Украина. Небо

УСЗ 1. Фламинго

Альтернативная реальность

Январь 2026-го года

Анна проснулась в семь утра. Без будильника, как всегда. Рядом посапывал Марк — разметался на простынях. Она коснулась губами его плеча, бесшумно встала, накинула шелковый халат.

Кофе как таинство, как мистический ритуал: мельница работала неторопливо, пахло свежеобжаренными зёрнами, термометр в чайнике замирал у нужной отметки. Никаких капсул, никакой суетливой спешки.

С чашкой в руках девушка вышла на застеклённую лоджию. Столица внизу просыпалась. Бесконечный Петроградский проспект под окном уже гудел — где-то там, за изгибом реки, за высотками гостиниц и бизнес-центров, за лентой набережных, угадывалось тяжёлое дыхание мегаполиса: сотни тысяч машин, миллионы людей, бесконечный поток жизни и пафосной суеты. Но здесь, на пятьдесят втором этаже, царила тишина. Только солнечный свет, заливавший просторную комнату, да ветер, едва слышный за герметичным стеклопакетом.

Анна сделала глоток и улыбнулась, глядя на шумную внизу улицу. Ей было двадцать четыре — и мир валялся у её ног.

Три миллиона подписчиков. Портфолио из четырнадцати брендов. Расписанных по месяцам до конца две тысячи двадцать шестого. Тело — витрина. Жизнь — расписание съёмок. Квартира в пентхаусе небоскрёба. Панорамные окна от пола до потолка. Аренда — полтора миллиона в месяц. Машина — безбашенная Hispano-Suiza, кабриолет, модели 2026-го. Розового цвета. Анна ждала её полгода, переплатила миллион, чтобы та оказалась первой в столице. Розовый цвет стал её фишкой, визитной карточкой, фирменным стилем. Волосы она тоже выкрасила в розовый — под цвет машины, цвет бренда, цвет безупречной жизни. Подписчики — сходили с ума.

— Ты как фламинго, — твердил ей Марк.

— Это фламинго — как я.

Анна вела техноблог. Формат придумала лично.

Обзоры на новейшие гаджеты, разбор архитектуры процессоров, тестирование нейросетей. Но не в сером ангаре, а на фоне закатов в Персиде, в купальнике на Сандвичевых островах. Контраст работал безупречно.

С Марком они встретились на закрытой вечеринке в Алтынке. Анну пригласили как восходящую звезду глобальной сети — организаторам нужен был «свежий контент», пара фотографий в ленту, живое лицо. Ну а Марк пришёл с друзьями-инвесторами. Просто поужинать, посмотреть.

Она заметила его раньше. Высокий, спортивный, с лёгкой щетиной, безумно дорогими часами. Марк стоял в компании трёх мужчин в одинаковых синих пиджаках и слушал их с вежливым интересом — с выражением лица человека, который знает всё, что ему скажут. Потом посмотрел в её сторону.

Анна сидела за баром с бокалом сухого вина — розовые волосы до пояса, длинная лебединая шея, тонкие ключицы, открытое белое платье и ноги, которым позавидовала бы модель. Она чувствовала его взгляд, но не обернулась. Сделала глоток. Поправила выбившуюся прядь.

Он подошёл к ней ровно через десять секунд.

— Знаешь, ты похожа на фламинго, — сказал Марк без предисловий, поставив локоть на барную стойку рядом. — Фламинго, который случайно залетел на антарктический пляж, к чёрно-белым дяденькам-пингвинам. Просвети меня, несведущего: что такая восхитительная птица как ты забыла среди этих унылых монохромных лиц?

Она медленно повернулась, не торопясь, с ленцой, которая даётся только красивым женщинам. Оглядела его с головы до ног, оценивающе, но не враждебно.

— Знаешь, ты похож на футболиста, — парировала она в ответ тем же тоном, — которого вместо футболки и бутс впихнули в дорогой костюм и туфли от Nariman. — Анна скользнула взглядом по его обуви. — Кстати, хороший выбор. Умеют Челсийцы делать вещи, которые идут даже тем, кто носится по полю с высунутым языком. Просвети и меня, несведущую: что такой накачанный парень как ты забыл среди обрюзгших и чёрно-белых?

Он улыбнулся — шире, чем в первый раз.

— Очевидно, тебя. Кто ещё скажет человеку в Nariman, что он носится по полю с высунутым языком?

— Очевидно, я, — согласилась она. — Но это... слишком очевидно. Так зачем ты здесь?

Он чуть приподнял уголки губ, и в складках вокруг глаз проступило что-то мальчишеское, не вяжущееся с дорогими часами.

— Мои друзья считают эту встречу важной. А я считаю важным быть с друзьями. Даже когда они ошибаются насчёт «важного»... — он посмотрел на неё в упор. — Я наблюдал за тобой оттуда, из-за колонны. И вдруг понял, что если не подойду к такой красавице сейчас — не прощу себе никогда.

— Лесть, — констатировала она, но в голосе не было сопротивления. — Чистая, незамутнённая лесть.

— Лесть — это «вы сегодня неотразимы». А я сравнил тебя с фламинго среди пингвинов. Это метафора. Разницу чувствуешь?

— Чувствую. — Она чуть наклонила голову. — Ладно, футболист. Раз ты такой проницательный — просвети, чем сегодня фламинго спасается от тоски?

Анна чуть качнула бокалом.

— О, это элементарно., — догадался он и сделал вид, что принюхивается. — Ramstein. Сухой. Скорее всего, Мозель.

Бровь Анны поднялась вверх.

— Неожиданно... И точно. Но только это не Мозель, а Вахау. Но... Рамштайн — да. Продолжишь в том же духе — я начну подозревать, что ты экстрасенс. Или подрабатываешь в местном баре сомелье.

— Дегустатором, — поправил он. — Дегустатором людей. А экстрасенсорика тут ни при чём. Как и подработка на баре. Просто бокал у тебя в руке винный, для белого вина, а не для игристого или коктейля. И держишь ты его так, будто знаешь толк. Значит — вино сортовое, а не купаж. Да и не спрашивала бы иначе... Цвет — бледно-соломенный, почти прозрачный. Значит, лёгкое тело, без долгой выдержки в дубе. Выходит, точно не Шардоне с его золотистой тяжестью и не Гевюрц с его розоватым отливом. Мог бы быть Совиньон или Пино Блан, но... это было бы слишком банально для «угадайки». Остаётся не так уж много.

Мужчина довольно нагло склонил голову ниже, к её бокалу, словно снова вбирая в себя аромат — то ли вина, то ли девушки.

— В букете — персик, цветы, что-то цитрусовое и лёгкая минеральность. Не Мускат — тот слишком слащав. И не Торронтес — в нём аромат тропических фруктов. Возможно, Грюнер — но тот слишком пряный, даже грубый. Возможно, что Шенон Блан — но в нём много айвы и мёда. А значит...

Он выпрямился взглянул на неё с лёгкой усмешкой.

— А значит, в бокале Рамштайн. Он идеально ложиться в эту картину по ароматике и по цвету. Опять же, походит для женщин с сильным характером. Нежность и стальной стержень. Слишком сложен при простоте. Я не прав?

— Господи, — она рассмеялась — легко и открыто, впервые за скучный вечер. — Ты только что сказал «слишком сложен при простоте». И выглядел при этом абсолютно серьёзным. Ты вообще понимаешь, как это нелепо звучит?

— Да, понимаю. — Он улыбнулся в ответ. — Именно поэтому я здесь, а не вон там, — он кивнул в сторону колонны, за которой остались трое в синих пиджаках. — С той троицей я мог бы обсуждать деньги. С тобой — могу обсуждать тевтонское вино. Выбор очевиден, тебе не кажется?

— А если я сейчас встану и уйду?

— Тогда я буду знать, что полчаса наблюдений и пять минут разговора того стоили. И допью твой рамштайн. — Он взял её бокал и сделал глоток. — Вахау, урожай... две тысячи двадцать первого. Я прав?

— О чёрт. — Она смотрела на него с уважением. — 2021-й. Последний мирный год. Ты прав. Но откуда, блин?

— Книжки читаю. Иногда полезно. И много пью. Тоже полезно и тоже — иногда.

Она забрала у него бокал, поставила на стойку. Развернулась к нему уже окончательно — всем телом, со всем вниманием.

— Ну хорошо. Допустим, я согласна на продолжение разговора. Тогда первый вопрос — почему фламинго?

— Что?

— Волосы. Ты наверняка заметил. Почему цвет розовый?

Он посмотрел на неё — долго, изучающе.

— Потому что ты хочешь, чтобы тебя запомнили. Не в толпе — это сумеет любая блондинка. А в сознании. Чтобы, когда закрываешь глаза, перед мысленным взором оставалось розовое пятно. Как вспышка. Послеобраз. Ты хочешь, чтобы тебя невозможно было забыть.

— Боже правый. Точно экстрасенс. Мне начинать бояться?

— Не стоит. Я просто внимательный.

— Тогда мой черёд. — Она придвинулась к нему на барном стуле, опёрлась локтем о стойку. — Почему ты не на футбольном поле, а здесь? В этом костюме, с этими людьми, с этим «Ямазаки», который ты даже не пьёшь, а просто держишь в руке для антуража?

Он усмехнулся, поставил олд-фэшн с виски на стойку.

— Потому что на футбольном поле я понял одну простую вещь: бегать за мячом весело, но бегать за смыслами — интереснее. Инвестиции — та же игра. Только ставки выше, а правила сложнее. И результат видно не сразу. А через год, через пять, через десять.

— И часто выигрываешь?

— Достаточно, чтобы не работать на дяденьку-пингвина, а разговаривать с девушкой-фламинго.

— Скромно.

— Честно. — Он помолчал, достал из кармана и протянул ей визитку. — «Albion-QinetiQ». Управляющий партнёр в Федерации Гардарика и СНГ. Если тебе это о чём-нибудь говорит.

— Альбион-Кинетик? — Анна удивлённо вскинула бровь. — Нет, не слышала.

— Альбион-Кинетик, — подтвердил он. — Контора в самом сердце Соединённого Королевства, в Лондиниуме. Инвестируем в defence tech. Беспилотники, ПВО, кибербезопасность, орбитальный интернет... — вот это вот всё. В частности мы управляем «Greenjets» и «QinetiQ Venture» — в его голосе появилась едва заметная гордость, — ведущими производителями дронов, антидроновых систем и самонаводящихся ракетных комплексов в Старом Свете. Последние три года, между прочим, — самый быстро растущий сектор промышленности в Евросоюзе, если ты в курсе.

— А, — она прищурилась. — Так ты из этих. Тех, кто зарабатывает на войне.

— Я из тех, кто зарабатывает на том, чтобы война закончилась побыстрее. Есть разница?

— По мне так нет, но... я слабо в разбираюсь в политике. И, кстати, всегда думала что альбионские инвесторы сидят у себя в Лондиниуме и рулят вселенной оттуда. Ну... как им кажется.

— Да, сидим. — Он небрежно пожал плечами. — Но иногда выбираемся на разведку. И знаешь, что я тебе скажу? Сегодняшняя разведка явно удалась.

Она задержала на нём изучающий взгляд. Дольше, чем позволяли приличия. Дольше, чем позволяла осторожность. Дольше, чем позволял здравый смысл.

— И что же такого ты «наразведал» сегодня, управляющий партнёр? Смыслы? Или, может быть, результаты?

Он посмотрел на неё в ответ.

— Кажется, и то, и другое.

Через месяц они жили вместе.

***

В соцсетях Анна считалась девочкой из ниоткуда. Очередным везунчиком, баловнем взбалмошной идиотки-судьбы. Подписчики думали: родилась в богатой семье, никогда не знала проблем, вовремя влетела в струю. Теперь вот — ловит лаве и лайки. Красивая рожица. Красивое тельце. Пустышка. В комментариях ей писали: «Завидую твоей лёгкости!», «Боже, ты такая воздушная!», и даже про «Испано-Сюизу» — «Чудесный розовый пони!»

Правда, как всегда, была проще.

Анна родилась в Екатеринославе. Правда, тогда он ещё назывался Григоро-Петровском. Ей было тринадцать, когда всё это началось. Отец, инженер бывшего КБ «Южный», смотрел новости и мрачнел с каждым днём. Мать, учительница оккупантского «гардарийского» в средней школе, смотрела в телевизор немигая, когда на экране показывали горящие шины в Тиеве и мёртвых ментов, которым даже не разрешали стрелять в убивающих их бойцов за гуманизм и европейские ценности. А потом началось вообще жуткое, почти невозможное, полное безумие, бред — Ольвия, Юзовск, Ворошиловград. Кровь. Кровь. Кровь.

— Мы уезжаем, — сказал отец в один вечер. Они принялись собираться.

Это был приговор. Дому, где она училась ходить. Школе, где прошло её детство. Бабушке, которая отказалась ехать. Бабушка умерла примерно через год. Отказало сердце.

Два чемодана. Азов. Съёмная квартира на окраине. Отец пошёл на стройку — сторожем. Мать — устроилась уборщицей в школу.

Анна училась. Изо всех сил. Золотая медаль. Олимпиады по математике. Впитывала всё как губка. Знала: единственный билет в жизнь. Не в лучшую жизнь. Просто — в «жизнь».

Затем было поступление. ВМК. Факультет вычислительной математики и кибернетики. В Китежском Государственном. Имени Ломоносова. Самый престижный в стране. Самый сложный. Самый недостижимый. Она прошла по баллам, хотя приёмная комиссия смотрела на место рождения с подозрением. Екатеринослав — это ведь гардарийский город, почти Гардарика. Только вот под другим флагом и гербом. «Почти» — это и значит «почти».

В Китеж-граде она ночевала в общежитии на Воробьёвых горах, ела доширак, подрабатывала курьером. Первый год в ВМК был адом. Второй — просто запредельно тяжёлым. К третьему она уже знала Китеж лучше, чем Екатеринослав. К четвёртому — снимала квартиру в спальном районе. Маленькую, но собственную. Свою.

Ещё через год — у неё был красный диплом и предложения от трёх IT-компаний. Тема дипломной работы: «Нейросетевые алгоритмы распознавания образов в системах автономного управления». Научный руководитель, академик Фехтель, Отто Владленович, с седой бородкой, предлагал остаться в аспирантуре. Она отказалась. Слишком долго. Слишком безденежно. В соцсетях — можно было зарабатывать больше. Во всяком случае — ей. Или — такой как она.

Нет, не красивой.

Умной.

Началось всё почти случайно. На третьем курсе, когда доширак уже стоял поперёк горла, а стипендия, полученная неделю назад, испарилась за один вечер после посещения ночного клуба с подругами, она уселась в пижаме на койку в общежитии, включила камеру на ноутбуке и записала видео. Про то, как автоматизировать рутину в Notion с помощью Python-скрипта. Без монтажа, без света, без микрофона. Просто включила и показала.

Огромные глаза. Длинные ресницы. Длинная шея... Вот кстати — длинные ноги. Широкая, светлая улыбка. Спокойный, уверенный голос, который почему-то располагал к себе. И главное — то, как она говорила. Не снисходительно, не заумно. Просто. Доступно. Мило.

И профессионально.

За ночь видео набрало пять тысяч просмотров. Телефон грелся от потока уведомлений. Подписчики просили ещё.

Она сделала «ещё». Показала, как собирает датасеты для тренировки нейросетей — на коленке, в том же общежитии, с бесплатным железом. Как обходит капчи простым скриптом. Как оптимизирует код, чтобы не покупать дорогие серверы. Подписчики смотрели, разинув рты. Красивая девочка, которая реально шарит? Такого быть не могло. Но, увы, девочка была.

На следующий день Анна сняла свой обычный завтрак — яичницу с авокадо, которую приготовила после утренней пробежки. К удивлению (или закономерности), видео залетело даже лучше «технологических». Так и поехало: утро — тренировка в зале, день — разбор кода, вечер — ужин своими руками. Одни подписчики смотрели одно, другие — другое. Залипали — и оставались ней навсегда. Анна была живой. Не очередной смазливой куклой на сценарии с заученным текстом и глянцевой внешностью. Но профи, на гайдах которого «джуны» и «нубы» могли реально прокачать скилл... Впрочем, если говорить о внешности — тут она не уступила бы никому: высокая, тонкая, с изящной спортивной фигурой. Результатом одной тысячи пятисот двадцати часов в зале. В год. Из года в год — каждый год. И с лицом богини, от которого невозможно было оторвать взгляд: огромные серые глаза, высокие скулы, чуть пухлые губы, алебастровая, идеальная кожа... Но дело, конечно, заключалось не «в идеале». Она реально жила: реально тренила, реально готовила, реально делала, реально уставала. И при этом, чёрт возьми, — она реально шарила. Короче, сочетала несочетаемое — модельную внешность со скоростным интеллектом.

К четвёртому курсу рекламодатели выстроились в очередь.

Спортивные бренды шли первыми: Bodycore позвал снимать видос в легинсах, Prime Kraft — пить в кадре протеиновые коктейли, Roksi shoes — бегать по парку Горького исключительно в их кроссовках. Потом подтянулись «косметика» и «еда» — Librederm платил за уход, Vivienne Sabó — за макияж в фитнес-зал. «ВкусВилл» хотел, чтобы она готовила завтрак из их продуктов, ну а Elari преподнёс часы и попросил носить на пробежках. К четвёртому курсу она зарабатывала четыреста тысяч в месяц. К пятому — миллион в неделю.

***

Подписчики долго не верили, что Анна реально «шарит». Думали, тексты пишут нанятые копирайтеры. Она не спорила. Никогда. Никому ничего не доказывала. Словами. Просто однажды открыла прямой эфир.

Час ночи в Китеже. Город сверкает миллионом огней. На прозрачном стеклянном столике остывает флэт-вайт — разумеется, с двойной дозой эспрессо. За первые пять минут в эфир ворвались пять тысяч зрителей. К десятой минуте — число перевалило за двадцать пять.

— Сегодня покажу кое-что, — звонко сказала Анна. — Прямо в эфире взломаем одно известное приложение для знакомств. Будет интересно, не отключайтесь.

Она не была похожа на хакера. Во всяком случае на «мемного», которого все себе представляют. Не носила капюшон, убогий худи в катышках, не сосала энергетики словно воду, не прятала лицо. Она была блогершей с длинными ногами и дорогой техникой на столе. Но когда её пальцы ложились на клавиатуру, кукольная картинка менялась. Лицо становилось собранным, сосредоточенным. Ледяным и недосягаемым, словно у киборга-убийцы.

«Сара Коннор, я пришёл за тобой из будущего...»

На экране мелькали строки — для обычного зрителя бессмысленный набор символов, для «адептов» чистая магия: Wireshark, перехват трафика в реальном времени.

— Ставлю прокси, — комментировала Анна буднично, не отрывая глаз от экрана. — Поднимаю Burp. Сертификат предустановлен заранее. Погнали!

Она не объясняла, что значит каждое слово. Это было не нужно. Важнее был ритм. То, как плывут по экрану бесконечные строки запросов, как она видит структуру там, где остальные — только клубящийся хаос. Курсор скользнул по экрану, выделил цветом фрагмент — и в мельтешении цифр вдруг проступили форма и смысл.

— Внимательно, — сказала она, замедляясь. — ID пользователя в параметре запроса. Простой GET. Никакой проверки прав доступа. Подставляем другое число — получаем права на чужой аккаунт.

Она стёрла последние цифры в адресной строке. Ввела новые. Вжала Enter.

Экран моргнул.

Перед зрителями открылся — приватный профиль. Фотографии, переписка, геометки, личные данные. Чужой человек. Чужая частная жизнь — в полном, открытом доступе..

В чате началась паника. Кто-то писал «WTF», кто-то — «это вообще легально?», кто-то просто слал огоньки. Но Анна — не думала тормозить.

— Идём дальше, — нежным девичьим голосом пропела она. — Дампнем клиент.

Открыла папку с файлами, пробежалась по ним взглядом, прищурилась.

На экран выплыл файл конфигурации. Анна пролистала вниз, через сотни строк технического текста. Остановилась. Рассмеялась. Выделила строку. Ключи доступа валялись прямо там — мелким шрифтом среди остальных настроек.

— Сейчас откроем бэкап, — пояснила она. — Базы данных. Логи пользователей. Все личные файлы, которые люди загружали в это приложение. Ключи — вот они, рабочие. Любой, кто умеет видеть, отыщет их здесь буквально за пару минут.

Подключилась к хранилищу. На экране поплыли пакеты. Тысячи файлов. Чужие данные. Боль.

— Внимательно, — повторила она негромко. — Вы видите? Я вовсе не хакер. И я не ломаю двери с ноги. Я лишь говорю: эти двери итак — распахнуты настежь!

Свернула окно. Открыла следующий лог.

— Твою же маму...

В коде притаилась строка. Не юзверский код. Админский. Она замерла на секунду. Медленно обвела строку красным — root_token. Дёргать не стала — зрителям было понятно и так.

Усталость накрыла в одно мгновение. Она откинулась в кресле, выгнулась по-кошачьи лениво, потянулась сладко, но так, что хрустнули позвонки. И только потом позволила себе бросить взгляд на часы.

— Двадцать минут с начала эфира, друзья, — произнесла она тихо. — На этом всё. Дальше владельцы пусть разбираются сами. Ну а меня... — она пожала плечами, — возможно завтра забанят. Или засудят. Плевать. Короче... не делайте глупостей, малыши. А если делаете — постите сразу в нэт. Глобальная сеть — она для глупостей, верно?

Приложила ладонь к губам — отправила воздушный поцелуй в космос.

— Всем любви мои дорогие. Целую крепко. Пока!

***

Ночь после этого была странной. Она не спала. Сидела на подоконнике, глядя на пульсирующую огнями столицу. Цыдила остывший флэт. Телефон вибрировал каждые две секунды — уведомления сыпались одно за другим. Она не смотрела. К утру запись эфира разлетелась по соцсетям. Десятками тысяч копий. Скриншоты, гифки, цитаты. Мнения разделились, как и следовало ожидать: все скопом — требовали поставить ей памятник. Вот только различались в деталях. Одни — воздвигнуть памятник как герою. Вторые — тоже. Но над уютной могилкой. Желательно, в тюремном дворе.

Приложение, которое она разбирала, перестало работать к полудню. Серверы замолчали. Разработчики принялись фиксить дыры. На сайте — экстренное заявление: «Устраняем технические неполадки». Никто не верил, конечно. Через два дня вышел патч, но поздно. Репутация скончалась быстрее, чем сервера.

В то же утро пришло письмо из «Рамблера». Сухое, официальное. Между строк читалось: «Хотим тебя». Потом из «Yadro» — чуть бодрее, с намёком на амбициозные проекты. Ближе к вечеру позвонил мужчина. Представился техлидом «ИКС-Холдинга». Голос прокуренный, но живой.

— Зачем ты это сделала? — спросил он без предисловий.

— А вы как думаете?

— Думаю, не ради хайпа. Не только ради хайпа.

— Не только.

Он помолчал.

— Вот что... давай-ка переходи к нам. Зачем такой как ты... заниматься подобной ерундой? Твоё место — у нас, в отделе пентестов. Будешь фиксить дыры. А мы затыкать. Важное дело. Серьёзная работа. Национальная безопасность. Миссия, всё такое... И ты нам подходишь.

— Спасибо, — сказала она.

А через сутки пришло письмо, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом.

На альбионском. От RTX.

Загуглила: Соединённые Штаты Колумбии. Известный оборонный гигант. Системы Patriot. Авионика. Кибероружие.

RTX вежливо интересовался, не хочет ли она пройти стажировку у них, в отделе кибербезопасности. Короткий текст, по делу, без лишних эмоций. Только логотип в подписи и несколько строк о возможных перспективах.

Она прочитала раз двадцать.

И вежливо отказала.

Всем.

Ей было тогда двадцать два. Она уже зарабатывала на блогах больше, чем в любой «конторе». И не собиралась променивать свободу на офисное рабство. Тем более — на оборонку в чужой стране, от которой за версту пахло кровью. Тем более, во время войны.

— Почему? — спросил тогда Марк. — Это ведь Штаты, центр вселенной. Невероятная карьера. Огромные деньги. Можно прославиться на весь мир!

— Ты издеваешься? — усмехнулась Анна. — Карьера? Слава? В закрытом оборонном КБ? К тому же смотри — она похлопала свою розовую «Испано-Сюизу» по рулю и закончила фразой из старого мульта, который смотрела в далёком и тёплом екатеринославском детстве. — Нас вроде и здесь неплохо кормят!

«Испано-Сюизу» они с Марком купили буквально за день до знаменитого стрима.

Безумно-розовый, словно вызов консервативному миру. Он стоял в подземном паркинге Китеж-Сити словно инопланетный артефакт — низкий, широкий, припавший к земле в хищной позе. Электромотор никогда не спал. Как пионер, был «всегда готов» — и ждал лишь свою хозяйку. Никакого ключа: Анна просто к нему подходила. Машина узнавала её, фары пронзали бетонную пустоту, зеркала разворачивались словно крылья, салон вспыхивал нежным неоном — будто Сюиза делала глубокий вдох перед тем, как они вместе нырнут в ночную столицу.

Внутри пахло телячьей кожей и пробковым деревом. Кресло обнимало плотно, почти интимно, настраиваясь под её роскошное тело с тихим жужжанием сервоприводов. Руки ложились на руль, и через кожу передавалось нечто неуловимое — будто машина начинала дышать с ней в такт.

Этим зверем она управляла — только сама.

Двигатель вздрагивал от проснувшейся дикой мощи — и мир за окном смазывался в серую акварель. Марк рядом — держался за ручку двери. Улыбался — словно мальчишка. Взъерошенный, со сверкающими глазами. В ракете, пронзающей бездонную ночь.

Машина была ослепительна и прекрасна.

Особенно — с ослепительной девушкой за рулём.

УСЗ 2. Пропасть

Марк был хорошим.

Это слово вмещало в себя всё: не ревновал к подписчикам, не лез в график, не контролировал, с кем она обедает и почему задержалась на съёмках. Конечно, он служил в конторе в Лондиниуме, но, типа, был «гардарийцем» и постоянно проживал в гардарийской столице, в Китеже. У него были даже отличные «местные» родители. Очень приличные, пожилые и респектабельные. Отец держал известную автодилерскую сеть (вот кстати — торговавшую «Испано-Сюизами», «Студебеккерами» и «Кордами»), а мать могла сидеть дома и транжирить мужнины деньги, но вместо этого активно и успешно работала — руководила крупной проектной организацией, строила эксплюзивные загородные дома и создавала интерьеры для тех, кто мог позволить себе не спрашивать цену.

Финансово Марк был даже богаче чем Анна — отчего она, честно говоря, уже отвыкла за последнюю пару лет. У Марка было полно «своих» денег и «своих» интересов — теннис по выходным, три языка (альбионский, мандаринский и, почему-то османский), а также коллекция редких книг, которую он собирал с восемнадцати лет. Была своя жизнь — закрытые ужины с партнёрами по бизнесу, встречи в клубах, куда входили только по картам, заграничные командировки, о которых он говорил коротко: «Уеду на пару дней, позвоню».

В общем, они не мешали друг другу. Их «пара» казалась почти идеальной.

Как минимум — идеально красивой.

Он — очень высокий, поджарый, с узкими, но мускулистыми плечами. Она — длинноногая, тонкая, с идеальной осанкой и чертами почти совершенного лица, которое одинаково хорошо смотрелось на обложке глянца и в сторис без фильтров. Но у идеальной картинки была обратная сторона.

Каждое утро Анны начиналось с весов. Пятьдесят три килограмма. На двести грамм больше, чем вчера? Значит, сегодня без ужина. Спортзал с персональным тренером в семь утра, пока столица ещё спит. Штанга, мышечная усталость, ссадины на ладонях от турника. «Совершенство» требовало жертв — и Анна платила исправно, без скидок на настроение.

День начинался с кофе и просмотра сценария. Кофе — обязательно чёрный, без сахара, в маленькой чашке ристретто. Или, если было особенно тяжко, — ударный, крышесносный флэт-вайт. Сценарий — расписанный по минутам: встреча с фотографом, съёмка на студии «Красный Февраль», ланч в ресторане на Патриках, выбранном не потому, что там вкусно, а потому — что там «правильный свет». Вечером — башня «Федерация», разумеется, если повезёт с погодой. Вечер — тусовки. Лофты и кластеры, со входом по паролю, закрытые вечеринки в особняках на Остоженке, премьеры в театрах с билетами, раскупленными за полгода. Её знали везде: хостес улыбались при входе, официанты подавали любимые коктейли без заказа, администраторы лично провожали до лучшего столика. Выходные — перелёты. В Лондиниум на шопинг — Selfridges, Harrods, маленький магазинчик в Сохо с эксклюзивными платьями. В Лютецию на ужин — ресторан на крыше с видом на Эйфелевку, где старый официант помнит, что она терпеть не может улиток. На вечеринку в Ормузд — яхта, шампанское и закаты. Сторис под аккомпанемент волн. Билеты покупались за час до вылета, чемоданы собирались за десять минут, планы менялись по щелчку пальцев.

У неё были друзья. Много. Не виртуальные — настоящие. Дизайнер, с которой они познакомились на съёмках три года назад и с тех пор были не разлей вода. Фотограф, умевший снимать так, что даже неудачный кадр выглядел гениальным. Блогерша, с которой они вместе стартовали и теперь по очереди занимали строчки в первом десятке рейтингов. Какой-то гениальный стартапер, певец, музыкант, режиссёр...

Компания примерно на пятьдесят человек, которая собиралась по любому поводу. День рождения — вечеринка. Презентация коллекции — вечеринка. Просто пятница — вечеринка. Они знали друг о друге всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто поссорился, кто помирился. Это был отдельный мир в мире — красивый, шумный, молодой, — где каждый что-то значил в этой Вселенной и где Анна была своей.

Но иногда, просыпаясь в пять утра от гула города за окном, она ловила себя на мысли, что в этом покорённом ей мироздании у неё нет только одного — тишины. Тишины, в которой можно услышать себя, настоящую. Ту девочку из Екатеринослава, которая ела доширак в общежитии и верила, что однажды у неё будет всё.

У неё теперь было — всё.

Вот только девочка куда-то исчезла...

— Ты самая счастливая блогерша в Гардарике, — говорили подруги, когда они собирались в «Кристалле» или на чьей-нибудь крыше с видом на китежский Кремль. — Маша Бэй тебе в подмётки не годится, Прыгина обзавидовалась, даже Валя Фестиваль нервно в сторонке курит. Блин, ты Влада Картона по подписчикам переплюнула! На этом фоне все блогеры-миллионники из дик-дока, словно школьники на утреннике, это не успех, новый уровень!

Анна только улыбалась в ответ.

— Неправда, — возражала она, поправляя розовую прядь, — Я самый счастливый блогер, но не только в Китеже.

— А где же?

— Во всём этом мире. В космосе.

— Ого, выше нас только небо, а? — смеялись подруги, чокаясь с ней бокалом просекко.

— Только небо, — кивала Анна. — Разумеется. Только оно одно.

Она верила в это.

В небо.

***

Одиннадцатое января 2026 года ничем не отличалось от других.

Анна проснулась в семь. Марк спал. Сварила кофе, вышла на лоджию, посмотрела на город. Солнце поднималось над Китежем, подсвечивая шпили высоток.

Зашла в аккаунт:

«Доброе утро, мои фламинго! Сегодня тренировка, съёмка, вечером встреча с новым брендом. Держите кулачки!»

Тысячи лайков посыпались мгновенно. Она улыбнулась, допила флэт и пошла будить Марка.

— Просыпайся, соня. Ну, вставай, — шепнула Анна, целуя его в плечо. — Сегодня у нас с тобой великий день!

— Сегодня? — сонно пробормотал он, приоткрывая один глаз.

— Ну да. У нас ведь вообще каждый день великий, ты разве забыл?

Марк улыбнулся и нежно притянул её к себе. Она засмеялась, выскользнула из его рук и пошла одеваться.

Ничего не предвещало.

Ничего...

Оставив Марка в кровати, Анна прошла на кухню. На завтрак смузи — шпинат, банан, миндальное молоко. Потом села в розовую «Сюизу» и уехала в Лужники.

Обычный спортзал. Обычное утро. Она здесь пять дней в неделю.

Спорт, как и гаджеты, как друзья и как съёмки — был важной частью её жизни.

Пожалуй даже — важнейшей.

Не для фигуры — для разума. Тренировки выжигали тревогу, оставляя только чистый драйв. Когда поднимаешь штангу, гантели, давишь тренажёр или изматываешь на выносливость беговую дорожку, не думаешь о контрактах, подписчиках, переговорах. Чувствуешь только вес «железа», собственную силу, дыхание. Ты живёшь здесь и сейчас. Ни в будущем и не в прошлом. Есть только миг — сейчас.

На самом деле, конечно, всё было глубже.

Спорт не был для Анны просто инструментом — для заработка или для красоты. Он был языком, на котором она говорила с миром. Способом чувствовать себя живой. Её верой. Её религией. Её смыслом. Каждое движение, каждый грамм веса, каждый миллиметр амплитуды словно шептали: не останавливайся. Никогда. Ты можешь больше. Давай.

Только во время тренировок с максимальной нагрузкой, в ней просыпалась та девочка из Екатеринослава, которая не умела сдаваться. Которая падала и вставала. Которая верила: если работать — работать тяжко, упорно и не жалея себя — всё обязательно сбудется. Абсолютно. Всё.

В зале она была не блогером, не лицом брендов, не чьей-то девушкой. Только собой. Тело слушалось, мышцы горели, пот заливал глаза — и в этом не было ни капли фальши. Зал оставался единственным местом, где ей не нужно было играть. Это было больше чем красота. Больше чем труд. Даже больше чем интеллект. Спорт был её душой. Её «самостью». Тем, что делало Анну — Анной, даже когда всё остальное — подписчики, деньги, отношения — растворялось и исчезало из её памяти и сознания. Она любила эту боль в мышцах на следующий день. Любила чувство, когда руки дрожат после крайнего подхода. Любила зеркала в зале, в которых видела не идеальную картинку для соцсетей, не глянцевое совершенство, а себя — настоящую, уставшую, сильную и живую. Спорт дышал в ней. Бил в такт сердцу и мозгу. Был ритмом, оглушительным барабаном, который никогда не сбивался и управлял её телом, даже когда весь мир вокруг сходил с ума от безумных войн и бархатных революций, от адских терактов и не менее адских ответных бомбёжек мирных городов.

И в то утро, 11 января, она вошла в зал с тем же чувством, с каким заходила уже несколько тысяч раз. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.

Тренер — Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике. Даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать три поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Китеж-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» — богатыми и красивыми. Знаменитыми. Платили хорошо, да и он был — «свой среди своих». Илью уважали. Спортсмен!

Встретил у входа, кивнул.

— Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась — и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.

— А вес увеличим? — спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.

— Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!

И они принялись «добивать».

Разминка. Растяжка. Пустой гриф — на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.

— Ну что, готова? — Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. — Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.

— А давай!

Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.

— Дыши, не зажимайся! — голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, хотя стоял он совсем рядом. — Ещё два.

Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. Но в глазах почему-то чуть потемнело.

— Потом жим в становой? — выдохнула между подходами.

— Я же сказал, сегодня румынка. Становую на пятницу оставим. Работаем по плану.

Снова вниз. Снова вверх. И вдруг...

Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не потянула спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.

Штанга рухнула сверху — девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.

Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.

Илья был над ней через секунду, откинул штангу как спичку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься — за её спину, за шею, за телефон.

— Анька? Анька, ты как? Аня!

Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой — рука не двигалась. Ногой — нога молчала.

Совсем. Как будто конечностей не было вовсе.

— Я не чувствую своего тела, — сказала она.

Голос был ровный. Удивительно спокойный и ровный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.

Илья побежал звать на помощь.

Скорая приехала через десять минут. В реанимации — оказались через двадцать.

Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».

Должно быть. Но боли не было.

Совсем.

УСЗ 3. Одна

Сознание возвращается кусками, как радиосигнал из зоны помех.

Первый раз — тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине в Марианской впадине. Она не знает, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знает, есть ли у неё глаза вообще.

Потом — звук. Писк.

Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор — она помнит этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с мёдом и шоколадкой.

Теперь — слышит его в живую.

Первая мысль: «Почему темно?»

Вторая: «Не могу пошевелиться».

Третья — пустота. Давящая, вязкая. Как будто её залили бетоном, оставив только обнажённый мозг.

Анна попробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.

Ничего.

Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.

Она пробует снова. Мысленный приказ — чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»

Но мышцы молчат.

Левая рука — то же самое.

Ноги — полная тишина. Глубокая, могильная, гробовая.

Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Вверх, вниз. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Получается, голова живая.

Она пробует открыть глаза.

Правый — тьма. Как будто глаз закрыт, но она знает — он открыт, просто не видит. Веки и ресницы двигаются. Изображения нет.

Левый — серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется. Не работает.

Она моргает. Снова моргает. Без изменений.

Нет, это сон. Точно сон. Наркоз ещё не прошёл. Сейчас она отоспится, проснётся, поднимет веки и увидит белый потолок палаты. Капельницу, медсестру, доктора, маму.

Она пробует снова — руки, ноги, глаза. С тем же результатом.

И снова. И снова. И снова. И снова.

Паника накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом — удушье. И неожиданно — взрыв.

Сердце колотится так, что кардиомонитор заходится визгом. Сигнал тревоги — высокий, пронзительный. Она пытается закричать — из горла вырывается только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.

Она задыхается. Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.

Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо — игла. Холодная жидкость разливается по вене. Вновь темнота...

Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, словно мозаика, которую собирает ребёнок — криво, не попадая краями в край.

Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что ничего не видит.

И вдруг понимает главное: этому не будет конца.

Третье пробуждение — через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.

— Доченька…

Мама!

— Доченька, ты слышишь меня? Это я.

Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается груди.

— Ты жива, слава Богу... ты жива... — мама плачет, захлёбывается от слёз. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и твердила: «Всё пройдёт, моя хорошая. Всё пройдёт».

— Мама... что со мной?

— Тише, тише, не говори, тебе нельзя…

— Что со мной?!

Мать плачет громче. Не отвечает. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный.

— Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы находитесь в НИИ Нейрохирургии имени Курденко. Вас привезли сюда три месяца назад.

Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами. Три месяца назад? Какой кошмар.

— У вас была спинальная ангиома, — продолжает врач. — Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.

Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.

— Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. В медицине это называется «гематомиелие».

Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.

— Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного — первого грудного позвонка, — продолжает доктор спокойным речитативом. — Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Иными словами у вас тетраплегия — паралич всех четырёх конечностей.

Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.

— Я никогда не буду ходить?

— Нет.

— Никогда не буду двигать руками?

Доктор сопит.

— Нет.

— Это… навсегда?

Доктор молчит. Долго. Очень долго.

— Нервная ткань не восстанавливается, Анна, поймите. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, — погибло навсегда.

Она закрывает глаза. Все равно ничего не видят.

— Сколько мне осталось?

В голосе врача мелькает удивление.

— Жить? О, Анна, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая, здоровая девушка.

Врач помолчал, подбирая слова.

— Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» — то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз — перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…

Он снова помолчал.

— Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели — они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете, но остальным своим телом можете управлять.

Повезло…

В воздухе повисла пауза.

Анна и её мать молчали.

— Так что, — смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, — на среднюю продолжительность жизни обычного человека — разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса или пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить — он подумал, — ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.

Анна проглотила комок.

Пятьдесят лет. Без движения.

— С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко, — продолжил доктор. — На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия — зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.

— Я ослепну?

— Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз — полная потеря. Левый — остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.

Анна молчала.

— Но и это ещё не всё… — врач проглотил комок, но голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.

Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.

— На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования, однако…

Он замолчал. В палате стало тихо — так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце — часто, испуганно и так сильно, как будто она бежит по дороже в любимом зале. Проклятом любимом зале…

— Но процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности оказалось невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…

Он не договорил. Анна поняла.

— Вы ампутировали мне руки и ноги, — сказала она и это не было вопросом. — поэтому я их не чувствую.

— Именно так. Да.

Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.

— На самом деле... выполнено два оперативных вмешательства. Первое — на десятые сутки после госпитализации: ампутация правой руки — на уровне нижней трети предплечья, левой — чуть выше запястья. Ампутация обеих ног — верхняя треть голени. Второе вмешательство — произведено спустя ещё четырнадцать дней. В связи с прогрессирующим расширением границ некроза и отсутствием признаков жизнеспособности тканей. Увы, пришлось взять выше. Реампутация ног — на уровне средней трети бёдер. Рук — на уровне верхней трети плеч. К сожалению, при столь высоких уровнях ампутации, обычные механические протезы вам поставить нельзя...

Слова сыпались как камни в могилу.

Анна лежала молча.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей — они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Беспредельная пустота.

— Сейчас раны заживают, — продолжал врач. — Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.

— Физически, — повторила Анна.

Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.

— Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна помощь психолога — мы можем…

— Не нужно. Спасибо большое вам.

Она сказала это настолько спокойно, что врач поперхнулся на полуслове.

— Вы не могли бы... Я бы хотела побыть одна.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась, причём очень быстро. Было ясно, что доктору трудно с ней говорить.

Опять тишина.

Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Обрубки вместо рук. Обрубки вместо ног. Тушка.

Она не могла себе это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.

Рядом всхлипнули.

Мать.

Она всё время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач рассказывал.

— Мам?

— Я здесь, доченька.

Мать опять заплакала. Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.

— Всё нормально, мам. Успокойся.

— Анечка… прости меня пожалуйста… прости…

— Да за что?

— Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и...

— Никто не виноват. Ты — точно. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.

Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало.

Мать пересела со стула на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под весом тела. Чувствовала кожей — там, где она ещё могла.

— Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! — запричитала мать. — Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!

— Мам.

— Что, доченька?

— Ты не обязана.

Мать заплакала ещё громче.

— Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!

Анна молчала. Ей хотелось обнять маму. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.

— Я знаю, мам. Я знаю.

Оказывается, мама прилетела на следующий день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, меняла капельницу, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.

А теперь всё говорила, говорила и говорила. Каждый день, каждый час, каждую минуту вдвоём.

— Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Азове, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!

Отец в Китеж так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.

Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно — пусть лучше не приезжает.

***

Сначала она думала, что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.

Человек ведь может приспособиться к любому аду. Разумный, волевой человек.

Она ведь мыслит. И слышит. Значит — существует.

Слышит шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму — медсестры. Тяжёлые, уверенные — врачи. Суетливые, быстрые — санитарки.

Голоса. Обрывки фраз. Писк мониторов — у каждого свой ритм. Капельница — кап-кап-кап, бесконечно, почти беззвучно, но она — различает даже издалека.

А ещё — она чувствует запахи.

Медицинский спирт — резкий, въедливый, от него слезятся слепые глаза. Хлорка — ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм — дешёвый, сладкий, от него немного тошнит.

Она чувствует вселенную кожей.

Душное одеяло — тяжёлое и колючее, давит на грудь. Простыня под щекой — грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе — она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное.

Там, где должны быть руки и ноги — лишь пустота. Бездонная, вакуумная. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда — что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо и безысходно.

Иногда к ней приходят голоса. Не люди — именно голоса. Разные, но слова одни и те же.

— Анна, как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

Её молча меняют капельницу. Уходят.

В разуме висит надпись: «Навсегда».

Одно слово.

Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.

Она пробует его на вкус. Вертит на языке.

«Навсегда» — это значит до самой смерти.

А смерть, говорят, — ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.

Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Смешно потряхивая коротенькими культями.

***

Марк пришёл на десятый день.

Анна узнала его по шагам. Тяжёлые, но мягкие. Дорогие ботинки. Парфюм — Creed Aventus. Сама выбирала ему этот запах. Дьюти-фри перед отлётом из Франкфурта.

— Аня…

Голос. Тот самый, который она слушала каждое утро. Который будил её поцелуем в плечо и словами: «Доброе утро, фламинго».

Она молчит.

— Аня, я здесь.

Шаги приближаются. Стул скрипит — её мужчина, красавец, садится рядом.

— Врачи сказали… я договорился с клиникой в Когурё. Там специалисты по спинальным травмам. Лучшие в мире. Я заплачу, не переживай. Мы будем вместе во что бы это ни стало.

Она слышит ложь. По голосу, по паузам, по тому, как он дышит. Если бы правда — он бы говорил иначе. Уверенно. Твёрдо. А он мямлит, запинается, подбирает слова.

— Твоей маме... она твой опекун. Ей нужно подписать бумаги, — продолжает он. — Доверенность. Чтобы я мог заниматься твоими делами, пока ты… ну, пока ты тут. Квартира, счета, контракты.

Она понимает.

Квартира в Сити — аренда полтора миллиона в месяц. Контракты расторгнуты. Денег нет.

— Конечно подпишет, Марк, — шепчет она в ответ еле слышно. — Спасибо тебе, дорогой.

— Анна, я…

— А знаешь… ты уходи.

— Нет, что ты? Я не брошу тебя никогда! Я хочу помочь…

— Но ты не поможешь. Никто уже не поможет. И ты… уходи, Марк. Правда.

Пауза. Длинная, тягучая, словно патока.

— Я буду тебе навещать.

— Не будешь.

— Да что ты такое говоришь?! За кого ты меня принимаешь?! Я буду, я обещаю тебе!

— И зря! Лучше обещай мне другое! Что будешь помнить меня такой, какой я была. И никогда больше не придёшь сюда! Я не хочу… не хочу чтобы ты видел меня другой! Хочу остаться в твоей голове… как прежде. Фламинго! Ты понимаешь?!

Он долго молчит. Потом гладит её по щеке.

— Да. Кажется… понимаю. Прощай.

Он целует её крепко, в губы, глубоко, порывисто, с языком, с грубым натиском — так, как целовал всегда.

Шаги удаляются. Парфюм тает в воздухе.

Навсегда.

Она больше его не увидит. Разве что — в своих снах.

Через сутки приходит письмо от адвоката. Квартиру в Сити она снимала — договор расторгнут. Вещи вывезены, отправлены в Азов к родителям. Депозит — два миллиона — пропал. По договору, при досрочном расторжении не возвращается. Деньги на счетах — около пяти миллионов. Этого хватит на год или даже больше, если экономить.

Но рекламные контракты расторгнуты. Рекламодатели прислали письма с соболезнованиями и счетами за невыполненные обязательства. Пришлось заплатить неустойку.

Она не разорена. Деньги остались. Довольно много. Но о красивой жизни с панорамными окнами в Китеж-Сити и розовой Испано-Сюизой нужно забыть.

Машину продали. Вещи продали. Осталось два чемодана. Как тогда, при бегстве из родного Екатеринослава.

У неё было всё — и больше не было ничего.

Кроме мамы. Папы. Квартиры на окраине Азова.

И узкой кровати, где она будет лежать до конца.

Не долго. Лет пятьдесят.

***

Первое время приходили друзья и подруги. Они передавали цветы и подарки. Травили весёлые анекдоты, рассказывали просмотренные фильмы и прочитанные книги. Потом много писали. Соболезнования, поддержка, «мы всегда с тобой».

«Аня, ты сильная, ты справишься».

«Держись, родная».

«Если что нужно — обращайся».

«Поможем!»

«Помним!»

Но Анна не обращалась. Не потому что помощь была не нужна. А потому что принимать её было невыносимо. Они молодые. Богатые. Красивые.

С руками. С глазами.

В итоге, приходить и писать стали реже. Потом совсем перестали.

Она не винила их. Даже была рада. Ведь дело заключалось не в том, что у неё и у них теперь была слишком разная жизнь. И не в том, что людям не нужен друг, который не может сам даже прочитать твоё сообщение. Который лежит пластом и смотрит в потолок невидящими глазами.

Просто общение с ними вызывало боль. Жуткую атавистическую боль, сравнимую разве что с инстинктивным ужасом какого-нибудь первобытного человека.

Она старалась разорвать все контакты. Просила не приходить. Не отвечала на сообщения.

Игнорировала как могла.

Соцсети тем временем цвели своей жизнью.

Мать заходила в аккаунт, выкладывала посты. «Аня в больнице, чувствует себя хорошо». Миллионы лайков, тысячи комментариев: «Выздоравливай», «Мы с тобой». И «Ты сильная». И «Ты справишься». И «Держись, родная».

Но ни один из подписчиков — не пришёл.

И слава Богу.

Разумеется, если эта скотина есть.

Мысль о смерти приходит естественно, как дыхание.

Вот только как это сделать? Как себя убить?

Она не может пошевелиться. Не может открыть окно. Не может дотянуться до розетки. Не может ничего.

Перестать есть? Мать будет кормить насильно.

Отказаться от лекарств? Введут через капельницу.

Она в ловушке. В собственной голове. В собственном теле, которое стало тюрьмой.

Ночью она лежит в темноте и слушает тишину.

Пищат аппараты. За стеной разговаривают медсестры.

Но она одна.

Совершенно.

Впервые в жизни — понимает, что это значит.

— За что? — неслышно шепчет она в темноту. — За что?..

Ответа нет.

Только писк кардиомонитора.

УСЗ 4. Контракт

Время теперь измеряется звуками.

Утро — грохот мусоровоза под окнами больницы. Лязг железа, гул двигателя, мат грузчиков у контейнеров. Потом, когда машина уезжает, наступает тишина. Но ненадолго — в палату врывается скрип тележки с завтраком, шорох колёс по линолеуму, звон посуды. Медсёстры переговариваются в коридоре вполголоса, но она, лишённая зрения, разбирает слова отчётливо: «Третью готовь на выписку», «В седьмой капельницу поменяй», «Пятая опять не спит». Анна знает: «пятая» — это она. Она и правда очень мало спит. Потому что спать в темноте, которая и так длится вечно, — словно порвать последнюю нитку, которая связывает её с реальностью.

День — начинается суета: торопливый стук каблуков медсестёр, приглушённые команды врача, скрип каталки, которую быстро катят по коридору с чьим-то страдающим телом. Колёса каталки старые, дребезжат. По стыкам плиток — раз-два, раз-два, раз-два. Будто поезд, мчащийся в никуда. Иногда из другой палаты доносятся стоны. Не громкие, сдавленные, будто человек боится потревожить соседей своей болью. Анна узнаёт эти звуки: когда тебя переворачивают, когда ставят катетер, когда обрабатывают пролежни. Она сама так стонет, когда мама рядом. Но когда мамы нет, молчит. Чужим — незачем это слышать.

Вечер — громкие голоса. Посетители и часть персонала — шумно разговаривают, прощаются и уходят. После этого в палаты вновь возвращается тишина. Шарканье тапок, вздохи, редкий кашель больных, которые тащатся в туалет. Кто-то просит воды, кто-то вытащить капельницу, кто-то просто бормочет во сне. И каждый вечер — через стену начинает мучить гул телевизора — того самого, который не выключается почти никогда. Кто-то смотрит его — то ли с телефона, то ли с планшета. Старичьё, наушников у них нет. Анна знает эту программу уже наизусть, хотя ни разу её не видела. Даже — когда у неё были глаза.

«50 минут». Всегда «50 минут». Постоянно. До чего же длинная эта программа, ну просто жуть. Снова Габеева. Надрывный, почти истеричный голос. И гул студии, где спорят до хрипоты:

«Мы стоим на пороге исторического выбора! Либо мы сохраним свою идентичность, свою культуру, свою страну — либо нас просто сотрут с карты мира! Будущее наших детей зависит от каждого из нас прямо сейчас!»

Анна морщится. Слова падают на неё, как капли ледяного дождя. «Выбор», «будущее»… Ну что ещё за дерьмо? Она лежит здесь, в этой койке, без рук, без ног. Без глаз. Вот её выбор. Будущее.

Сегодня вторник? Среда? Она сбилась. Какая разница... Время течёт сквозь неё, как вода через сито. Утро, день, вечер — она различает их лишь по звукам. По запахам тоже можно: утром пахнет хлоркой и больничной едой — жидкой кашей и заварным чаем. Днём — лекарствами и чужим потом. Вечером — усталостью и ночной темнотой. Но звуки главнее, важнее. Они заполняют пустоту, которая иначе сожрала бы её целиком.

Иногда ночью, в минуты полной, космической тишины, Анна слышит собственное сердце. Оно стучит ровно, как метроном. Математика. Семьдесят два удара в минуту. Четыре тысячи триста двадцать в час. Больше ста тысяч в сутки. Каждый удар — ещё секунда жизни. Для чего? Для чего она живёт? Чтобы считать эти звуки? Чтобы ждать, когда мама вернётся из магазина и сядет рядом, положит тёплую шершавую ладонь ей шею — единственное место не закрытое одеждой, которым Анна ещё что-то чувствует? Вот и сейчас — мама снова ушла в магазин. Папа по-прежнему в Азове. Наверняка уже на работе — грузчиком в «Пяторочке». Ушёл из ВОХРа — грузчикам платят больше. Пенсии не хватает, зарплаты матери — тем более. Да и мама сейчас «в отпуске». По уходу за ней — взрослой двадцатипятилетней дочерью. А папа — таскает ящики за сорок пять тысяч в месяц. Чтобы обоих их — прокормить.

Она одна в комнате.

Одна в темноте.

Одна в неподвижности.

Одна в тишине, которую разрывает только «50 минут» сверху.

Она лежит на спине, как научилась за эти долгие, бесконечные дни. Не двигаться вообще — единственный способ не чувствовать. Не чувствовать боли. В теле. И в разуме. В голове. Через неделю — они поедут домой. В Азов. Из больницы, увы, уже почти гонят. Мест не хватает. Тем более — для таких как она. «Здоровых и крепких». «Сильных и молодых».

Новую квартиру в Азове она купила родителям год назад. Самую дорогую, какую нашла. Трёшка в новостройке, в центре, с панорамными окнами и видом на Дон. Девяносто восемь квадратов. Тридцать миллионов рублей. Оплатила сразу, целиком, не глядя.

— Мам, это вам, — сказала она тогда по телефону. — Переезжайте, делайте ремонт, живите. Я приеду через месяц, посмотрю.

Она не приехала. То съёмки, то контракты, то перелёты. Сначала откладывала на неделю, потом на месяц, потом закрутилась, забыла. Деньги переводила регулярно, просила: «Наймите дизайнера, сделайте красиво». Но родители не наняли.

— Зачем нам дизайнер, доченька? — удивлялась мать. — Мы сами справимся. Вот папа выходные возьмёт, обоями поклеим…

Они взяли выходные. Много раз. Но обои так и не купили. То денег жалко, то времени нет, то сил. Отец работал на двух работах, мать — на одной. А квартира стояла. Голая бетонная коробка с пластиковыми окнами и батареями. Без ремонта. Без мебели. Без жизни.

Анна сердилась сначала, потом махнула рукой. Ей было некогда. Ей было всё равно. Она жила в Китеже, в своей башне, в своём мире. А родители… родители как-нибудь.

Теперь они перевезут её туда. В бетонную коробку. Пока без лифта — на пятый этаж пешком.

«Ничего, доченька, вот заработаем — сделаем ремонт».

Она не ответила. Какой ещё ремонт? На какие деньги?

Вдруг — дверь в коридоре больницы. Не мама — там другой звук. Вот скрип — от нажатия на ручку. Заходит — кто-то чужой.

Шаги. Мужские. Тяжёлые и уверенные. Не лечащий врач — тот топает грузно, устало. А этот ступает мягко, пружинисто, хотя вес чувствуется — половицы поскрипывают в такт. Пахнет дорогим одеколоном и табаком. В палату врывается запах улицы и... свободы.

— Мазепа? Анна Игоревна?

Голос низкий, с хрипотцой. Незнакомый.

Она лежит, смотрит в потолок слепыми глазами. Голова — чуть поворачивается на звук.

— Кто вы такой?

— Меня зовут... Владимир Сергеевич Верещагин, — видимо, глядя на неё, вошедший задумчиво гладит затылок, проводя ладонью по коротко стриженным волосам, она слышит этот звук. — Я главный конструктор СКБ-07. Это направление бионического протезирования и нейроинтегративных систем в НПО «Заслон-Антей» имени Александра Андреевича Расплетина. — Он делает паузу. — В том самом.

— В том самом? — Анна скривила губы. — Я понятия не имею, что это или кто.

— Весьма печально, — вошедший подходит ближе. — Проблема вашего поколения, Анна Игоревна, в том, что вы забыли подвиги предков. В том числе совершённые ими в науке. Моё бюро… ну скажем так, в последние годы, занимается разработкой высокотехнологичных систем нейроинтеграции для восстановления утраченных сенсорных и моторных функций. В частности, мы создали технологию прямого кортикального протезирования зрения. Грубо говоря, это видеокамера, подключённая непосредственно к коре головного мозга, в обход повреждённых глаз и даже зрительного нерва.

— Красиво говорите, — откликается Анна. — Прямо по писаному. Только вы опоздали. Я уже три месяца ничего не вижу. И знаете что? Почти привыкла. Темнота — тупая и честная. Не врёт и не подаёт. А вы приходите и начинаете рассказывать слепому инвалиду про «восстановление утраченных функций». Что конкретно вам от меня нужно?

— Можно присяду?

— Садитесь.

Он пододвигает стул к её кровати, присаживается. Стул скрипит под тяжестью тела. Вошедший, очеивидно, массивен — стул скрипит, словно жалуется на жизнь.

— Понимаю, вы удивлены, — продолжает он. — Является незнакомый человек, твердит о какой-то нейроинтеграции...

— Верещагин, говорите? Владимир Сергеевич? Ну, я запомнила. Повторю: так что вам от меня нужно, Владимир Сергеевич? — перебивает она.

Пауза. Длинная и тягучая. Слышно, как за окном шуршат шины автомобиля.

— У вас неплохая память.

— Плохая. Просто, как все слепые, я воспринимаю окружающий мир в основном через звуки. Для нормального человеческого мозга подобной информации слишком мало. Вот и выходит — автоматически запоминать всё, что слышу.

— Тогда слушайте, — зашуршала ткань, Верещагин, очевидно, извлёк что-то из кармана. — Я пришёл к вам не просто так. Я знаю о вас всё или почти всё. Вам двадцать четыре года. Красный диплом ВМК Китежского госуниверситета имени Ломоносова. Специализация — нейросети и машинное обучение. Альбионский язык свободный, уровень носителя. До января сего года — блогер, два миллиона подписчиков. Получали предложение о сотрудничестве с «Рамблером», с «ИКС-Холдингом» и даже с RTX, Северо-Колумбийские Соединённые Штаты. — Он перечисляет это, словно зачитывая с бумаги. — У вас редкая комбинация: технический гений и, одновременно, медийное лицо.

— Похоже на досье.

— Это и есть досье.

Не скрывая, Верещагин негромко схлопывает блокнот.

— Я искал человека с вашими данными полгода. Перебрал сотни кандидатов. Никто не подходил. А потом нашёл вас.

— И чем же я так особенна? — кривится Анна. — Тем, что не могу пошевелить даже пальцем?

— Тем, что, возможно, вы можете шевелить мозгом.

Верещагин произносит фразу без пафоса. Не как лесть или комплимент, просто — как констатацию. Или, скорее, — диагноз.

— У вас лучший мозг из всех, что я видел за тридцать лет своей работы, — продолжает гость. — Нейросети, машинное обучение, программирование — это ваше. Ваш диплом, кстати, до сих пор используют на кафедре как образец. А теперь представьте, что этот мозг можно соединить напрямую с компьютером. Без посредников.

Анна фыркает.

— Вы говорите про нейроимпланты? Типа тех, что разрабатывает «Нейролинк» от Малона Иска?

— Что-то вроде.

Верещагин наклоняется вперёд. Анна почувствует его приблизившееся дыхание.

— До начала работы в НПО «Заслон-Антей» я пятнадцать лет занимался разработками в области бионики и нейроинтеграции. В институте имени Гурчатова. А теперь в «Антее» мы создали первый в Гардарике кортикальный имплант, который вживляется прямо в мозг. Увы, не самый первый в мире, но возможно, единственный работающий на данный момент. А также бионические протезы с тактильной обратной связью. Полная остеоинтеграция — титановые штифты прямо в кость. Но главное, всё это работает. Или... почти работает — мы провели уже двадцать семь операций.

— Двадцать семь? Ничего себе. И что с теми, с кем проводили эти операции?

— Никто не умер, если вы об этом. Во всяком случае никто не умер во время операции или от её последствий. Впрочем, ряд операций окончился неудачей, это следует признать. Имплант не прижился или начал функционировать со сбоями. Часть испытуемых вернулась к нормальной жизни. Ну... более-менее нормальной жизни, вы понимаете. Часть — работает с нами, испытывает новые образцы. Технология ещё молодая, требует доработки. Нам срочно нужны новые испытатели.

— И я… ваш двадцать восьмой испытатель?

Верещагин молчит. Слышно, как скрипит стул.

— Анна Игоревна, не стану скрывать. Вы будете для нас не двадцать восьмой. Во многом вы станете «первой».

— Первой?

— В каком-то смысле.

— Господи, — она кривит губы в усмешке. — И всё-таки, что во мне такого уникального? То, что я полностью обездвижена и слепа? Моя полная беспомощность?

— А вы знаете, пожалуй… да. Как минимум — в том числе. Идёт война. Инвалидов к нам поступает довольно много. Задача спасти их, подарить новую жизнь — это великая задача, вне всяких сомнений. Однако… Однако «Заслон-Антей» и СКБ-7 — это не медицинский НИИ. Это военный завод. Ракетный. И мы делаем технологию не только для того, чтобы спасать людей. Во всяком случае не только для этого… Поэтому, ответ на ваш вопрос — да. Ваш случай уникален не только тем, что вы профессиональный программист. И разумеется не тем, что вы были блогером-миллионником и известной бьюти-моделью. А тем, что у вас ампутированы все конечности и… вы потеряли зрение. Нам нужен инвалид, полностью лишённый как двигательных функций, так и визуального восприятия. А таких — как не сложно догадаться — даже с фронта пребывает не много...

Где-то в коридоре звенит металлический поднос — вероятно, выпал из рук. Кто-то громко ругается, спорит.

— Это любопытно, — произносит Анна, — и зачем же... вам нужен подобный инвалид? Без конечностей и без глаз... Признаться, мне даже страшно это услышать.

Верещагин недолго молчит.

— Затем, что мы разрабатываем системы управления для экстремальных условий. Для боевых роботов, для аппаратов, которые должны работать там, где не выживет человек. И нам нужен оператор, который будет... наполовину роботом. Во всяком случае, с глазами и конечностями робота. Но при этом с разумом человека. Я уже сказал, что даже с фронта подобных вам инвалидов пребывает крайне немного. Уговорить же здорового человека на ампутацию рук, ног и удаление глаз... во-первых почти невозможно, а во-вторых — преступно согласно уголовному законодательству. Ваш случай — почти уникален. Если же учесть вашу молодость и здоровье то...

— То есть ваш нужен вовсе не мой мозг, не мой диплом и не мои навыки программирования? — перебивает Анна. — И моя уникальность заключается в том, что во всей стране нет второго безного-безрукого слепыша? — Анна искренне смеётся. А впрочем, это действительно смешно. Анна с рождения — как и всякий миллениал — была уверенна в собственной исключительности. Вот только до этой секунды не понимала — в чём именно последняя заключается. Зато теперь всё стало на свои места!

— Если говорить прямо и без некоторых нюансов, то... увы, да, — между тем соглашается Верещагин. — Ваш диплом, ваши навыки, ваша молодость это бонусы для нас. Отличные бонусы, безусловно. Однако главным фактором выбора Вас в качестве объекта эксперимента являются именно тетрапольная ампутация и амавроз, то есть тотальная потеря зрения. Ну и мотивация разумеется... Насколько я понимаю, у вас её более чем достаточно. Многие инвалиды, после потери даже одной конечности теряют волю к жизни, впадают в апатию. А вы потеряли всё. В смысле — все конечности. И больше, простите, вам нечего терять. А значит, вы будете работать на нас так, как не будет работать никто из здоровых. Потому что для вас это — единственный шанс... Единственный шанс снова почувствовать себя человеком!

— Серьёзно? — Анна рассмеялась откровенно зло. — А не пойти ли вам в анус а, господин Верещагин? С вашим СКБ-7. Это я тоже, так сказать, научно выражаюсь, чтобы не грубить.

— Грубость — нормальная реакция для ампутанта, однако...

— А это не грубость. Это направление вашего дальнейшего пути.

— ... однако Вы со мной слишком жёстко разговариваете, Анна Игоревна. И я бы не советовал...

— А вы со мной не жёстко?! — Вспыхнула Анна. — Так значит, вы мой единственный шанс? И мне больше нечего терять?!

Верещагин смутился.

— Простите... — помялся он. — Пожалуй, я не много перегнул палку. Просто... поймите, я стараюсь говорить правду. Говорить то, что думаю и... то, что вижу.

— И что вы видите? Инвалида? Тушку без рук и ног? Как вы там сказали? Тетра-ампутант?

— Я вижу человека. Человека, у которого появился шанс. Реальный шанс стать чем-то большим, чем «тушка». И даже, — Верещагин снова помолчал, — даже чем-то большим, чем человек.

Теперь помолчала она. Видимо, переваривала. Верещагин конечно говорил слишком грубо и прямолинейно, но... ведь говорил правду. Через стену вдруг ударил голос Габеевой, видимо глуховатый пациент в соседней палате крутанул регулятор громкости:

«Мы очень ждём позитивных и радостных новостей, чтобы поднять наш боевой дух. Никто не сомневается, что мы истощены. Борьба выматывает, забирает силы, но она же рождает злость! Такую злость, которая становится сильнее любой усталости и заставляет вставать после любого падения!»

Верещагин ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел и ждал, пока она всё это переварит.

— Сколько стоит подобная операция? — наконец, поинтересовалась она.

— Операция по вживлению нейроинтерфейса — около семи миллиардов рублей, с учётом стоимости оборудования. Пожизненное обслуживание протезов — не менее пятисот тысяч рублей в месяц. Кроме того, протезы нужно менять каждые пять лет, технологии идут вперёд. За двадцать пять лет… в общем, сумма набегает большая, даже не стоит считать.

— У меня нет таких денег.

— Разумеется. Ни у кого их нет. Ни одна частная клиника, ни в какой Тевтонии или Когурё такой НИОКР просто не потянет. Это задача и бремя — для государства. Нашего государства. Или другого, большого. Поэтому, я предлагаю... Анна, я предлагаю тебе контракт.

«Надо же, сволочь, уже «ты» перешёл, — про себя усмехнулась Анна. — похоже уверен, что я ему не откажу. Интересно, а я? Я уверена?»

Рядом щёлкнул металл. Вероятно, Верещагин пришёл ещё и с портфелем, расстегнул пряжки. Раздалось шуршание бумаг.

— На двадцать пять лет, — продолжил Верещагин. — Ты становишься сотрудницей НПО «Заслон-Антей». Твоя работа — испытывать новые образцы протезов и нейроинтерфейсов. Участвовать в экспериментах. Помогать нам делать технологию лучше. Взамен мы оплачиваем всё. Операцию, протезы, обслуживание, проживание. И платим зарплату — не космическую, конечно, но весьма достойную. На приличную жизнь в Гардарике — более чем хватит.

— А после?

— После двадцати пяти лет — пожизненный хоспис. Специализированный. С полным обслуживанием твоих имплантов за счёт предприятия. Короче, мы не бросим тебя одну. И будем с тобой до конца. До твоего. Или до нашего. Идёт война. Тут уж как пойдёт.

— Хоспис, — повторила Анна, пропустив слова Верещагина о «конце» мимо ушей. — Какое красивое слово. И какое страшное.

— Ну... не такое страшное как слово ампутация, согласись? Врачи, уход, нормальное питание, любые лекарства, хорошие условия. В любом случае, — Верещагин обвёл палату рукой. — Не просто больница. И не бетонная коробка без ремонта, которая ждёт тебя в твоём Азове. И не нужда. И достойная старость. И вечная пенсия. За двадцать пять лет работы.

— Где я буду жить эти двадцать пять лет?

— В специальном комплексе при СКБ-7. Комната, душевая, общая зона. Другие сотрудники. Или... можешь снять квартиру в Китеже и жить в ней, с родителями. Оклада сотрудника «Заслона» тебе на это хватит, мы не нищенствуем. Установим в квартире оборудование, будем приезжать на обслуживание. Но тогда... ты будешь терять время на дорогу. Каждый час твоей жизни с этими протезами вне лаборатории — это час, который будет нас тормозить. А мы военное предприятие, знаешь ли. И идёт война.

Анна долго молчала. Минуту. Две. Пять. Было слышно, как кто-то ругается в коридоре.

— Вы специально выбрали время, когда мамы нет?

— Да, я консультировался с твоим лечащим врачом, когда могу переговорить с тобой наедине, без свидетелей. У мамы, как у твоего опекуна, мы в любом случае спросим, без этого никак, бумаги о твоём переводе может подписать только она. Но основное решение должна принять только ты. Сама.

— А если я откажусь?

Верещагин пожал плечами.

— Тогда я сделаю самое страшное, Анна. Я уйду. И больше никогда не приду. Ты поедешь в Азов. Мама будет за тобой ухаживать. Пока не состарится. Потом, наверное, переедешь в дом престарелых. Или специальный интернат.

— Опять пугаете меня страшилками?

— Страшилками? Да ты что? Пойми, я постоянно работаю с ампутантами. Не инвалидами — а именно ампутантами. Молодыми, здоровыми, сильными. Но без рук или ног. И точно знаю, что жалость — это последнее, чего они хотят от других. К тому же, как уже говорил сегодня, я совершенно не хочу тебе врать. А твоя правда она... ты уж прости, но она — кошмарней любого хоррора. Гораздо, гораздо хуже. Так что я лишь предлагаю тебе сделку. Честную. И крайне примитивную. Ты даёшь нам — двадцать пять лет своей жизни. Мы даём тебе — возможность прожить эти четверть века не как кирпич. Грубо? Жёстко?.. Прости. Но сегодня у Бога — не подают. Да и вообще — я не помню, чтобы подавали.

Анна помолчала. Слова Верещагина повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Где-то за стеной Габеева всё ещё вещала про «исторический выбор», но сейчас этот голос казался чужим и далёким. А «свой выбор» — вот он. Был прямо здесь, перед ней.

«У Бога — не подают».

Но сегодня, видимо, — как раз подавали.

Она вновь усмехнулась уголками губ — но впервые за долгие месяцы не горько, а с робкой тенью надежды.

— Хорошо, — произнесла она твёрдо. — Я согласна подписать ваш чёртов контракт.

Эмоций Верещагин не выразил никак. Во всяком случае никаких посторонних звуков от движений или жестов Анна не услышала.

— Хорошо, — повторил он за ней тем же тоном. — Тогда завтра утром я заеду за тобой на микроавтобусе. Заберу в «Заслон». Вместе с мамой. До того момента, как тебе поставят зрительный имплант и протезы, она сможет находиться с тобой — в качестве сиделки. Официально. Но потом ей придётся уехать. У нас закрытое предприятие. И завтра... я привезу тебе контракт, зачитаю вслух, чтобы ты всё услышала и всё понимала. Рук у тебя нет, так что подписывать будет мама, как твой опекун. Вопросы? Нет? Тогда до завтра, Анна!

Без лишних церемоний Верещагин поднялся, стул жалобно скрипнул, отъезжая в сторону. Шаги его направились к двери, но на пороге он задержался.

— И Анна... ещё кое-что, — вероятно, обернулся он. — Ты нужна нам. И это факт. Однако не больше, чем мы — нужны тебе. И ты должна понимать: «Заслон» это не курорт. Будут боли, будут отторжения, будут неудачи. Ты станешь частью большой машины. И мы — откровенно — будем ставить на тебе эксперименты. Не опасные для жизни, но, вероятно, крайне, крайне неприятные. Ты и правда будешь моим — подопытным кроликом. Осознай это, прежде чем подписать. Поняла?

— А я ни на секунду не сомневалась, что ваш сыр из мышеловки, — рассмеялась Анна. — Но я ведь безумный блогер-миллионик, вы сами-то не забыли? А значит — у меня полностью атрофирован страх.

— Вот это прекрасно, — усмехнулся в ответ Верещагин. — В работе, которой ты будешь заниматься, Анна... страх будет сильно тебе мешать.

УСЗ 5. Свет

Анна не видела, как её грузили в машину. Только чувствовала — руки, чужие, сильные, но бережные и аккуратные, перекладывали измученное тело с больничной койки на жёсткое ложе носилок. Потом были шаги — торопливые, глухие, хлопанье автомобильных дверей и натужный, надрывный шум мотора, врывающийся в салон вместе с выхлопными газами. Рядом, совсем близко, дышала мама. Анна слышала это дыхание — частое, испуганное, то и дело срывающееся на нервные, сдавленные всхлипы. Машина резко остановилась. Снова зашевелились люди, послышались шаги, хлопанье дверей, снова к ней прикоснулись чьи-то настойчивые, требовательные и чужие руки. Потом появился новый, незнакомый звук. Ровный, тягучий гул, пробирающая до костей вибрация, давящая на уши тяжёлой, неумолимой мощью.

Вертолёт.

— Мы куда-то летим? — спросила она одними губами.

— В Подкитежье, — ответил знакомый голос Верещагина. Он сидел здесь, совсем рядом, и это почему-то успокаивало. — На нашу базу, Анна. Там уже всё готово. Лично для тебя.

— На базу?

— Научно-исследовательский центр. При нашем закрытом акционерном обществе. Специализированный комплекс для таких, как ты. Операционные, нейрофизиологические лаборатории, жилые модули с индивидуальным уходом. Всё, что нужно для реабилитации. Повторюсь: лично для тебя.

Анна не ответила. Просто слушала ровный гул винтов и вдруг осознала, что находится в воздухе. Летит, впервые за долгие, бесконечные месяцы. Раньше она летала часто. На великолепных бизнес-джетах — сверкающих белоснежных «Гольфстримах» — с салоном, как в гостиной дорогого особняка: кожаные кресла из мягкой кожи, мягкий свет, панели красного дерева, свежие цветы в углублениях полированных столиков, стюардессы бесшумно скользящие мимо, с вежливыми улыбками разливающие шампанское в бокалы из богемского хрусталя. Доводилось летать и на частных геликоптерах — элитных машинах, что забирали пассажиров прямо из аэропорта и доставляли, минуя пробки и суету, к закрытым вертолётным площадкам на крышах отелей, в частные резиденции, удалённые поместья. «АугустаВэстлэнд», «Еврокоптер» — вспомнила Анна — их салоны напоминали скорее интерьеры винтажных лимузинов, чем летательных аппаратов: полированная сталь, матовое дерево и карбон в отделке, почти безупречная тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением лопастей где-то сверху, за слоями звукоизоляции.

Теперь Анна размещалась на жёстких, непривычно узких носилках, пристёгнутая ремнями к полу военно-транспортной «вертушки». Вокруг глухо и монотонно гудели двигатели, густо пахло терпким машинным маслом и раскалённым воздухом. Без рук, без ног, без возможности даже повернуть голову, она слушала ровный, тяжёлый гул винтов и чувствовала, как мелкая, злая вибрация отдаётся в каждой клетке изуродованного тела. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, тяжело ворочался страх — не перед неизвестностью, а перед тем, что надежда, если она вдруг появится и не оправдает себя, сделает падение в пропасть ещё более невыносимым. Ведь Верещагин был в чём-то прав. Кроме этой надежды — отчаянной, слепой и, возможно, призрачной — у неё не было больше ничего. От прежней сытой и глянцевой жизни не осталось ни друзей, ни любви, роскоши. Разве что… фамилия. Да имя с отчеством.

Мазепа. Анна Игоревна.

Фамилия — словно со страниц учебника истории. Знаменитый гетман, вставший три века назад на сторону Гардарики и сражавшийся за воссоединение разъединённого православного этноса — обратно, в один, единый, неразделимый. Средняя школа. Третий класс. Да уж, фамилией Господь одарил — анекдот. С другой стороны — фамилия как фамилия. Мало ли сколько людей с такими же «историческими» фамилиями по планете гуляет? Толстые, Пушкины, Жуковы, Гудерианы. Наверняка и какой-нибудь Шикльгрубер нет-нет да и подвернётся на узкой улочке в Вене. Не единственный же Адольф Алоисович был в роду? Так что она — Мазепа — вовсе не тот Мазепа. А тот Мазепа — совсем-таки не она. Свою историю — каждый пишет лично. Вот и она — писала лично. Писала — пока было чем. Не открывая слепых глаз, Анна криво усмехнулась. В конце концов, не было ведь у гетмана двух миллионов подписчиков? И бюст, надо полагать, был несколько поскромнее. А ноги — покороче. Хотя…

Нет, ног «покороче», чем у неё — теперь наверное будет трудно сыскать.

Вертолёт мерно сотрясал воздух монотонным гулом. В полёте нещадно укачивало, и Анна незаметно для себя провалилась в липкое, тревожное забытьё. Ей снилось, что она снова на том самом белоснежном «Гольфстриме», среди своих — весёлых, красивых, вечно беспечных друзей, что они несутся над океаном, держа курс на Маврикий, а внизу, под самым крылом, проплывает бескрайняя, синяя-синяя гладь, сливающаяся с небом у самого горизонта. Никакой боли, никаких ампутаций, никакой слепоты. Есть только она, прежняя — целая, смеющаяся, — есть только свобода и Небо. То самое небо, которого она теперь, возможно, никогда больше не увидит. Разве что через видеокамеру, да и то если эти коновалы во главе с Верещагиным не соврут.

Вертолёт сел мягко, почти незаметно — лишь лёгкий толчок, и двигатели, вздохнув напоследок, затихли. Снова чьи-то руки, снова носилки, торопливые шаги по бетонке. А потом снова — запахи, снова звуки. Странная, ни с чем не сравнимая смесь: хлорка, холодный металл, свежая краска и ещё что-то неуловимое, сугубо больничное, но совершенно не похожее на ту убогую, пропахшую лекарствами и отчаянием палату реанимации в бюджетной больнице. Здесь пахло иначе — стерильностью и дороговизной. Лёгкий озоновый шлейф от работающей аппаратуры, едва уловимая нотка пластика и резиновой изоляции, а где-то в глубине коридора, кажется, варили кофе — настоящий, свежемолотый, дорогой. Короче, усмехнулась про себя Анна, здесь пахло «высокими технологиями». Натуральным кофе — и бесконечным казённым баблом.

— Мы приехали, — негромко произнёс Верещагин.

Её занесли внутрь. В помещении было тепло, тихо, на удивление уютно. Никаких криков, никаких телевизоров. Никакой, будь она неладна, Габеевой с её вечными детскими кричалками про патриотизм. Которым, очевидно, после просмотра её телепередачи, с какого-то перепугу должны были пропитаться зумеры и миллениалы, не только никогда не видевшие, но даже ничего не читавшие ни про древнюю Тиевскую Русь, ни про Гардарийское царство, ни про Гардарийскую империю, ни про построенный на их фундаменте великий, могучий СССР. Анна мысленно махнула рукой на эту ерунду. Да и какой смысл был думать об этом здесь?

— Это твоя комната, — пояснил Верещагин, и в его голосе впервые проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее неуклюжую заботу. — Пока временная. После операции получишь постоянную.

Её осторожно переложили на кровать. Мягкую и широкую, с туго натянутыми белоснежными простынями, даже, кажется, пахнущими лавандой, — без складочки, без морщинки. Да уж, точно, это была не «простая» больница с казённым, скомканным, даже затхлым запахом равнодушия, или, точнее — бюджетной или страховой медицины. Здесь даже воздух был каким-то иным... Высокотехнологичным? Домашним? Да нет. Анна скорчила гримаску и покачала головой: просто вокруг новое здание, широкие окна, заливающие всё ярким светом, мощнейшая система вентиляции с какими-нибудь «умными» ароматизаторами — распылителями и увлажнителями с эфирными маслами — вот и вся великая тайна.

— Здесь есть кнопка вызова, — деловито, будто инструктировал пациента в процедурной, продолжал Верещагин. — Если что-то понадобится — нажимай. Рядом всегда кто-то есть.

— Серьёзно? Вот прям нажимать? — рассмеялась Анна, чуть повернув голову в его сторону. — А чем?

Повисла неловкая пауза. Пару секунд Верещагин молчал.

— Скоро мы это исправим, — заявил он. — Так что будет чем нажимать. А пока… просто лежи, отдыхай. Завтра у тебя большой день.

***

Сознание после возвращалось не ровно, а обрывками, клочьями. Вокруг по-прежнему цвела тьма. Но тьма была не слепой, не пустой. А какой-то пульсирующей, извивающейся, с мерцанием и дрожью на самой грани восприятия. Анне казалось, что в глубине этой черноты мелькают искры — крошечные, далёкие, очень слабые, но... различимые и живые.

Потом пришла боль. Тягучая, тяжёлая, пульсирующая в такт сердцу. Голова раскалывалась так, будто череп разбили тяжёлым тупым топором, а потом вставили внутрь что-то чужое и инородное, распирающее лобную кость изнутри.

— Тише, тише, — звучал совсем рядом раздражённый шёпот медсестры. — Всё хорошо, вы в своей палате. Операция прошла успешно.

— Мой лоб… — выдавила Анна пересохшими губами.

— Во лбу у вас камерный блок. Скажем так, новые глаза. Три камеры, треугольником, как в мобильном телефоне. Сейчас они закрыты повязкой, и снимать её минимум сутки нельзя: мозгу нужно привыкнуть, а послеоперационной зоне — затянуться.

Ощущение было странным до тошноты. Её настоящие, человеческие глаза — слепые, оставались открытыми. Она чувствовала веки: могла моргать, поднимать и опускать их, наверное, даже хлопать своими длинными красивыми ресницами. Но глаза ничего не видели. Настоящее зрение — то которое пульсировало вспышками у неё в мозгу — теперь находилось выше, во лбу. Картинка поступала теперь — оттуда.

— А руки…

— Тоже пока в повязках. Имплант-крепление вживили, но протезы, разумеется, крепить к ним ещё рано. Потерпите немного: как только отёк спадёт, протезы сможете поставить. Возможно, даже самостоятельно. Они вставляются легко — один щелчок, поворот по часовой стрелке, чуть оттянуть вниз и потом поворот обратно. Крепление очень надёжное, не переживайте. Первый протез мы вам поможем прикрепить, но остальные будете ставить сами, чтобы научиться быть независимой от сиделок. К тому же у вас будет несколько вариантов протезов для выполнения разных операций, так что замучаетесь ещё их пристёгивать да отстёгивать, не торопитесь!

Не торопитесь. Легко сказать, когда не лежишь сам без рук, без ног, с чем-то чужеродным во лбу в полной темноте.

Но теперь в этой темноте что-то было. Искры. Светлячки. Линии. Они метались, танцевали, сталкивались и разлетались — хаотичные, беспорядочные, неуловимые. Впервые за долгие, бесконечно долгие недели после того, как мир погрузился в абсолютную черноту, Анна снова что-то видела.

И тогда её прорвало. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, безудержные. Они текли по щекам, смешивались с потом, стекали за воротник больничной пижамы, капали на подушку. Она плакала и не могла остановиться, задыхалась от этого внезапного, незнакомого чувства, которое никак не могла назвать. Удивительно: но когда её настигла эта боль и тьма, она не проронила ни слезинки. А теперь вот — «проронила». Ручьём, потоком. От радости что ли? Да какая, к чёрту, радость, когда от тебя осталась по сути только голова на подушке? И всё же… радость. Не человеческие лица, не бездонное небо, не привычный мир — но хотя бы эти сверкающие, неуловимые светлячки, танцующие джигу в темноте...

Увидев её истерику, рядом засуетились медсёстры, защебетали, забеспокоились, но она их словно не слышала — голоса сестёр сливались в тревожный, далёкий гул. Она всё плакала и плакала. Потому что в той беспросветной Тьме, которая три месяца была её единственном миром, единственной реальностью и вселенной, наконец-то зажёгся... свет.

УСЗ 6. Оптика

Вспышки и светлячки, которые Анна видела перед собой в темноте — по словам медсестры назывались «фосфены» или «зрительные пиксели». Фосфены были теперь повсюду — рваные огоньки, извилистые линии, расплывчатые пятна. Мозг лихорадочно пытался собрать из них осмысленную картинку, но пока получалась лишь какая-то диковинная, неведомая абстракция.

На второй день пришёл Верещагин. Анна узнала его по поступи — тяжёлой, уверенной, неторопливой, которую невозможно было спутать ни с чьей другой.

— Сейчас я сниму повязки, — заявил он. — Готова?

— Нет.

Он негромко рассмеялся.

— Ты готова. А чувство юмора — как и грубость, — это нормально для ампутанта. Короче... я сейчас буду снимать, а ты просто смотри. Не пытайся понять. Просто смотри. И вот что... закрой глаза. Твои новые глаза — на лбу.

Бинты отошли. Она чувствовала, как его пальцы касаются её кожи — холодные, сухие, очень сильные. Пластырь отклеился с лёгким треском. Что-то щёлкнуло — наверное, разъём, к которому крепилась защитная крышка.

— Подожди немного. Имплант адаптируется под изображение, поступающее от видеокамер и ты увидишь рисунок фосфенов. Вернее, ты итак их должна была видеть после операции, так как в камеры в любом случае поступали световые сигналы даже через бинт. Однако сейчас, когда камеры открыты, их поток станет кратно больше.

Но Анна пока ничего не видела. Чёрный, беспросветный чёрный. Такой же, как всегда Анна уже хотела открыть рот, чтобы сказать об этом Верещагину, но вдруг осознала: чёрный — всего лишь фон. А на фоне — появилось что-то ещё.

Точки.

Миллионы точек...

Нет.

Их было много, но не миллионы. Она попыталась сосчитать, мозг сбивался. Тысяча? Две? Они пульсировали, мерцали, переливались, складывались в узоры. Однако узоры пока были хаотичными и бессмысленными, неуловимыми.

— Это шум, — пояснил Верещагин таким тоном, будто видел то, что видит Анна сам. — Сейчас перед тобой лишь нейронный шум. Так бывает, когда включаешь систему впервые. Мозг не понимает, как интерпретировать сигнал.

— Если честно, я толком вообще ничего не вижу, — прошептала Анна пересохшими губами. — Только какие-то точки, мельтешение, сплошной хаос.

— Подожди. Дай своему мозгу время.

Она ждала. Точки мерцали, пульсировали, дрожали. И вдруг — одна из них перестала быть точкой. Она вытянулась в линию. Потом ещё одна. Ещё.

Линии складывались в геометрию.

— Я вижу… линии, — выдавила Анна. — Прямые. Кривые. Они… собираются во что-то.

— Хорошо. Это пошла обработка. Мозг начал фильтровать шум. Смотри дальше.

Линии становились всё отчётливее, чётче, весомее. Они обретали направление, толщину, смысл. Анна увидела прямоугольник. Внутри прямоугольника — ещё один. И ещё.

— Вижу прямоугольники... Они складываются в какую-то фигуру. Кажется... в параллелограмм, внутри которого... ещё прямоугольники...

— Это твоя комната, — уверенно сказал Верещагин. — Стены и окно. Прямоугольник прямо напротив тебя это стена с окном напротив кровати. Во всяком случае сейчас твоя камера направлена именно туда.

— Окно? — Анна не верила своим ощущениям. — Я вижу окно?!

— Успокойся. Ты видишь его геометрию. Контуры. Твоя камера видит окно. Но пропускная способность от камеры в мозг крайне не велика. Так что ты видишь не окно, а геометрию окна. Не комнату и её стену, понимаешь? А геометрию комнаты и её стен. Перенос сигнала от камеры в мозг — это «узкое место» всей технологии. Компьютер рисует в твоём мозгу картинку из максимально возможного для него количества сигналов. А количество сигналов не велико. Что ещё видишь? Не молчи.

Анна нахмурилась. За мгновение до этого прямоугольник окна подсветился — едва заметным, призрачным голубоватым отливом. Анна моргнула, и над окном всплыла... надпись. Элементарно — компьютерная надпись из пикселей. По чёткости изображения — крайне примитивная, даже грубая:

Окно. Ширина 0,12 м, высота 0,15 м. Расстояние 3.2 м

Мелькнула совершенно безумная мысль: шрифт — Arial Narrow. Серьёзно? Да что за бред? Пока она осознавала всю нелепость произошедшего, надпись погасла — растаяла буквально через секунду после того как появилась.

— Что… что это было? — спросила она, всё ещё не веря.

— Ты про что именно?

— Я видела надпись. С указанием названия объекта… окна. А также его размеров. И расстояния до него.

— Это ещё цветочки, — усмехнулся Верещагин. — Система должна так же выдавать тебе классификацию объекта, тип, марку, артикул, вооружение, а если объект ведёт огонь — то калибр ствола, тип боеприпаса, количество оставшегося боезапаса, скорострельность, дальность эффективного поражения, тепловую сигнатуру, расчётное время подлёта… ну и другие, скажем так, важные параметры. В том числе параметры не только объекта, но и среды: скорость ветра, влажность, баллистическая поправка… Короче, это тултип.

— Тултип?

— Ну… надпись над объектом или субъектом в компьютерной игре. Имя, статы, характеристики… понимаешь?

— Не очень. Но значит… тултип. Буду знать.

— Ага. Раньше в компьютерные игры не играла что ли?

— Нет, почти не играла… жизнь блогера вопреки всеобщему мнению на самом деле весьма тяжкий труд, времени на отдых почти нет. А игры — это ведь отдых…

— Ну… — Верещагин дёрнул бровью, — не для всех. Для нас вот, например, игры совсем не отдых.