Леди Бальфур из Мурино

Глава 1

ПРОЛОГ

Пятница, 25 октября 2024 года. День

Западная Шотландия, Аргайл

Старинный замок вырастал постепенно – показавшись над возвышенностью, прикрылся дубравой, но вот и роща отошла за поворот… А замок как будто стеснялся своих замшелых стен из грубо тёсанного камня, грузных башен с нахлобученными колпаками кровель.

Не возносясь на вершину, он скромно ютился в узкой долинке – высокие холмы сгрудились вокруг, оберегая покой некогда гордой крепости, а хмурое небо заботливо прятало ее, нависая над щербатыми зубцами и острыми шпилями.

Но всё же картину, что открывалась любому гостю, подъезжавшему к родовому гнезду Бальфуров, нельзя было назвать унылой и безрадостной. Даже сейчас, когда дымчато-серые тучи заволокли ясную высь, пологие склоны холмов жарко горели прощальными красками осени – глубокой желтизной да царственным багрянцем. Лишь густые заросли можжевельника упрямо зеленели, не поддаваясь угрозам зимы.

Старый лорд Бальфур усмехнулся своим мыслям, покачиваясь на заднем сиденье «Роллс-Ройса» и глядя вперёд, за ветровое стекло, краплёное моросью. И машина стара – верному «Фантому» больше полувека… И сам он очень стар – полуживая окаменелость… А замок…

Замок утратил живую душу, как только под его сводами затих детский смех. Хрустальный, заливистый смех Лиззи…

Лорд крепко, до боли в побелевших костяшках, сжал серебряный набалдашник трости. Стянул в нитку тонкие губы и сузил глаза. Надежда…

Вчера в его никчёмной, пустопорожней жизни забрезжила надежда. Слабенькая, почти нереальная, она трепетала в душе робким, угасающим огоньком.

А вдруг – правда?..

«Тогда… – волнуясь, Бальфур облизал пересохшие губы. – Тогда – счастье! Но нет, нет, – седые брови беспокойно сошлись, – не очаровывайся, мерзкий старикашка!»

Внезапно обессилев, он откинулся на пухлые кожаные подушки сиденья. Да… Еще одного отчаяния его дряблое сердце не переживёт…

Под колёсами прогудел горбатый каменный мост, лет семьсот назад скрепивший берега шумливой речушки, и лимузин въехал в распахнутые ворота, обвисавшие на чудовищных пудовых петлях.

Внутренний двор замка, выложенный неровными плитами, помнившими цокот копыт рыцарских коней, был тесен и сумрачен, походя на колодец. Справа застила свет капелла, сквозя витражами в круглых окнах-розетках, а слева нависал и вовсе громадный донжон, приткнувшийся к хозяйской усадьбе. Вот только двухэтажный дом с островерхой крышей сам казался жалкой пристройкой к главной башне…

Шофер плавно вырулил к лестнице, которую стерегли два мраморных льва, и притормозил.

– Я сам, – заворочался пассажир, отпирая дверцу. – Свободен, Годфри.

– Да, милорд.

Стараясь не кряхтеть, Бальфур вылез из автомобиля и поднялся к массивным входным дверям, обитым позеленевшими полосами бронзы. Он шагал, почти не опираясь на трость – волнение и нетерпеливое ожидание как будто несли его.

Навстречу зашаркал дворецкий. Сухой, сутулый, в чем только душа держится, но и на старости лет в его дребезжащем голосе позванивала непререкаемая сталь.

– Альберт, – обронил лорд мимоходом, – найди, пожалуйста, мистера Мак-Рэшли. Скажешь, что я жду его в каминной.

– Да, сэр, – почтительно поклонился Альберт Мун. – Будет исполнено, сэр…

Кивнув, Бальфур поднялся в обширную комнату, чей низкий потолок держался на тяжелых дубовых балках. В громадном камине пылал огонь, жадно окручивая чернеющие поленья – и отгоняя осеннюю промозглость.

– О-хо-хо… – лорд с удовольствием занял деревянное кресло, свое любимое, в стиле Тюдоров.

На таком седалище не особенно развалишься, давая отдых больной спине, но сухое тепло, наплывающее от очага, искупало неудобство. Любят старики греться…

Положив руки на подлокотники, Бальфур бездумно смотрел, как пляшет, как корчится трескучее пламя, однако визгливый голос Дороти нарушил его недолгий ретрит.

– Эдвард!

Лорд поморщился, но ответил без брюзжанья:

– Да, дорогая?

– Нам надо обсудить поведение Мэри. Она продолжает вести себя, как непристойная, распутная женщина!

Леди Бальфур, усохшая и сморщенная, словно мумия, но по-прежнему державшая спину прямой, уверенно прошла к камину, шурша тяжёлой тканью цвета «холодный беж».

– Я занят, Дороти! – сказал Эдвард, сдерживая тяжкое, застарелое раздражение.

– Чем же, дорогой? – приторная сладость в голосе супруги мешалась с обильной порцией яда.

– Я жду Джеймса! И нам предстоит серьезный разговор.

– Ах, серьезный… – леди Бальфур выдавила мертвенную улыбку. – По-твоему, то, как неприлично ведёт себя Мэри, позоря нашего сына, пороча честь нашего рода…

– Прекрати! – резко оборвал её лорд.

– Прекратить? – Дороти надменно вздёрнула подбородок. – Мэри пьёт! Мэри балуется наркотиками! Мэри…

– Замолчи! – рявкнул Эдвард, выведенный из терпения. – Мэри потеряла ребёнка! Дважды потеряла! Или ты думаешь, что тот выкидыш, десять лет тому назад, прибавил ей сил и радости жизни? Мэри больше не может иметь детей!

– Это еще не основание для непотребств! – леди Бальфур держалась, как суровый инквизитор.

Шумно вдохнув, лорд медленно вымолвил:

– С Мэри и Полом я сам поговорю. Уходи.

Блеснув глазами, словно лезвием полоснув, Дороти молча удалилась. Эдвард освобождённо повёл головой, затылком упираясь в розу, вырезанную на высокой спинке. Эта глупая, дурацкая, идиотская война… Со своими же! С самыми родными и близкими!

– О, мой бог… – прошептал он. – Как же мне всё это надоело…

Бальфур пригорюнился.

В замке полно места. Вон, верхний этаж пустует, и в мансарде никто не живет. А донжон? Да там на каждом ярусе по две таких гостиных поместится! Но нет, Дороти таки выжила Мэри…

Тяжко вздохнув, лорд всё же усмехнулся. Он – жалкая тряпка, а вот Пол… Дороти до последней минуты надеялась, что сын останется с нею, но тот ледяным тоном посоветовал матери не быть «кичливой старухой» – и ушёл вместе с женой…

– Сэр? – послышался голос Джеймса.

Встрепенувшись, Бальфур оглянулся – на пороге маячили Мак-Рэшли и Мун.

– Заходите! – громко сказал он. – Оба!

Секретарь вошел первым и, слегка поклонившись, присел на предложенное кресло. Дворецкий просеменил следом.

– Джеймс, – сказал старый лорд с чувством, – ты здесь совсем недавно, однако у меня было время убедиться, что тебе можно доверять и… – он неопределённо покрутил кистью. – Ладно, обойдёмся без предисловий. Я расскажу тебе одну печальную… очень печальную историю. Ровно двадцать четыре года назад…

– …Двадцать три, сэр, – прошелестел голос дворецкого.

– Да, Альберт, двадцать три, – мягко улыбнулся Бальфур. – Тогда, в предпоследний день октября, у Пола и Мэри родилась дочь… Её крестили в нашей капелле и дали имя Элизабет. Она росла здесь, в своих покоях, орала, требуя молока и любви… Здесь она поползла, шлёпая ладошками, сделала первый шаг, побежала! Шалила, смеялась… Ох…

Альберт тоскливо вздохнул.

– А когда Лиз исполнилось пять годиков… – лорд нахмурился, и в очерке его губ проступила жёсткость. – Мне вздумалось отправиться в путешествие. Вчетвером – с сыном, невесткой и внучкой. Мы проехали пол Европы, а в Риме сели на самолет до Бомбея… Впрочем, нашей целью была не Индия, а таинственный Бутан. И мы попали-таки в пределы этого гималайского королевства… Изумлялись высочайшим горам, гостили в крепостях-дзонгах…

Он смолк, уставившись на огонь, что шатался в закопченном зеве камина. Минуту спустя лорд разлепил губы:

– А потом была прогулка… Экскурсия в джунгли. Ах, как улыбался Пол, как смеялась Мэри… А как радовалась Лиззи! И вдруг всё смешалось! На нас напали туземцы, настоящие разбойники! Они ворвались в лагерь на слонах… – Взгляд Бальфура застыл. – Винтовки грохочут, серые великаны трубят, Мэри кричит… Хаос. Нашего сопровождающего ранили в руку, а Лиззи… Девочку похитили. И с тех пор мы ничего не знаем о ней. Даже то, жива ли она! Несколько месяцев лихорадочных поисков ничего не дали. Абсолютно ничего! Мы подняли на ноги индийскую полицию, Пол выезжал в лагеря тибетских беженцев, я подключил Интерпол и даже ребят из МИ-6… Бесполезно! И вот… – он напрягся, пережидая волнение. – Буквально вчера мои люди передали мне эту фотографию… – достав снимок из кармана, Эдвард передал его Муну.

Тот глянул – и чуть не выронил фото.

– Она! – залопотал дворецкий. – Маленькая мисс!

– Хорошенькая… – пробормотал Мак-Рэшли, разглядывая лицо черноволосой, синеглазой девочки. – А когда была сделана фотография? И где?

– Вот! – выставил палец лорд. – Элизабет попала в кадр где-то… через шесть или восемь месяцев после своего исчезновения. Полагаю, в две тысячи седьмом. Группу беженцев задержали на границе Казахстана с Китаем… М-м… Возможно, что это и не беженцы были, а мигранты… Не знаю. Просто в том же месте, и в то же самое время находился фотограф из города… – он нервно порылся в кармане, доставая блокнот. Полистал и выговорил: – Город Аламата… Нет! Ал-ма… Ата. Да, Алма-Ата! И это пока всё, что мне известно, Джеймс. Но ведь след! Понимаете? Впервые за все эти годы я вышел на след! Вот только пройти по нему мне не суждено.

– Понимаю, сэр… – негромко сказал Мак-Рэшли, склоняя голову. – Вы хотите, чтобы по следу прошел я?

– Да! – выдохнул Эдвард Бальфур.

Затаив дыхание, он следил за выражением лица своего секретаря. А тот подумал – и улыбнулся.

– Хорошо, сэр! Я готов.

Там же, позже

Альберт Мун покинул каминную, лучась и сияя. Пускай той фотографии шестнадцать лет! Главное, что маленькая мисс Бальфур не погибла тогда. Прошло полгода после похищения, а она жива и здорова. Ну, да, в этом… как его… Казакстане, так что ж? Всё ж таки бывшая окраина Советского Союза, сверхдержавы! Значит, тамошние казаки куда цивилизованней полудиких азиатов, бессовестных и бессердечных варваров, крадущих малышек…

– Ах, только бы… – шептал он, не договаривая. – Только бы…

Подобрав оставленную метёлку, он отворил узкую дверь в чулан – и сильно удивился. Там горел свет, заливая стеллажи, на которых теснились бутыли с моющими средствами.

– Неужели я забыл выключить лампочку? – пробормотал дворецкий. – Не-ет… Быть такого не может!

Устроив метёлку в углу, он нагнулся и поднял тонкий батистовый платочек. Новенький, с монограммой леди Бальфур, надушенный… Задумчиво пожевав губами, Альберт принюхался. Да, пахнет «Шанелью № 5», любимым парфюмом леди…

– И что ей здесь делать? – проворчал он, задирая выгоревшие, белёсые брови.

В этот самый момент послышался голос лорда – слегка приглушённый, но ясный, он доходил через продушины, заделанные бронзовыми решетками.

– Послезавтра, Джеймс, вылетаешь в Стамбул. Там пересядешь на самолёт до… Ас-та-на. А уже оттуда доберёшься до… м-м…

– Алма-Ата, – подсказал Мак-Рэшли. – Не беспокойтесь, сэр, я всё сделаю, как надо!

Дворецкий только головой покачал, взглядывая на продушины, где колыхалась серая паутина. Как хорошо слышно…

Опустив глаза на платочек, он отвердел лицом.

Суббота, 26 октября. Полдень

Глазго, Бьюкенен-стрит

Иногда выпадают дни, когда достоинство и знатность лучше спрятать под мешковатым свитером цвета овсянки и потертыми джинсами. Дороти позволила себе даже бейсболку, обжавшую её гладкое каре стального оттенка, зато «леди Бальфур» полностью растворилась в толпе, обратившись сухощавой простолюдинкой, одной из местных клуш-домохозяек, крикливых и недалёких.

Толкнув дверь индийского ресторанчика, она вошла, криво усмехнувшись – Франсуа по-прежнему любит всю эту дешёвую азиатчину. Тяжёлые, причудливые ароматы липли и обволакивали, да так, что в носу свербило, а гортанные выкрики смуглых поваров наводили на память о восточном базаре.

Узнав мужчину за дальним столиком, Дороти решительно двинулась к нему. За минувшие годы Франсуа Перрен изменился мало, и выглядел по-прежнему, как герой нуарного кино – резкие черты лица, волевой подбородок и глаза цвета арктического льда. Разве что заматерел, а идеальный пробор подпорчен сединой. Впрочем, можно же и по-иному глянуть, как на «благородную проседь»…

– Бон жур, – буркнула леди Бальфур, приседая на стул.

– Бон жур, Доротея, – лениво откликнулся Франсуа, не обременённый куртуазностью. Он даже не встал, приветствуя даму.

– Вчера ты мне надолго испортил настроение, – сухо сказала Дороти. – Я узнала, что зря потратила деньги – Элизабет похитили, но она осталась в живых! Может, объяснишь?

Взгляд Перрена потемнел.

– Легко, – молвил он прохладным голосом. – Твоя недоработка, Доротея.

– Что-о?!

– Тише, тише… – процедил Франсуа, и ухмыльнулся, добавив издевательским тоном: – Девчонку спасла любовь! – он тут же вскинул ладонь, как будто отражая гнев соседки. – Не кипятись! Лучше вспомни, кто был няней Бетти. Забыла? Её звали Аяна! Женщина из племени кхампа – того самого, что похитило Элизабет!

– Да причем тут это? – яростно зашипела Дороти. – Я наняла тамошних дикарей потому, что никто лучше них не знал гор! И заплатила им золотом! Через тебя!

Короткая судорога передёрнула губы Перрена.

– Я передал твоё золото, Доротея, – глухо выдавил он. – Но ты не учла одной малости – человеческой привязанности. Аяна не просто нянчила свою воспитанницу, она любила её! И захотела по-своему, по-варварски уберечь девочку от злых демонов. Няня наколола ей тату, вот здесь, – Франсуа хлопнул себя по левому плечу, – под мышкой! – Помолчав, поиграв желваками, он продолжил, выговаривая раздельно и чуть агрессивно: – Я был там, Доротея, и всё видел. Главарь уже вынул свой кривой кукри, острый, как бритва, и тут он увидел татушку… Всё! Эти свирепые горцы, эти отморозки в своих дурацких шляпах, посовещались и дружно сказали мне: «Нет!» Они не станут убивать «свою», а заберут к себе. Можешь мне не верить, но я попытался лично пристрелить Элизабет!

– И что? – вытолкнула леди Бальфур.

– И ничего! – с ожесточением обронил Перрен. – Кхампа, все разом, нацелили на меня свои чудовищные «карамультуки». Даже одна выпущенная пуля оставила бы во мне дыру, куда можно просунуть кулак! А мне моя тушка, ты уж извини, дороже всего на свете.

Зависла вакуумная тишина. Даже шум с кухни не доносился.

– Ты должен исправить свою давнюю ошибку, – проскрежетала Дороти. – Мой дурак отправляет секретаря на поиски его ненаглядной Лиззи. Секретаря зовут Джеймс Мак-Рэшли. Вот фото… – Брошенным козырём лёг снимок – открытое, мужественное лицо, ироничная улыбка, внимательные глаза. – Вылетишь с ним в одном самолете, билет я заказала… Деньги переведу сегодня же.

Удовлетворенно кивнув, Франсуа уточнил с деловитостью клерка:

– Убить?

– Нет! Проследишь за ним, а Джеймс пусть ищет. Если он убедится, что Элизабет давно на том свете, не трогай его. А вот, если он ее найдет, живую и невредимую… Вот тогда уберешь обоих! Ясно?

– Куда уж яснее… – проворчал Перрен, щурясь. – Доротея, ты так боишься, что явится наследница миллионов?

– Я боюсь, – отчеканила леди Бальфур, – что эта безродная дрянь унаследует титул! И пэрство! – Она презрительно усмехнулась. – Тебе не понять, что значит чистота крови!

– Да куда уж нам! – фыркнул Франсуа, подзывая официанта. – Я угощаю, Доротея! Курочка тикка масала ждёт нас! – заметив, как женщина поджала губы, он добавил вполголоса: – Да не волнуйся ты! За мной должок, так что… Довершу начатое. И зачищу по полной!

Глава 1.

Среда, 30 октября. Утро

Мурино, улица Шоссе в Лаврики

Шёл чисто питерский дождь – мельчайшая, противная морось сеялась с небес, но редко кто во дворе раскрывал над собой зонтик. Зачем? Достаточно накинуть капюшон…

Я отворила балконное окно, и выставила руку. Холодные иголочки покалывали ладонь, но намочить, так, чтобы скатывались капли, не имели сил. Потрёшь ладони, а те даже не повлажнели толком.

Усмехнувшись, я засмотрелась на дальние дома – они вставали за путями, за редкой лесополосой и длинным рядом гаражей, расписанных граффити, за широким травянистым лугом – зоной отчуждения ЛЭП. Луг вытягивался в обе стороны, пока его хватал взгляд, но провода, обвисавшие между решетчатыми мачтами, всё портили.

Загудела, прокатываясь мимо, электричка. Поезда всегда гудели именно здесь, напротив моего дома, но не нарочно – просто железнодорожный переезд был совсем рядом, вот и неслись низкие гулкие зовы.

Я прищурилась, вглядываясь в серую дымку измороси. Дома на той стороне выходили на недостроенный проспект Авиаторов Балтики. Ничего, достроят. Первый дом уже складывался из серого бетона, как из кирпичиков лего. Желтые, вытянутые скелетики подъёмных кранов ворочались днём и ночью.

На той стороне – Западное Мурино. Мечта урбаниста – асфальт, высотки, перекрестки… Зелень там как будто под запретом. Нет, кое где деревца попадаются, но все чахлые, одичалые, хилые. Да и зачем истинному горожанину этакий деконструктив? Растут как попало, ещё и мусорят в листопад…

Услыхав детский гомон, я сразу оживилась и выглянула. Прямо напротив дома, занимая сросток кубических объёмов, жил-был детский сад. Позавтракавшая малышня выскочила тратить свою неуёмную энергию…

Малолетки не ходили, а бегали вприпрыжку, не вели чинных бесед, а вопили и смеялись – толстая воспитательница, неподвижная, как снежная баба, была лишней на этом празднике жизни.

Я оттянула рукав кофточки, и часики сверкнули золотыми стрелками. Пора. Мне даже удалось вильнуть глазами, перешагивая порог – смотреть на черную железную лестницу, на аварийный люк вверху, на люк внизу не хотелось совершенно. Всё это уродское оборудование портило настроение с самого новоселья.

«Для твоей же безопасности, детка! Мало ли… Вдруг пожар? А тут – запасный выход!»

Ага… Ну, и к чему тогда стальная дверь в студию, да еще на два замка, если любой отморозок может спокойно спуститься на балкон или подняться на него? Гуляючи!

«Мой дом – моя крепость. Вход свободный…»

– Дурдом, – буркнула я, ожесточенно запирая дверь балконную.

А смысл? Выдавить стекло – не проблема…

«Чего разбрюзжалась, как старая тётка?»

Быстро переодеваясь, я на бегу улыбнулась нервным думкам. Словно и не я здесь отплясывала, когда выдали ключи! Господи, сколько радости было…

Мне даже кажется, что обычный человек не в состоянии понять, какое же это счастье – иметь свой угол! Пусть даже маленькую, тесную студию! А я помню, как искала в детдоме хоть какое-то укрытие – и не находила.

Мы всегда, постоянно были вместе! Вместе ели, играли, учились. В одной спальне ночевали. В кино – строем, на прогулку – всей толпой.

Я зубрила математику, заткнув уши пальцами. Мечтала, прячась на задворках детдома, в буйных зарослях малины.

А когда мне исполнилось восемнадцать…

Наша директриса, милейшая баба Аня, сияя пуще олимпийской медали, вручила мне ключи. О-о-о…

С каким же трепетом я поднималась на десятый этаж обычной высотки… До чего ж колотилось сердце перед запертой дверью…

Ключ повернулся с усилием, масляно скрежеща, и я вошла. И аккуратно прикрыла дверь за собой. Заперла.

И погрузилась в тишину… Полную, вакуумную тишину…

Я была одна. Наконец-то одна!

Могла принять душ – и выйти голой! Да что угодно могла! Ибо впервые в своей жизни обрела личное пространство…

…Сбросив тапки, я обула туфли-лодочки. Это означало, помимо всего прочего, что пешком до метро не пойду точно. Полчаса по асфальту на каблуках? Ну уж, нет уж!

Тонкие «шпильки» нужны для того, чтобы независимо щёлкать по мраморным полам бизнес-центра, ибо человека встречают – и провожают! – по одёжке. И по обувке. «А женщина тоже человек…»

Я насмешливо фыркнула, вторя лёгким мыслям. Гардеробной у меня не было, даже шкафа не стояло… Что кардинально решало проблему выбора – на мне отлично сидел графитовый брючный костюм безупречного кроя, пусть и «Made in China». Купила его с первой премии, и ношу до сих пор. А больше мне носить нечего.

«Бедная Лиза…»

Баба Аня посмеивалась только. «Не заморачивайся, – говорит, – ты у нас высокая, стройная, ноги от ушей. Да тебя хоть в грязном мешке из-под картошки на подиум выведи – хлопать будут до одурения!»

И мне даже в голову не приходило спорить с нею, ибо директриса истину глаголила…

На плечи я накинула кашемировое пальто цвета слоновой кости – вещь дорогую, но статусную. И теплую. Можно весь ноябрь проходить. Да и декабрь с январём, если свитер под низ надеть…

Всё, резерв времени исчерпан! Быстро процокав в коридор, я заперла дверь на четыре оборота, и выскочила к лифтам. Вообще-то, мне нравится спускаться по ступеням, но когда цейтнот…

Дверцы разъехались, шурша. Я впорхнула в кабину и мимолетно поздоровалась с соседом откуда-то сверху, мужичком не первой молодости, что тужился втянуть живот.

«Увы, скуф, попытка не засчитана!»

Отвернулась, и стала следить за красными цифрами на табло – они таяли в «обратном отсчете». 10… 9… 8… 7…

Сказать, что я привыкла к пристальному вниманию сильного пола, нельзя. Мне бывает приятно восхищение мужчины, но гораздо чаще я улавливаю трусливое вожделение. Да и не в этом же дело. Просто моя девичья шальная дурь слишком рано заместилась умом и сообразительностью.

Ах, сколько их, глупеньких бабочек-очаровашек, летело на огонь пленительных страстей – и обжигало крылышки! Мечтали о принце на белом «Мерседесе», а получали спесивого хама. И жарились долгие годы «у быта на его сковороде»…

Может, и впрямь, женщине достаточно быть красавицей, чтобы исполнить свое предназначение, а вот стать умницей – лишняя опция?

«А в чем мое предназначение? – мелькнуло в голове. – Родить ребенка? Или – чего уж там! – двоих-троих? И стать тенью для мужа? Удобным фоном, на котором тот будет блистать – в полной уверенности, что порядок в квартире наводится сам собой? Грязные рубашки сами стираются, гладятся и вешаются на плечики… Обеды и ужины готовятся по щучьему велению, а горы грязной посуды отмывают домашние эльфы… Спасибо, не надо мне такого счастья!»

Я покинула парадное, стараясь не слишком крутить попой, и свернула за угол. Еще один бонус моего ПМЖ – остановка рядом.

Здесь ходят маршрутки под 563-м номером – обычные автобусики, вроде старого «ПАЗа». В часы пик, утром и вечером, маршрутки еле тащатся в пробках – пешком быстрее доберешься – но днем челночат исправно: только одна отъедет, уже другая подъезжает.

Мне пришло на ум, что Восточное Мурино, хоть и выглядит не таким ухоженным, как Западное, всё же чуточку человечнее, что ли, душевней. Тут протекает мутная Охта, зеленеют два парка, вызванивают колокола старинной церкви, а у подножия стеклянно-бетонных призм в тридцать этажей теснится «частный сектор» – избы и коттеджи вразброс.

Правда, вид с остановки открывался на «троечку». Левее высятся многоэтажки, размалёванные жуткими гигантскими ромашками, а прямо передо мной распахивался пустырь – запущенный, заросший бурьяном, ивняком и березками-прутиками. Он так и тянется до самой Охты, прибиваясь к роще вдоль реки, а на том берегу глыбятся дома Нового Девяткино.

– Мама, мама! – запищала девочка в очереди, дергая за руку полную, заторможенную женщину в расстёгнутом пуховике. – Автобус идет!

– Вижу… – отстранённо проговорила мать.

Маршрутка подъехала, лихо притираясь шинами к поребрику. Как всегда… Пол-автобуса деревенских, из Лавриков.

Я поднялась в грязноватый салон и сунула смуглому, чернявому водителю «карточку» – так питерские называют проездной. Валидатор сыто пикнул, и я села у окна. Поехали…

Странно, но внутри никакого волненья. У меня сегодня собеседование, а я совершенно спокойна и даже рассеяна. То воспаряю до философических вершин, то остаюсь в нашем «подлунном земноводном мире». А порой как будто пролистываю семейный альбом…

Мои губы дрогнули, но усмешка вышла кривой.

Мне нечего листать – и это самое горькое в жизни. Если мои родители живы, и я увижу их, то вряд ли узнаю. Они для меня как бы бесплотны. Вертятся в голове расплывчатые, сновидные образы, но лица не сохранились в памяти. Помню только, что мама звала папу «Павлом», а меня – «Лизой». Так и записали в паспорте: «Елизавета Павловна Вронская». Фамилию мне баба Аня дала, она просто обожает Толстого…

Вот так и живу…

Убогая.

А сироты всегда ущербны. Ведь они лишены и семьи, и любви, и ласки, и домашнего уюта, и самого дома. Не жилища, нет, а убежища. Приюта, где тебя всегда поймут, поддержат, отдадут всё – и никогда, ни за что не предадут.

Да, детдомовским положена жилплощадь, и я её получила. Спасибо бабе Ане – выбила. А сколько слёз выплакано, сколько тоски изведано… Как утолишь печали?

Самой создать семью – настоящую, крепкую, любящую, чтобы всем в ней было тепло? Да, это цель верная, но согреюсь ли я сама?..

…Маршрутка покатила мимо огромного приземистого депо, выехала на извилистую Английскую улицу, потом на широкую Центральную, свернула на Вокзальную, и остановилась у метро «Девяткино».

Раньше станция называлась «Комсомольской», но либеральные сердца требовали перемен. Раньше…

Ну, много чего было раньше, в великую «эпоху застоя». Сама видела на старых фотографиях, как у входа в ленинградское метро светится красным обычная литера «М». Поклонников Цоя передёрнуло, и они изуродовали «совковую» букву, заодно поменяв её зовущий жаркий цвет на подмороженный синий.

«Знаешь, на что похоже? – фыркала баба Аня. – На… Хм… Ну, в общем… Кверху ка́ком!»

Смутно улыбаясь, я спустилась в гулкий переход – самое людное место в Мурино. Сюда сходится народ из обоих микрорайонов, спеша в метро или на электричку – и сталкивается с толпой прибывших да понаехавших. Всегда тут толкучка, с раннего утра до глубокой ночи.

Я свернула к метро, поднимаясь по широкой лестнице, и толкнула стеклянную дверь. Шум, гам, суета сует…

Иногда я стесняюсь прикладывать свою «карточку» к экранчику турникета – он тогда высвечивает не оставшуюся сумму, а сколько мне еще дней кататься от щедрот. Стыдновато. Зато экономно.

Поезд подали сразу – он подлетел, звеня и воя, сверкая окнами пустых вагонов, и разом отворил жадные двери. Я вошла, храня надменность на лице, и присела с краю диванчика.

Вообще-то, высокомерие в вагоне метро – это производное комплекса неполноценности. Всем этим девицам с силиконовыми губами и ногтями длиною в лезвие перочинного ножика унизительно ехать в гуще «пипла», а не в салоне «Майбаха» или «Бентли».

«Я не такая, я жду трамвая…»

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Гражданский проспект».

Тот же день, позже

Санкт-Петербург, площадь Конституции

Я доехала до «Техноложки», пересела и вышла на «Московской». Отсюда до «Лидер-тауэр» ровно километр по прямой, но туфли жалко, лучше доехать на такси.

И с уровня тротуара, и из окна желтой «Тойоты» с шашечками башня «Лидер» была видна просто замечательно – довольно нелепый параллелепипед торчал в гордом одиночестве, как памятник чьим-то понтам.

В Москва-Сити таких башен, по крайней мере, кучка, они там дыбятся, пародируя даунтауны штатовских мегаполисов, хотя зачем небоскрёбы златоглавой, неясно. Просто, чтобы доказать: мы тоже могём?

А уж Питеру все эти «тауэры» точно ни к чему. У города иная, имперская skyline – линия города – как у старого Лондона или Парижа. Понятно, что квартал Дефанс схоронил великолепие «прекрасной эпохи», и чёрно-белая столица Франции давно не стоит мессы. Да и китчевая «шишка» Мэри-Экс – отличное надгробие для старой, доброй Англии.

И что теперь? Настал черёд почить достоинству и славе Петербурга?

«А куда он денется? – подумалось мне. – Эпоха комиссаров ушла, вернулись времена помещиков и купцов, заводчиков и фабрикантов…»

Расплатившись, я вышла и зашагала к башне в сорок два этажа, первому зданию, что стало выше городской доминанты – Петропавловской крепости. Ну, недолго музыка играла – «веретено» газпромовского «Лахта-центра» переросло «Лидера» вдвое…

Мне даже смешно стало: гневно обличаю капитализм, а сама иду устраиваться на работу к буржуинам! А что делать? Жить-то надо…

Лифт вознёс меня на тридцать третий этаж – в удел Николая Ильича Шерера, «владельца заводов, газет, пароходов». Мнение о нём я составила, как о человеке властном и напористом. Николай Ильич прошёл огонь, воду и медные трубы «святых девяностых», но мне он больше всего напоминал не акулу бизнеса, а купца 1-й гильдии – крутого, сурового, основательного, как валун.

Честно говоря, когда я отправляла резюме в «Шерер Групп», то не ожидала продолжения после официальной отговорки «Мы вам перезвоним». Перезвонили…

…А жизнь в офисе кипела и выкипала – «манагеры» гнули спины за компами, принтеры выли дуэтом с кофе-машинами, а заполошные ассистентки бегали, разнося эспрессо – дробное стаккато их каблучков выколачивало жёсткий ритм здешних будней.

– Милочка, вы кого-то ищете? – послышался сиплый голос.

Я развернулась к пожилой даме с седыми кудряшками – Мэри Сью на пенсии – но чувствовалась в ней и некая мягкая стать. Упакованная в строгий серый костюм поверх белоснежной блузки из натурального шелка, она смотрела на меня с безупречно вежливой светской улыбкой, пальцами касаясь тонкого белого шарфика, замотавшего шею.

– Горло? – ляпнула я.

Дама вздохнула, кивая.

– Простыла… Или Эвелина заразила.

Наш нечаянный разговор был настолько прост и сердечен, что я смешалась.

– Извините, ради бога! – вырвалось у меня. – Я на собеседование.

– А-а… – завела дама. – Это как раз к Эвелине, нашему HR-менеджеру. Только эта… хитрая бацилла отлёживается дома, мёдом лечится и малиновым вареньем! – Приметив на моем лице следы разочарования, она улыбнулась. – Не переживайте, милочка, я за неё! Меня зовут Софья Александровна Берс.

– Очень приятно. Елизавета Вронская.

– Пойдёмте, Елизавета, побеседуем… Время – самый дорогой актив, не будем его разбазаривать.

Мы в ногу процокали в небольшой, но светлый кабинет. Панорамное окно в пол, стол из цельного морёного дуба, неудобные дизайнерские кресла, и картина на стене, в простенькой металлической рамке – удачная копия Писсарро, «Бульвар Монмартр ночью».

– Присаживайтесь.

Мы обе уселись одновременно, только по разные стороны антикварного стола. Софья Александровна нацепила очки и пролистала мои документы.

– Маркетинг и бизнес-аналитика… – бормотала она. – Аудит и комплаенс… Вижу, вижу… Ну-у… Опыта у вас маловато, конечно. Вы проработали где-то год, да?

– Полтора, – быстро ответила я. – Почти.

– Вижу, вижу… А как у вас с языками?

– Английский и китайский.

Софья Александровна с интересом глянула на меня поверх тонкой золочёной оправы.

– И как владеете, барышня? – спросила она на приличном мандаринском диалекте, назвав меня, вообще-то, «сяоцзе» – «милочкой».

– Свободно, цзинли,1[1]– мой голос звучал с почтительной уверенностью.

Насчет языков я не беспокоилась – английский и китайский были мне знакомы с детства, хоть это и стало понятно далеко не сразу. А уж каким образом мне удалось выучить «инглиш» и «путунхуа»… Знать не знаю, ведать не ведаю.

В этот момент дверь в кабинет открылась, и в гости зашёл молодой мужчина в стильном костюме от «Бриони» – высокий, широкоплечий, с открытой улыбкой на узком, породистом лице. Его серые, стального оттенка глаза светились озорной лукавинкой, как у мальчишки-сорванца.

– Тётя Соня, я вас приветствую! – воскликнул он, тщательно просканировав меня от ушей до щиколоток. – Здра-авствуйте, девушка… – в мужском голосе зазвучала бархатистая хрипотца. – А где Эвелина? – гость перевёл взгляд на хозяйку кабинета.

– Болеет Эвелина, – заворчала «тётя Соня», вороша бумаги.

– А-а… Ясно… – незнакомец учтиво откланялся.

Остро глянув на меня, Берс неласково усмехнулась.

– Артём Николаевич пожаловать изволил, – пропела она по-китайски, ловко соблюдая тоновый рисунок. – Хозяйский сынок и наследник. Капризен, избалован женским вниманием… Чуть не сказала: «Истинный ариец, характер нордический»! – скупо улыбнулась она, переходя на русский. – Будьте осторожны, сяоцзе, он заглядывал не ко мне…

– О! – я отмахнулась с завышенной долей самоуверенности. – В мои планы пока не входят амурные увлечения, а уж тем более – служебные романы!

– У вас чудесный выговор, милочка! А какие диалекты вы освоили?

– Пекинский, он же мандаринский, нанкинский и кантонский.

– Очень, очень хорошо! – энергично кивнула Софья Александровна. – Тогда вам прямой путь к Магде, в отдел внешних сношений. Начнёте… с младшей ассистентки. – Она понимающе усмехнулась. – Разочарованы? Не стоит. А то, что я предлагаю вам столь рядовую должность, вовсе не значит, что вас не ценят в нашей компании. Таков приказ Николая Ильича – всякий, кто хочет занять высокий пост, должен пройти весь путь наверх, с самых низов. Зато вы будете сразу приняты в штат, без испытательного срока. Можете смело рассчитывать на восемьдесят тысяч «чистыми». А там… – «цзинли» тонко улыбнулась. – Как покажете себя.

– Ну-у… ладно, – мой голос дрогнул. – Я согласна.

– Вот и отлично! – бодро заключила Берс. – Когда сможете приступить?

– Прямо с утра, Софья Александровна! – гибко поднялась я, цепляя голливудскую улыбку. – До свиданья!

– Цзай цзиень, сяоцзе…2[2]

Пятница, 8 ноября. День

Алма-Ата, улица Гоголя

Мак-Рэшли не «раскачивался» ни единой лишней минуты. Как только «Боинг» в ливрее «Туркиш Эйрлайнз» сел в аэропорту Астаны, Джеймс задержался всего на полчаса (перекусить в дешевой ресторации, давясь кофе из автомата), и первым же рейсом вылетел в Алма-Ату.

Откровенно говоря, он не слишком верил в успех своей миссии, но торжественно поклялся самому себе выяснить, что же сталось с «маленькой мисс». И вовсе не из преданности старому лорду, не из чувства долга.

Просто Джеймса тронуло несчастье семьи Бальфур. Он видел, во что превратилась Мэри, как рано поседел Пол. О, да, им всем не принесет счастья известие о том, что их милая Лиззи не дожила до нынешних скорбных дней, но пусть хотя бы утихнет мука неизвестности!

Каково это – годами маяться, не зная даже того, жив ли твой ребенок? То винить себя в гибели дочери и внучки, то страдать из-за того, что девочка, возможно, не погибла вовсе, а живет – невыносимой сиротской жизнью, нищая, беспомощная, одна против всего холодного и жестокого мира, а семья не может ни помочь ей, ни спасти, ни уберечь!

И Мак-Рэшли храбро окунулся в омут тайн и загадок. Сгоряча, он принялся искать методом тыка, но, подостыв, стал размышлять – и действовать обдуманно.

Джеймс заглядывал в редакции газет, совался в клубы фотографов-любителей, не гнушался подходить к старичкам с древними камерами, и показывать фото Элизабет.

И вчера ему повезло. 7-го ноября, в полузабытый праздник, Мак-Рэшли всё утро провел на площади, некогда носившей имя Ленина. Там-то они и встретились, секретарь лорда Бальфура – и пожилой, осанистый мужчина, не побоявшийся надеть советские ордена. Заслуженные награды гордо сверкали на его простеньком пиджаке под распахнутой курткой, а с крепкой шеи свисал на ремне фотоаппарат «Zorki».

– Товарисч, – несмело обратился к нему Джеймс, – восможно, вам исвестен автор этого снимка?

«Товарисч» всмотрелся, и прогудел:

– Еще бы не известен! Это же моя фотография! А вы кто, вообще?

– О, рад! Очень рад! – воскликнул Мак-Рэшли, и заторопился: – Я послан, чтобы найти следы этой девочки! Ее похитили двадцать лет назад… все думали, что она погибла, и вдруг – это фото! Ваше фото с границы Казахстана и Китая! Родители девочки очень богаты, они выплатят вознаграждение… Они…

Тут орденоносец резко повел рукой, рокоча:

– Остынь, мистер! Или ты мсье? Ну, не важно… Отойдем.

Они устроились на лавке под карагачем, и старый фотограф упёр руки в колени.

– Значит, так… – веско сказал он. – Вознаграждение… Этим ты ваших папарацци прельщай, а мы за горе денег не берем. Тебя как звать-то?

– Мак-Рэшли, – быстро назвался «мистер», – Джеймс Мак-Рэшли.

– А меня Степанычем зови. Так вот, Джеймс… Ну, во-первых, это не с китайской границы, а вовсе с киргизской. Якобы беженцы из Афгана, но уж больно смуглы! Где, ты говоришь, похитили девочку?

– В Бутане! – выпалил Мак-Рэшли.

– Во-во-во! – суровым прокурорским тоном отозвался Степаныч. – Недаром они фотаться не хотели, а девочку я случайно снял, уж больно не похожа на индуску! И не просто так снял, а для газеты… – он хмыкнул, качая головой. – Вот, как чувствовал! Их там пятеро было – две женщины и трое мужчин. Девочка – шестая. Вроде как, все из афганского клана али-хель. В тот же самый день… а была середина мая… они настрочили заявы – хотели получить вид на жительство. И очень оперативно получили – видать, подмазали, кого надо – это здесь сплошь и рядом. А я… Ну, не то, чтобы следил за ними… Знаешь, такое ощущение было, что и я за них в ответе! М-да… А они, где-то в начале лета, на север подались, в Павлодар. Ага. Я уж и думать о них забыл, когда мне осенью в редакцию позвонили из тамошней газеты – коллеги мою заметку про беженцев перепечатывали. Звонят, и говорят – так, мол, и так, четверо «афганцев» переженились, купили дом на две семьи и живут-поживают, добра наживают. А пятый, самый старый, по имени Джавдет, в Россию подался вместе с девчонкой – ну, как бы внучкой… – По-стариковски пожевав губами, фотограф шлепнул по коленям. – Вот такая история, Джеймс.

– Спасибо, Степаныч! – выдохнул Мак-Рэшли.

– Да не за что, – хмыкнул его визави, и серьезно добавил: – Ищи, Джеймс! Кто ищет, тот всегда найдет.

– О, да! Да! – шептал впечатлённый секретарь.

Первая удача невероятно взбодрила его, он почти уверился, что отыщет Лиззи, и следующий этап его квеста – Павлодар…

…Расставаясь, русский и шотландец обменялись номерами телефонов и адресами электронной почты. Мак-Рэшли покидал бывшую площадь Ленина стремительной поступью, полный сил и надежд, и даже внимания не обратил на подержанную, неказистую «Хонду», что преследовала его всю неделю, постоянно маяча на краю внимания.

Джеймсу было не до того – он напал на след, он бросился в погоню за прекрасным призраком, он шагал и шептал, дергая губами в улыбке:

– Лиззи, ты жива, я знаю! Лиззи, я иду за тобой, и я обязательно – слышишь? – обязательно найду тебя!

Глава 2

Понедельник, 11 ноября. Утро

Санкт-Петербург, площадь Конституции

Рано-рано утром китайский смартфон будил меня. Просыпалась я раньше – гляну, сколько мне осталось вылёживаться, и дремлю в ожидании сигнала…

«Подъём!»

И начинается будняя карусель…

Стеная и хныкая, встаю, быстренько завтракаю, собираюсь, крашусь – лёгкий макияж подчеркивал высокие скулы и глубину моих синих глаз – и топаю пешком до метро.

Асфальтированной тропой вдоль путей, мимо просыпающихся домов, мимо «Ленты» и смешного автовокзала – кассу втиснули в списанный «ЛиАЗ», осаженный на бетон и закрашенный в весёленький оранжевый цвет…

Дорога занимала минут двадцать ходу – это была моя утренняя зарядка. Да и выбора особого нет – времени и нервов в пробках потрачу больше. А так, пройдёшься – и как будто оживаешь, без того противного сонного оцепенения, которое не растворяется ни в каком кофе, даже самом крепком.

Правда, толпа в метро… Непроходимая! Утренний человечий отлив – всё Мурино рвётся в Питер, на работу или на учёбу. Лишь на «Площади Восстания» становится малолюдней. Можно даже присесть, если повезёт.

В вагоне я принципиально не доставала телефон – мало было желания выглядеть еще одной сутулой горгульей, что усердно чатится, долбясь в экранчик накладными когтями…

Я не зависела от гаджета – мне было, чем думать. И о чём. А заменять настоящую жизнь электронной копией… Ну, глупо же, верно?

На работу лучше являться пораньше – это правило я усвоила давно, еще когда устраивалась помощником администратора на четвертом курсе. Нужно иметь хотя бы небольшой резерв минут, чтобы привести себя в порядок – и посидеть в недолгом покое, прежде чем закрутиться в нервотрёпке и суете буден…

…Я приложила пропуск, кивая мордатому охраннику, поздоровалась с девчонками на ресепшене – и окунулась в гомон, писк и клацанье опенспейса, похожего на лабиринт, где все прятались в своих загородках. Опять детдомовский вариант – ноль приватности… Зато, если в понедельник кто-нибудь чихнет, к пятнице весь отдел сморкается!

Я торопливо прошла «к себе» – у меня был отдельный стол, компьютер с инвентарным номером, размашисто выведенным маркером на мониторе, и дешёвенькое кресло, гадское седалище, которое постоянно опускалось чуть ли не на уровень детского горшка.

Ассистенткам не положены отдельные кабинеты. Впрочем, и за столом меня видели редко – я чаще бегала, чем сидела. Таскала входящие с исходящими или кофе для Магды, звонила и слала по «мылу», мило улыбалась инвесторам в переговорных…

Принеси-подай.

Во включенном компе тихонько загудел вентилятор… и креслице подо мной плавно осело вниз.

«Гадская сидушка!»

Я раздраженно привстала, дергая рычажок – сиденье с лязгом подпрыгнуло, как норовистый конёк-горбунок.

«Как же мне всё это надоело…»

– Привет! – на полупрозрачную перегородку облокотилась Наташа, ассистентка из юротдела. – Укрощаешь мебель?

– Замучало уже! – пожаловалась я. – Сижу вся в напряжении, как дура какая-то! Чуть что – сразу на уровень плинтуса.

– А что ты хочешь? – понимающе улыбнулась юристка. – Кожаные кресла нам по статусу не положены… Слушай, Айвен с утра звонил, спрашивал у меня твой номер. Оч-чень ты его впечатлила этой своей идеей… с блокчейном!

– У-у-у… – завела я, изображая разочарование. – Так это не мои внешние данные его впечатлили? И не мое духовное богатство? А я-то думала…

Наташа захихикала.

– Да понравилась ты ему, понравилась! Очень даже, я же вижу. Просто он ни за что в этом не признается – скрытный до ужаса. Будет молчать, как партизан!

– Ну, ладно, – улыбнулась я, – дай ему номер… Слушай, а почему – Айвен? Вот, обязательно надо с каким-нибудь… этим… айтишным извратом! Ну, Ваня и Ваня, подумаешь…

– Да не, он нормальный парень, – вступилась Наташа. – Просто у него ник такой – Ivan. Европейцы, как начали по аудио, так только и слышно было: Айвен, да Айвен! Все и привыкли.

– А-а… Ну, ладно, прощаю, – смилостивилась я.

– Ой, моя идет! – Наташа отпрянула от моей клетки, и торопливо бросила на прощанье: – Пока-пока!

– Пока, Наташ.

Я опасливо присела, и щелкнула «мышкой». Раскладывать «Косынку» или зависать в соцсетях мне было неинтересно, лучше попрактиковаться – зря я, что ли, вечерами на курсы кодинга ходила? Уж какой из меня выйдет финтех-аналитик, не знаю, но я буду очень стараться…

Сегодня происходило что-то невероятное – десятый час уже, но пронзительный голос Магды Колицкой не сверлит мне центральную нервную, а я сижу на попе ровно.

– Ли-иза-а!

«Явилась…»

Я защелкала клавишами, пряча следы преступления, и вскочила по стойке «смирно».

– Я здесь, Магда Казимировна!

Начальница в дорогом деловом костюме и с кожаным портфелем влетела в общий зал шипящей кометой, пуская перед собой удушающую волну селективного парфюма.

– Сколько раз можно повторять, – забрюзжала она, – просто Магда!

– Да… Магда, – послушно повторила я. – М-м… Принцип «сяо»…

– Ты как будто всякий раз подчеркиваешь, что я на десять лет тебя старше!

– На девять, – внесла я поправку, и прикусила язык.

Думаю, наша взаимная неприязнь выросла и распустилась на почве ее комплекса неполноценности – Магда переживала из-за маленького роста и широкой кости. Не распухнуть в «смешарика» ей было куда трудней, чем «длинноногой дылде»…

Глянув на меня с негодованием, она резко скомандовала:

– В третью переговорную!

Я схватила планшет и придала себе ускорения.

– Ждём самого Ли Гуанчана из «Цыфэй экспортс», – пыхтела Колицкая, догоняя, – там контракт на миллионы долларов! Поняла?

– Да, Магда… А мне что делать?

– То, что у тебя лучше всего получается! – отрезала «ведущий специалист отдела внешних сношений». – Сидеть, кивать и улыбаться. Молча!

Я проглотила ее «рекомендацию». Ни слова не сказала, но сделала зарубку на памяти.

Гены ли тому виной, или детдомовское воспитание, но мои мягкость и покладистость… Как бы тут выразиться… Они были для меня чем-то вроде крема, прячущего морщинки. А так-то у меня «характер нордический, выдержанный»! Даже в секцию, помню, записалась, классе в пятом, и года три ходила – только не на художественную гимнастику или бальные танцы, а на кун-фу.

И Магдочке я еще припомню… Нет, бить не буду! И пакости заугольные – тоже не мой метод. Просто выставлю однажды счёт – за всю эту «бабовщину», за сумму мелких унижений…

…Пропустив Магду вперед, я вошла следом. В переговорной пахло дорогим табаком, кожей и большими деньгами. Ассистентки порхали, выставляя на длинный стол из красного дерева бутылочки воды премиум-класса и стандартные букетики цветов, аккуратно раскладывая контракты – рябящие простенькими горизонталями кириллицы или затейливыми вертикалями иероглифов – и фирменные блокноты.

Топча стерильный блеск карельского мрамора, я скромно присела с краю, перехватывая прямой тяжелый взгляд Шерера.

Играть «серую мышку» с этим человеком мне не хотелось – поклонилась слегка, не опуская глаз, подпустила к губам улыбку…

Николай Ильич кивнул мне запросто, как своей. Могутный, налитой здоровьем, внешне он напоминал не бизнесмена, а деревенского мужика – работящего, справного, но не простодушного, себе на уме.

К Шереру подсела Софья Александровна, и тот на неё сразу накинулся:

– А ты почему на работе? Я же сказал: лежи и лечись!

– Не лежится мне, Ильич, – еле прошептала Берс. – Температуры нет, только голос пропал… Так мне ж не петь.

– «Не петь…» – передразнил ее Шерер, и буркнул: – Уволю когда-нибудь!

Софья Александровна мягко улыбнулась, а Магда, словно контрапунктом, доложила с холодным напряжением в голосе:

– Мы готовы, Николай Ильич.

Шерер расслабленно кивнул, и тут повалили граждане КНР. В принципе, я уже привыкла к китайцам – каждый божий день туристы из Поднебесной буквально ломились в рестораны на сорок первом этаже, оккупируя скоростные лифты.

Но те, что сейчас входили в переговорную, не выглядели разболтанной и шумной экскурсией – спокойные, полные достоинства, они вежливо кланялись – как будто чувствовали за собой крепкий тыл, Великую Стену.

Обе стороны дружно представлялись, зубасто улыбались, но внимательные взгляды уже скрещивались в неслышных дуэлях. Прямо напротив Шерера воссел Ли Гуанчан, выходец из Гонконга, но не светлокожий, как все южане, а смуглый. Резкие черты его лица, словно рубленые топором, так и просились чеканным профилем на монету, а глаза с легчайшей раскосинкой то щурились, выдавая работу мысли, то ширились, словно в детском изумлении.

– Добро пожаловать! Уэлкам, так сказать… Ниньхао!

Дипломатические расшаркиванья быстро перешли в деловые обсуждения, и вот тут мне стало неуютно. Товарищ Ли говорил на изысканном кантонском наречии, а Магда плохо его разумела.

И дело вовсе не в сложности «китайской грамоты». Да, в официальном пекинском – или мандаринском – диалекте всего четыре тона, а в кантонском их девять, но суть была иной и крылась в самой лексике: Гуанчан пользовался множеством простых односложных слов, имеющих уникальное значение, но в «мандарине» они вообще не использовались!

Уверена, Магда без труда перевела бы письменный текст, а вот устную речь она понимала с пятого на десятое – и запаниковала. Я видела, как тряслись ее губы, как в глазах разрасталось тоскливое ожидание краха. Однако эта дура вместо того, чтобы отступить, перешла в наступление.

Уж на что китайцы жёсткие переговорщики, но Колицкая, в своей истеричной агрессии, вытоптала все «красные линии».

Я переглянулась с Берс, увидала ее округлившиеся глаза, и поняла, что надо действовать самой, больше просто некому.

Пару минут я колебалась, опасаясь дикой реакции Магды на свою «самодеятельность», но переговоры приняли и вовсе скверный оборот. Китайцы встревоженно шептались, а темная физиономия Ли Гуанчана затвердела, превратившись в маску, вырезанную из барбарисового дерева. Жили только глаза, выплескивая отчаяние и гнев – хозяин «Цыфэй экспортс» терял мянцзы… Терял лицо.1[3]

Нам этого не усвоить, а у китайцев целый культ «лица», и ему тысячи лет! И тут весь смысл даже не во внутреннем самоуважении, что понятно для нас, а во внешнем одобрении.

Веками для китайца было важно, чтобы его «мянцзы» безукоризненно соответствовало общественным нормам. «Потеряешь лицо» – и станешь изгоем среди своих, утратишь статус, поддержку и связи. А Колицкая…

Нельзя, ну, нельзя было говорить, будто бы Ли отказал нам в чём-то, да еще и публично! Китайцы вообще избегают слова «нет»! Даже если они категорически не хотят иметь с вами дел, то самое резкое, что можно от них услышать, прозвучит так: «Это в принципе возможно». Или еще завуалированней: «Мы подумаем над этим…»

А уж критиковать, как Магда… И не намеком, а прямо, открыто, в лоб… Распоследнее дело.

И я встала. Уловила загнанный взгляд Гуанчана – и низко, учтиво поклонилась.

– Досточтимый Ли Сяншэн,2[4]– шелестел мой голос, – наша ничтожная компания приносит вам глубочайшие извинения за неподобающий прием. Остаюсь в робкой надежде, что скромный чифань в вашу честь скрасит полдень, наполненный благими деяниями!

Ах, как оживился Ли Гуанчан! Какая блаженная улыбка перетянула его лицо! Поднявшись, он поклонился, с трудом скрывая громадное облегчение.

Одним ухом я слушала цветистые обороты, на которые не скупился владелец «Цыфэй экспортс», а другим вбирала едва доносившийся шепот Берс, толковавший для Шерера:

«Девочка спасла… терял лицо… никакого респекта…»

Мои руки дрожали, но в душе разливалось спокойствие – я поступила, как должно. Если меня выгонят, значит, так суждено.

На Колицкую я даже не смотрела – та сидела, как пришибленная.

Китайцы, возбужденно переговариваясь и собирая бумаги, обсуждали подписание контракта и близящийся «чифань», а тут и Николай Ильич заворочался в кресле. Грузно поднявшись, он переспросил у Софьи Александровны:

– Как? – услыхав моё имя, он кивнул и обратился прямо ко мне, в упор не видя Колицкую: – Лизавета! Пойдёшь с нами, ты мне будешь нужна на банкете.

– Да, Николай Ильич, – чопорно ответила я, упруго вставая.

– Вс-сё! – прошипела Магда мне в спину. – Я не знаю, что с тобой сделаю…

– Иди в попу! – вежливо ответила я, и последовала за Шерером.

Там же, позже

Стейка прожарки medium rare мне хватило на весь фуршет. От спиртного я благоразумно отказалась, и тогда лично Артём свет Николаевич угостил меня чашкой кофе «по-вьетнамски».

– Представляешь, они так и пьют дорогущий копи-лувак – со сгущенкой! – оживленно балаболил он, открывая мне врата истины.

– Да неужто? – неумеренно поражалась я, но Артём не замечал иронии.

– Да-а! А кофе отменный, согласись! – он изобразил неземное блаженство, глотнув из своей чашки. – У вьетнамцев какая-то секретная технология…

– Никакого секрета, – коварно усмехнулась я. – Во Вьетнаме водятся такие милые зверьки – мусанги, их еще называют пальмовыми куницами. Они мелкие, размером с кошку – лазают по кофейным деревьям и поедают созревшие ягоды… А вьетнамцы потом выковыривают непереваренные зёрна из их помёта. Да ты пей, пей!

Бедный Тёма позеленел, и слабым голосом сказал:

– Как-нибудь… потом. Да и… отец на нас смотрит…

– Боишься, что папа в угол поставит? – прищурилась я.

Мажор повернулся уходить, но замешкался и обернулся ко мне с бледной улыбкой.

– А ты ершистая! Люблю таких!

Я демонстративно, смакуя, допила свой кофе, и Тёму едва не стошнило. Глядя, как поспешно удаляется Шерер-младший, приблизился Шерер-старший.

– Приставал? – коротко поинтересовался он, покачивая в руке стакан. В стакане плескалось нечто янтарное – то ли коньяк, то ли виски.

– Да нет, – беспечно улыбнулась я.

– Оболтус, – буркнул босс, и отпил, морщась. – Это чай «Нести», – объяснил он без охоты, и вздохнул: – Сердце… Эх, Лизавета… Молодчинка! Я даже завидую твоим родителям!

Во мне всё сжалось.

– Очень жаль, Николай Ильич, но мне неизвестно, кто мои родители и где они, – молвила я ровным голосом.

– То есть? – нахмурился мой визави.

– Я детдомовская.

– Ах, вон оно что… – затянул Шерер. – Тогда понятно… Не извиняюсь за свои слова, Лизавета, потому как сам оттуда! М-да. Грудничок-отказничок… – его губы болезненно скривились. – Из роддома – в дом малютки, а оттуда в детский дом… А как восемнадцать стукнуло, в армию забрали. Два года в Афгане… Исполнял «интернациональный долг»! – Помолчав, он заговорил деловито, как будто стесняясь откровенности: – Ты извини, Лиза, но правила тут для всех одни. Повысим тебя, конечно, будешь у нас не ассистенткой, а младшим менеджером… Пристроим тебя в финтех, к аналитикам. А премия за мной!

Среда, 13 ноября. День

Эдинбург, Циркус-лейн

Спальня пахла лавандой, старыми книгами и дорогим парфюмом. Тяжелые изумрудные шторы горничная раздернула с утра, и к неяркому свету солнца примешивался успокаивающий зеленистый оттенок.

Мэри Бальфур сидела напротив огромного резного трюмо, безвольно свесив руки, и смотрела на свое отражение.

«Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи…» – припомнила она, и усмехнулась.

Урождённая Облонская, она была бойкой, смешливой девчонкой, хоть и жили они с матерью бедно. Зато все стены в тесной двушке на Петроградке прятались за книжными шкафами, а больше всего романтичная и наивная Маша Облонская любила сидеть вечерами рядышком с мамой – и читать вслух. Пушкина, Лермонтова, Блока…

Да они и с Полом познакомились в библиотеке! «Просто встретились два одиночества…» Два искусствоведа.

Маша дописывала диплом, а Паша разбирал «Белые ночи» Достоевского… Хотя нет, Пашей смешной шотландец стал позже, когда она его познакомила с мамой.

«Пол? – изогнула бровь Облонская-старшая. – Павел, значит… Проходите, Паша, я как раз борщ разогрела!»

И пришлось «достопочтенному сэру Полу» отведать самый знаменитый русский суп, да еще и «сутошный»…

И как-то закрутилось всё, завертелось, цепляясь одно за другое. Они гуляли по Питеру, по тем самым местам, где когда-то бродил Раскольников… Целовались в Летнем саду – все на них смотрели, а Маше не было стыдно…

А потом Паша явился к ним домой в строгом костюме, при полном параде – просить у мамы руки ее дочери.

Девчонки-однокурсницы страшно завидовали, а её всё пугало – и дальняя дорога, и чужая страна, и лорд Бальфур, засевший в своем замке. Ирония судьбы – именно старый лорд всегда защищал робкую невесту сына от нападок зловредной свекрови. А когда родилась Лиззи, на башнях трепетали флаги, а Мун, бравый унтер Шотландского гвардейского полка, палил из старинной бомбарды…

И однажды всё рухнуло. В никуда.

Жизнь покинула и замок, и этот элегантный георгианский особняк в районе Стокбриджа.

Лизочки больше нет. Вообще нет.

Только вот как вычеркнуть дитя из памяти матери? Как свыкнуться с утратой? А никак…

Да, за несколько лет острота горя притупилась, душа устала корчиться. Маша Облонская привыкла жить-поживать, как Мэри Бальфур, пробовала даже в свет выходить, но бросила.

Это было невыносимо – болтать о пустяках и фальшиво улыбаться, когда радости больше нет! И не будет.

Десять лет назад… Медленно ведя расческой по распущенным волосам, Мэри задумалась, и рука с гребнем замерла.

Или одиннадцать уже? Да какая разница…

Она тогда снова забеременела. И…

Нет, Лизу никто и никогда ей не заменит. Просто возникло, забрезжило смутное чаяние, что дитя, материнские хлопоты и заботы отвлекут ее от изматывающих терзаний, скрасят жизнь, наполнят её хоть видимостью смысла…

…Когда она была на пятом месяце, подлая судьба оскалилась снова. Трое или четверо ублюдков избили её, да так, что Мэри чуть сама не скончалась от потери крови. Ребенка она потеряла. И всё.

Безысходность накрыла глухим, непробиваемым колпаком из закопченного стекла.

Всхлипнув, Мэри утерла слезы ладонью. Теперь только стариться… И локоны потускнели, и взгляд… Кожа, как сухой пергамент… Лучики морщинок у глаз, будто трещинки на фарфоре…

– «Живи ещё хоть четверть века – всё будет так, – выговорила леди дрожащим голосом. – Исхода нет».

Тот же день, позже

Казахстан, Павлодар

Микрорайон «Сарыарка» звался раньше по-русски, по-рабочему – Алюминстрой. Несколько улиц по сей день застроены старыми двухэтажными домами, но молодежь со всего Павлодара подтягивается именно сюда – квартиры тут куда дешевле, чем где-нибудь у набережной Иртыша.

Мак-Рэшли проехал по узкой улочке – летние ветры наверняка заворачивают здесь душные пыльные вихорьки, но сейчас грязь присыпана мокрым снегом, похрустывающим после ночного заморозка.

Чтобы не выделяться, Джеймс взял в «Автопрокате № 1» подержанную «Дэу-Нексиа» узбекской сборки. Пригнувшись в тесном салоне, он оглядел ближайшие обшарпанные дома – кое-где из-под пластов отвалившейся штукатурки скорбно серели шлакоблоки.

Показалась еще одна машина – притормозила, испуганно шмыгнула в переулок. Замерла, мерно подымливая выхлопом, но из салона никто не вышел.

Мак-Рэшли насупился. Следят за ним, что ли?

Поморщившись, он отмахнулся от зудевших мыслей. Глупости, кому бы это занадобилось?

«Тот самый дом! – встрепенулся Джеймс, переводя взгляд. – И крыша зеленая – всё, как в редакции растолковали!»

Взбодрившись, он вылез из седана и зашагал к единственному подъезду. Внутри было темно, зато держалось парное тепло, а в горячих трубах шипело, иногда звонко щелкая.

Спотыкаясь на щербатых ступенях, Мак-Рэшли поднялся на второй этаж, сосчитал двери, и позвонил в пятую квартиру.

Ему открыли почти сразу – на площадку выглянул грузный, заросший густым черным волосом мужчина в майке и спортивных штанах, вздутых «пузырями» на коленях. С вилкой в руке, меланхолично жуя, он воззрился на гостя. Джеймс нацепил самую обаятельную из своих улыбок, и зажурчал:

– Здравствуйте, Мансур! Простите за беспокойство… Хотел узнать о судьбе одного моего знакомого…

Мансур посмотрел подозрительно, но буркнул:

– Проходи. – Шлепая тапками, он зашагал в комнату, крикнув через плечо: – Не разувайся!

Хозяин расселся на диване, а гость выглянул из прихожей, прислонясь к косяку и обозревая убогий стандарт: сервант, набитый дешевым фаянсом, ковер на стене, плоский телевизор на тумбочке…

– Чего хотел?

Мак-Рэшли, продолжая улыбаться, осторожно заговорил:

– Я ищу Джавдета...

– А-а… – затянул Мансур, успокаиваясь и веселея. – Так бы сразу и сказал! А Джавдет… – он задумчиво почесал волосатую грудь. – Он, вообще-то, в Москву собирался. Как этот, говорит… Как… Тьфу, ты… Слово, такое, заковыристое… Гастробайтер, что ли? О! У меня ж его фотка осталась в телефоне! Щас… – помусолив экран пальцем, он гордо протянул Джеймсу старенький, захватанный «Сяоми». – Во! Это он перед отъездом…

Мак-Рэшли перестал дышать. На него угрюмо, исподлобья смотрел тучный, небритый мужик, держа за руку маленькую девочку в большой, не по росту, куртке. Это была Лиза – темненькая, голубоглазая красотулька. Она смотрела недоверчиво и очень серьезно, тиская игрушечного медвежонка.

– Скинуть можно? – вытолкнул Джеймс.

– А чего ж нельзя! – радушно хмыкнул Мансур…

…Пятью минутами позже Мак-Рэшли заводил мотор. Голова его кипела от бравурных, малость бестолковых мыслей.

Он почти нашел Лиззи! Она жива! Да, столица России – большой, очень большой город, но не бесконечный же! И он обязательно найдет ту, которую оплакивают двадцать лет подряд…

В горячке драйва Джеймс даже не глянул в зеркальце на другую «Дэу», что затаилась в проулке – он уже и забыл о ней.

«В Москву! – пело в нем, будто вторя чеховским сёстрам. – В Москву! В Москву!»

Вечер того же дня

Глазго, Аргайл-стрит

Лорд никогда не контролировал своего дворецкого, полностью доверяя ему, но Альберт всякий раз отпрашивался у его милости, даже в поездку за продуктами. Дисциплина есть дисциплина.

Мун аккуратно повесил свой фрак с округлёнными полями на плечики, и натянул шуршащую «робу» из грубой джинсовой ткани. Тяжелые, но теплые канадские ботинки идеально подошли к его «спецовке», а куртка довершила наряд.

Сегодня у него важное дело, думал Альберт, стараясь не показываться на глаза леди Бальфур, этой выскочке. Он почти убедил себя, что Дороти – не та, за кого себя выдает, но тем уликам, что скопились в его памяти, лорд может и не поверить. Нет, нужны железные, неоспоримые доказательства!

Мун спустился в приземистое строение, сложенное из камня и крытое тяжелыми плитками сланца – бывшие конюшни, перестроенные в гараж – и вывел старенький пикап.

В прошлом году сэр Пол буквально выпотрошил машину, пересадив под капот «тойотовский» движок. Пикап по-прежнему скрипит и лязгает, но это пустяки – новое «сердце» бьется исправно.

Покрутившись по узостям в предгорьях, Мун выехал на шоссе, и дал газу.

Детективное агентство Зебони Пека пряталось в «жатом» доме. Уж кто такой выстроил, неясно – заложили кирпичом неширокий прогал между двумя мрачными зданиями викторианских времен, а с улицы смотришь, и мерещится, что два плотных здоровяка так сдавили третьего, худого и тощего, что тот почти сплющился между их каменных боков.

Поднявшись по скрипучей дубовой лестнице, Мун ввалился в узкую, как пенал, и длинную комнату. Пеку он доверял – как-никак, вместе служили с шестьдесят третьего, когда «томми»3[5]гоняли повстанцев в Адене.

– Здорово, Зеб, – глухо сказал Альберт, завидя лысую голову однополчанина, склоненную над столом.

– Приветствую, сэр! – гаркнул Пек, вытягиваясь во фрунт.

– Не придуривайся, капрал, – заворчал Мун, пожимая протянутую руку. – А то развалишься еще от усердия…

– Так я ж моложе тебя, старикашка! – ухмыльнулся Зебони.

– Разговорчики в строю! Дело есть, Зеб…

– Слушаю, Берт, – посерьезнел детектив.

– Дело секретное, но важное. Нужно доподлинно узнать, кто такая Дороти Бальфур.

У Зебони не нашлось слов – он длинно присвистнул.

– Ох, ну ничего себе… А… У тебя что, есть сомнения в ее происхождении?

– Есть, Зеб, – веско сказал Мун, – и очень даже основательные. За сорок лет многое высмотришь… Но мне нужны факты! Откуда Дороти, вообще, взялась? Кто ее родители? Она чванлива и готова часами рассказывать о своих предках! Но кто у нее в роду на самом деле? – помолчав, он сухо спросил: – Берешься? Я заплачу.

– Дело не в деньгах, Берт… – покачал Пек головой. – Возьмусь, конечно. Но ты уж не серчай, если окажется, что Дороти и в самом деле дочь барона Сен-Клер.

– Мне нужна правда, Зеб! – отрезал Мун.

– Сэр! – рявкнул детектив, руки по швам. – Да, сэр!

– Клоун… – печально вздохнул Альберт. – Во всех замках хватает тайн, иногда таких, что самые бывалые, много повидавшие, содрогаются. Вот и в нашем призраки завелись… – пожевав губами, он жёстко добавил: – Вывести их хочу, как крыс! Ну, я надеюсь на тебя, капрал…

Глава 3

Вторник, 19 ноября. Полдень

Глазго, Аргайл-стрит

Погода в Шотландии хороша тем, что океан – рядом, а в свинцовые, стылые воды Северной Атлантики мощно вторгается Гольфстрим, греющий бока старушке Европе. Где-нибудь в холодной России или в Канаде уже снега и мороз, а тут даже ночью тепло! С утра, правда, дождило, и в долинах вязнет сырой туман, но всё равно – плюс десять… Жить можно.

Альберт Мун сдержанно усмехнулся. Жить… Ох, уж это житьё…

И кто сказал, будто старики устают «влачить дни»? Ничего подобного! Он бы с удовольствием еще лет тридцать, вот так вот повлачил…

Надо же… В молодости его даже полвека пугало – пятидесятый день рождения казался пределом, последним рубежом, за которым старость, дряхлость, немочь… И что ему теперь думать, в восемьдесят четыре годика?

Только бы Лиззи дождаться, увидеть, порадоваться за нее, а потом…

«Э, нет! Шалишь, брат! – фыркнул Мун. – Ни сейчас, ни потом я помирать не собираюсь! Сказано ж тебе – еще годков тридцать бы… Ну, хоть двадцать! Доживают же люди до ста, а я чем хуже? Я тоже хочу…»

И ведь какие только фокусы с разумностью не вытворяет жизнь! Вон, лорд мучается в тяжких сомненьях – он и надеется, что Лиззи цела да невредима, и боится жестокой правды.

А вот ему всё ясно – девочка обязательно, стопроцентно вернётся! Та маленькая черно-белая фотография самим существованием своим убеждала Альберта, что в затянувшейся печальной повести наступит счастливый конец. Как будто сам Господь дал гарантию…

«Девочка! – вспомнил дворецкий. – Девушка уже! Сколько ей… Двадцать три в октябре исполнилось. Может, и замужем уже… Природа, говорят, не терпит пустоты…»

Свернув к «жатому» дому, Мун отворил тяжёлую чёрную дверь – звякнул колокольчик – и поднялся наверх.

Старину Пека он застал у забитого бумагами шкафа – сыщик сосредоточенно рылся в картонных папках.

– А-а, явился… – заворчал Зеб, не развлекаясь обычной буффонадой. – Садись. Есть новости…

Альберт молча пожал ему руку, и устроился в широком деревянном кресле. Шаркая и покашливая, цепляясь за углы, Зебони бочком прошёл на свое место за столом и со вздохом облегчения уселся.

– Вернулся буквально вчера, устал, как собака… – забурчал он, раскладывая шуршащие ксерокопии. – Плюнул на всё, и решил сначала выспаться, как следует, а уже потом тебе звонить.

Взгляд Муна стал цепким.

– Откуда хоть вернулся?

– Из Йорка. – Пек насупился, побарабанил мосластыми пальцами по обложке папки. – Думал тут, думал, как бы тебе всё складно, да с расстановкой, преподнести… Да так ничего толком и не сообразил. К-хм… Лучше тогда по порядку! А история скверная, Берт… – Сложив руки на груди, он решительно начал: – Достопочтенная леди Дороти Сен-Клер вышла замуж за Эдварда Бальфура ровно пятьдесят лет назад, в семьдесят четвертом. Ей тогда как раз исполнился двадцать один год… Но я, как ты и просил, покопался более основательно. В шестьдесят девятом сгорела усадьба сэра Дэниела, барона Сен-Клер. И сам хозяин поместья, и его супруга погибли. Спаслась лишь их дочь Дороти. По ее словам, она пыталась вытащить из огня мать, но безуспешно. Однако важные документы и деньги дочурка спасла… Ну, это так, в порядке стариковского ворчания. Поразило меня другое. Дело в том, что чета Сен-Клер была очень нелюдима, они практически никуда не выезжали, не наносили визиты сами и почти не принимали гостей. Причину подобной закрытости я узнал совершенно случайно, от старой служанки. Новая-то прислуга или сгинула при пожаре, или сбежала, прихватив ценные вещи… Так вот, та старушка и поделилась со мной одним поразительным фактом.

Оказывается, Дороти во младенчестве подхватила опасную заразу – полиомиелит. Хотя ее и не парализовало, как многих бедолаг… она, можно сказать, даже выздоровела, но ходить могла только на костылях – у девчонки атрофировалась правая нога!

– Ага! – каркнул Мун, и мрачные огоньки затлели в притухших глазах. – Значит, спаслась точно не Дороти!

– Именно! – азартно воскликнул Пек. – Но ты дослушай! Я стал копать еще глубже, и выяснил, что за год до поджога… да, Берт, усадьба полыхнула не случайно! И это не мои догадки, а скучные выводы следствия… – Он выдохнул. – Так вот, за год до поджога барон и баронесса взяли из приюта девочку, ровесницу Дороти. Нашли, можно сказать, сестренку, но не успели удочерить! И что ты думаешь? Еще не остыло пепелище на месте родового гнезда Сен-Клеров, как случился второй пожар – в том самом приюте! Обошлось без жертв, но бухгалтерия и все личные дела стали пеплом…

– Замела следы! – хищно оскалился Мун. В душе его отвердевала ледяная, кристальная ясность.

– Да погоди ты! – хихикнул Зебони, нервно-зябко потирая ладони. – Дай договорить! Года за два до поджогов приют покинула некая мисс Леконсфильд, веселенькая старушонка, бездетная, но обожавшая «милых крошек». Она трудилась, как волонтер, не требуя платы – читала с ребятишками Библию, играла с ними, водила на прогулки, дарила подарки к Рождеству и на Пасху… И вела дневник – даже не тетрадь, а что-то вроде амбарной книги. Целый талмуд, сам держал его в руках – тяжелый! Она заносила туда всё подряд – как звать девочку или мальчика, кто были его родители, откуда… Даже склонности записывала или увлечения. Например, у Салли Рэтклифф с малых лет проявилась безудержная тяга к высшему свету, она просто грезила знатностью, мечтала об именитых предках – и постоянно сочиняла небылицы о своем происхождении. Хотя папу с мамой ей стесняться было, вроде незачем – простые фермеры, работящие и обеспеченные. Они угорели в своем доме… – Пек запнулся, взглядывая на Муна. – Ты не думай… Да, это именно ее забрал из приюта барон Сен-Клер, но… чтобы Салли… своих родителей… Не-ет… Согласись, это уже чересчур! Да и мала она тогда была, лет шесть, наверное…

– Бесовская кровь, Зеб, не требует совершеннолетия, – криво усмехнулся Альберт. – Чтобы служить Сатане, достаточно желать зла.

– М-да… – вытолкнул Пек, и бросил на стол две фотографии. – Качество так себе, но я выбрал именно их. Смотри, обе девочки сняты в одном возрасте, им тут по десять лет. Вот это – Салли, а это – Дороти.

– Похо-ожи… – затянул Мун.

– Возможно, именно сходство с родной дочерью и подтолкнуло сэра Дэниела выбрать мисс Рэтклифф…

– Возмо-ожно… Постой, но неужели никто так ничего и не заметил? Насколько я помню, Дороти… то есть, получается, Салли! Ее взяла на воспитание тетя из Йорка… А-а, вот ты где был! Ну, и как? Неужто родная тетя ничего подозрительного не увидела?

– Не увидела, Берт, в том-то и дело! У леди Грей жуткая близорукость, но носить очки на людях эта старая грымза стесняется. Да и что бы она высмотрела? Если леди и заезжала к Сен-Клерам, то пару раз за все годы, а так… Подбегает к ней плачущая сиротинушка-погорелица: «Тетя Аманда, тетя Аманда!» А тетя Аманда и сама… того… навзрыд. И давай сюсюкать, да причитать… И всё! И поселилась хитроумная Салли у глупой леди, совершенно ту очаровав! А пять лет спустя…

– …А пять лет спустя очаровала лорда Бальфура,– процедил Мун.

– Да! – развел руками Пек, и шлепнул ладонью по серой папке. – Тут хватает и копий, и оригиналов. Я рассказал тебе главное, но многие детали вынес, так сказать, за скобки…

– Например? – сощурился дворецкий.

– Например, группа крови… – Зебони деловито перелистал ворох справок. – Я поднял – неофициально! – медицинские документы в «Королевском роддоме принцессы», где леди Бальфур рожала первенца. Так вот, у леди…

– Лжеледи! – резко поправил его Мун.

– …У лжеледи 1-я группа крови, – хладнокровно поправился Пек. – Однако это невозможно, поскольку и у барона, и у баронессы – 4-я положительная группа! И, по всем законам генетики, в венах их дочери должна течь либо та же 4-я, либо 2-я, либо 3-я. Но только не 1-я!

– Спасибо, Зеб, – негромко сказал Альберт, чуя, как дрожит внутри холодная, расчетливая ярость. – Ты мне сдал отменные козыри! Папка пусть побудет у тебя пока. И… Знаешь, у меня сейчас закопошились очень нехорошие мысли… А если эта гадина причастна и к похищению Лиззи?

– Бабушка?! – охнул Пек.

– Ну, ты уже показал – и доказал! – какая из нее дочь и падчерица! – недобро усмехнулся Мун. – Лжедороти всю жизнь шла по трупам к своей мечте – возвыситься, стать знатной! А внучку она люто ненавидела! Ведь после смерти сэра Пола, наследницей титула, земли и майората стала бы Элизабет, а бабка… А бабка превратилась бы в ее содержанку! – Он медленно покачал головой, сжимая кулаки. – Если она причастна… В подвалах замка найдутся и цепи, и оковы, и гаррота!

Вечер того же дня

Западная Шотландия, Аргайл

Леди Бальфур, будто запертая в черное платье-чехол, стояла у стрельчатого окна, держа спину абсолютно прямой – даже сейчас, наедине с собой, она не позволяла дать слабину.

Приложив ладонь к старинной свинцовой раме, женщина ощутила холод. За мутными средневековыми стекляшками синели сумерки, а закат уже догорал, подсвечивая гряду дальних гор затухающим багрянцем. Леди плотно сжала тонкие, бледные губы, склонные синеть.

Несгибаемая железная воля, помноженная на безжалостность, изощренное коварство и хитроумие, достойное Макиавелли, привели ее сюда, в этот замок. Она добилась всего, чего хотела, чего страстно желала, ворочаясь на узкой приютской кровати… Или даже еще раньше – на топчане в детской, в угловой комнатке родительской фермы…

…Свеча на тяжелой, пузатой тумбочке горела трепетно, словно пугаясь сквозняков, а маленькая Салли, натянув ватное одеяло до подбородка, пялилась на балки потолка – и грезила.

В ее смутных виденьях кружили прекрасные дамы в шелках и в блеске бриллиантов; учтивые рыцари целовали им руки, а чинные лакеи кланялись низко и подобострастно…

Окошко в детской было маленькое, низенькое, зимой его заметало, и свет еле сочился, зато на полстены выпирал бок печи из окатанных глыбок – от нее наплывал сухой жар, и даже глубокой ночью камни хранили тепло. Салли любила вставать между полуночью и рассветом, пройтись босиком по курчавым овчинам – и прижаться спиной к грубой кладке…

…Дороти передёрнуло, лицо её исказилось, походя на пугающую маску демоницы – и словно оголяя характер, выставляя напоказ перекорёженную душу, опалённую адским пламенем.

Что было, то было. Прошло.

Ей не в чем раскаиваться, за нею сила и правота! Плохо то, что горизонты вновь темнеют, заволакиваясь тучами…

Со двора донесся слабый шум мотора, и по стеклам мазнул свет фар.

– Вернулся… – прошептала леди Бальфур.

Она знала, где перехватить дворецкого, этого заносчивого солдафона – в галерее. Ей вспомнились слова Муна, когда тот, небрежно поклонившись, возвращал ее платок: «Вы обронили в чулане, леди…» А в голосе – холодный яд! А в глазах – стальной блеск!

И что еще известно этому паршивому слуге, наглому холопу?..

Раскрутившись по стертым ступеням винтовой лестницы, Дороти вышла в галерею. Справа темнели узкие окна-бойницы, слева посверкивали мечи и алебарды, развешанные по стенам между пилястров, а звук шагов утопал в персидских коврах, настеленных на каменные плиты.

Гулко хлопнула дверь в гараж, и вскоре из-за угла показался Альберт Мун. Одетый в потертый джинсовый костюм, он выглядел нелепо, как молодящийся старичок. Вон, морщится, трет грудь у сердца…

– Альберт! – резкий голос леди Бальфур стегнул дворецкого будто хлыстом.

Мун вздрогнул, но пристальный женский взгляд не уловил даже легкого испуга.

– Чем могу служить… миледи? – сухо спросил Альберт, с достоинством поклонившись.

– Где вы пропадаете, на ночь глядя?

– Дела, миледи, – усмехнулся дворецкий, не обращая внимания на сварливый тон.

Слабая улыбка изломила губы Дороти.

– Всё печётесь о ненаглядной Лиззи? – язвительно заговорила она, внимательно следя за реакцией Муна. – Вызывали духов или гальванизировали труп?

– Миледи… – вкрадчиво молвил Альберт. – А вам никогда не снилась Дороти Сен-Клер? Или как вас прикажете называть? – тихий голос дворецкого загремел под сводами галереи. – Салли Рэтклифф?!

Леди отшатнулась, ощущая зябкий холод в груди и прилив тоскливого ужаса. Страшно заклекотав, она отступила к стене.

– Замолчи! – разнесся визг по галерее.

Затравленно оглянувшись, она выхватила из держаков на стене древний гладиус, откопанный неподалёку, у Адриановского вала. Короткий римский меч просвистел, рассекая воздух, и Мун отпрянул, неловко взмахивая руками. Еще лет десять назад он был бы опасен в поединке, но то время ушло.

– Ага! – хрипло выкрикнула леди Бальфур, и всю свою силу, всю ненависть вложила в решающий выпад. Дворецкий попытался уклониться, и это ему почти удалось – острие меча не вошло под ребра, накалывая сердце. Гладиус легко пропорол застиранный деним, разворотив печень, и выглянул из спины, дымясь темной кровью.

Дороти с усилием выдернула клинок, отступая.

– Он слишком много знал! – вырвалась у нее фразочка Мэри. Только невестка почему-то хихикала, когда произносила эту, по сути, эпитафию.

Лицо Муна обрюзгло, он рухнул на колени, бессильно горбясь, глядя, как кровь стекает, пачкая затейливый узор ковра, и мягко повалился набок.

– Туше! – деловито сказала Дороти, тщательно вытирая меч о джинсовую ткань.

Вернув гладий на место, она закатала убитого в ковер, и поволокла свою ношу в гараж.

Ее никто не видел, да и не мог видеть. Эдвард не имеет привычки гулять по замку, а прислуга…

Годфри наверняка засел у телевизора, да с пинтой пива. Кухарка потихоньку укладывается спать – ей вставать раньше всех. А горничная Глэдис раскладывает пасьянс.

Дороти, пыхтя и ругаясь шепотом, перевалила мертвое тело в пикап, и сбегала к себе. Сухопарая, жилистая, она сохранила и здоровье, и яростное желание уберечь завоеванные высоты.

Быстро переодевшись, леди скрутила подходящий по размеру ковер, и ссыпалась по лестнице вниз. Изделие мастериц из далекого Исфахана отлично вписалось на пустое место в галерее, накрыв тесаный камень.

Минуту спустя заработал еще теплый двигатель пикапа, и Дороти, не зажигая фар, не газуя, покинула замок.

Самым первым – и самым глупым – желанием было завезти труп подальше в лес, да там и оставить. Нельзя! Рано или поздно его найдут, и тогда даже самый молодой и неопытный полицейский догадается, что дворецкого убили в замке. Начнется расследование, местный инспектор из Инверэри станет задавать ненужные вопросы…

Дороти скривила рот в усмешке. Подброшу следователям отличную версию – Муна зарезали и ограбили в Глазго!

Вывалю его где-нибудь в Калтоне или Паркхеде, где гулять небезопасно – и всего делов!

Пикап заехал в район у реки. Где-то далеко трещали мотоциклы и слышались молодецкие выкрики, а от текущей воды тянуло сыростью.

Дороти обошла машину, прислушиваясь, да приглядываясь. Никого. Окна ближайшего дома светились в сотне ярдов, часто зачеркнутые ветвями.

Стащив мертвеца на жухлую траву, леди Бальфур выдернула из-под него ковер, и бросила обратно в кузов.

Медленно ступая, она дошла до распахнутой дверцы и кое-как втиснулась на водительское сиденье.

До чего же она устала… Сложив руки на руле, Дороти уткнула голову в сгиб локтя. Ничего… Всё пройдет…

«Вернусь… – туго ворочались мысли. – Рюмку «Кюрасао» или стаканчик «Просекко»… И полчаса у камина! Не думать, не шевелиться… Просто смотреть на огонь – и греться…»

Тронувшись, она не гнала. Выехав на Аргайл-стрит, свернула в проулок, где у глухой стены громоздились мусорные баки.

Свернутый в рулон ковер ухнул в смердящий объем, а пикап, шаркнув шинами, укатил в ночь.

Али Гохар дождался, пока стоп-сигналы пропадут за углом, и лишь тогда разогнулся. Одетый в мохеровый жилет и широкие армейские брюки, заправленные в гетры, пакистанец1[6]примерил штормовку, выброшенную в мусор.

И чего такого? Нормальная куртка… Крепкая. Теплая. Он застегнул «молнии», и направился к уже «проверенному» баку. Белая мэм-сахиб бросила туда что-то…

Али не без труда достал ковер – и восхищенно поцокал языком. Исфаханский! С цветами «Шах-Аббаси Афшан»! Да скупщики за него тысячу фунтов выложат, не торгуясь! Ну, пятьсот. Или триста…

Бережно сунув добычу под мышку, пакистанец побрел домой. Не зря он сегодня припозднился, милостив к нему Аллах!

– Машалла! – истаял во тьме радостный шепот.

Четверг, 21 ноября. Полдень

Санкт-Петербург, площадь Конституции

Меня «закрепили» за младшим аналитиком, бритоголовым мужчиной средних лет. Сам он был неразговорчив, но я «прокачала на косвенных» – через Наташку, через Светлану из отдела продаж.

Еще полгода назад Петр Кириллович Гремин «припахивал», как он сам выразился, в региональном филиале «Шерер групп», а потом его перевели в Питер. Не по блату – у Гремина «пророс» неслабый талант к финансовому анализу. И не только. Он был един в трех лицах – и тимлид, и проджект-менеджер, и бизнес-аналитик.

Самое же занятное было в том, что Петр Кириллович всю свою жизнь проработал в обычной средней школе, учителем математики. И вот, решил круто изменить судьбу! Ну, не молодец ли?

В самый первый день, помню, он оторвался от пары экранов, внимательно оглядел меня всю, и спросил глуховатым голосом, слегка заикаясь:

– М-математику помнишь? Хотя бы на школьном уровне?

– Помню, – энергично кивнула я.

– Базовый синтаксис п-понимаешь? «Пайтон» или «Джава»?

– Понимаю.

– Уже хорошо… – кивнул он. – Присаживайся. Выделю тебе час с утра. Сегодня будем работать с данными. Эс-Кью-Эл. Знаешь такой?

– Проходили, – храбро сказала я.

Гремин как-то хорошо, по-доброму улыбнулся.

– Эс-Кью-Эл вовсе не язык п-программирования, это язык запросов к б-базам данных. С виду он прост. Ну вот, скажем, запрос типа «Найди всех клиентов такой-то «П-пятерочки», совершивших покупки на сумму тысячу рублей» будет выглядеть практически так же, как в обычной речи. П-правда, есть особенности синтаксиса – все инструкции д-должны начинаться с ключевого слова… UPDATE, SELECT, INSERT или еще какого-нибудь, и заканчиваться т-точкой с запятой…

Час пролетел незаметно. И день, и неделя…

Гремин позвонил с утра и предупредил, что сегодня его не будет: «Решил п-пройти д-диспансеризацию. Раз в год… это нужно, особенно в м-моем возрасте».

До обеда я юзала комп «наставника», лишь разок сбегав за кофе для старшего аналитика, и вот она, «большая перемена»! Целый час «заслуженного отдыха»!

Подниматься в ресторан «Этаж 41» я не стала, там лишь один-единственный бонус – шикарный вид на Вознесенский проспект и Пулковские высоты. Но вот таскаться туда в обеденный перерыв не хочу – слишком дорого. А я девушка хозяйственная, домовитая… Лучше вниз спущусь, туда, где «Теремок».

Кафешка встретила меня парны́ми ароматами и резкими возгласами: «Сударь, ваш заказ!»

Я заняла очередь, и улыбнулась, опознав необъятную спину крайнего – это был Айвен. Вот, кто истинный ариец! Ростом под два метра, натуральный блондин с широченными плечами и узкими бедрами, а лицо – простое, обычное лицо. Крупноватый нос сапожком, пухлые губы – и строгие серые глаза.

Дурачась, я пропела:

– Кто-кто в теремочке живет?

Парень резво обернулся, расплываясь и подхватывая игру:

– Я, Ванька-встанька! Привет, Лиза. Проголодалась? А я думал, ангелы вообще не едят!

– Ты меня с кем-то путаешь! – отшутилась я, шустро ища тему, и нашла. – Слу-ушай… Давно хотела спросить… А как твоя фамилия?

– Жилин.

– Здорово! – заценила я. – Как у Стругацких!

– Вообще-то, – мягко сказал Иван, – Как у Толстого, у Льва Николаевича.

– Моя тоже оттуда, из полного собрания сочинений… Вань, заказывай! – Пока Жилин выбирал себе, что съесть, я шагнула к соседней кассе. Взяла гороховый суп с копченостями, чай и блин с творогом – его тут упорно обзывали «ватрушкой».

Сели мы с товарищем Жилиным за один столик.

– Лиз… – молвил Ваня негромко. – Можно задать нескромный вопрос?

– Совсем-совсем нескромный? – мои губы раздвинулись, западая ямочками на щеках.

– Ну-у… – потянул Айвен.

– Задавай! – лихо сказала я.

– А ты думала… ну, вообще… о замужестве?

Мне оставалось лишь удивленно распахнуть свои красивые глаза, и высказаться.

– Вань, ты же знаешь – девушкам думать не пристало, а то рождаемость резко упадет. Девушкам полагается мечтать о ком-то… Хотя… Судя по моим «окольцованным» подругам, их куда больше интересовало свадебное платье, чем спутник жизни…

– А серьезно? – тихо спросил Жилин, почти неосознанно сминая в пальцах бумажную салфетку.

Стоило внимательно посмотреть на него, как Ваня отвел взгляд. Собираясь с мыслями, я вилкой откромсала кусочек блинчика.

– Знаешь, Вань… – сказала задушевно. – В детстве я прочла одну хорошую книгу… «Свадебный вариант» называется. Кажется, из серии «Библиотека рабочего романа», но не суть. Там было немножко про любовь, немножко про жизнь… Он и она – молодые, здоровые, с дипломами… Ходили на свидания, встречались, строили планы – вот, поедем на ударную комсомольскую стройку! Будем строить новый город в тайге! Нам дадут квартиру – и станем мы жить-поживать, да добра наживать… А героиня взяла, да и вышла замуж за москвича! Самый простой тогда вариант был для лимитчицы. Ну, а как еще получить столичную прописку? Главный герой сильно обиделся, подался в Сибирь «строить и месть». Там женился и… и всё. Хэппи-энд. – Я отрезала еще кусочек блинчика. – И вот, честное слово… Не развалили бы Союз, уехала бы куда-нибудь на ударную стройку в Удокане! Но… Времена изменились, Ваня. Девушка хочет не только исполнить свое предназначение, но и реализовать себя. И ей уже мало белого платья с фатой, пускай даже расшитого стразами! И дом ей нужен… ну, или квартира. И машина, а лучше две. И кругленькая сумма в банке, и отдых в Дубае… ладно, хотя бы в Турции или в Крыму! И это – база, Вань. Крепкий, надежный тыл! А как иначе? Это раньше государство было за тебя, трудягу, а теперь один Бог за всех! И куда бедной девушке податься? Либо по расчёту, либо по любви! Вот только любовь длится недолго, два-три года, от силы. И девушка готова ждать, Вань, готова терпеть нужду весь этот срок! Но не более! А реально ли это: вылезти из нищеты на четвертый год? – Я аккуратно подцепила последний кусочек вилкой, и допила теплый чай. – Да и не в этом дело, Вань… Выходить замуж по расчету мне противно. Невеста, подписывающая брачный контракт… она же, по сути, заключает сделку! Какая уж тут романтика! А любовь… Вань, ты хороший, ты милый, ты умный! Но я не люблю тебя… И не знаю, смогу ли… вообще… Говорят, детдомовские даже детей своих не любят! Их же самих не любили в детстве, вот они и не научились быть нежными…

Моя ладонь безвольно лежала на столе, и Ваня осторожно накрыл ее своей пятерней.

– Прости, Лиз, – глухо вымолвил он. – Зря я… Только тебя расстроил…

– Да всё нормально, – мои тонкие пальчики сжали сильные Ванины пальцы. – Будет и на твоей улице праздник…

Вечер того же дня

Мурино, улица Вокзальная

Я вышла из метро – и оказалась в хвосте длинной очереди к маршруткам. Заняла за теткой, уныло кивавшей невидимому абоненту, и спросила у нее, на всякий случай:

– Это в Лаврики?

Тетка, прижимавшая к уху телефон не плашмя, а уголком, будто тыча дулом пистолета себе в висок, нетерпеливо кивнула, и забубнила, помавая рукой:

– Ну, да… Ну, конечно… Ну, давай.

«Вечерний прилив», – вздохнула я. Народ едет домой. Ужинать под сериал – и баиньки…

Очередь двигалась споро – вот и тротуар уже… Вот я и под навесом, в который уже раз отгадывая смысл вывески «ВКУС КЕБАБ»… Всё, люди замерли.

Автобус, набитый под завязку, заурчал и тронулся. Тут же подлетел следующий.

Отмерли. Задвигались…

Оценив число впереди стоящих, я разочарованно вздохнула. Не-е, сесть не удастся… Еще одну маршрутку дожидаться? А что делать?

«Уж как-нибудь потерпишь пять минут!» – строго отчитала я ленивую натуру, посматривая на другую сторону улицы.

Там припарковался, сверкая темно-синим, почти черным лаком редкий зверь для здешних мест – «Астон-Мартин». Неожиданно машина легко развернулась и подкатила ко мне. С места водителя скалился Артём.

– Лиза, садись! – крикнул он. – Подвезу!

Ну, и что мне делать было? Стыдливо отказываться, ковыряя ножкой в асфальте? Ага, щаз-з…

Вздернув нос, я шагнула на мостовую и юркнула на сиденье рядом с водителем. А других мест там и не было. Купе.

– Пристегнись, – улыбнулся Шерер.

Рявкнув турбиной, спорткар вынесся на осевую, и покатил.

– Только не говори, что проезжал мимо, – заворчала я.

– Не буду! – прыснул Артём. – Вычислил твои координаты, и поджидал в засаде!

Уж не знаю, как с ним ведут себя другие девчонки, а мне было легко. По моим ощущениям, Шерер выглядел именно Тёмой – слабым, ранимым отроком, избалованным и капризным. А если разобраться?

Да, его тянет ко мне, но одно ли влечение тому виной? «Мажорам всё дано с детства, они родились с серебряной ложкой во рту!» – это аксиома? Или теорема?

Мне даже кажется, что Артём, как и я, одинок. Где бы Николай Ильич находил время для сына? Бизнес поглотил Шерера-отца, как щука блесну. Что, папа с сыном хаживали вместе в поход, тягали рыбу с мостков или пропадали в гараже, ковыряясь в моторе старой «Волги»? Не верю!

Николай Ильич просто откупался от дитяти, заваливал его дорогими игрушками, вроде роботособаки «Эйбо» или «Астон-Мартина» последней модели.

А мамочка чем лучше?

Некогда молодая стерва и «светская львица» состарилась, превращаясь в желчную «домомучительницу», по сравнению с которой фрекен Бок выглядит милой бабусей. По крайней мере, так судачили ассистентки, свистящим шепотом рассказывая «ужастики» о порядках в доме Шереров.

– Так это похищение? – мило улыбнулась я, прикидывая, как завершить сегодняшний вечер.

– Я готов, Лиза, – серьезно ответил Артём.

Мы уже выехали на Английскую, а теперь «Астон-Мартин» свернул направо, в проезд к парку. Прокатившись по инерции, зализанный автомобиль остановился, и тишина, сменившая рёв мощного мотора, зазвенела.

Я покосилась на Шерера. Когда он с шиком подкатит к моему дому, можно томно сказать: «Может, ко мне поднимемся? Чайку попьём…»

У меня давно не было мужчины, а для здоровья полезно… Да и, потом, Артём – чистюля. От него не разит духами, но и по́том не смердит. Это, конечно, плюс, но… Нет. Так нельзя. Иначе я попаду в его список доступных девиц, и Тёма потеряет ко мне всякий интерес…

– Лиза…

– М-м?

– Выходи за меня…

Слова прозвучали негромко, но настолько ошеломили, что всё мое девичье высокомерие и чувство превосходства над «золотым мальчиком» унеслось в турбулентном смятении.

Зависла пауза. Мне удалось с натугой выговорить, вторя героине из гайдаевской комедии:

– А ты… очень темпераментный человек…

Но тут я уловила во взгляде напротив такую свирепую тоску, что смолкла. И снова между нами вязкая, томительная пауза!

– Артём, ты меня совсем не знаешь, мы встречались пару раз, мимоходом!

– Лиза, мне и этого хватило! – горячо заговорил Шерер. – Ты – настоящая! Ты и отцу нравишься именно поэтому. Что не притворяешься кем-то, как все эти расфуфыренные куклы, а остаешься самой собой! Я и влюбился, – выдохнув, он откинулся на спинку сиденья. – Никому в жизни не признавался… – пробормотал, краснея. Затем, спохватившись, нервно пошарил по карманам, и достал маленькую бархатную коробочку. Открыл и протянул мне на ладони, выдохнув: – Вот!

Внутри пряталось колечко. Вернее, перстень со сверкающим камнем.

– Это настоящий бриллиант? – шепотом спросила я.

– Ага… Четыре с половиной карата…

– Никогда не видела настоящий бриллиант…

– Надень.

– Тёма… – взмолилась я. – Давай, подождём!

– Давай! – легко согласился Шерер. – Но ты хотя бы примерь!

Я примерила. Камень с фасолину величиной переливался, часто укалывая иголочками чистейшего радужного огня, холодного и прекрасного в своей законченности.

Расставаться с драгоценным подарком было непросто.

– Возьми пока, – вздохнула я.

Артём тотчас вцепился в мою интонацию.

– Это значит – да?

– Это значит, – удалось мне вывернуться, – что я не говорю тебе «нет», – Отстегнув ремень, я дотянулась, и поцеловала Шерера. – Ты меня до дому довезешь или нет?

– Ага! – смутно выразился Тёма, сияя. – Пристегнись!

Глава 4

Вторник, 26 ноября. День

Западная Шотландия, Аргайл

Лорд Бальфур чувствовал себя больным, хотя, вроде бы, и не хворал. Давление в норме, а что пульс сбивается… Хм. А что, вообще, ладного да здорового можно ожидать в его возрасте?

Лорда точило беспокойство. На другой же день после исчезновения дворецкого зародилась эта смутная тревога. Не острая, не та, что пугает и зовет к действию, а тихая, почти незаметная, как маленькая, юркая мышка, тихо грызущая покой.

Она постоянно присутствовала на заднем плане, и ее неразборчивый шепот преследовал старого лорда с раннего утра до позднего вечера, а ночью мучали нехорошие сны.

Мало того, тревога усиливалась день ото дня, а стоило тольк