Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны

К ЧИТАТЕЛЮ

«Разве подвиг может быть тихим?», – спросили меня подписчики, как только увидели дизайн обложки этой книги. Вероятно, в их понимании подвиги на войне – это крики «Ура», боевые знамёна в руках бегущих в атаку бойцов, выстрелы пулемётов и танковых орудий, бьющих точно в цель. Я тоже раньше так думал.

Сейчас убеждён, что голос подвига – это ещё и тишина. Тишина смолкшего навеки немецкого пулемёта, закрытого грудью старшего сержанта Пудовкина на Миус—фронте. Тишина мирного неба над Ростовом, сохранённого ценой жизни погибших девочек—зенитчиц из расчётов ПВО. Тишина мирного труда на полях, с которых собрали сапёры тысячи мин и снарядов, чтобы на них вновь можно было сеять, чтобы на них вновь заколосилась пшеница.

Да, я убеждён, что защита родной земли на войне – это каждодневный подвиг.

И все, кто пошли эту войну, все, кто прошли через неё – герои. Неважно, кем они были – поварами, санитарами, инструкторами—кинологами, почтальонами, артистами фронтовых бригад. И все они должны быть удостоены самой высокой награды – нашей памяти. Потому как пребывание на войне – это каждодневное испытание тебя как человека, каждодневный труд не только физический, но и нравственный, духовный. И мало просто выстоять в бою, не отступить, и недостаточно просто вернуться с победой. Важно вернуться с войны, оставшись человеком!

Это тоже подвиг. Не бросить своего раненого товарища, отдать свой последний хлеб голодным детям, не предать свою страну даже под угрозой смерти в лагере военнопленных – это не героизм, скажете? О таких подвигах и рассказывает книга, которая сейчас у вас в руках.

Прошло пять лет с момента выхода моей первой книги «Окопная правда Донских степей». И все эти годы, вы, дорогие мои читатели, просили от меня новых историй. В моём «ЖЖ» мелькали сообщения—вопросы: где новые рассказы? Будете ли вы писать о Гражданской войне на Дону? Где истории, связанные с современностью? Засыпали сообщениями мой e—mail. Так что благодаря вам, вашим просьбам я все эти годы продолжал писать рассказы, связанные с нашими поисковыми экспедициями, находками в архиве, общением с ветеранами и однополчанами из Бессмертного полка. Кроме того, благодаря Ростовскому—на—Дону зоопарку вышла книга «Животные на войне. Саша и Маша», с помощью Южного Федерального Университета появилась «Битва за Ростов», а при поддержке ОАО Газпром издан мой сборник рассказов о Великой Отечественной для детей «Книга юного патриота». А сейчас перед вами совершенно особенное издание, куда я решил включить как новые, ранее не выходившие истории, так и те, что были на страницах трёх предыдущих книг. По просьбе читателей я решил включить в «Тихие подвиги» и рассказы, связанные с Гражданской войной на Дону 1917—1920 ГОДОВ и с событиями 2014—2022 гг. Причём в событиях этой, последней, я надеюсь, войны на Донской земле, я принимал непосредственное участие, так что это, скорее, записки очевидца страшной трагедии, происходящей с нами. Конечно, включил я в книгу эти рассказы не случайно. События войны Гражданской неразрывно связаны для донского края с событиями Великой Отечественной. И хотя героизировать Гражданское кровопролитие мне кажется неприемлемым для любого писателя и человека, искренне любящего свой народ, я убеждён, что и на этой войне важно сохранить в себе прежде всего человека и спасти как можно больше жизней ни в чём не виновных людей.

«Тихие подвиги» далеко не развлекательное чтение, не чтение на полчасика перед сном. В этой книге много рассказов, потребующих от вас большой внутренней и интеллектуальной, нравственной работы. Рассказы, которые заставят заплакать и улыбнуться, иногда даже одновременно. Потому что на войне, как и в жизни, есть место доброй шутке, которая помогает пережить большое человеческое горе. Иные истории из книги покажутся вам мистическими, может, даже неправоподобными. Но на войне необъяснимого гораздо больше, чем в обычной жизни, поэтому не удивляйтесь. Возможно, эта книга даст вам новый взгляд на войну. Кто—то по прочтении станет ненавидеть её ещё больше. А кто—то подпишет контракт или пойдёт в армию добровольцем.

И все будут правы, потому что им не всё равно. Потому что книга их зацепила и уже не отпустит. Как не отпустили меня эти истории тихих подвигов…

Андрей Кудряков,

донской писатель, военный историк,

руководитель Поискового объединения «Миус—фронт»,

координатор Всероссийского движения «Бессмертный полк»

в Ростовской области,

председатель Ростовского регионального совета

Российского военно—исторического общества.

КАЗАЧАТА

Памяти друга, казака Дмитрия Ленивова…

Где—то неподалёку на степном кургане протяжно и жутко выла молодая волчица. Если бы не внезапно налетевшая метель, её можно было бы увидеть в лунном свете. Она звала свою стаю, вынюхав долгожданную добычу, которой хватит на всех сполна. Совсем скоро сюда сбегутся со всей степи десятки голодных волков. Собаки из станицы закатывались свирепым басистым лаем, чуя приближение стаи. Николай тоже понимал, что волки близко. Отец часто брал его на охоту. Он обучил его читать следы зверя и птицы, стрелять навскидку, не целясь, просто на звук, отличать вой волка от воя волчицы, слушать, понимать и любить родную Донскую степь. И, конечно, отец учил не бояться. Ничего и никогда. Николай не боялся ни стаи голодных волков, ни мороза, ни метели. Самое страшное, что могло произойти, уже произошло сегодня поутру. Папа погиб. И Николай остался совсем один. Матери вот уже год как не стало. Накрыла турецкая батарея снарядами госпиталь, где мама трудилась милосердной сестрой. Вот поэтому брёл без всякого страха Николай по неглубокому весеннему снегу. Шёл забирать тело отца с поле боя. И в душе у Коли была чёрная степная пустота.

Ещё несколько часов назад Николай, кадет Новочеркасского Донского корпуса, пил дома ароматный чай, читая Карамзина и мечтал о близкой весенней рыбалке с друзьями. Но мечты его неожиданно разбил стук в дверь.

Вместе с тревожным резким стуком в дом завалился сотник Степанов, близкий друг отца Николая. В порванной в нескольких местах, покрытой сажей и бурыми пятнами, бекеше. Он обнял Колю, прижав его к пахнущей конским потом и порохом груди, затем севшим на морозе голосом прокашлял: «Убили твоего батю и ещё многих наших казаков положили. Бой был под Большим Богом. Сотня наша в засаду попала. Я один похоже и смог вырваться».

Часу не прошло, как Николай уже седлал коня ехать в степь за отцом.

Степанов сбивчиво рассказал, где отряд донских партизан—повстанцев встретился с конным полком красных. Отец, который командовал отрядом, повёл казаков в атаку на спрятанные в лощине пулемёты. Сотник сам видел, как пулеметной очередью срезало отцовского коня. Как упал батя в снег, а затем поднялся и пошёл на врага с шашкой в одной руке и с маузером в другой. Так и погиб. А рядом весь отряд лёг. Лёг, но не пропустил большевиков в Новочеркасск.

Этот рассказ отцовского друга и сослуживца по большой войне Коля вспоминал, когда выезжал из города. Он представлял, как батя пробился пешим к вражеским пулемётчикам, как рубил их шашкой, как отстреливался от наседающих комиссаров. И вот уже скрылась в вечернем небе триумфальная платовская арка, а затем исчезли в ночи сияющие купола Новочеркасского войскового собора. Вместе с ними растворялось в тяжёлой темноте, оставалось далеко и детство. Беззаботное детство казачка с шалостями, купанием коней, игрой в казаки—разбойники.

Уходило далеко—далеко.

Коля шёл по занесённой снегом дороге, по которой накануне рысью проскакал отряд отца. Над головой его, одетой в ладную казачью папаху, зажигалось серебро первых вечерних звёзд.

Уже заполночь нашёл Николай место боя. Поначалу заметил распряжённые и перевёрнутые повозки, а от них до места схватки ноги сами привели. Тела погибших уже прихватило морозом и припорошило снежной крупой. Лежащие в беспорядке, с вывернутыми ногами и раскинутыми руками, а иногда даже без них, убитые были раздеты и разуты.

Попадались и без портянок и нательного белья. Так что разобрать, кто из лежащих у глубокого степного оврага казак, а кто большевик, было уже невозможно.

Коля в поисках отца вглядывался в каждого погибшего. И иногда ему казалось, что он понимает – кто враг, а кто свой. Вот этот, с седой бородой, в годах, с выбитым глазом и высунутым языком, видно, казак.

А этот, рядом, невысокий, с коротко остриженной головой и еле заметными усиками на юном лице, побитым оспой, – чужак… Неужели эти люди, сейчас мёртвые и изуродованные, совсем недавно жили рядом, говорили на одном языке, ходили в одну и ту же церковь? – эта мысль вдруг горестно застучала прямо в висок…

Падающий мелкий снег назойливыми белыми мухами лез в Колькины глаза так, что смотреть дальше нескольких шагов было тяжело.

И в какой—то момент он скорее почувствовал, чем увидел, что на этом пустынном диком поле, помимо него, есть ещё кто—то. Не волк, не конь, потерявший хозяина… Николай взял в правую руку отцовский кольт и хорошенько прислушался к звукам, идущим из глубины степного безмолвия. Так и есть: слева от него раздавались приглушённые снегом, совсем лёгкие звуки шагов человека и тяжёлый мерный стук подков.

Кто—то вёл коня. Неспешно и делая частые остановки.

«Неужели мародёр, один из тех, кто грабит и раздевает мёртвых», – закрутилась догадка в голове у Николая. «Если так, то нужно успеть выстрелить первым, пока меня не заметят», – решил он. Но незнакомец заметил его если не раньше, то точно в тот самый момент, когда и Николай увидел идущего. Минуту, полную нервного напряжения, они всматривались в силуэты друг друга. Их разделяло два десятка шагов, но снег и ветер делали это расстояние огромным. Незнакомец был маленького роста, вёл под уздцы рабочую кобылу, у него на плече висело ружьё. Он первым прервал затянувшееся тревожное молчание и окликнул Николая: «Ты кто?». Его голос, совсем ещё детский, утонул в свисте метели. Коля, уже почти решивший выстрелить, услышав, что перед ним скорее всего просто мальчишка, растеряно ответил: «Я —Коля, отец у меня здесь погиб на поле». Немного помолчали.

Парнишка по—прежнему стоял на месте. Выглянувшая на короткий миг луна осветила его нескладную фигуру. В огромном светлом тулупе с чужого плеча, в ушанке и серых валенках он стоял рядом со своей невысокой донской лошадкой и будто бы размышлял о чём—то. Теперь уже Коля, собравшись с мыслями, прервал вновь наступившее молчание: «А ты сам кто будешь? Зачем ночью здесь ошиваешься?». Николай старался придать своему голосу мужественные, взрослые нотки, хотя это ему удавалось с трудом. Беспокойство, вызванное внезапной встречей, так и не покинуло его. Он по—прежнему стискивал в кулаке холодную рукоять кольта, держа его за спиной.

«Так и я батю своего здесь ищу», – совсем уже неожиданно ответил незнакомец, – «убили его, говорят, где—то здесь поутру». Потом, собравшись с чувствами, явно переполнявшими его, добавил нервно: «Только как его отыскать—то, все замёрзшие, да ещё и голые, босые». «Так давай вместе искать», – как—то так, с ходу, без раздумий, крикнул Николай незнакомцу и добавил вдогонку – подходи ближе, не боись, погутарим».

Коля по говору незнакомца уже понял, что тот был из своих, из казаков. И очень возможно, их отцы были хорошими товарищами.

Не спеша шли казачата навстречу друг другу. И чем ближе они были, тем яснее понимали, что отцы их были по разные стороны в этом бою.

Незнакомец был одет совсем бедно. Накинутый прямо на рубаху дедов тулуп и огромные валенки стесняли его движения, и коротконогая старая кобылка боязливо выглядывала из—за его спины. Повесив голову и опустив плечи, он в задумчивости брёл навстречу Коле. Николай же, напротив, придав себе бравый вид, распрямив уставшую спину, шагал по снегу уверенно. Под его вычищенными до блеска сапогами скрипел свежий снег, кадетская шинель была подогнана точно по фигуре, а папаха лихо заломлена набок. Рядом, чуть в стороне, прыгал в нетерпении чистокровный англичанин, которого ему подарили три года назад на десятилетие.

Место, где они сошлись, похоже, было центром утреннего боя. То тут, то там группами лежали погибшие. Кони, побитые в упор пулемётной очередью, всадники, изрубленные в сабельном бою. Но встретившиеся на этом заснеженном поле сейчас не смотрели на павших. Они пристально глядели в глаза друг другу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. «Тебя как звать—то?», – спросил Николай мальчишку.

«Меня—то, Сашка, – чуть с вызовом и даже немного дерзко отвечал тот.

«Мы казаки из Аксайской. А ты откуда?». Коля ответил, что и он казак, из Новочеркасска, и родился там, и живёт и учился, пока большевики не пришли. После этих слов Сашка перешёл почти на крик: «Так твой батя, стало быть, против Советской власти пошёл? Против народа?».

Коля, не отрываясь, смотрел на своего взволнованного собеседника.

На плече у Сашки болталась древняя берданка. Кулаки его в драных рукавицах сжимались, глаза в злости прищурились, и, казалось, он в любой момент готов был броситься на Николая.

«Да. Отец был против новой власти. Комиссары расстреляли многих его друзей просто за то, что они были офицерами. Священника из нашей церкви прикладами забили! За что?», – как—то разом выпалил Коля в лицо Сашке, – много не—справедливости сделала новая власть, вот отец и пошёл против нее».

«Да что ты, кадет, знаешь о несправедливости?», – резко перебил Саша. – «Несправедливость – это когда у нас, казаков, земли за долги военные поотнимали, пока отцы на фронте кровь лили. Справедливо разве мне с малолетства батрачить на пришлого кулака вместо того, чтобы так же, как ты, учиться? Чем ты лучше меня?! Ну а попы твои хоть чем—то нам помогли?», – он с досадой рубанул морозный воздух.

Николаю вдруг показалось, что среди нескольких лежащих рядом людей он разглядел крупную фигуру отца. Не слушая и не видя Сашку, он метнулся туда, к телам, запорошенным снегом. Его папа лежал лицом в небо, широко раскинув руки, как будто собираясь взлететь туда, высоко в рассветную даль. Он разглядел и сверкнувший в лунном луче обломанный клинок наградной шашки отца. Тот очень гордился и уважал эту награду, вручённую, по его рассказам, самим царём. И ещё любил добавлять к этой истории, что в старые времена именно оружием и ничем другим жаловали казаков.

Колька бережно поднял обломок шашки и в слезах посмотрел на тело отца. Мародёры оставили на нём офицерский китель. Наверное, потому, что он был сильно изорван пулями и измазан кровью. Сорванными оказались лишь погоны хорунжего и боевые награды, которые отец надел в свой последний бой. Сняли и сапоги, и брюки с лампасами, оставив лишь исподнее бельё, которое теперь срослось с бледной кожей и вмёрзло в снег. Коля попытался приподнять за плечи тело отца, чтобы погрузить на коня, но оно оказалось неподъёмным, словно чугунным, будто земля, степь не желали расставаться с ним…

Николай был в отчаянии от своих тщетных попыток и не сразу заметил, как на помощь к нему пришёл Сашка. Без лишних слов он ловко, как человек, привыкший таскать тяжести, вместе с Колей погрузил тело хорунжего на коня, фыркавшего в недовольстве.

Вывалявшись в снегу от нескольких падений на скользкой земле, Саша и Коля стряхивали с себя налипшую снежно—ледяную корку. Где—то в стороне по—прежнему был слышен вой волчицы. Только теперь, судя по звукам, к ней присоединились ещё два матерых самца, которые выли басисто и протяжно…

Хлопая по бокам своего испачканного в снеге тулупа, Сашка повернулся немного влево. Там, чуть поодаль, лежал ещё один человек. Лицом в землю, разбросав руки в разные стороны, погибший, казалось, плыл по гигантскому белому степному морю. В фигуре убитого Сашке вдруг почудились знакомые, родные черты…

И Кольке, глядя на бредущего к телу товарища, вдруг стало понятно, что на самом деле тот больше всего на свете хочет ошибиться, изо всех сил цепляется за надежду, что батя каким—то чудесным образом выжил в этом бою, спасся.

Подойдя к лежащему на снегу, Сашка упал на колени. Драная ушанка слетела с его головы. Это был отец. Его лысый, выбритый череп был рассечён косым шашечным ударом. Чуть вдалеке валялся припорошенный снегом карабин с отведённым затвором. Тихо подошедший к Сашке Николай предположил, что смерть настигла его отца в то мгновение, когда в его оружии вышли, закончились все патроны. Одежда с погибшего была снята, лишь поблескивал в лунном свете надетый на шею посеребрённый казацкий крестик. Мародёры не сорвали его с тела Сашиного отца. Побрезговали или не заметили.

Саша так и стоял на коленях у тела любимого человека, беззвучно плача, закрыв лицо широченными рукавицами. «Мать умерла в прошлом годе, сестрёнка пропала незнамо куда, теперь и батя ушёл… Есть ли Бог? Как же может быть то такое? За что мне?», – Саша в слезах, застывающих на его бледном, враз повзрослевшем лице, обращался куда—то в небо.

Николай подошёл к рыдающему товарищу ближе, сел рядом прямо на снег и положил руку на его плечо. «Ну, будет—будет, успокойся уже».

Может быть, после этих слов и появления рядом другого, участливого человека Сашка как—то разом собрался и встал со снега, вытирая мокрое лицо рукавом тулупа. «Подсоби чуток», – попросил он Николая. Вместе они с трудом подняли мощное, крепкое, ещё молодое, но мёртвое закоченевшее тело Сашиного отца и, вконец запыхавшись, погрузили на послушную лошадку. С шеи покойника слетел крестик, упав в снег. Николай краем глаза заметил это, нагнулся и, отыскав его среди стреляных гильз и снежинок, протянул Сашке: «На, возьми, это твоего бати, мы обронили, когда тягали к седлу». Саша исподлобья взглянул на маленький крестик с оторванной ниткой и тихо, но твёрдо бросил: «Мне без надобности. Бате не помог, а мне и подавно. Да и к тому же, – парень почти перешёл на шёпот – Бога—то, по всему видно, нету. Атмосфера одна вместо него».

Коля, пожав плечами, сунул крест в карман своих шаровар. Затем немного подумал и, как бы размышляя, возразил Сашке: «Да ты постой, а как же жить тогда, если Его нет? Во что верить?». Саша, прилаживая тело отца к седлу, ответил: «Жить надо по справедливости, чтобы всё без обмана было… Верить в то, что так когда—то и будет… За это самое и воюем нынче».

Сашка замолчал и, нагнувшись, поднял своё упавшее в снег ружьё, мельком бросив взгляд на Николая. Тот стоял, застыв на месте как вкопанный. Рядом переминался с ноги на ногу его конь. Потом парни встретились глазами. Возможно, в первый раз с момента своего знакомства как следует разглядев друг друга. Почти ровесники. И внешне даже были немного похожи. Чубатые, с русыми волосами, открытыми простыми лицами и чуть прищуренными глазами. Быть может, Колька был на год старше.

«И что ты делать—то теперь собираешься?», – спросил Николай у Саши, продолжая смотреть в его глаза. Тот, почти не раздумывая и не отводя взгляда, резко рубанул: «Батю схороню и мстить стану. Отомщу за него!».

Выплеснув эти слова даже не на Николая, а на окружавший его равнодушно—жестокий мир, Саша похлопал свою кобылку по тощему боку, ещё раз удостоверившись, что тело отца хорошо закрепилось за седло.

«Кому же ты мстить задумал? – возразил Коля, – те, кто батю твоего зарубили, здесь все и полегли, – он показал рукой на поле боя, – даже, может статься, что наши отцы друг друга и положили». Николай вдруг пристально взглянул на Сашку. Тот стоял, молча, видно о чём—то напряжённо размышляя.

«Не все, ой, не все, Колюня, на этом поле остались, много ещё крови будет», – наконец зло пробурчал он, – хватает буржуев у вас в Новочеркасске, кто против нашей власти пошёл, да и тех, кто с Корнилом ушёл, тоже не забываем. Много таких по щелям ещё прячутся, мечтают народную власть скинуть. Все они против справедливого мира! Все они виноваты в смерти моего бати! Всем вам, кадеты, буду мстить, приняли бы вы власть Советов молча, все живы бы были. И отец бы жил сейчас!», – уже зашёлся он в крике.

Потом уже тише спросил: «А ты, Колька, ты теперь что делать станешь! За границу побежишь, в Париж или как?».

«Так и я мстить стану, Саня», – как будто ждал этого вопроса Николай, – и никуда я со своей земли не побегу. Здесь родился, здесь и останусь».

Он, переводя дыхание, огляделся вокруг и продолжил: «И мстить буду, пока ваша новая власть не исчезнет совсем. Она отца отняла у меня. Всё, что у меня в мире этом было, считай, забрала. Вот и не осталось мне ничего, кроме как биться против ваших Советов». Волчата смотрели друг на друга Коля и Саша.

Готовыми в любую секунду сцепиться в смертельной схватке прямо здесь, посреди заснеженной ночной степи, рядом с лежащими мёрзлыми телами. Глаза казачат сверкали, тела их были напряжены и готовы к бою. Готовы голыми руками рвать плоть друг друга, зубами грызть глотки, пальцами давить кадыки и глаза. Но что—то останавливало их.

Что—то незримое, невидимое не давало казачатам убивать и погибать здесь и сейчас. Оба чувствовали неловкость оттого, что ещё несколько минут назад старались помочь друг другу, выбиваясь из сил, утешая и поддерживая.

А может, время для их схватки ещё не пришло. Ещё не до конца зачерствели их сердца, не до конца очерствели души.

«Ну, я пойду», – прервал молчание Саша. Его голос теперь звучал спокойно и уже отчего—то не был таким детским, как в начале встречи, – может, ещё и свидимся когда». Сказав это, он принялся разворачивать свою замёрзшую кобылку в сторону Аксайской.

«Да уж лучше нам не встречаться боле», – подумал Николай и окликнул товарища, – «Погодь». Тот вздрогнул и замер на месте в тревожном замешательстве. Коля подошёл к Сашке вплотную. Теперь они стояли лицом друг к другу. Неожиданно Николай обнял Саньку, обнял неумело, по—детски, но искренне, по—настоящему.

Саша, на мгновение совсем было растерявшийся, тоже обнял своего товарища, прошептав: «Прощай, Колюня, не держи зла».

«И ты прощай меня, Санька», И, резко развернувшись, Николай пошагал к своему коню, словно опасаясь отказаться от своих слов. И каждый из казачков побрёл в свою сторону, а над безбрежной, укрытой снегом Донской степью уже занимался кровавый рассвет весны 1918 года.

Год спустя Николай неожиданно вспомнил эту встречу, подумав, как там, интересно, дружок Сашка? Вместе с офицерами своего полка он в последний раз направлялся в родной Новочеркасский собор. В серых шинелях, в полушубках цвета зимнего неба, казаки шли к молебну.

Молча. Каждый в своих мыслях. В стороне, у памятника Платову, пританцовывали на морозе кони, оставленные под присмотром малых казачат.

Скоро их лихие наездники выйдут из храма, крестясь на сверкающие золотом купола, и поскачут прямо в донскую стужу, в метель, навстречу своей судьбе. Кого—то она приведёт на улицы Белграда, кого—то на африканские острова, кого—то в бразильские джунгли. Но большинство, большинство останется здесь, в степи, на родных берегах тихого Дона…

Смерть партизана Турчина

Есаул Лазарев, ставший теперь командовать партизанами полковника Чернецова, построил всех, кто смог пробиться в Новочеркасск. Писарь войсковой канцелярии, пожилой чиновник, надев свои треснувшие на одно стекло очки, начал перекличку. Сидя за узкой гимназической партой, специально установленной посреди занесённого снегом плаца, он, не отрываясь от мятых списков отряда, выкрикивал имена партизан в алфавитном порядке. Голос писаря был пискляв и протяжен и больше подошёл бы пономарю из станичной церквушки, чем чиновнику штаба войскового атамана.

Этот голос делал всё происходящее на площади более похожим на панихиду, чем на перекличку боевого подразделения. К тому же большинство из вызываемых по списку отсутствовали, и все хорошо понимали, что означало это отсутствие. Атмосфера странной «заупокойной» переклички и крутой февральский мороз заставляли жидкий строй партизан инстинктивно жаться ближе друг к другу. Из—за этого и без того небольшая шеренга добровольцев посреди огромной площади у Новочеркасского собора казалась совсем крошечной…

Дошла очередь до буквы Т. «Партизан Турчин», – пропел своим пономарским голосом чиновник. Ответом ему были уже ставшее привычным молчание и свист морозной донской верховки, поднимающей снежинки с морозной брусчатки. «Артём Турчин», – ещё раз, чуть громче, для порядка повторил писарь и, выдержав небольшую паузу, недовольно буркнул себе под нос: «Погиб за вольный Дон и великую Россию». Обгрызанный химический карандаш, водимый дрожащей рукой писаря, вычеркнул имя партизана Артёма Турчина из списка отряда.

А где—то там, в районе Грушевской и Персиановки, уже гудела стрельба красных бронепоездов. Сухие звуки выстрелов пугали вороньи стаи, заставляя их с тревогой покидать насиженные за много лет позолоченные кресты войскового собора.

Атамана зарубили под вечер. Партизан Артём Турчин не увидел, как это случилось. Он стоял спиной к своему командиру среди других пленных добровольцев. Окружённые несколькими сотнями красных казаков, железнодорожников рабочей дружины и красногвардейцев—шахтёров, Артём и его товарищи ждали решения своей судьбы. Их атаман долго спорил и ссорился с красными командирами, обзывая тех предателями и изменниками. Слыша обрывки этих фраз, всем пленным становилось ясно, что у красных вот—вот кончится терпение, и они начнут их расстреливать. Или вешать. А, может, и рубить шашками.

Рядом с Артёмом топтал сапогами снег такой же, как и он, гимназист из Каменской. Егор Рощин. Они вместе учились, дружили и даже сидели на соседних партах. Теперь же на глазах Егорки блестели капельки слёз, и его бледные губы дрожали не то от страха, не то от холода. Артём и сам не мог разобраться, страшно ли ему, боится ли он умирать.

Артёму скорее было обидно. Ещё несколько часов назад он с другими партизанами лежал в снегу у глубокого оврага и отстреливался от окружавших отряд красных казаков. Все надеялись отбиться, рассчитывали на то, что подоспеет помощь.

А теперь… Теперь стоящий напротив них коротышка—красноармеец, небритый, в порванном караульном тулупе, злобно улыбался, глядя на них с Егором, то и дело проводя ребром ладони по своей грязной шее. В руках у красноармейца был драгунский карабин.

Когда неожиданно строй пленных пришёл в движение, и послышались крики: «Атамана убили», «Зарубили сволочи», «Батьку зарубили», Артём уже знал, что делать. Коротко прошептав Егору: «Бежим», он обеими руками что было сил толкнул стоящего напротив коротышку и, петляя, побежал к камышам, растущим настоящим лесом у дальней хаты. Вслед за Артёмом бросился и его товарищ. Раздались выстрелы, засвистели пули. Стреляли по ним. Палил им в спины опомнившийся коротышка или кто—то другой, Артём, конечно, не видел. Зато хорошо услышал, как вскрикнул от боли и тяжело повалился в глубокий снег Егор. Но спасительные заросли камыша были совсем рядом, и Артём нырнул в них, окончательно сделав себя невидимым для стрелков.

Продираясь сквозь мёрзлые стебли камыша, слушая крики толпы, расправлявшейся с пленными, Артём бежал не останавливаясь, лишь бы уйти подальше от того, что творилось на окраине станицы Глубокой в тот зимний вечер 1918 года. А ещё где—то глубоко в нём засел вопрос: почему он, Артём Турчин, гимназист, с отличием закончивший 7—й класс и мечтавший, как отец, стать архитектором, бежит сейчас, как заяц, по замёрзшему болоту, умоляя Господа о спасении своей маленькой и хрупкой жизни? Ему очень хотелось жить и самому во всём разобраться.

После получасового бега по камышам руки и лицо Артёма были до крови расцарапаны острыми листьями, дыхание сбилось, и кашель из застуженных лёгких стал невыносимо душить. Пришлось перейти с бега на шаг. Силы начали покидать. С каждым метром и с каждой минутой идти становилось всё тяжелее и тяжелее. Поел Артём прошлой ночью, перед атакой. Тёплая отцовская папаха слетела с его головы ещё днём, при отступлении. Шерстяные перчатки отняли красные, когда взяли в плен, забрали они и бекешу.

Артём замерзал, не чувствуя ни ног, ни рук, ни головы. Лишь жутко клонило в сон. Но он понимал, что спать ни в коем случае нельзя. Заснуть в ледяном болоте, среди высокого густого камыша означало верную смерть. Так думал Артём, из последних сил продираясь вперёд. Он шёл туда, где, по его мнению, была станица, туда, где было тепло. Над заболоченным оврагом медленно, сонно выплывала луна. Артём взглянул на неё, на её теплый уютный свет, и ему сделалось немного теплее. Он вспомнил бабушкины блины с мёдом на Масленицу.

Блины, лежащие на большой тарелке у самовара, были так похожи на эту сытую луну…

Артём остановился и, присев на корточки, растёр лицо снегом. Его щёки уже не чувствовали холода. Он тёр их изо всех сил, пока не появилось ощущение вначале холода, а затем уже и тепла. Пальцы же на руках сжимались плохо. Артём вдруг вспомнил, как год назад, в феврале 1917 года, все ученики их гимназии устроили забастовку и отказались посещать занятия в знак солидарности с революцией в Петрограде. Все тогда жаждали перемен, свободы, победы на фронте, улучшения жизни.

Безудержная страсть к переменам, к свободе и привела Артёма в гнилое замёрзшее болото, заросшее непролазным камышом.

События, забросившие его сюда, произошли так стремительно, что Артём не успел толком в них разобраться. Февральская революция дала стране не только свободу и свержение царя, но и повлекла за собой развал армии и государственной власти. И вслед за этим пришли большевики.

Дон новую власть не признал. Атаман Каледин призвал всех объединиться и защищать свою землю от немецкого шпиона Ленина. Гимназисты радовались, что в Новочеркасске отказались признать власть Советов. И когда атаман стал собирать отряды для защиты Дона, Артём, оставив дом и учёбу, поехал в столицу донского казачества и записался в партизанский полк Чернецова. Вместе с Егором, которого полчаса назад застрелили красные казаки. Всё это казалось бы частью приключенческой книги, если бы не озноб, бивший обмороженное лицо, руки и ноги Артёма. Если бы не смерть, смотревшая на него из—под каждого куста. Артём ещё раз взглянул на блинный круг луны, и ему показалось: там, в стороне, откуда она только что появилась, лают собаки.

Артём прислушался. И точно – в звенящей зимней тишине, где каждый звук хорошо слышен, он различил далёкий лай. «Значит, там есть жильё и тепло, которое эти собаки охраняют», – решил Артём и, собравшись с последними силами, побрёл в направлении собачьего лая. Выбравшись из заснеженного оврага на поле, Артём увидел посреди белой степной бесконечности едва различимый дым от печи и тусклый огонёк света из окна одинокого дома на хуторе. Падая и поднимаясь по глубокому снегу, он добрёл к порогу маленького малороссийского домика, сделанного из глины, с соломенной крышей. Дверь, сколоченная из грубых досок и покрашенная побелкой, как и всё жилище, показалась Артёму дверью рая. Постучав в эту райскую дверь несколько раз кулаком, он потерял сознание.

Очнулся Артём, уже лежа на лавке, рядом с печью, укрытый двумя овчинными тулупами. Он был в нательном бельё и босой.

Несмотря на страшную головную боль, жар во всём теле, привстал и, опустив босые ноги на земляной, покрытый соломой пол, огляделся. Четверо малышей с удивлением смотрели на него, сидя напротив у окна. Хозяйка что—то готовила в печи, а хозяин сидел за столом и курил самодельную трубку, набитую едким ядрёным самосадом. Артём вдохнул этот дым и закашлял поневоле.

«Проснулся кадет», – невнятно буркнул хозяин и подошёл к нему. «Кто таков есть, откуда?», – спросил он у Артёма строгим голосом. Гимназист попытался ответить, но из его горла раздались лишь хрип и сухой кашель. Хозяйка тотчас подбежала к Артёму с кружкой какого—то ароматного отвара, на ходу упрекая хозяина: «Нестор, шо ты хлопцу допросы устраиваешь? Не видишь – он с того света, считай, возвратился?». Мужчина махнул на бабу рукой: «И то правда, пусть отойдёт маленько». Артём попил горячего отвара и вновь забылся крепким сном.

И привиделся ему чудной сон. Вроде как между станицами проложили ровные крепкие чёрные дороги. И носятся по ним не кони, а какие—то невиданные разноцветные автомобили. Поля донские тоже машины огромные убирают, а в небе стальные аэропланы летают и могут тебя куда угодно вмиг перенести. Хоть в Петроград, а хоть и на Камчатку.

И каждый может себе позволить и на аэроплане летать, и на машине ездить. Потому как все равны. Войн нет никаких, а на Дону выросли города новые с большими, похожими на башни белоснежными домами. И жильё людям в этих домах бесплатно дают лишь за то, что они на заводах трудятся. Но у заводов хозяина нет. Сам народ – хозяин и заводов, и городов. И за школы, и за врачей платить не надо. Всё бесплатно, потому как людям принадлежит. А по Дону носятся белоснежные лодки на подводных крыльях, и ходят большие корабли, провозя к морю разные грузы со всей страны. И Дон, кажется, ещё красивее стал, разлился, зазеленел раскидистыми деревьями…

От такого сна не хотелось пробуждаться. И Артём счастливо, по—детски улыбался, лёжа в забытьи на лавке в маленьком домике с соломенной крышей посреди бескрайней, заснеженной Донской степи.

«Ну вставай, вставай, лежебока! Хватит дрыхнуть!», – хозяин сильной рукой тряс больного за плечо. Артём вскрикнул от неожиданности и резко встал со своей лавки. В голове у него закружилось так, что пришлось присесть на драный тулуп, служивший ему одеялом. «Очнулся, – хозяин исподлобья посмотрел на Артёма. – За тобой уже приходили товарищи красногвардейцы, интересовались. Говорили, что пленная контра разбежалась по окрестностям.

Не видел ли я кого?». Гимназист пристально взглянул на хозяина. «Отчего же не вы—дал?», – спросил он в упор хриплым спокойным голосом.

«Да жалко стало тебя, дурня, – с каким—то весельем ответил Нестор. – Ты во сне улыбался по—доброму. В жизни не видел такого. Знать, парень ты хороший, да только связался со злыднями».

Хозяин замолчал на мгновение, затягиваясь тютюном из деревянной трубочки. Лицо его, открытое, обветренное, заволокло сизым густым дымом, и откуда—то из глубины этого дыма звучали вопросы: «Батя с мамкой, поди, ждут тебя, а ты по полям бегаешь? Сам—то откуда будешь?».

Артём деловито, с чувством собственного достоинства в голосе ответил: «Сам я гимназист из Каменской. Мама осталась дома с сестрой и младшим братом, а отец… Он в прошлом году осенью пропал в Ростове.

Как раз работал по строительной части, когда в городе начались бои. Сказали, что его убили рабочие на стройке и сбросили в реку».

Хозяин недовольно хмыкнул и перебил: «Что же ты мать одну с детьми бросил? Теперь ты им вместо отца должен быть!». Хозяйка, услышав разговор, подошла поближе и стала за спиной мужа. «А как же мне было поступить, когда на нашу землю враг напал, – не раздумывая, ответил Артём. – Нас учили, что Родина – это и мать, и отец, её прежде всего защищать необходимо». Женщина, не выдержав, тоже вмешалась в спор: «А защищать от кого, сынок? От нас, что ли?

Это ведь наши рабочие и крестьяне власть взяли, чтобы всё наконец по справедливости было».

Артём изменился в лице, покраснел и, тяжело задышав, перебил хозяйку: «Что по справедливости?! Вы немцам наши земли отдаете, церкви крушите, людей хороших убиваете направо и налево!». Хозяин, до того молча слушавший, возразил: «А хорошие люди – это кто? Те, кто землю у народа забрали и потом за деньги людям её в аренду сдают? Или те, кто войну начали, чтобы на ней барышей нажить? А может, поп из нашей церкви, который под проценты деньги даёт бедноте?». Мужчина с досадой рубанул воздух ладонью: «Не знаешь ничего ты, юноша, о настоящей жизни, вот к кадетам и подался, гимназию бросил, где мои дети и не мечтают учиться!».

В хате повисло напряжённое молчание. Даже ребятишки, шумевшие в дальнем углу, оставили игру и с тревожным любопытством наблюдали за взрослыми. Артём, прежде отвечавший спокойно и внимательно слушавший своих спасателей, не выдержал и, повышая голос, затараторил:

«Так почему вы меня, кадета, за порогом умирать не оставили? Отчего товарищам своим красным не выдали?». Он ещё хотел что—то сказать, переходя на крик, но сухой тяжёлый кашель не дал этого сделать.

Хозяйка в беспокойстве ушла к печи за отваром, а Нестор, улыбнувшись, вынув трубку изо рта, отвечал, напротив, тихим и даже торжественным голосом: «Есть, парень, то, что выше и важнее всякой власти.

Важнее власти кадетов и главнее власти Советов». Артём, сдержав порыв кашля, с любопытством посмотрел на хозяина, а тот продолжал: «Вот ты сидишь здесь, живой русский человек. Сидишь и не знаешь, что ты как раз и есть самая главная ценность на земле. Твоя жизнь, жизнь моих детей, моей жены, моя – наши жизни важнее любой власти! Закончатся войны, смуты, сменятся не раз цари и правительства, а мы как жили тут тысячи лет назад, так и будем жить. Если только сами себя не изведём.

Ну а коли случится такое, что разум окончательно покинет наш народ, и мы начнём истреблять друг друга только за то, что кто—то думает иначе, или не носит лампасы, или молится не тем богам, вот тогда и закончится всё. И исчезнем мы с нашей земли. Исчезнет Россия и наш народ. А с землёй ничего не случится. Просто достанется земля другим. Другому народу, другим людям, которые поумнее и посильнее нас будут».

Хозяин остановился и, затянувшись злым самосадом, закончил свою мысль: «Вот от этого и жить нам надо миром, как подобает доброй семье, а не лишать друг друга жизни, как звери». Нестор посмотрел на гимназиста с надеждой. Было видно, что он изо всех сил хотел, чтобы тот понял его слова, его поступки, понял, почему он, крестьянин—бедняк, не выдал партизана—чернецовца.

Шли дни. Короткий снежный февраль сменился солнечным мартом.

Артём даже не успел оглянуться, как пролетел месяц. Он старался не быть обузой своим спасителям, пытаясь помогать им в хозяйстве и по дому. Давалось это парню с большим трудом. Ноги были сильно обморожены и жутко болели. Пальцы на руках тоже еле удалось спасти, они едва сгибались, и с них слезала клочками кожа.

Артём вечерами до самой ночи разговаривал с хозяином на различные темы. Тот был удивительным собеседником. Оказалось, что Нестор – из разночинцев. Приехав в эти края из Харькова, он пытался учить детей селян, но очень скоро был изгнан из школы за народнические взгляды и высказывания. Так он оказался на забытом всеми хуторе.

Арендовав землю у богатого казака, Нестор еле сводил концы с концами. Так что изменения, произошедшие в Петрограде, он воспринимал с радостью и надеждой.

Впрочем, эти изменения они с Артёмом больше не обсуждали. Оба хорошо помнили тот первый разговор.

Когда снег наконец исчез, оставив после себя весенних радостных птиц, журчащие в балках ручьи и набухающую зелень почек, Нестор отвёл Артёма на станцию.

Пошептавшись с железнодорожниками, на ходу посадил гимназиста в эшелон, следовавший через его родную станицу.

Попрощавшись тепло, как очень близкие люди, они договорились в скором времени свидеться снова. Нестор ещё долго смотрел вдаль уходящему в клубах паровозного дыма поезду, который увозил в неизвестность ставшего ему почти родным мальчишку…

Только спустя год Артём по случайному стечению обстоятельств опять вернулся на хутор к Нестору.

Казачья сотня гимназиста преследовала отходящих к Луганской червонных кавалеристов. Оказавшись в этих местах, Артём вспомнил историю своего спасения. Воскресив в памяти и удивительного хозяина Нестора, и его семью, он, отпросившись у есаула, отправился проведать их.

Однако Артём так и не увидел маленький, затерявшийся среди бескрайних полей хутор.

Не нашёл он крошечный, ставший ему родным глинянный домик с соломенной крышей.

Не было и сараев, и забавного курятника, построенного Нестором при помощи Артёма прошлой весной. На их месте лежали остывшие угли и серый пепел. Проезжавший мимо селянин, опасливо глядя на казачью форму Артёма и на кресты, блестевшие на его кителе, рассказал, что хутор «спалили офицера».

Хозяев повесили здесь же, а малые дети разбежались по степи кто куда. «Их благородья детей убивать побрезговали, а может, пуль пожалели», – поведал бедняк—крестьянин.

Артём попросил рассказать ему все: «А за что их убили, ты знаешь?».

Селянин долго чесал свою жидкую рыжеватую бороду, да так толком и не смог ничего ответить. Вспомнил только: «Бабы гутарили, вроде прятали они у себя в хате красного комиссара. А может, и сказал хозяин офицерам чего лишнего», – крестьянин лишь пожимал сутулыми плечами и опасливо глядел на вмиг изменившегося в лице Артёма. До вечера простоял среди углей хутора юноша с глазами прожившего длинную жизнь мужчины.

Он решил не возвращаться в свою сотню и навсегда покинуть Донскую армию. Напрасно сотник посылал разведчиков на поиски своего лучшего казака. Артём Турчин как сквозь землю провалился.

Через год Советская власть пришла на Дон. И задержалась здесь на семь десятков лет, сделав сон партизана Турчина реальностью. Но всё проходит, и государство рабочих и крестьян кануло в прошлое.

Тогда—то брат и сестра Турчины, вернувшись из—за границы, попытались отыскать на Дону следы Артёма. Однако безрезультатно. Архивы языком пожелтевших от времени мятых полковых списков говорили, что «партизан—чернецовец Артём Турчин погиб в боях за вольный дон и великую Россию». Люди же, глядя на фотокарточку Артёма в гимназической форме, на его доброе улыбающееся лицо, вспоминали, что человек, похожий на него, как две капли воды, очень долго работал директором сельской школы на границе с Луганской областью. Его любили и уважали все, кто у него учился. Затем, уйдя из школы на пенсию, он жил в полном одиночестве на маленьком степном хуторе в крошечном домике с соломенной крышей. Был ли это Артём Турчин, достоверно выяснить так и не удалось.

Охота. Степная быль

Игнат ещё раз внимательно посмотрел на себя в зеркало. Там перед ним, казалось, стоял совсем другой человек. Грязно—зелёный китель немецкого унтер—офицера, чёрная папаха с черепом—кокардой, широкий ремень со свастикой на алюминиевой бляхе и надписями на непонятном ему языке. От него самого в этом другом, чужом человеке было лишь бледное, уставшее лицо и карие глаза, когда—то сверкавшие озорными огоньками, а сейчас тусклые, безжизненные. Нет, решил Игнат, форма командира Красной Армии ему шла намного больше. Но служить в войсках Страны Советов он решительно не хотел. Игнат и так отдал много той армии, которая сейчас бежала, бросая раненых, технику, оружие, к Кавказским горам и к Волге.

Игнату было не жаль своих бывших товарищей, которые этим летом тысячами лежали вздувшимися, чёрными трупами, облепленными зелёными мухами вдоль пыльных дорог. Они сами выбрали свой путь, сражались за государство, которого, считай, и не было уже. Кучка фанатиков—коммунистов, евреев, кавказцев управляли как хотели огромной страной, то мучая её голодом, то бросая без разбора в сибирские лагеря всех, кто хоть что—то из себя представлял.

Так думал Игнат, когда вместе с остатками своего эскадрона сдавался в плен.

Но были у Игната и личные причины надеть немецкую форму. Его деда, казачьего полковника, и отца, есаула лейб—гвардии, убили большевики. Старика закололи штыками ещё в гражданскую – матросы, спалившие и их родовой хутор. Отца забрали, когда Игнату не было и десяти лет. Так что воспитала его родня из соседней станицы. И фамилию пришлось взять чужую. Сменил свою родовую фамилию Шеверёв – на незаметную: Морозов.

С ней он и отучился в школе, пошёл в армию, а затем был направлен в Новочеркасское кавалерийское училище как лучший конник полка.

В Новочеркасске уже курсантом он встретил свою будущую жену Дуню, Евдокию.

И с того самого дня началась у него, Игната Морозова, совсем другая жизнь. Чувства, вспыхнувшие в его, казалось бы, с детства окаменевшем сердце, от встречи к встрече перерастали в огромную и сильную, как полная луна над степью, любовь. Его грудь наполнилась каким—то другим, свежим воздухом, и внутри, в самой глубине души Игната, загорелся огонь. И тепло этого огня согревало его так сильно, как хорошая, большая, с горящими дровами печь согревает студёной зимой замёрзший казачий курень.

Встречаясь в долгожданные дни его увольнений, часами сидели они, взявшись за руки под бескрайним донским небом у полуразрушенного без крестов и куполов собора, или на берегу медленной речки за городом. Глядя вдаль, туда, где блестел ярким серебром бродяга—Дон и выглядывали из зелени вековых рощ церкви Аксая и Старочеркасской, мечтали они с Дуней о семье, о детках и о своём маленьком и уютном домике с крышей из морковного цвета марсельской черепицы. Любовь зелёным ростком взошла в его каменном сердце. Из этого ростка, раскрошившего камень, в душе Игната выросло цветущее дерево. И цветение этого дерева, его тенистые ветви помогли забыть ему и обиды детства, и несправедливость власти и испытанные когда—то голод и страх. Так бывает, цветёт одинокая яблоня, невесть откуда взявшаяся посреди сухой степи.

Свадьба, рождение дочерей—двойняшек окончательно изменили жизнь Игната. Он впервые за много лет стал улыбаться, вспомнил, что такое весёлый смех, добрые шутки. Изменилось даже лицо его. С широкого лба исчезли напряжённые, делающие его старше морщины.

Хмурые, тёмные, сведённые в одну линию брови, задвигались и ожили.

А чёрные, как угли, глаза заблестели озорными искорками. Особенно светилось его лицо, когда играл Игнат с дочками, когда ползали они, как котята, по его большому, крепкому телу, смешно дёргая его за пушистые казачьи усы. Любимый донской романс, который он наплевал в минуты тоски «Не для тебя», сменился радостными мелодиями советских песен и колыбельными – их пела его любимая Дуняша дочкам в маленьком домике, который они снимали на краю Новочеркасска.

Как началась война, его послали служить в казачью кавалерийскую часть, что вначале дралась с румынами под Одессой, а затем была переброшена в Крым.

Там их эскадрон и бросили навстречу немецким танкам. Но погибать зазря Игнату не хотелось. Ему мечталось ещё увидеть и Дуню, и своих девочек, их уютный домик с геранью, канарейками в клетке и ситцевыми занавесками на окнах. Вот тогда он и вспомнил старые обиды. Да и немецкая листовка поспособствовала. В ней атаман Краснов обращался к донским казакам: «Сколько можно терпеть над собой власть большевиков? Не они ли отняли у вас земли, церкви, свободы? Зачем же вы, казаки, продолжаете им служить, сражаться за их власть? Адольф Гитлер пришёл освободить вас, казаков, и другие народы России от большевистского ига. Переходите, братья, на сторону немецкой армии—освободительницы и положите конец войне. Став на сторону Германии, вы спасёте свою землю, свою жизнь и свои семьи». Так заявил атаман, храбро дравшийся с большевиками ещё во времена Гражданской.

Прочитав в листовке о семье, Игнат задумался. Обнять Дуню, поцеловать дочурок…

Что с ними сейчас? Живы ли? Здоровы? Вернуться к ним было самым большим желанием Игната сейчас. Если завтра эскадрон вновь пойдёт в бой на немецкие танки, ему, скорей всего, уже никогда не увидеть своих любимых девочек. Под вечер собрал Игнат всех оставшихся в строю казаков. И половины из эскадрона не набралось. А те, кто стояли перед ним, едва держались на ногах.

С почерневшими о пороховой гари лицами, грязными бинтами на ранах, в порванных гимнастёрках и ватниках бойцы угрюмо слушали своего командира: «Я ухожу к немцам, потому что я хочу поскорее положить конец этой бессмысленной войне. И хочу, чтобы и вы остались живы, братья—казаки. Поэтому я не поведу вас завтра в атаку и сейчас предлагаю идти к немцам, вслед за мной».

Затем Игнат зачитал листовку атамана Краснова. И… Нет, не такого ответа он ожидал от своих бойцов! Даже его ординарец Колька, отчаянно смелый казак из станицы Еланской, всегда ругавший колхозы и советскую власть, дерзко возразил ему: «Краснов с немцами снюхался с мировой войны, на Дон их привёл в Гражданскую и веры ему мало! Мы землю свою защищаем, детишек с бабами, а не Сталина с Молотовым, чтоб им пусто было».

Кольку большинство поддержало, да так, что Игнат едва ноги унёс. Когда он и ещё несколько казаков из его эскадрона перешли линию фронта, цветами их не встретили. Даже обещанной бани и обеда со шнапсом не было.

Немецкий фельдфебель отобрал у него командирскую шашку, сдёрнул часы, сорвал с гимнастёрки медаль «За отвагу» и знак ворошиловского всадника. Хотел снять и его хромовые сапоги, но на счастье, вмешался офицер.

Так Игнат оказался в лагере для добровольно перешедших на сторону германской армии. Кого тут только не было! И грузины, и калмыки, и узбеки, и хохлы, и армяне. Всех разбивали по отрядам, деля по национальностям. Игнат не понимал поначалу зачем это. Но когда между отрядами начали вспыхивать ссоры и даже драки, он разобрался, что так немцам проще контролировать большую массу собранных в лагере бывших красноармейцев.

Каждый отряд жил в своём вонючем сыром бараке. Спали на деревянных нарах, сбитых из досок, на соломе. Отряд Игната назвали отдельной казачьей сотней. Вот только из ста человек, живущих в грязном бараке, настоящих казаков с Дона едва набралось бы и два десятка.

Игнат искал земляков, но вместо них встречал мужиков из Сибири, горцев из Осетии, кабардинцев, жителей Украины. Главное, чтобы на коне мог удержаться – смеялись немецкие инструкторы.

Высокомерное, пренебрежительное отношение к ним немцев бросалось в глаза. Офицеры никогда не обедали с ними в одном помещении, постоянно орали, называя свиньями и дерьмом, издевались над внешним видом казаков, которые ходили по лагерю в своей старой, ещё красноармейской форме, только без знаков различия. Поэтому Игнат и обрадовался, когда немцы наконец—то выдали ему новенькую форму, да ещё и со знаками отличия унтер—офицера.

Первое задание сотни Игната не было боевым. Им было поручено охранять немецкий аэродром под Мариуполем и заодно конвоировать пленных красноармейцев. Пленные строили блиндажи, укрепляли взлётные полосы, копали ямы для топливных цистерн.

Человек 300—400 каждый день с утра до вечера трудились на этих работах. Они были мало похожи на людей. Те, кто попал в плен в феврале—марте 1942—го ещё держались, а те, кто осенью 41—го, были живыми мертвецами.

Игнат смотрел на этих людей и задавал себе один вопрос: почему никто из них, вот как он сам, не решил изменить свою безрадостную судьбу – не перешёл к немцам? Он знал, что в лагере работали вербовщики, которые предлагали военнопленным службу в верхмате. Несколько раз Игнат пытался задать этот вопрос, но никто не желал даже вступать в разговор.

Лишь однажды морячок в рваном бушлате и лохмотьях грязной тельняшки бросил: «Лучше умереть от голода, как человек, с поднятой головой, чем облизывать сапоги у гансов и в итоге подохнуть от стыда, как тварь». И, сплюнув, добавил: «Но тебя, атаман, ждёт другой конец, пострашнее».

Игнат еле сдержался, чтобы не рубануть шашкой, но смелость моряка не мог не оценить. Только вот что он имел в виду своим предсказанием?

Но не унижаться же до расспросов! А то ещё на такой ответ нарвёшься, что точно придётся прикончить…

Но не пришлось Игнату пустить в ход шашку – наглеца он больше не встретил в лагере. Кто—то сказал ему, что моряки подбивали пленных к побегу, но нашёлся доносчик. Матросов всех расстреляли в лагере перед строем.

Убивать пленных не было сложно, и солдаты из сотни Игната даже считали, что помогали несчастным избавиться от страданий.

Другое дело, мирные жители, «мирняк», как называли их казаки. С ними пришлось повозиться, когда сотня патрулировала берег Азовского моря. Немцы, боясь внезапной высадки морского десанта или появления групп разведки Красной Армии, охраняли песчаное побережье силами конных казачих сотен.

На берегу Азовского моря издавна жили в своих маленьких хуторах и посёлках рыбаки. К казакам из сотни Игната жители рыбачьих глиняных домиков с соломенными крышами и сетями, развешанными в пахнущих рыбой дворах, относились дружелюбно, с доверием и без тени страха. Угощали наваристой горячей ухой, вяленой рыбой и даже свежей икрой. Игнату нравились эти простые и трудолюбивые люди. Но у немцев рыбаки симпатий не вызывали.

То ли германские офицеры подозревали их в связи с Красной Армией, то ли чёрные, курчавые, как черти, похожие на греков или цыган азовские рыбаки, как считали немцы, были людьми самого низкого сорта. В начале лета сотня Игната получила от немцев приказ сжечь один из рыбацких хуторов.

Когда Игнат спросил немецкого офицера, а как поступить с его хозяевами, тот удивился вопросу: как?

Избавиться от них – Рейху они без надобности.

Вслед за первым сожжённым хутором последовал второй, а затем третий… В помощь казакам немцы прислали специальную роту украинцев на трёх грузовиках. Игнат сразу понял: хохлы были специалистами по уничтожению «мирняка». Действовали чётко. Сотня оцепляла хутор, а хохлы выталкивали жителей из домов и гнали их на берег моря. Там на берегу уже стоял пулемёт, который решал вопрос за несколько минут. Трупы сбрасывали прямо в море, имущество растаскивали, а дома сжигали. Всё было просто.

Сказать, что Игнат спокойно воспринимал происходящее, пожалуй, было бы неправдой. Особенно после того, как его казаки поймали бабу с тремя детьми – она пыталась убежать из посёлка. Один из детей был своим совсем грудничком. Женщина истошно кричала, просила убить вначале её, чтобы не видеть смерть своих детей. Хохлы же, явно издеваясь, поступили наоборот. Вначале ударили головой о стену хаты грудничка, затем постреляли и старших. Мать не просто убили, а облили керосином и подожгли. «Ось теперь хай бежит, куда хочет», – гоготали они.

В тот жаркий июнь сотня вместе с украинцами спалила три хутора.

А по берегу таких посёлков было ещё много… И жечь их предстояло до самой глубокой осени, до заморозков.

Но началось немецкое наступление на Ростов, на Сталинград. Игнат повеселел. Ему не любо было то, чем они занимались. Расстреливать и жечь рыбаков всё больше от души воротило. Наступление давало ему и остальным казакам с Дона шанс поскорее вернуться домой, к семьям.

Игнату до слёз хотелось, что есть силы обнять и прижать к себе Дуняшу и дочерей. И не отпускать их больше от себя никогда.

Немцы говорили, что после взятия Ростова и Сталинграда война быстро закончится. Игнату обещали большой отпуск и хорошую денежную выплату. Кроме того, из уничтоженных хуторов казаки принесли ему несколько золотых колец, серёжек с камушками, пару золотых крестов и серебряные женские часики, которые он планировал подарить своей Евдокии при встрече. То, что всё это принадлежало мёртвым, Игната не беспокоило. Он не был суеверным, а после истории с сожжённой заживо бабой, стал хорошенько выпивать, и ему стало вообще плевать на многие вещи. Благо шнапса и водки для них немцы не жалели.

Наступала сотня Игната вместе с румынским полком. А поскольку немцы не доверяли своим румынским союзникам участвовать в ка—ких—либо важных боевых действиях, то и казаки постоянно находились в тылу у наступающих. Им приходилось видеть уже последствия боёв.

Сгоревшие дома, обугленные трупы людей, не успевших выбраться из своего жилища, брошенных животных. Целые табуны лошадей, овец, коров собирали казаки по полям. Стада передавали немецким тыловым командирам. Говорили, что животных на станциях грузят в вагоны и отправляют в Германию. Игнат с казаками гутарили меж собой о том, что же будет здесь, на Дону, когда война закончится. Урожай сожжён, скотину угоняют, как жить людям? На эти страшные вопросы у Игната и его земляков ответа не было.

Наступление развивалось настолько стремительно, что не прошло и недели, как Игнатова сотня вошла в Новочеркасск. Приосанившись, в конном строю заходили они в город через старую, Платовскую ещё, триумфальную арку. Цветами их, однако, никто не встречал.

Пока казаки располагались в разбитом здании школы, Игнат верхом полетел быстрее к себе домой.

Ему не терпелось наконец увидеться с семьёй. Но дверь их маленького домика оказалась наглухо заперта. С трудом отыскав хозяйку дома в подвале неподалёку, Игнат узнал, что Евдокию с детьми недавно эвакуировали вместе с другими семьями командиров Красной Армии и политработников. Хозяйка с удивлением глядела на немецкую форму Игната, на чёрную его папаху с черепом и качала головой. На вопрос о своих баба Клава, старая казачка, отмалчивалась и крестилась. Лишь один раз она обмолвилась, что Дуня очень гордилась тем, что Игнат бьёт врага на фронте. «Дочкам жинка твоя рассказывала, что их папа настоящий герой, а ты вот значит, как устроился», – хозяйка всё не могла поверить своим глазам. Баба Клава говорила, что даже денег не брала с них за жильё, лишь бы Игнат с фронта живым вернулся. «Знала бы, что ты к германцам поддашься, совсем другой разговор был», – сказала баба Клава и ещё раз перекрестилась.

«Много ты понимаешь, старая!», – вместо прощания зло сказал Игнат и резко вскочил на коня – ему надоела эта старая дура. К сотне он вернулся в тяжёлых мыслях о судьбе своих.

Следующим утром на площади у старого войскового собора, где так любил Игнат раньше гулять со своей Евдокией, немцы назначили смотр и парад казачьих войск. Принимать парад приехал сам атаман Краснов.

Низенький, невзрачный, ссохшийся, как старое дерево, стоял он в окружении статных и подтянутых немецких офицеров. Старик пристально вглядывался в казачьи сотни, выстроенные напротив собора. Что хотел увидеть в казаках, одетых в германские мундиры, старый атаман, никто не знал. Возможно, пытался разглядеть в них свою молодость, пожжённую племенем Гражданской войны, а скорее всего, силился увидеть будущее, желая понять, каким оно будет для его любимого Дона. Игнат же, стоя на залитой солнцем старой брусчатке, вспоминал, как тут среди старых тенистых деревьев, в маленьком скверике у собора впервые поцеловал свою Дуню. Теперь же здесь, среди этих деревьев, в их любимом сквере были понатыканы свежесделанные деревянные кресты с именами немецких солдат, написанными на чужом языке чёрной краской. Кладбище возникло стихийно во время уличных боёв за Новочеркасск. Кресты могил с надетыми поверх немецкими касками отбрасывали тень на брусчатку. Игнату казалось, что эти тени зловеще тянутся к самым воротам храма.

У самих же его ворот стоял Краснов и пытался докричаться своим каркающим стариковским голосом до казачьих сотен. Понимал ли он что в сотнях и полках этих настоящих донских казаков было всего ничего? Так, в сотне и у Игната их было десятка два, а в других и того меньше. Понимал ли, что казачьи полки, равные по численности батальону и названные донскими именами атаманов Платова, Бакланова, не имеют отношения ни к Дону, ни к великим донским атаманам? Наверняка Краснов, как и Игнат, знал это…

Казаки, стоящие в шеренгах, не могли слышать всю речь атамана. Ветер доносил к ним лишь отдельные слова: «Адольф Гитлер – освободитель, великий Третий рейх, Германия—победительница». Казакам же из Игнатовой сотни было вообще не до речей, не до парада. От выпитого накануне мутного первака у них шумело в головах, да и глаза слезились от яркого солнца. Они мечтали лишь об одном: скорее бы весь этот цирк у собора побыстрее закончился и они, как обещал Игнат, отправятся на реку купать коней и там хлебнут ледяного узвара.

Игната же одолевали думы, как ему отыскать исчезнувшую семью. Если они уехали недавно, прикидывал он, то, возможно, не успели уйти дальше Ростова, а значит, скоро вернутся обратно. Немцы говорили, что Ростов—на—Дону ими полностью захвачен. Вечером Игнат решил ещё раз допросить хозяйку: может быть, отыщется хоть какая—то записка, весточка от Евдокии.

Только к вечеру ему удалось вырваться к своему старому дому. Но ещё на подходе к нему Игнат почуял недоброе. Степной ветер гнал по улице обрывки бумаги, какие—то тряпки, под ногами хрустели битые стёкла и возле нескольких домов лежали в лужах крови застреленные дворовые собаки. Дверь в их маленький уютный домик была выбита. Занавески с окон оказались сорваны, а цветы вместе с горшками сброшены на пол. В двух комнатах царил полный разгром, перины и подушки исчезли, как пропала из шкафа и вся одежда. Сам шкаф был разломан в щепки, а посуда на небольшой кухне перебита…

О том, что случилось, Игнат узнал из сбивчивых рассказов испуганных соседей напротив. Оказалось, это дело рук полицаев, принявшихся грабить дома «коммуняк», а членов их семей – хозяев домов гнать к Кизитеринскому оврагу. «Хозяйку вашу тоже увели. Муж её вроде бы воевал – у Будённого, вот и взяли».

Игнат ещё не до конца понимая, что происходит, спросил: «А в овраге для них какой—то лагерь устроили?», – надеясь, что может найти хозяйку дома там и хоть как—то ей помочь. Соседи переглянулись: «В овраге—то ямы заранее выкопали…».

Через день их сотня покидала горящий Новочеркасск, когда—то давно бывший столицей донских казаков. Вместе с румынским полком они двигались вперёд, в Сальские степи, вслед за отходящими к Кавказу частями Красной Армии.

Сотня шла пыльными степными дорогами, уводящим казаков всё дальше от Дона в слепую неизвестность. Часто над их головами проносились немецкие штурмовики и бомбардировщики. Серые машины стаями налетали на посёлки и станицы, бомбили всё без разбора, оставляя после себя только развалины, разорванные взрывами трупы «мирняка». И не было места, где бы можно было спрятаться, укрыться от крылатых хищников. Степь пылала, и Игнату казалось, что это сама земля горит под копытами их коней.

По выжженным солнцем и огнём степным дорогам двигались в никуда караваны беженцев. Они тащили на самодельных тележках старые чемоданы, узлы. Рядом с тележками, плача от голода и жажды, глядя по сторонам испуганными глазами, шли дети. Игнат вглядывался в беженцев, пытаясь узнать в их толпе знакомые лица. Румынские солдаты же смотрели на толпы бегущих в страхе людей совсем другими глазами.

Стоило их офицерам отвернуться, они набрасывались на беженцев, как волки, отнимали вещи, грабили, насиловали. Игнат однажды вступился за женщину, очень похожую на его Евдокию. Её пытались изнасиловать четверо румынских солдат. Игнату со своими казаками пришлось плетьми отгонять их от жертвы. Бедная женщина, рыдающая, в разорванной одежде так и осталась лежать на дороге. Рядом с мамой в ужасе сидели двое её маленьких детей. Мальчик и девочка. От шока они даже не плакали.

На шее мальчика блестел серебряный крестик, который не успели сорвать румыны. Такие же были у его дочурок…

Произошло это на перекрёстке дорог у станицы, которая издревне носила гордое название Великокняжеская. Советская же власть переназвала её в Пролетарскую. Здесь же румыны, получив от немцев какой—то приказ, свернули на Дубовскую. Вместе с ними пошла и Игнатова сотня. Румынские офицеры рассказали ему, что необходимо как можно быстрее захватить железнодорожную станцию и переезд. Сотня даже немного обошла румынский полк и влетела в Дубовку первой.

На подходе к станции Игнат заметил отходящий на всех парах поезд, на вагонах которого были намалёваны большие красные кресты. Им на лошадях было его не догнать. Но вот немецкие самолёты… Они погнались за эшелоном, как коршуны за добычей. За станцией, у переезда, послышались взрывы, шум стрельбы, а затем и оглушительный лязг перевернувшихся вагонов.

Румынские офицеры на своих резвых лошадях понеслись на звук крушения, жестами указывая казакам Игната следовать за ними.

Сотня понеслась, переходя в галоп. Обогнав румын, они взлетели на возвышенность, покрытую редким кустарником, с которой открывался вид на покрытую степным разнотравьем и залитую солнцем долину.

Посреди неё дымился на искореженных рельсах перевёрнутый эшелон, только что сбежавший со станции. Некоторые вагоны были разбиты в щепки, как деревянные ящики. Несколько лежали на боку и горели. А по степи чёрными точками во все стороны разбегались люди – пассажиры поезда. Румынский полковник, прискакав чуть позже казаков на взмыленном коне, коротко выругался и слез с седла. Затем, уже не спеша, он снял из—за спины винтовку с оптикой и, прицелившись в одну из движущихся точек, выстрелил. Его примеру последовали другие офицеры и солдаты. И вскоре все, кто находился на холме, принялись палить по разбегающимся людям, соревнуясь в меткости.

К стреляющим присоединился Игнат и казаки. Игнат всегда был метким стрелком. Вот и сейчас он выстрел за выстрелом стрелял из своей СВТ—4о по муравьям, бегающим по долине. Муравьи, остановленные пулями, падали, как подкошенные. Игнат, находясь в охотничьем стрелковым кураже, даже не думал о том, кем были эти метавшиеся в ужасе по степи люди. Вскоре подъехала румынская машина с установленным на ней пулемётом, затем ещё одна. Выпустив по нескольку лент, пулемётчики замолчали. Внизу в степном разнотравье чёрные точки больше не двигались. Они замерли на тех местах, где их настигли пули охотников и пулемётов.

Первыми в долину с холма спустились с шутками и со смехом казаки.

Они хвастались друг перед другом, кто сколько положил. Сам Игнат был совершенно уверен в двадцати попаданиях. Причём двадцатая цель, необходимая для ровного счёта, долго не давалась. Несколько выстрелов по мечущейся в разные стороны маленькой точке, то встающей, то падающей, результата не давали. И только с шестого или даже седьмого выстрела двадцатого удалось положить наверняка.

Те, кто спускался в долину, переставали шутить и смеяться. Меж казаков слышался странный шёпот: «Что же мы натворили, братцы?».

Кто—то слезал с коней и садился на траву, обхватив голову руками. Кто—то торопливо и нервно крестился. Другие просто в задумчивости курили, находясь в оцепенелом молчании. Вся степь была усыпана трупами детей. Самым младшим было около 5—6 лет, тем кто постарше 13—14.

Кое—где рядом с детьми лежали женщины, тоже совсем молоденькие. Те из них, в тела которых угодили разрывные бронебойные пули, напоминали порванных чьей—то злой рукой больших кукол. Рядом с некоторыми валялись их игрушки. Плюшевый щенок, зажатый предсмертной судорогой в руках девочки в голубеньком платье. Красный мячик, сдувшийся от попадания пули, в ногах у мёртвого мальчугана в синих шортиках. То тут, то там слышались детские крики, стоны, плач. Это просили о помощи те, кто был ранен. Вот сидел на траве паренёк лет десяти с оторванной выше локтя рукой, а вот девчушка с перебитыми пулемётной очередью ногами кричала: «Мама, мама!».

Но Игнат как будто не слышал и не видел всего этого. Он стоял, застыв на месте, не в силах даже шевельнуться.

Вжав голову в плечи, глядел Игнат на лежащую на сухой траве женщину, прижимавшую к своей груди ребёнка – девочку.

Пуля, попавшая в спину маме, убила её и дочку, которую она, пытаясь спасти, несла на руках. Рядом с ними чуть подальше лежала ещё одна маленькая девочка и смотрела в облака, плывущие высоко в небе, навсегда застывшими карими глазами. В руках её была большая гуттаперчевая кукла в красном платье. Игнат хорошо помнил, как он купил эту куклу в Ростове в магазине игрушек и подарил дочкам. Как радовались они папиному подарку… А сейчас мёртвая Евдокия лежала у его ног рядом с застреленными им же самим или его товарищами дочерьми.

Румынские солдаты, спустившиеся в долину вслед за сотней, не обращая никакого внимания на мёртвых детей, кинулись грабить разбитые вагоны. Но, кроме детских вещей, учебников и постельных принадлежностей, в них не было ничего. Судя по всему, в поезде везли в эвакуацию какие—то школы или детские лагеря. Казаки собрали тех ребят, кто был ранен, и отвезли в Дубовскую, отдав под присмотр семей станичников.

Взяв в станице лопаты и возвратившись к разбитому эшелону, до позднего вечера копали они ямы для погибших. Уже затемно, когда последний ребёнок был бережно принесён и положен в сухую, давно не видевшую дождя землю, Игнат привёз из станицы совсем старенького батюшку с седой бородой и такими же седыми длинными волосами. Тот, крестясь поминутно, прочитал заупокойную, а затем, тяжело вздыхая, исповедал Игната и других казаков из тех, кто изъявили желание. После этого казаки сели на коней и, забрав с собой священника, ушли по степи в ночь.

Игнат же ещё долго стоял у могильного холмика, на котором лежала гуттаперчевая кукла в красном платье. Луна освещала холодным светом его одинокую фигуру. И только когда где—то далеко в степи завыли шакалы, Игнат вдруг словно вспомнил о чём—то, зашевелился. Он достал из кобуры вальтер, подаренный ему немцами, и, набрав в грудь степного вольного воздуха, поднёс его ко лбу. Прозвучал выстрел. Звук его эхом разнёсся по степи, напугав ночных сов. Казаки из Игнатовой сотни, уходя всё дальше в глубь степей, услышав звук одинокого выстрела, даже не оглянулись.

Пощады никто не желает

Самое страшное, что могло случиться со мной на войне – произошло. Я, Федор Климов, разведчик 68 морской стрелковой бригады, награжденный медалью «За Отвагу», комсомолец, попал в плен под Ростовом. Сидя на потрескавшейся от жары каменистой земле, мне не хотелось в это верить. И только лай сторожевых собак, и немецкая речь охраны убеждали в реальности происходящего. От страшной жажды и многодневного голода я находился в полузабытьи. Мои друзья из взвода разведки не узнали бы сейчас своего товарища. Одетый в рваную окровавленную гимнастерку с чужого плеча, без обуви, в выгоревшей пилотке, я совсем не был похож на того бравого моряка, с гитарой в бескозырке, лихо державшейся на затылке, которым был еще месяц назад.

Нас пленных, едва живых оцепили немцы и полицаи, с автоматами наперевес. Предатели вместе с немецким офицером ходили между сидящими на земле обессиленными бойцами и кричали – «Евреи, коммунисты, комиссары, встать!» Также искали моряков, бойцов частей НКВД и пограничников. Все сидели на месте. «Кто укажет на командира, еврея, коммуниста, получит холодную воду, тушенку, хлеб, колбасу» – решили сменить тактику фашисты. Но никто не шелохнулся, хотя пить и есть хотелось каждому из сидящих под палящим солнцем. И конечно, каждый знал, что среди нас были и коммунисты, и офицеры, и моряки. Но никто никого не выдавал. Через час после безуспешных попыток найти евреев и комиссаров к пленным, в клубах пыли, подкатил бронеавтомобиль с пулеметом, установленным поверх темно серой кабины. Немецкий офицер взгромоздился на кабину и стал орать что—то на своем языке. Сидящий рядом на капоте переводчик объяснял нам его слова – «Если сейчас с земли не встанут те, кого мы ищем, вы все будете немедленно расстреляны из этого пулемета». Солдат с закатанными по локоть рукавами кителя и в зеленых противопыльных очках передернул для убедительности затвор своего МГ. Я не спеша поднялся с земли. К тому моменту мне рассказали, что гитлеровцы нас, моряков, в плену не держат. Бояться. Встал с земли и сидевший неподалеку комиссар нашего батальона, отряхивая с себя южную густую пыль. Вот поднялся еще боец, который лежал с перебинтованной головой и, казалось, был без сознания. Немцы заулыбались, предатели оживленно защелкали затворами в нетерпении. А с выжженной земли вставали, один – за – одним, пленные красноармейцы. И вот уже через минуту все в полный рост стояли перед немецким броневиком. Даже тяжелораненые попросили своих товарищей, чтобы их подняли.

Немцы опешили. Застыв в каком—то оцепенении, они смотрели на пленных, стоящих перед ними с гордо поднятыми головами. Несколько мгновений висела такая тишина, что, казалось, было слышно стук сердец всех, кто поднялся навстречу смерти. Молчали даже овчарки, с хищным любопытством ожидая, что произойдет дальше. Вот—вот в лица пленных плюнет свинцом ствол немецкого пулемета. Пауза, длившаяся меньше минуты, показалась нам пленным вечностью. Прервал ее немецкий офицер, сорванным голосом прооравший «Шайзе!» И началось. Собаки захлебнулись в лае, кричали немцы, неистово матерились полицаи. Все бегали среди стоящих бойцов, тыча в наши исхудавшие лица стволами, паля в ярости в воздух, осыпая всех ударами палок и прикладов. Мы понимали, что это дикая злость – она от растерянности. От того, что не ожидали враги такого братского единства от обреченных людей. А я стоял и слегка улыбаясь думал «Это Победа!». Гитлеровцы рассчитывали, что, цепляясь за жизнь, мы начнём выдавать им своих товарищей. Рассчитывали на подлость, трусость, предательство. Но сволочей среди нас не нашлось. Все мы оставались людьми. Настоящими, русскими солдатами. Армяне и грузины, украинцы и белорусы, казахи, татары и евреи были частью одной страны, одной армии. Армии русской по духу, по совести, по принципам. Воинов этой армии учил Суворов – «сам погибай, а товарища выручай». Вот мы и отдавали жизни свои друг за друга.

Ничего не добившись, немцы погнали наш строй по пыльной дороге. Шли в сторону, где еще совсем недавно гремели бои. Мы брели по грунтовке, а полицаи, с белыми повязками на рукавах, злорадствовали – «вы еще не знаете, что вас ждет! Вы еще пожалеете». Но нам было плевать на то, что они шипели. Только что каждый из нас готовился умереть, ожидая расстрела. Что могло быть хуже, страшнее этого ожидания? Мы брели по выжженной солнцем глине. Радуясь тем редким моментам, когда нечаянные тучки закрывали жгучее солнце, давая нам нежную прохладу тени. В такие моменты казалось, что над строем пленных прилетал свежий горный ветерок и ничего лучше этого быть не может. Мы глядели по сторонам. Степной пейзаж. То тут, то там виднелись воронки от снарядов разных калибров, чернели остовы сгоревших автомобилей. Нам на глаза попадались перевернутые повозки, разбитые ящики с патронами и снарядами и вздувшиеся от жары трупы погибших лошадей, над которыми, жужжа, вертелись рои мух и ос. Я больше смотрел под ноги, опасаясь порезать свои босые ступни острым стальным осколком мины или снаряда.

Вскоре мы увидели обугленные окопы Ростовского рубежа обороны. Впечатление было такое что земля вокруг них еще не остыла от боя, от страшных рукопашных, от яростных атак, которые кипели здесь несколько, суток тому назад. Над окопами стаями летали вороны, и стоял сладковатый запах разложения от сотен неубранных засыпанных под брустверами и в воронках трупов. Нам казалось, что строй ведут на уборку гниющих тел, но нет. Мы прошли линию окопов и пошагали дальше, к нейтралке, туда, где лежала поваленная взрывами колючка. Туда, где по законам войны находились минные поля.

Вскоре я обратил внимание что вся нейтральная территория размечена какими—то красными флажками, а возле поваленной у брустверов окопов колючей проволоки лежат наготове, сложенные с немецкой аккуратностью, штабеля больших длинных палок—шестов. Я сразу все понял. И ужаснулся от своей страшной догадки.

Мы должны были разминировать это поле. Собой. Нас было больше двух сотен. Построились. Немецкий офицер так и объяснил, что впереди мины и наша задача их найти. «Все, до одной», – сказал он и рассмеялся. Среди моих товарищей послышался ропот – «лучше б нас всех из пулемета положили, когда мы встали». Полицаи, ехидно улыбаясь, вручали каждому шест и выстроили в две шеренги. В строю между нами расстояние – вытянутая рука. Справа от меня – грузин Шалва из 339 Ростовской дивизии, а слева – артиллерист – украинец Мыкола. Мы оказались во второй шеренге, которая стояла шагов на десять позади первой, смещенная так, чтобы перекрыть просветы. Сзади нас в метрах 50 смеялись и покуривали немецкие автоматчики. Офицер продемонстрировал всем как нужно орудовать палкой – щупом и предупредил – «кто будет плохо арбайтен – работать, то есть, тот есть капут» и показал рукой на автоматчиков.

Лично у меня ноги налились свинцом, приросли к земле. Может быть, впервые с начала войны я испытал такой страх. Но свой выбор мы все сделали час назад, когда, отказавшись предавать своих товарищей, встали как один под дуло пулемета. Мы посмотрели друг на друга последний раз, прощаясь. Я обнял Шалву, пожал сухую руку Мыколе. Впереди меня, в первой шеренге два маленьких казаха смотрели друг на друга глазами полными слез. Возможно, они были братьями. И тут кто—то из первого ряда запел:

«Наверх вы товарищи все по местам…»

Это была наша любимая морская песня «Варяг». С ней мы поднимались в атаку, с ней погибали под пулями врага. Я как—то сразу подхватил:

«…Пощады никто не желает…»

И, полундра, мы двинулись, пошли на минное поле.

Через мгновение прозвучал первый взрыв, затем еще и еще. Раздались крики боли, страдания тех, кого не убило сразу, а порвало, оторвав ноги, ступни. Защелкали немецкие автоматы. Фашисты, опасливо ступая сзади, добивали изувеченных бойцов. А над строем, который рвали взрывы мин, звучали слова нашей боевой песни:

«Не думали братцы мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…»

Я не смотрел по сторонам, глядя только вперед на спасительный конец минного поля. Хотя надежды выбраться из этой мясорубки было мало. Шалву снесло взрывной волной. Он упал как раз на мину, которая разорвала его тело в клочья. Мыколу порубило осколками. Казахи из первой шеренги погибли еще в самом начале. Нас, оставшихся в живых, засыпало землей, камнями, секло осколками, забрасывало тем, что осталось от наших попавших на мины товарищей, заливало чужой кровью. Мы падали от взрывной волны, затем вновь поднимались, шли и пели. И чем ближе был конец этого проклятого поля, тем тише были слова «Варяга». Последние метры казались совершенно бесконечными. Но наш слабеющий, совсем не стройный хор живых мертвецов все еще звучал. Мы, окровавленные, оглушенные, наполовину сошедшие с ума от этого ада, продолжали в исступлении орать охрипшими, севшими от жажды голосами:

«Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…»

Осталось пару шагов к концу минного поля, к концу наших мучений, и… И тут взрыв, потом еще один и еще. Вновь звуки выстрелов, крики страдания. Господи, пожалуйста, прекрати весь этот кошмар. Я закрыл голову руками. Осколки этих последних взрывов обожгли сталью мое лицо, порвав мне щеку, ухо, выбив зубы. Из правой кисти моей хлестала кровь. Часть пальца была начисто срезана металлом. Но боли я не ощущал. Не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Было какое—то ощущение внутреннего опустошения. Будто из души у меня вытрясли все: боль, страх, ненависть и любовь, все чувства. Внутри ничего не осталось.

Меня тряс озноб. Перешагнув через флажки ограждения минного поля, я без сил упал на землю. Рядом со мной ложились на ссохшуюся степную траву те, кому удалось выжить. Счастливчики. Мы лежали и тяжело дыша смотрели в бескрайнее русское небо. Молча. Что теперь с нами будет? Какие мучения немцы придумают для нас еще? Погонят еще через одно минное поле? Мин здесь еще много! Или расстреляют? Мы заслужили легкой смерти! Я поднялся с земли, чтобы посмотреть, сколько же нас осталось.

Пятнадцать! Пятнадцать выживших из более чем двух сотен бойцов. Мои товарищи, как и я, стали подниматься с земли и собираться в группу. Некоторые подходили, шатаясь, как пьяные. Кто—то плакал, но большинство не могли, как и я, ни плакать, не улыбаться. Просто обнимались как братья. Страшные братья. Все мы были в изодранных грязных гимнастерках. Наша форма покрылась бурыми пятнами крови. Почти все, как и я раненные. А лица… Лица у нас всех были как у шахтера Стаханова, черные от пыли и пороховой гари и по этой въевшейся черноте струился пот, перемешанный с грязью и кровью.

В исступлении смотрели на ту территорию смерти, по которой мы только что прошли. Жуткий пейзаж. Все поле было перепахано еще дымящимися воронками, а между ними, куда не посмотри, разбросаны останки наших павших товарищей. Туловища, руки, ноги, головы, добитые выстрелами раненные. Черная земля минного поля, казалось, была вся залита кровью, залита нашим страданием. Вот это настоящая война.

Такую ни в одном фильме не покажут. И в самом страшном сне этого не увидишь.

А нам всем не верилось, что мы остались живы. В тот момент война для нас как бы закончилась. Может быть потому, что мы побывали в самом пекле, там откуда не возвращаются, там, где война смотрит на тебя свинцом своих злых глаз и говорит: «ты теперь мой». А если кому—то, посчастливиться вернуться, вырваться из этой зловонной пасти войны, то для него она уже заканчивается. Как заканчивается шторм для тех моряков, которые сумели выжить на гребне самой большой и опасной волны. После нее все остальные волны кажутся штилем

Чуть в стороне, в шагах тридцати от нас, стояла группа немецких автоматчиков. Они обошли минное поле стороной и теперь стояли, молча, и глядели на нас, как бы размышляя, что с нами делать.

Немного позднее я понял причину их замешательства. Всегда наглые, самоуверенные немцы вдруг поняли, что им не победить русского солдата. И они испугались. Испугались нас, горстку израненных, но непобедимых. Когда они, молча, вели нас в лагерь, я видел страх в их голубых глазах, страх того, что мы «не пожелавшие пощады» победим и отомстим им за все.

Когда нас гнали в лагерь, мы увидели, что к нейтральной полосе, на которой еще оставалось много минных полей, гонят очередную колонну пленных. Мы были уже далеко, когда послышались первые звуки взрывов, и нам на секунду показалось, что были слышны звуки нашей песни: «Наверх вы товарищи все по местам, последний парад наступает…»

Подружки

– А парень—то есть у тебя, малая? – смеясь, спросила Валентина.

Её подруга, щупленькая, на вид совсем ещё ребёнок, застеснялась, но, стараясь не подавать виду, решила признаться:

–Есть вообще—то один. Не парень, а так – просто друг. Ухаживает за мной уже полгода.

–Ну а ты что же? Не нравится он тебе? Хулиган или из некультурных? – вопросы сыпались на бедную девчонку без остановки.

– А может, выпивает или пристает с глупостями мужскими? Или вообще женат, как же я сразу не догадалась? Скажи, что не так?

Малая опустила глаза и слушала свою подругу, едва заметно вздыхая. Решилась ответить, лишь когда дождь вопросов почти кончился.

– Глупости ты говоришь, Валя, сплошные. Саша хороший, и мне даже очень нравится. Но только робкий очень. Даже застенчивый. За руку меня возьмёт и водит по городскому саду часами взад и вперёд. Так и гуляем с ним по выходным молча.

–Да, странный твой Сашка, конечно. Да ладно, ты малая ещё. Сколько тебе? 14? 15? – размышляла вслух Валентина.

– 16 исполнилось в мае. Честно, – ответила малая с нескрываемой гордостью.

– А ему сколько, интересно мне знать? – продолжала любопытничать подруга.

– И ему столько же, как и мне. Мы в одном классе в вечерней школе учимся. Только ты не думай, что Сашка, как я, маленький. Он с детства боксом занимается и выглядит даже старше своих лет. А в июне его в ополчение приняли. Он два года себе приписал – и, представляешь, поверили!

Разговор на мгновение прервался. Каждая из подружек, видимо, думала в этот момент о чем—то своем, невероятно личном. Они давно уже перестали обращать внимание на вой многочисленных сирен, взрывы, сливающиеся в один сплошной гул, выстрелы и крики. Подружки стали частью этой битвы и за несколько бесконечно долгих дней смогли привыкнуть к звукам, запахам и виду войны. Однако слова Веры, а именно так звали младшую из подруг, о вступлении Саши в ополчение не могли не напомнить о том, что они находятся в самом центре огромного сражения, в котором, возможно, решится судьба всей войны.

—Какие у тебя босоножки модные, – вновь попыталась отвлечься Валентина. – Я всю весну прошлую о таких промечтала. Да—да, именно о таких – светло—бежевых с бантиками на небольшом каблучке.

Вера встала с большого ящика из—под снарядов и покрутилась, чтобы подружка смогла лучше рассмотреть босоножки. Изящная, словно кукольная, обувь делала и без того стройную девочку ещё стройнее, словно отрывая её от земли. Но одетые на Веру выцветшая гимнастёрка и плотные защитного цвета солдатские брюки никак не подходили ни к ее симпатичному личику, ни к её ажурной летней обуви.

–Мне папа эти босоножки из Москвы привёз, как раз прошлой весной. Он у меня речник и в столицу часто ездил. И каждый раз мне оттуда подарок привозил: то бусы, то сумочку. Сейчас вместе с самим Цезарем Куниковым в одном отряде сражается, – как бы небрежно, но явно хвастаясь, рассказала Вера и, продолжая любоваться своими босоножками, добавила: – Ну почему нам командир всё—таки сапоги или ботинки какие—нибудь не выдал? Мне так жалко по крышам в моих туфельках лазить!

Валентина только вздохнула в ответ:

– А у меня, малая, таких босоножек, как у тебя, нет и не было никогда. Я же детдомовская. Ни папы, ни мамы, ни подарков. Но я не жалуюсь, нам всем Сталин – как отец. А сейчас вообще хорошо живу. На заводе работаю, и комната в общежитии. По выходным – на танцы, но по очереди с подругами ходим. Сегодня я иду: у кого туфли одолжу модные, у кого – сумочку. А завтра уже я девочкам свое платье одалживаю.

Оборвав предложение на полуслове, Валентина замолчала, вслушиваясь в звуки очередей крупнокалиберного пулемёта, доносившиеся из соседнего здания. А потом, когда выстрелы стихли, продолжила, как ни в чем ни бывало:

– А зато у меня парень есть. Мы с ним как раз на танцах и познакомились. Мишка в соседнем цехе работает. Взрослый такой, серьезный и книги разные читает. А на гитаре как играет, заслушаешься! Я в него моментально влюбилась, но только виду не подаю. Жду, пока он мне сам в любви признается и предложение сделает, – Валя мечтательно заулыбалась и с гордостью взглянула на подругу.

Вера же в нетерпении заерзала на снарядном ящике:

– А вы с парнем своим хоть раз целовались, или после свадьбы уже?

–Ну ты малая даешь! – рассмеялась подружка, впрочем, немного смутившись. – Мы же люди взрослые – целовались, конечно. Четыре раза. Два раза после танцев. Один раз на моем дне рождения, когда мне 18 исполнилось. И ещё, когда на войну его провожала. Месяц назад, – у Валентины в уголках глаз вдруг заблестели слёзы. – А, может, нужно было признаться, что я его люблю? Как думаешь, Вера?

Обе задумались, и Вера, разглядывая значок ОСОАВИАХИМа на своей гимнастёрке, ответила:

–Да нужно было, так думаю! И тебе Мише открыться, и мне моему Сашеньке. Я его ужас как люблю, да только признаться даже себе не решалась, – у Веры на глазах тоже задрожали слёзы. – Но кто же знал, что война снова вернётся в город? В ноябре 1941—го считали, что разгромили немцев и у Ростова, и под Москвой. Что через месяц или два войне конец, – голос девушки дрожал, и было видно, что она вот—вот разрыдается.

–Ну прекрати, перестань! Не время сейчас слёзы лить, соберись, – Валя обняла подругу за плечи, и Вера положила голову ей на плечо.

Девушки были даже похожи друг на друга. Обе темненькие, кареглазые, только Валентина чуть повыше и покрупнее Веры, обе в старых солдатских гимнастёрках и брюках не по размеру с вытянутыми коленями. Касок, как и армейской обуви, им не досталось, и на головах девчонок были завязаны простые косынки, из—под которых непослушно выбивались по—детски заплетенные косички. Месяц назад они ещё не знали друг друга и познакомились, уже вступив добровольцами в отряд помощи ПВО.

С тех пор и дежурили вместе на крышах городских зданий, высматривая приближающиеся немецкие самолёты. При виде крылатых убийц необходимо было крутить сирену, оповещая население об опасности. Но два дня назад на улицах Ростова появились вражеские танки, и перед бойцами отряда ПВО поставили другие, особые задачи…

Так Валя и Вера оказались на полуобгорелой крыше Дома Красной Армии и Флота на Буденновском проспекте. Здесь располагался один из наблюдательных постов ПВО. Как только в городе начались бои, отрядам ПВО раздали сумки с бутылками горючей смеси. Подружки также получили тяжеленные сумки с бутылками. Они должны были жечь ими вражеские танки и немецких солдат.

Вера аккуратно достала из брезентовой сумки одну из бутылок. Зелёного цвета, с этикеткой из—под «Советского шампанского». На обратной стороне была наклеена инструкция, как пользоваться, где поджечь и куда кинуть.

—Валь, а ты шампанское пила хоть раз? – вдруг спросила девушка.

–Нет, Вера, никогда не пробовала. Оно же дорогое. Да к тому же вся выпивка вредна для будущих мамочек, – Валентина хихикнула. – Ну то есть для нас с тобой. А ты что, пила?

Вера засмущалась:

–Да нет, не пила. Но на праздники взрослые покупали несколько раз и пили. Говорили, что вкусно очень, если охладить. Потом они пели, танцевали после этого шампанского. Наверное, и вправду вкусное. Лично я бы попробовала разок, когда стану взрослой.

Валя тоже достала из своей сумки бутылку, затем ещё одну – обе были из—под минеральной воды «Боржоми».

– А я лично не пойму, как за простую воду можно деньги платить? Она что, какая—то особенная? Если хочешь пить – пей из любого крана, из любой колонки на улице, из любого фонтанчика в парке – вкусная вода у нас в Ростове, особенно на нашей Богатяновке, – Валентина посмотрела в сторону Богатяновского родника, туда, где в дыму от пожаров давно скрылось её общежитие завода «Красный Дон».

С их наблюдательного пункта открывалась панорама всего города. Центр пылал и дымил до самого солнца. Всюду выли сирены ПВО, рвались снаряды, а треск выстрелов давно слился в один сплошной сухой звук. Такой, как будто кто—то разжег на месте города гигантский костер, и теперь дрова этого костра горят, взрываясь и потрескивая. И среди пламени и дыма сражались, убивая друг друга, солдаты, метались мирные жители, взлетали ввысь голуби с обгорелыми крыльями, стремясь улететь подальше, прочь от пылающих домов. Вера и Валя незаметно для себя стали частью этого костра, маленькими щепочками в самом его центре.

Девушки видели, как по Буденновскому, вниз к реке, к Дону, к переправам спешили машины с красными крестами и телеги с ранеными. Транспорт эвакуированного городского госпиталя скопился у моста через Дон в ожидании своей очереди на переправу.

Неожиданно Валя заметила, как две немецкие самоходки показались на Буденновском. Они миновали разрушенную баррикаду, разбитый взрывами дот на Горького и крались по направлению к улице Энгельса.

– Оттуда танки накроют огнём всю переправу! – воскликнула Вера.

Валентина так же, не отрываясь, вглядывалась в фашистские машины. А впереди самоходок пробирались, обходя завалы, вражеские солдаты.

– Там же наши раненые! – закричала Вера, – Немцы их всех передавят и перестреляют! Надо как—то предупредить тех, кто у переправы!

Подруги посмотрели на одиноко стоящий аппарат, подающий сигнал тревоги. Нет, на сирену внимания не обратят, даже если услышат. Сейчас всюду они гудят. Девушки с ужасом глядели на то, как движутся вперёд вражеские самоходки. Десять, двадцать, сто метров… Скоро они поднимутся на холм, на перекрёсток, и прямой наводкой расстреляют обоз с госпиталем.

Бронированные машины наконец добрались до наблюдательного пункта девушек. Сверху Вере и Вале хорошо были видны красные тряпки с нарисованной на них свастикой в белом круге.

Обер—лейтенант Бюзинг вместе со своей 13—й ротой шёл впереди самоходок 13—й танковой дивизии по горящему и разрушенному центру Ростова. Откуда—то сверху полуразрушенного здания он услышал слова известной русской песни «Расцветали яблони и груши». Пели два звонких девичьих голоса на крыше. Офицер улыбнулся и поправил пропитавшийся потом шейный платок. Песня про Катюшу ему тоже очень нравилась. Бюзинг поднял голову и в этот момент увидел, как с крыши падают вниз две девушки. Ему были хорошо видны их тёмные косички…

Они упали прямо на танки. Бронированные машины тут же вспыхнули. Похоже, что у русских смертниц были бутылки с зажигательной смесью. Солдаты роты Бюзинга кинулись помогать танкистам, которые пытались выбраться из пылающих самоходок. Обугленные трупы девушек лежали рядом с гусеницами. Бюзинг разглядел на переломанных ногах одной из них детские босоножки. Почти такие же носила его дочь. Офицер достал короткую сигарету из наградного портсигара и закурил. Руки его дрожали. Он не мог понять, что в этом городе и в этой стране такого, за что можно вот так страшно умереть. Звуки выстрелов и пули, попавшие в стену совсем рядом с его головой, привели обер—лейтенанта в чувство. Стреляли из дома напротив. Битва за Ростов продолжалась.

.....и умерли в один день.

Вася своими руками похоронил её. Без слез. Без лишних слов. Молча. Не дав положить Зою в общую могилу с другими погибшими, он нашел для нее место чуть в стороне, у старой одинокой ивы. «Здесь тебе будет хорошо, любовь моя» – и принялся долбить ломом мерзлую глинистую землю. «Летом здесь будет прохладная тень, а каждую весну раскидистая ива станет оплакивать мою Зоюшку струйками своих ветвей»– думал он. откалывая частыми торопливыми ударами кусочки рыжего грунта. Мысли в его голове путались и находили одна на одну: правильно, что не дал положить ее в братскую могилу. Там все мужчины, ставшие в смертельном бою братьями, а она им сестра и поэтому пусть лежит отдельно. Хоть и не настоящая, а медицинская, но все ж сестра и скольких бойцов спасла, вытащив на себя из—под огня. Их сохранила, а себя сберечь не смогла.

Вдоволь намахавшись ломом и потратив полчаса, Вася понял, что в такой застывшей, как бетон, земле яму ему одному придется долбить весь день. А столько времени у него, командира 1 батальона 175 стрелкового полка НКВД, старшего лейтенанта Василия Камардина просто не было. Немцы в любой час могли перейти в контратаку на позиции полка. Он вызвал саперов из своего батальона, чтобы ускорить похороны. Бойцы пришли и быстро взрывами небольших толовых шашек пробили мерзлоту ледяной земли. Затем дружно вырыли глубокую могилу для Зои. Вася стоял и молча наблюдал, как равняют саперы края ямы. Было видно, что такой труд привычен для них. Большинство из батальона шахтеры. Взрывать породу, заложив нужный заряд, рубить ломом неподатливый грунт было для них делом обычным, знакомым с детства. Горняки из Горловки, с малых лет помогали они своим отцам в забое. Такие в бою не подведут, не дрогнут,– в тысячный, наверное, раз думал комбат, глядя на своих саперов. «Ну что, батя, всё готово!»– негромко и совсем не по—солдатски сказал высокий пожилой сержант, отряхивая свой ватник от налипших земли и снега и добавил «можно класть» совсем уже шепотом.

Вася посмотрел на него:вылитый поп. Одеть на него рясу с крестом, отрастить ему бороду, отпустить волосы и будет настоящий батюшка. Вася уже видел таких.в своем детстве. Эту картину он запомнил на всю жизнь. Тогда. в гражданскую, у деревни, где он пас коров, был большой бой. длившийся целый день. А когда он закончился, бабы вышли, чтобы помочь раненым. Но таких не оказалось. Победители собрали своих, а чужих добили. Мертвые же лежали кучами – и белые, и красные. Никто не знал, что с ними делать. И тогда появился поп из деревенской церкви и сказал бабам хоронить погибших всех вместе. на погосте. Так и сказал: «Можно класть их всех в одну могилу. Для Господа нашего они все русские люди. Бог цветов не различает.

Вася хоронил погибших тогда целый день. Таская с братьями окоченевшие, окровавленные тела на телеге. Василий ещё раз посмотрел на сержанта и, понимая, что делает это последний раз, поднялся с земли, взял на руки свою Зоюшку. Её замёрзшее тело казалась ему двухметровому таким маленьким, хрупким. почти детским. Вася в последний раз прижал свое небритое, обветренное скулистое лицо к её бледной щеке. На глазах лейтенанта заблестели слёзы. Он вспомнил сказку из детства про спящую красавицу и представил на мгновение, что его поцелуй может оживить её. Но в сказки он, старший лейтенант Внутренних войск НКВД давно не верил. Зоя, его жена, его любовь, смысл его жизни была мертва. Ее осколком в висок убило сегодня утром в 22 день ноября 41 года.

Минометная рота, где Зоя была санинструктором, поддерживала огнем своих восьмидесяток атаку полка, действуя на самом переднем крае. Немецкий снаряд накрыл прямым попаданием один из мимолетных расчетов. Зоя под свинцовым дождем из пуль и осколков бросилась к месту взрыва. В это мгновение вражеская мина достала огненно рыжую голову Зои кусочком смертельной стали. Ее товарищи кинулись к сестричке, вытащив из—под огня, но спасти Зою было, увы, невозможно. Санинструктор –доброволец 175 полка НКВД Зоя Камардина погибла на месте мгновенно.

Василий бережно положил жену, на плащ—палатку, бережно расстеленную в глубине ямы. Так нежно он мечтал укладывать в кроватку своих детей, о которых они часто мечтали вместе с Зоей. Василий вдруг осознал, что положил сюда, в могильную сырость не только своего любящего человека, но и свое сердце, свои мечты, свое желание жить. Жизнь его сейчас тоже как бы закончилась, переставая иметь смысл. Он еще раз посмотрел на Зою. Ему показалось, что на ее губах, немного тонких, застыла едва заметная улыбка. Прядь рыжих волос непослушно выбилась из—под офицерской шапки –ушанки, так что Василию захотелось поправить её. Прядь волос с налипшей на них черной кровью.

Саперы положили сверху Зои еще одну плащ—палатку и начали засыпать. Вася постоял немного в стороне и, взяв лопату у одного из бойцов, принялся кидать землю в могилу. Ему так было легче. Вскоре под ивой вырос небольшой холмик мерзлой земли, на который положили белую каску с красным крестом, пробитую пулей. Комбат дождался, когда прибежал командир минометной роты и воткнул в кучу земли табличку с надписью «Зоя Анатольевна Камардина», санинструктор 175 полка НКВД 1917—1341г.. Погибла смертью героя в бою за Родину».

У комроты была перебинтована голова. Он показал Василию на свое ранение и тихо сказал «если б не Зоя, я бы сейчас в этой яме лежал». Постояв еще несколько минут у невысокого холмика, посмотрев, как редкие снежинки задумчиво падают на еще одну могилу Василий отправился в батальон.

В штабном блиндаже его уже ждали командиры взводов и рот. Старший лейтенант молча выслушал доклады своих офицеров. Больше всего он хотел знать о том, какую цену заплатил батальон за захват плацдарма у станицы Больше Крепинская. До начала атаки в ротах было по 100 человек, а командиров сейчас 30, от силы 40 бойцов, способных держать оружие. Легко раненые отказались покидать окопы. Все, кто остались в строю, готовы были драться до конца. Так говорил каждый боец из его батальона.

Конечно, в тот вечер все командиры уже знали, что в этой атаке их комбат потерял свою жену. Прекрасно знали они и то, насколько любил ее Камардин. Большинство офицеров и сами были знакомы с Зоей Антоновной, уважали за то, что она пошла на войну вслед за мужем, ценили ее доброе отношение к солдатам, ее способность быть всем другом и никогда не унывать. Молча, не сговариваясь, разлили спирт после совещания. Комиссар батальона сказал несколько простых и понятных слов. После этого выпили не чокаясь из железных кружек и замолчали каждый о своем. У многих в их городах, станицах, домах уже хозяйничали немцы. Там остались семьи. И все знали, что семьи коммунистов, чекистов. офицеров Красной армии враги не щадили. А они все были коммунистами, чекистами и офицерами.

Кто—то закурил, нервно глотая злой дым махорки, кто—то жевал черный хлеб с тушенкой, кто—то наливал из стеклянной фляжки еще по одной. Выпили еще. И по третьей. После этого комбат пожал каждому из своих командиров руку и поблагодарил. Благодарностью мужа, потерявшего жену, благодарностью боевого товарища, готового вместе со всеми взглянуть в глаза смерти. Все знали, что немцы могли перейти в контратаку в любой час. Там, в стороне, где окопались отступившие гитлеровцы, все небо было светлым от осветленных ракет, ревели заведенные двигатели танков и машин, шла стрельба трассерами беспорядочная, суетливая. Первому батальону, стоящему на самой передовой, предстояла бессонная ночь. Чекисты понимали, что враг копит силы и готовится сбить их с занятого плацдарма.

Василий остался один в полутьме сырого, холодного блиндажа. Маленькая трофейная буржуйка давала мало тепла. Комбат поёжился и накинул белый командирский тулуп на широкие плечи. Прошелся по блиндажу из стороны в сторону и ощутил страшную пугающую пустоту вокруг. Он вспоминал, как Зоя каждый вечер прибегала к нему проведать, узнать о его здоровье и настроении, поболтать, рассказав свои смешные, пустяковые женские новости о том, как прошел ее день. Сегодня она не придёт … И завтра тоже. Не дотронется он больше до ее тонких, длинных пальцев, не погладит солнечные кудряшки волос.

Стены блиндажа, покосившийся накат потолка начали давить на Василия, так что в груди вдруг сделалось тяжело и дышать стало невыносимо трудно. Комбат вышел наружу. Там в двух шагах от штаба дожидался его командир взвода разведки. «Василий Ефимович, подскажите с этими что делать?» – показал он взмахом головы на находившуюся чуть в стороне группу пленных. Они сидели на бруствере глубокого капонира. Человек десять. О чем—то болтали в полголоса, кто—то из пленных спал, кто—то смотрел на черное звездное небо. В нескольких шагах от них стояли два автоматчика из разведвзвода и курили.

Василий подошел к пленным ближе. Караульные поздоровались с комбатом. В их блестящих глазах прочел командир ответ на вопрос командира разведки. «Постройте их», – приказал комбат конвою. Через минуту перед ним стояли двенадцать здоровенных ССовцев. В изодранных белых масках халатах, накинутых поверх ватных пятнистых курток, они держались надменно, даже вызывающе. Свой плен они явно рассматривали как поправимое при случае недоразумение. Их надменность напомнила Василию увиденных в детстве пленных белогвардейских офицеров. Беляки стояли на площади у церкви без обуви, без ремней и без погон. Стояли спокойно с высоко поднятой головой. Пять офицеров, не боявшихся смерти. Их закололи штыками солдаты с красными лентами на папахах, а потом стонущих от боли, но живых добили ударами перекладов по голове. На той войне врагов не жалели. А на этой тем более.

Комбат отлично понимал, что конвой не доведет в тыл пленных немцев, не сможет доставить их в особый отдел по ночи. ССовцы явно попытаются убежать, убив свое сопровождение. Он видел их в бою. Сражаются отчаянно, смело— опасный враг. Василий подошел к их офицеру. Стальные кубики на петлицах, молнии войск СС, мертвая голова на шапке ушанке из кроличьего меха. «Гитлер— капут?»– громко спросил Василий у офицера, так чтобы все слышали. «Нихт!»– так же громко и четко выкрикнул с каким—то вызовом немец. Комбат, не спеша, как бы давая время, давая опомниться, достал из кобуры свой наградной кольт. ССовец даже не пошевелился. С какой—то ухмылкой смотрел он на Василия. Смотрел прямо в глаза. Комбат взвел курок и спросил еще раз: «Гитлер капут?», как бы давая немцу тем самым последний шанс на спасительный ответ. Но немецкий офицер еще громче прорычал «Нихт!», широко открыв рот, так что стали видны е зубы. Василий, не секунды больше не думая, выстрелил прямо в пасть врага и резко отошел в сторону. Он знал, что тот, в кого в упор попадает смертельная пуля, обязательно падает в сторону выстрела. Офицер как раз ушел на то место, где мгновение назад стоял Василий, прямо на грязный, вытоптанный снег. Бурое пятно тяжело расплывалось вокруг его разорванного черепа.

Комбат подошел к следующему ССовцу и спокойно задал тот же вопрос. «Nicht» —последовал тот же ответ— «Alles fur Deutsehland» – успел выкрикнуть немец в лицо стрелявшего в него комбата. Враг падал, Василий шел к следующему гитлеровцу. Неожиданно тот, к которому подошел командир, затянул песню.

Heute wollen wir marschier`n

Einen neuen Marsch probieri`n

In dem schoenen Westerwald

Ja, da pfeift der Wind so kalt

Комардин пожал плечами и, обернувшись к командиру взвода разведки, коротко бросил: «Кончайте с ними». Комбат отошел на несколько шагов, когда услышал как звуки немецкой песни заглушили сухие автоматные выстрелы.

Василий решил проверить позиции своего батальона. Пользуясь темнотой, комбат принялся в узких трещинах проверять ротные узлы обороны. Бойцы сели в немецких окопах, расширили их, выкопали под брустверные углубления на случай артобстрела. Батальон был готов к отражению атаки. Но все жаловались на то, что мало боеприпасов. «На час боя, батя»– говорили ему. По началу Василий стеснялся такого обращения. К нему, тридцатилетнему лейтенанту, только получившему батальон, так обращались горловские шахтеры— добровольцы, многие из семей донских казаков. Иные годилась ему в отцы. Чуть позже Василий узнал, что «батей» казаки уважительно называют своих атаманов. Зоя поначалу очень смеялась над «Батькой Камардиным». Вспоминала знаменитого анархиста Махно, который так же воевал в этих местах. Его тоже называли «Батей»

Зоя хорошо знала историю Гражданской Войны. Ее отец был известным красным командиром. Имя Антона Маевского наводило страх на махновцев и белогвардейцев. «Имея такого отца, могла ли она поступить иначе?»– размышлял Василий об отчаянном поступке своей жены. Он хорошо помнил тот день, когда пришел приказ о том, что их полк отправляется на фронт. Василий пришел домой и долго не решался рассказать жене, что через день уезжает на войну. Боялся слёз, боялся тяжелого прощания. Но вместо этого Зоя просто и даже без долгих размышлений сказала ему;» и я с тобой» и добавила; «куда ты— туда и я». Так Зоя Камардина, жена комбата и дочь героя революции стала добровольцем 175—го полка НКВД. Вместе с ней в часть записались многие Зоины подруги. 18, 19,20 лет— совсем молодые девчонки— студентки. «Мало кто из них дожил до сегодня» вспоминал Василий веселых подружек жены. Жизнь девчонок санинструкторов на войне была недолгой.

Пуля, затем ещё одна и ещё как капли начинающегося дождя вывели комбата из воспоминаний. Немцы разглядели движение на опорном пункте, где находился Василий, открыли, по нему беспорядочный, но плотный огонь. Весь передний край был подсвечен ракетами. Камардин спокойно смотрел на неровные линии трассирующих пуль, летящих казалось прямо в него. Не спеша покинул комбат свой наблюдательный пункт. Всю дорогу обратно, пока он пробирался по извилистой линии неглубоких траншей, пули свистели прямо над головой. Но он особо не прятался, находясь в своих только ему понятных мыслях. Бывалые бойцы батальона с горечью вздыхали: «Батя смерти ищет».

Остаток ночи Василий проспал тяжелым сном. Когда он ложился, то втайне надеялся, что сможет хоть во сне вновь увидеть Зою. Но сон солдата глубокий и тревожный. Солдату редко снятся сны. Сон, в котором солдат может увидеть близких, – это праздник. Во сне Василий так и не встретил свою Зоюшку.

Ранним утром Камардина разбудил звонок командира бригады. Полковник Подоляко по—человечески выразил соболезнования: «Василий Ефимович, знаю о твоем горе. Зоя для нас всех была как сестра. Ты держись, духом не падай, мы за неё обязательно отомстим»– голос полковника звучат так по—отечески, искренне— но только глупости больше не делай, комбат, пленных стрелять дела последнее, но уверен, что другого выхода у тебя просто не было». –полковник вдруг резко замолчал.

Василий не удивился, что за ночь кто—то успел доложить о происшествии с пленными ССовцами в штаб бригады. В войсках НКВД иначе и быть не может, здесь все как одна семья. Младший сын нашалил – Батька быстро обо всём узнает. «И вот ещё что— голос в трубке появился вновь – скоро на твоем направлении погоним фрицев. Так что сегодня пополню тебя бойцами из Ростова, встречай». «Есть встретить пополнение»– только и успел сказать Камардин, после этого в трубке вновь началось шипение и треск.

В течение следующей после смерти Зои неделе, растянувшийся для Васи одним большим нескончаемым днём, он готовился к наступлению. Возился и знакомился с пополнением. Тщательно изучал передний край немецкой обороны, засекал пулемётные точки и миномётные позиции врага. Определял укрытия, наблюдательные позиции и даже выяснил по следам на снегу, где у гитлеровцев штабной блиндаж. Он был в глубине вражеской обороны под заросшим кустарником холмом. Сделать это было несложно. туда постоянно ходили офицеры и связисты возились вокруг него не переставая. Да и сами немцы, не ожидая наступления, не особо стремились что—то скрыть. Они по—прежнему вели себя нагло, чувство собственного превосходства во всём их не покидало.

Когда 29 ноября батальону сообщили о разгроме немцев в Ростове и окрестностях. стало ясно, что наступление начнётся на следующий день. В пополнении было много ростовчан, и все радовались освобождению родного города. Да и батальон был вдохновлен такой крупной и долгожданной победой. Василий сам был в нетерпении, поэтому звонок начштаба бригады с уточнениями времени наступления Камардин воспринялся с нескрываемой радостью. Майор Кузнецов напоследок передал слова комбрига «береги себя и людей.Василий Ефимович. тебе в наступление тяжелее всего придётся. Напротив тебя весь полк Вестланд стоит в полном составе. А в нём весь сброд со всей Европы служит. Убийцы, уголовники, маньяки, браконьеры, наемники. Так что не подведи.» Василий воспринял эти слова близко к сердцу. А сердце, в котором жила Зоя говорило, что это будет его последний бой.

Холодной и ветреной ночью в последний день осени 1941—го батальон Камардина готовился к атаке. Те, кто уже успел побывать в боях, дремали, прислонившись к мерзлым стенам окопа. Молодые бойцы нервно курили и в беспокойстве ежеминутно проверяли свое оружие из снаряжения. Командиры отдавали последние распоряжения, прислушиваясь, обходя свои взводы и роты. Перед рассветом батальон усилили миномётчиками. Им предстояло после артподготовки поддерживать наступление прицельным огнём по огневым точкам врага.

Многих ребят из миномётной роты Камардин знал лично. Еще бы— там служила Зоя. Командир минометчиков показал Василию ящик с минами. На каждой было выведено белой краской «За Зою!». «Мы отомстим. товарищ старший лейтенант, Василий Ефимович»– зло сказал офицер. Командир обнял его за плечо и тихо сказал: «Спасибо».

Под утро начался легкий снежок. Стих ветер и первые лучи солнца осветили нейтральную полосу. Комбат посмотрел на часы – без одиннадцати семь. Сейчас начнется. Его мысли прервал гул летящих снарядов и раздавшиеся спустя мгновения звуки взрывов. Через минуту комбат услышал визг реактивных ракет. «Катюша». Это был персональный подарок батальону от штаба 37 Армии. Камардин с улыбкой слушал артиллерийскую симфонию и смотрел, как передний край немецкой обороны исчезал в дыму и снежно—земляной пыли. В небо летели доски, куски металла, какие—то тряпки. Василий уже знал, что так, большими кусками материи выглядят издалека солдаты, которых разрывает, поднимая в воздух кусками плоти, прямое попадание снаряда.

Едва получасовой удар артиллерии стих, комбат 1—го батальона Василий Комардин, не давая немцам опомниться, лично повел своих бойцов в атаку. «Ура!»– что есть силы кричал он, «Вперед!!» и про себя добавлял: «За Зою!!!». Его, первым выбравшимся из окопа уже обогнали офицеры батальона, разведчики, прикрывавшие своего комбата. В основном кричали «Ура!», но некоторые орали «За Родину» «За Сталина» «За Ростов». 2—я и 3—я роты наступали с флангов из заросших камышом берегов реки Тузловки. Таков был его план. Оттуда немцы меньше всего ждали удара. Бегом сквозь проход минных полях шел батальон. Над речной долиной раздавалось мощное и радостное «Ура». В двух местах зарычали немецкие пулеметы. Несколько бойцов упали в рыхлый снег. И тут же по ним стали работать минометчики, поддержали их сухими очередями и «Максимки» батальона. МГ тут же замолкли. Камардин на бегу заметил, что немцы начали в спешке отходить, опасаясь быть отрезанным атакой с фланга.

Наконец первая линия вражеской траншеи. Василий прыгнул в окоп и тут же почувствовал под ногами какое—то месиво. Он нагнулся и разглядел на дне части туловища и руку вражеского солдата. «Прямое попадание мины»– решил комбат и побежал по окопу вперёд, преследуя немцев. В его руках ППД, с которым он никогда не расставался. На бегу в атаке Василий закидывал его за спину, а во вражеских окопах пистолет—пулемёт Дегтярева был незаменим. Неожиданно из отхода на него выскочили двое гитлеровцев.

В белых касках и балаклава, скрывающих лица. они были похожи на дьявольских снеговиков. В руках у немцев блестели винтовки с примкнутыми штык —ножами. Василий, чуть присев, дал очередь из ППД. Расстояние в несколько шагов оказалось достаточно, чтобы положить врагов наверняка. Комбат чётко увидел, что одному ССовцу пули разворотили лицо и сбили с головы шлем, а другому попали в грудь и шею. Немец упал на своего комрада и хрипел, заливая снег кровью. Справа и слева от комбата сверху окопа по брустверу бежали вперёд бойцы его батальона, сжимая в почерневших от пороха руках свои СВТ— 40. Стреляли на ходу в силуэты отходивших немцев. «Важно успеть ворваться во 2—ю линию окопов на спинах отсутствующих»– думал Комардин и бежал вместе с остальными вперёд. Враг пытался отсекать наступающих чекистов беглым огнём из стрелкового оружия.

Но это была беспорядочная пальба. Бойцы полка НКВД продвигались дружно, прикрывая друг друга. То тут, то там слышалось «Ура!» и раздавались звуки боя. Боец— разведчик, бежавший теперь впереди комбата и прикрывающий его. вдруг резко сделал короткий выпад вперёд и ударил штыком своей СВТ кинувшегося на него из глубины окопа фашиста. Удар пришелся противнику в верхнюю часть живота. Разведчик резким движением провернул свой штык— нож в животе у немца и только потом вынул вместе с намотанными на него кишками. Комбат, застыв на мгновение. Видел, как удивлённо враг смотрел на вылезавшие из него куски внутренностей. Из оцепления длившегося секунду Василия вывели сухие выстрелы. Бах—Бах—Бах, немецкий офицер стрелял из своего пистолета в упор, пулю за пули посылая в грудь разведчика. Боец упал на дно окопа, а стрелявший в него враг нырнул в чёрную щель, едва заметного блиндажа. Вслед за ним в блиндаж полетели гранаты. Oдну за другой кинул Василий в укрытие две лимонки. В глубине блиндажа послышались взрывы и крики боли.

Василий, пригнувшись заскочил в щель полную дыма и разрядил по тем кто находился внутри диск своего ППД. Сквозь свет пробирающийся из—под провалившийся брёвен были видны три тела, порванные осколками и пулями в тесном пространстве укрытия. «Это вам за мою Зою, гады» сказал про себя Василий. меняя диск своего ППД. Выбравшись из разрушенного взрывами блиндажа, комбат оглянулся. Линия немецкой обороны. которая располагалась на господствующей высоте. была полностью захвачена и защищена. Отсюда хорошо просматривалась лежащие впереди заснеженные поля. Перерезанные балками, они уходили далеко за горящий солнечными лучами кроваво—красный горизонт. И ещё там внизу в километре был едва различимый хутор, спрятавшийся в заснеженных фруктовых садах. И оттуда по полю разбегались во все стороны перепуганные немцы. Комбат стал разглядывать их в бинокль. В наспех накинутых куртках, некоторые даже в нижнем белье, враги бежали из домиков посёлка.

Комардин приказал занять хуторок второй роте, а сам продолжил с тревогой вглядываться в горизонт и ждать, когда к нему дотянется связь своими чёрными проводами с полком. Но немецкие танки появились быстрее, чем телефонная трубка в руках комбата. 5—10—15—20 танков ползли на только что отбитые у немцев позиции. Вместе с ними. прикрываясь сталью машин, двигалась пехота. «Сейчас они попытаются сбросить нас с занятых высот», – спокойно сказал комбат офицерам 1—й роты, стоящим рядом с ним. «Приготовиться!»– прокричал он и осмотрелся. Стрелки ПТР смотрели в прицелы своих ружей, миномётчики тоже ждали приказа. В этот момент тяжелые немецкие танки открыли огонь.

Только на следующий день на высоты, занятые 1—м батальоном, подошло подкрепление из армейского резерва. Командир 71—й бригады войск НКВД не смог найти ни одного бойца, чтобы помочь погибшему на захваченном плацдарме батальону Комардина. Весь 175—й полк, как и вся бригада полковника Подаляко, сошлись в схватке с одной из самых сильных частей гитлеровской Германии дивизией СС «Викинг». И основной удар её частей пришелся как раз на батальон Василия Камардина.

Молодой лейтенант вместе с ротой курсантов из Ростовского пехотного училища появился на позициях батальона Камардина после обеда в первый день декабря. Курсанты шли по выезженной, покрытой воронками и ещё дымящейся земле. Всюду на высоте были разбросаны разбитые ящики, обрывки шинелей и бушлатов, пробитые каски, гильзы и осколки. В самом центре красовался выгоревший дотла немецкий танк с опущенным почти до земли стволом. Живых на высоте не было никого. Лишь опустившись чуть в сторону, курсанты увидели глубокую. свежую траншею и в ней…. погибших без счёта чекистов. лежавших на дне один на одном. А в отходах, смотрящих в сторону врага лежали те немногие и мало уже похожие на людей, кому посчастливилось остаться в живых. Чёрные от крови и пороховой гари живые лежали вперемежку с погибшими и ждали своего часа А ещё там внизу на склонах высоты курсанты увидели неподвижные немецкие танки и сотни вражеских солдат на перепаханной войной земле.

«Где командир? Кто старший?» спросил лейтенант, пробравшийся на корточках к лежавшим в отходах чекистам. «Я за старшего» – послышался голос из дальнего конца траншеи. Пригнувшись к лейтенанту, пробрался боец в прожженном ватнике с петлицами старшего сержанта. За поясом его блестела заточенная, как бритва пехотная лопатка. «Все офицеры, кто погиб, кто ранен, так что командование здесь на мне»– доложил боец лейтенанту и добавил «принимайте командование. будем вместе драться». Командиры пожали друг другу руки и обнялись. Командир курсантов уже не раз бывавший в бою хорошо понимал, какие страшные схватки шли здесь ещё с утра.

«А где ваш комбат, ранен?» спросил наконец лейтенант, закуривший с сержантом припасённую папиросу. Боец вздрогнул: «пойдём покажу» – и они месте отправились по извилистому окопу куда—то к центру высотки. Там в мелком отходе рядом с искореженным противотанковым ружьем лежал погибший, накрытый немецкой шинелью. Из— под шинели были видны хромовые грязные офицерские сапоги и рука, сжимающая что—то в окоченевшим кулаке. Лейтенант присел к мёртвому командиру. «Только не снимай с него шинель, не надо»– попросил сержант – снаряд рядом танковый разорвался. его осколками сильно посекло». Лейтенант кивнул, но продолжал смотреть на синий кусок материи, зажатый в кулаке офицера. «Умер хоть сразу?»– спросил курсант вздыхая. – «Да если бы, – затянувшись папиросой, добавил боец— с полчаса мучился, Зою звал». «А что за Зоя, кто она. поинтересовался лейтенант. не сводя глаз с помертвевшей руки офицера.

«Зоя— жена Василия Ефимовича. была у нас медсестрой в полку. да погибла накануне. А сегодня вот и он —вдохнул сержант мерзлого воздуха – считай в один день смерть встретили. Бывает же такое.» Помолчали «А что это в руке у него?»—, лейтенант поднял глаза и посмотрел на рассказчика глазами человека, не способного уже чему— то удивляться. «Да это платок жены его. Видать, она ему, как в песне, синий платочек и подарила, – сержант тоже нагнулся к погибшему – он перед смертью достал его из кармана, сжал в кулаке и так с ним и умер».

Курсант ещё раз взглянул на кусочек синей материи, зажатой намертво в кулаке погибшего комбата. «А я—то думал, что на войне любви не место», – размышляя вслух, сказал лейтенант, обращаясь к Камардину – так невесте и сказал, она меня в Азове ждёт. тоже со мной просилась…». Но он не успел закончить свою мысль. Перед траншеей прогремел взрыв, затем ещё один и ещё. «Занять позицию!» уже орал он, видя, как на поле из оврага выползали сырые силуэты немецких танков… Лейтенант ещё раз взглянул на погибшего комбата и побежал по извилистой траншее навстречу бессмертию…

88—й

Перед самым началом Великой Отечественной была в Ростове—на—Дону Школа военно—музыкантских воспитанников. Это был большой и дружный учебный военный оркестр. В нём не только учились музыке или военной науке, но и воспитывались мужественными и смелыми защитниками Родины. Такие оркестры музыкантских воспитанников были и в частях Красной Армии, и в подразделениях НКВД. Обучались в них мальчишки из детских домов, взятые из неблагополучных, неполных семей. Те, для кого был прямой путь в хулиганы и уголовники, становились прекрасными военными музыкантами и даже сочиняли собственную музыку. По выходным в многочисленных парках и скверах Ростова жители города с удовольствием слушали выступления оркестров музыкантских воспитанников. Когда в октябре 1941—го враг вторгся на территорию донского края, мальчишки из военных оркестров встали на защиту родной земли, только их оружием стали не винтовки и пулемёты, а музыкальные инструменты.

Унтер—штурмфюрер войск СС Курт Шварцмайер был фанатичным охотником. В его родном Шварцвальде найти стрелка лучше было сложно. Ему было безразлично, кого убивать. Косуля, кабан, заяц, тетерев – для трофея годилась любая живность. Только главным для Курта была не добыча, а сам выстрел: точный, рассчитанный, с предельно далёкой дистанции. Поэтому не случайно, когда началась война, он, офицер СС, стал снайпером. Бои, сражения, военные кампании стали для Курта ещё одной возможностью продолжить своё увлечение охотой. Только на этот раз мишенью для него были люди.

Польша, Франция, Болгария, Греция дали Курту счастье сполна насладиться охотой. В этих странах он открыл и хорошо увеличил свой личный снайперский счёт.

К началу кампании в России уничтоженных целей на счету Шварцмайера было с полсотни. На Восточном фронте Курт не только сменил свой маузер на более точную и современную советскую СВТ, но и значительно умножил количество трофеев. Шварцмайер мечтал довести свой счёт до 100 подтверждённых попаданий, но переживал, что война с Россией завершится быстрее, чем он успеет это сделать. При этом на Восточном фронте Курт старался уничтожать не простых солдат, а командиров Красной Армии. На обычных пехотинцев он, офицер лучшего подразделения войск СС «Лей—штандарт Адольф Гитлер», просто не хотел тратить свой талант и пули.

Но сегодня в Ростове всё шло не так. Вот уже полдня его штурмовая рота вместе с соседями из 60—й дивизии вермахта не могла продвинуться ни на шаг. Поначалу части бригады СС входили в Ростов так легко, что Курту казалось: город будет взят так же легко, как до этого Таганрог и Мариуполь. Но неожиданно ближе к центральной части перед ними стали появляться настоящие узлы обороны с замаскированными пулемётными точками и противотанковой артиллерией.

Таким был и этот проклятый посёлок, обозначенный на картах как Красный город—сад, о который разбилось уже несколько немецких атак.

Каждый маленький дом здесь стал крепостью, а из густых зарослей садов по бронемашинам стреляли пушки. С чердаков в танки летели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Цепь окопов на открытых участках улиц также не давала продвинуться атакующим гренадерам. Несколько раз бойцы бригады СС с танками пробовали обойти этот район с флангов, но всякий раз попадали в огненные мешки засад. Потеряв сгоревшими два танка и пять бронемашин, наступление на Красный город—сад остановилось. Курт и другие офицеры курили на ледяном ветру и ждали, когда по позициям Красной Армии отработают миномёты и артиллерия.

Шёл липкий, тяжёлый снег. Выл степной, пробирающий холодом до костей ветер. А в маленькие, укутанные снегом домики самого красивого посёлка Ростова летели снаряды и мины. Красный город—сад горел.

«Там не должно оставаться ничего живого», – думал Курт, затягиваясь французской сигаретой. Он заранее выбрал себе снайперское укрытие на небольшой возвышенности, с которой теперь с интересом смотрел на пылающие дома.

Спустя полчаса обстрел утих, и их штурмовая рота вновь начала атаку. Гренадеры в белых накидках, прикрывая друг друга, шли вперёд.