обмывания. Но аргумент, высказанный Рыжим, что мол как ты себе представляешь с аквариумом войти в «Яму», убедил его в необходимости обмыть покупку заранее. Мы взяли себе, как всегда для начала, по тарелочке креветок и по две кружки пива, которые получились из купленных трёх. Портвейн для задора мы приобрели заранее. Ведя неторопливую беседу на отвлеченные темы, в основном слушая Михалыча, о том, кто и как будет жить в новом аквариуме. Из него лились названия каких-то редких рыбок, о покупке которых он договорился на черном рынке среди специалистов. Существовал и такой. Пришла идея повторить начатое и поздравить рыбок с новосельем. Эта идея так всем понравилась, что к нам даже присоединились два гражданина сомнительной внешности, внеся в фонд стола бутылку водки. Немного подумав, Михалыч решил, что и двухсот литрового аквариума рыбкам будет достаточно, ведь большинство москвичей жили в более худших условиях, накрыл поляну уже сосисками с зеленым горошком и креветками в одной большой тарелке. В общем, очень быстро, нам удалось прогулять сто литров жилой площади рыбок. Люди за нашим столиком менялись, но все активно обсуждали жизнь рыбок в неволе и влияние ракушек на их размножение. Михалыч уже чувствовал себя властелином всемирного океана аквариумных рыбок.

Атмосфера «Ямы» этому очень способствовала, здесь можно было встретить все слои населения столицы, от бывших зеков до профессорского состава «Высшей школы научного коммунизма», которая находилась в двух шагах от пивной. Когда мы познакомились с «Ямой» и проводили в ней большое количество времени, она была сидячей, то есть в зале с полукруглыми арками были расставлены массивные столы по периметру зала, одной стороной к скамейкам, также расположенным по периметру, а напротив и по бокам стояли не менее массивные стулья в духе социалистического практицизма. Столы отличались одной особенностью: их официанты, а там были и официанты, протирали их не всегда чистой тряпкой, просто собрав, а скорее размазав, оставшийся мусор от посетителей, таким образом на столах образовывался непонятный жирный слой из пролитого пива и рассыпанной закуски. Если ножом снять со стола немного слоя, можно было сделать вполне приличный бутерброд на закуску. Потом уже там поставили пивные автоматы и столики стали стоячими, что позволило увеличить проходимость в трое, если не в четверо. Курить в то время разрешалось везде, поэтому иногда доходило, особенно ближе к вечеру, до того, что уже соседний столик был плохо виден. Туалет был такой гадкий, а выпитое пиво все же требует выхода, что в него не всегда удавалось попасть. Он часто засорялся, и пройти в него, если на тебе были легкие туфли или еще хуже сандалии, было практически невозможно. Для прохода устраивались небольшие возвышенности из кирпичей, по которым не всем удавалось пройти, не соскользнув в жижу из испражнений. Я уверен, что в тюрьме было намного чище у параши. Были и легендарные постоянные посетители. Из всех мне особенно запомнилась довольно симпатичная девица с огромным бюстом. По-моему, ее звали Люсьен, почему-то всех таких девиц преимущественно так называли, или «Палочка-выручалочка». Сейчас они сплошь Анжелики или Жанны. Она на спор, за две кружки пива, размещала свою грудь в пустой кружке, полностью ее заполняя, чтобы невозможно было налить в кружку пива. Она безошибочно выбирала контрагента, способного этому удивиться и оплатить трюк. Были и другие девицы, но менее интересные.

Таким образом прошел день и настала пора расходиться. Андрей пошел домой, а мы, его проводив, вошли в метро. Креветки с пивом, надо сказать, мало утоляют голод, скорее возбуждают желание съесть чего-нибудь мясного с хлебом, организмы молодые и требуют серьезной пищи. Михалыч заявил, что хочет есть и потребовал продолжения банкета, что до аквариума, то вполне подойдет и столитровый. Я предложил поехать в гостиницу «Измайлово», это был олимпийский новый объект, в котором сейчас размещались туристы нашей Родины. Были там туристы и из стран социалистического лагеря. Кухня там была не очень, но насытить вполне могла, тем более она находилась недалеко от моего дома. Благополучно доехав до гостиницы, расположенной рядом с метро «Измайловский парк» и парком с одноименным названием. Гостиничный комплекс состоял из четырех корпусов, соответственно А, Б, В, Г-Д, последний имел два входа, поэтому и имел две буквы. В гостинице было несколько ресторанов, но самый доступный располагался в корпусе Б, туда мы и пошли. Зал был заполнен наполовину, все же была середина недели. Мы еще не успели сделать заказ, как официантка, явно опережая наше желание, подсадила к нам двух девиц, то ли из Самары, то ли из Саратова. Михалыч проявил всю свою пьяную галантность и стал напоминать мне Кису Воробьянинова после выпитой водки с соленым огурцом. Ему не хватало только крикнуть: «Шампанского, всем!», в общем, девицы нисколько не пожалели, в дальнейшем оказавшись чесальщицами из общежития ткацкой фабрики. Это выяснилось, когда мы стали напрашиваться к ним в номер. Мы досидели до закрытия и, насытившись едой и обниманием с ткачихами, вышли на улицу. В метро мы не пошли, была возможность оказаться в милиции, в лучшем случае в вытрезвителе. «Да что же это такое?» — сказал Михалыч, — «я кажется пропил все деньги», и мне пришлось пригласить его к себе переночевать. Мы пошли на троллейбус, тем более что до меня было несколько остановок. Всю дорогу Михалыч рассказывал мне про рыбок, об их образе жизни и о том, как они совокупляются, неприлично жестикулируя руками. В троллейбусе было не очень много народу, но всем было очень хорошо слышно, а кто сидел к нам лицом, и видно, какие процессы происходят в непростой жизни аквариумных рыб. Утром я дал ему рубль, и он, благополучно позавтракав, поехал домой. В его способности пропивать все имеющиеся средства до копейки я убеждался не один раз. Добрейшей души человек.

Эпизод 13. А у нас во дворе.

В те годы у нас не было интернета, мобильных телефонов, и наше общение в основном осуществлялось посредством прямых контактов, безо всяких смайликов. И обязательно чтение. Читали граждане везде: дома, не обязательно во время болезни, в метро по пути на работу или в институты. В библиотеках были записаны абсолютно все, а то и не в одной. Библиотек было очень много, но все равно иногда приходилось записываться в очередь на заинтересовавшую тебя, да и не только тебя, книгу. Насколько я помню, в радиусе одного-двух километров у нас располагалось три библиотеки, а потом открылась еще и четвертая. Многие книги не выдавались на руки, и их можно было прочитать непосредственно в библиотеке, в читальном зале. Поэтому, шагая в ногу с той эпохой, мы не только беззаботно развлекались, но и много читали, горячо обсуждая прочитанное, особенно если это был «самиздат». Из книг мы познавали окружающий мир, а из телевизора – в «Клубе кинопутешественников». Так я узнал о непростых отношениях между мужчиной и женщиной. Помню, что кто-то мне принес «Камасутру» на испанском языке для перевода, если помните, я закончил испанскую спецшколу. На мое счастье, книга состояла в основном из картинок и кратких описаний ситуаций с названием позы. Перевод книги занял у меня не больше трех дней, но я продержал ее больше недели, в надежде проверить с кем-нибудь гимнастические упражнения. Не удалось. Многие печатные издания вообще переходили из рук в руки и давались для прочтения на один день. Таким образом мы знакомились с передовыми зарубежными писателями и с диссидентской литературой. Многие из нас посещали и спортивные секции: ребята – в основном силовые виды спорта, а девчонки занимались легкой атлетикой или плаванием. Никто не сидел дома, как сейчас, проводя время перед монитором компа или в телефоне.

Практически в каждом квартале стояла хоккейная коробка, а то и по несколько штук. Летом они служили полем для футбола, баскетбола, волейбола. Даже в городки играли на них. Зимой же был обязательно хоккей или зимний футбол, если коробка не заливалась под лёд. Зимой я стоял на воротах, смастерив себе из рукавов, не знаю где я её нашел, телогрейки вратарские щитки. Одетые на валенки, они неплохо защищали ноги от бросков шайбы. Детворы было много, и собираясь играть в казаки-разбойники, у нас набирались две команды по десять или пятнадцать человек. Летом мы играли в ножички, прятки, девчонки обязательно в «резинку», игру нам мальчишкам недоступную, классики и, конечно, в «расшибалочку» за домом, чтобы не видели взрослые. Игра шла на деньги, можно было выиграть копеек семь или даже десять себе на мороженое. У нас был уникальный двор: три трёхэтажных дома, мой стоял в середине и был из двух подъездов, по левую и правую стороны стояли два дома, построенные буквой Г. Был большой железный забор с большими воротами для проезда машин и два входа, закрывающиеся на такие же массивные железные калитки. Во дворе стояли две беседки, песочница, теннисный стол, благодаря которому я потом пошёл в секцию настольного тенниса и даже достиг определённых успехов, получив первый разряд, и, конечно, большая скамейка для бабушек, в обязанности которых входило наблюдение за двором: кто, когда и в чём приходил и уходил со двора.

Справа и слева от нашего дома были разбиты сады, огороженные невысоким штакетником. За ним росли яблони, вишня, кусты смородины и крыжовника, а по середине были огромные клумбы с цветами. Кстати, и перед нашим домом посередине была такая же клумба. Заведовал всем этим хозяйством дворник Данила, которого мы очень боялись. В его ведении находилось и бомбоубежище, куда он нас бы обязательно посадил, если наше баловство начинало переходить границы терпения наших родителей. Там же хранились детские коляски, велосипеды и всякая утварь, которую дома было неудобно держать. Я ещё помню то время, когда Данила вечером закрывал ворота на замок для порядка, а утром поливался весь двор из шланга, и необыкновенная свежесть встречала тебя утром. Зимой же нас будили лопаты дворников, очищая от снега до асфальта дорожки нашего двора.

Левая часть двора была в полном ведении мужчин. Стоял большой стол, за которым они играли в домино после работы, я так думаю, что и не только играли. Эволюция и взросление проходили по этапам: песочница, беседка, домино. Все было стабильно и предсказуемо. Государственные праздники тоже отмечались всем двором. Тогда в левой части накрывался стол «а-ля фуршет», выносились стулья или скорее табуретки, стулья были роскошью, обязательно песни и танцы под баян. Все обо всех все знали и были готовы прийти на помощь в любую минуту всем двором. Так Лиля Марковна прятала у нас мебель и драгоценности перед обыском и после ареста мужа, Арона Моисеевича. Он работал простым прорабом на стройке, а арестовали его во время отдыха в Сочи с девяносто тысячами рублей наличными. Я дружил с их дочкой Лариской и старшим братом Мишей, который был гитаристом и уже играл в каком-то ансамбле. Арон Моисеевич отсидел от звонка до звонка. Через год после освобождения они уехали в Израиль, на свою историческую родину. Помню, как рассказывала бабушка, встретив Лилю во дворе, увидела у неё в сетке (это такая хозяйственная сумка тех времен) томатный болгарский соус «Кетчуп», который был дефицитным товаром, я бы даже сказал эксклюзивным. В нашем доме жил директор ближайшего гастронома Давид, поэтому о поступлении того или иного товара мы узнавали первыми. Он звонил или, если видел кого-нибудь из нас во дворе, приглашал к себе в магазин, на что-нибудь дефицитное. Достаточно было сказать кому-то одному, чтобы со скоростью интернета эта новость облетела весь двор. Так вот идет Лиля по двору с кетчупом, причем было у неё бутылочек десять. На удивленный взгляд бабушки, мол зачем так много, Лиля скромно ответила, что мол Арон «так привык за это время все есть с кетчупом», что оставалось только догадываться, как он сидел и что привык все есть с кетчупом. И, может, поэтому мы видели его редко на прилавках наших магазинов. Вспоминая наше детство, мы с Андрюхой выяснили, что таким образом жили люди практически во всех дворах, у него во дворе был даже работающий фонтан. Объединенные одной идеей – строительством коммунизма в отдельно взятой стране, о мировом социализме и тем более коммунизме уже почти не говорили.

Эпизод 14. Первым делом мы испортим самолеты.

Учеба в институте Гражданской Авиации, не то, чтобы тяжело мне давалась. Она мне не давалась никак. Хотя я даже получал стипендию в первый семестр, по результатам вступительных экзаменов. Дальше открылась истина, что мне, воспитанному в лучших гуманитарных традициях, в техническом институте Гражданской Авиации было как минимум не очень интересно, если не сказать большее. Рожденный ползать, летать не может. Но я решил опровергнуть эту пословицу и после первого отчисления, вернее «академического отпуска», принял решение пойти летать бортпроводником. Меня с радостью встретил аэропорт «Внуково», и, пройдя медицинскую комиссию, я отнес в отдел кадров две фотографии три на четыре и одну девять на двенадцать, как мне объяснили, «на памятник». Уже это должно было насторожить, но молодость отрицает возможность неприятностей. Пройдя месячные курсы, изучив самолет, оказание первой медицинской помощи и должностные обязанности, я был зачислен в «63-й летный отряд», который выполнял в основном рейсы на север и в сибирские города нашей громадной страны. Форма мне была не нужна, вполне подошла институтская. Юноши в составе бригады бортпроводников летали «третьим номером», сфера их ответственности относилась к приемке пассажирского багажа, почты и небольших грузов. Также мы отвечали за центровку самолета, нужно было правильно распределить груз. Проверка на герметичность закрытых люков багажного отделения и входного отсека проводилась после отъезда трапа самолета. Во время полета мы помогали девчонкам на кухне, передвигая контейнеры и открывая консервные банки. Настал день первого выхода на работу. Нагладив форму, белую рубашку и надраив черные полуботинки, я поехал во «Внуково» на метро до «Юго-Западной», а далее на автобусе до места назначения. От меня исходило такое излучение, что наверняка окружающие меня люди в транспорте догадывались, что я еду выполнять ответственное государственное задание. Я был так возвышен и горд, что даже заплатил за проезд в автобусе.

Первый рейс назывался «стажерским», сейчас я уже не помню, сколько надо было пролетать стажером, пока тебя не закрепят за постоянной бригадой, состоящей из девушек: бригадира и его помощницы. Служба бортпроводников находилась на четвертом этаже административного здания, попасть в которое можно было через проходную, показав пропуск вахтеру или, как сейчас называют, «охране». Вахтер строго спрашивал пропуск, а кто его не показывал, пропускал просто так. К началу рабочего дня через проходную шел большой поток работающих в ремонтных зонах, цехах бортового питания, в общем, вся вспомогательная служба аэропорта. Гордо и даже немного высокомерно я предъявил пропуск и через вертушку прошел в рабочую зону аэропорта. Поднявшись на четвертый этаж, я отметился у дежурного диспетчера, это называлось «резерв». Диспетчер, дама бальзаковского возраста из бывших бортпроводниц, мне сказала, что пока все рейсы укомплектованы, и я могу спокойно отдыхать и познакомиться со службой, и даже, может быть, я сегодня никуда и не полечу. Ну как вам описать атмосферу в «службе», где постоянно меняется состав прекрасных девушек: одни улетали, другие прилетали и успевали погулять между собой, обмениваясь новостями об отдаленных точках нашей страны.

Часам к двенадцати движуха приостановилась, все, кому надо, улетели и прилетели, а в комнате отдыха остались две резервные бригады бортпроводниц и я – единственный стажер и молодой человек. К своему удивлению, я отметил, что все девчонки были старше меня, но, несмотря на это, мы быстро перезнакомились и начали обсуждать и осуждать диспетчеров, просто больше никого не было. Мне пришлось кратко рассказать о себе и о том, как я попал в бортпроводники. Основной и главной информацией была моя холостая жизнь. Несмотря на разницу в возрасте, это вызвало неподдельный интерес, ну что делать – так устроены женщины, готовые сразу исправить это недоразумение. Наконец-то диспетчер вызвала первую бригаду и сказала, что им надо готовиться к вылету. Была середина сентября, и люди возвращались из отпусков, на крайние точки Севера, поэтому организовывались дополнительные рейсы. Девчонки получили задание на полет в Норильск, но парня с ними не было, и мне предложили полететь с ними. Мне было все равно, куда лететь, я был готов лететь куда угодно. Меня вписали в полетное задание, и мы вчетвером прошли через все летное поле к четырехмоторному самолету ИЛ-18. Несмотря на то, что я видел его первый раз, быстро освоился, благодаря подсказкам бригадира. Она даже спустилась со мной по трапу и показала, как открываются люки багажного отделения. Бортовое питание в те времена в корне отличалось от нынешнего. Когда приезжала спецмашина бортового питания, девчонки принимали на борт продукты и сопутствующие предметы: лосьон «Лесная вода», гигиенические пакеты, полотенца и салфетки. В случае неприятностей с пассажиром, не все легко переносили полет, и некоторых укачивало, лосьоном надо было окропить салон, чтобы убрать неприятный запах. Причем питание завозилось сразу и на обратный полет. Во время полета из Москвы, свыше трех часов, а до Норильска надо было лететь пять или пять с половиной часов, в зависимости от ветра, пассажирам полагалось горячее питание: на закуску – шпроты, горячее – как правило, курица или говяжий лангет в соусе с рисом, маринованный огурец из трехлитровой банки, иногда отварное яйцо, горячий кофе или чай с булочкой или печеньем. Все это надо было самим сервировать на подносах, горячее разогреть в сатейниках, специальных печках, вскипятить воду для кофе или чая.

Работа на кухне начиналась минут через десять-пятнадцать после взлета, не дожидаясь набора заданной высоты. Мне поручили открыть бутылки с минеральной водой и лимонадом, девчонки же тем временем расставляли стеклянные аэрофлотовские стаканчики на подносы и наполняли их минералкой или лимонадом наполовину, буквально на один глоток. На отдельные подносы высыпались леденцы «Взлетные», необыкновенно вкусные. Хотя нет, с леденцами девчонки уже проходили по салону самолета во время рулежки. Разнося леденцы, оценивался состав пассажиров, и в зависимости от сделанных выводов начиналось приготовление обеда. Разделив с пассажирами их питание, примерно один к трем, ведь в Норильске на отдыхе экипажу из восьми человек тоже надо было питаться. Тем более отдых в Норильске по времени был непредсказуем, в любую минуту летная погода могла измениться на туман или пургу с боковым ветром, и сколько сидеть в гостинице никто не мог предсказать, даже синоптики в первую очередь. Из тридцати или сорока банок со шпротами открывались десять или пятнадцать банок, а огурцов – одна банка, а то и вовсе не открывалась. Банки с огурцами были обменным фондом на севере, они менялись на рыбу, в основном на горбушу или корюшку. Редко когда – на красную икру, в зависимости от места посадки отдыха экипажа. Я довольно долго провозился со шпротами, открывая их консервным ножом. Уже потом меня научили открывать консервы двумя резкими движениями, а пока я пыхтел над железом со шпротами. Бригадир мне сказала, чтобы пустые банки от шпрот я сложил в гигиенические пакеты и пошел в экипаж спросить, когда они откроют дверь, расположенную в третьем салоне, рядом с кухней, чтобы их выкинуть. Оказалось, что это была традиционная шутка над стажером, а хотя она была очень древней, экипаж всегда приходил в восторг от возможности посмеяться. Как правило, отвечал второй пилот, поручив бортинженеру проследить вместе со мной за падением пустых банок, так чтобы они не попали на населенный пункт. Уже идя от кабины экипажа, до тебя доходила абсурдность ситуации, но тебя встречали искренне хохотавшие девчонки, и обстановка становилась доброй и непринужденной. Это была традиция, типа морской, когда салага должен был напильником заточить якорь.

Особым искусством было заваривание чая или кофе. По технологии, пакетики с чаем или растворимым кофе полагалось положить рядом с чашкой и после того, как в основном все поели, предложить пассажирам кипяток для приготовления напитка. Многие могли бы довольствоваться водой, и пакетики могли унести с собой. Этого допустить было нельзя, растворимый кофе был дефицитом и довольно дорогим удовольствием. Бригадир объяснила мне, как правильно заваривать чай или кофе: в семилитровый кипятильник, это такой блок с краником, закладывалось по десять пакетиков чая или кофе, добавлялся черный перец в кофе, в чай вообще ничего не добавлялось, допускалось туда бросить до пятнадцати пакетиков. После кипячения получался напиток, похожий на кофе или чай, на вкус отвратительный, так как посуда еще и пахла хлоркой или каким-то другим моющим средством. Многие отказывались, и остатки напитка передавались по эстафете другой бригаде бортпроводников. Причем на обратном пути чай или кофе выпивались пассажирами полностью, не видевшие такой роскоши по году, а то и больше, в зависимости от срока пребывания в местах не столь отдаленных. После приема пищи пассажиры обычно засыпали, намаявшись в ожидании перелета, и лишь немногие бродили по салону самолета от туалета до туалета, пытаясь найти собеседника или собутыльника. Полет приближался к завершению, у нас на кухне и в салоне загорелись предупредительные сигналы, бригадир сходила в экипаж и, взяв прогноз погоды, приказала всем пассажирам проснуться, поднять спинки кресел и застегнуть ремни безопасности. Самолет шел на посадку. К своему удивлению, вместо теплой московской погоды в Норильске было минус двадцать, ветер – десять метров в секунду и шел небольшой снег. Девчонки были опытными и быстро натянули на себя теплые рейтузы, абсолютно меня не стесняясь. Мне же посоветовали одеть тулуп. Все равно, открывая дверь для трапа и выхода пассажиров, я почувствовал, что одет я совсем не по сезону, окончательно замерзнув под самолетом, сдавая багаж грузчикам, мужикам в телогрейках, ватных штанах и валенках. Мне же в полуботинках, мягко говоря, было не очень комфортно. Но боясь, что могут повредить багаж или просчитаться, я мужественно простоял под самолетом до тех пор, пока всё не разгрузили. Замёрзший и недовольный, я поднялся в самолет в ожидании сменного экипажа. Летчики практически сразу уезжали после посадки в гостиницу, а мы дожидались экипажа, чтобы сдать кухню другой бригаде бортпроводников. В ожидании мы сидели на кухне самолета, пили нормальный кофе и курили сигареты. Уборщицы убирали мусор и подметали, протирали ручки сидений и окропляли самолет «Лесной водой».