Шребер. Мемуары нервнобольного

ОГЛАВЛЕНИЕ

Даниэль Пауль Шребер. Мемуары нервнобольного

Предисловие

Открытое письмо господину тайному советнику, профессору, доктору Флексигу

Введение

Главы I–XXII

Дополнения

Примечания к «Мемуарам нервнобольного»

Интерпретации случая Шребера

Фрейд, Зигмунд. Психоаналитические заметки по поводу паранойи (Dementia paranoides), обнаруживающейся в автобиографии Шребера

Что Фрейд увидел у Шребера — и чего не заметил

Баймайер, Франц. Случай Шребера

Архетипический подход Шпильрейн

Архетипическая карта Шпильрейн

Архетипы Шребера и их защитные искажения

Основные темы для профессионального чтения

Основная литература о Шребере, Фрейде и психоаналитическом прочтении психоза

Предисловие

Перед вами — один из самых странных, трудных и плодотворных текстов в истории психоанализа и, шире, гуманитарной культуры.

«Мемуары нервнобольного» Даниэля Пауля Шребера давно вошли в большое интеллектуальное поле, где пересекаются психоанализ, психиатрия, философия, теология, правоведение и языкознание. Но судьба этой книги парадоксальна: её часто цитируют, пересказывают и интерпретируют — и гораздо реже читают целиком.

Между тем именно в полном чтении обнаруживается подлинная сила текста Шребера. Прежде чем обращаться к каким бы то ни было интерпретациям, необходимо встретиться с самим текстом — напряжённым, последовательным, местами пугающим, местами холодно-рациональным. В этом и состоит одна из главных ценностей книги: в её откровенности, внутренней строгости и редкой способности удерживать форму среди распада.

Это не просто повествование о болезни. Это попытка описать пережитое так, чтобы среди хаоса и разрушения сохранить закон и смысл. Шребер не только страдает, но и мыслит. Не только переживает, но и создаёт. Не только распадается, но и выстраивает систему, в которой мир может вновь обрести порядок. Именно в этом заключается одна из причин исключительной силы книги Шребера.

Для психоаналитика этот текст особенно важен ещё и потому, что он предшествует многим позднейшим теориям и испытывает их на прочность. Чтение Шребера возвращает нас к той точке, где теория ещё не заслонила живой материал. Его текст требует от читателя внутреннего напряжения: выдерживать странность, не упрощать, различать логику переживания и не прятаться за готовыми объяснениями.

Настоящее издание предлагает новый русский перевод с немецкого оригинала, снабжённый примечаниями и кратким сопровождающим аппаратом. Его задача — не навязать окончательное толкование, а создать условия для более точной и глубокой встречи с текстом.

Примечания к изданию выполняют двойную задачу. С одной стороны, они помогают ориентироваться в историческом, культурном и религиозном контексте. С другой — дают опору для более внимательного чтения. Шребера недостаточно просто прочитать; его необходимо читать вдумчиво, вслушиваясь в слова, в структуру повторов и в особую логику его мира. Только тогда книга перестаёт быть архивной диковиной и становится тем, чем она и является: серьёзным документом человеческой борьбы за сохранение смысла.

Эта книга адресована не только историкам психоанализа. Она важна психотерапевтам, психологам, преподавателям, философам, филологам и всем, кто убеждён, что классические тексты следует читать заново, а не подменять пересказами. Шребер возвращает нас к той границе, где психика ещё не отгорожена от опыта готовыми теориями и где человеческое переживание заявляет о себе в трудной, но подлинной форме.

Читать его следует медленно: не как сенсацию, не как курьёз, не как собрание симптомов и не как архивную странность, а как один из тех редких текстов, которые заставляют заново задуматься о судьбе человека.

От переводчика

Работа над книгой Шребера требует особой дисциплины — и от переводчика, и от читателя. Слишком легко превратить этот текст либо в объект клинического любопытства, либо в приложение к Фрейду, либо в памятник старой психиатрии. Между тем «Мемуары нервнобольного» сопротивляются всем этим упрощениям.

Русскоязычный читатель чаще всего знает Шребера через Фрейда — через его знаменитые «Психоаналитические заметки по поводу паранойи (Dementia paranoides), обнаруживающейся в автобиографии Шребера». Но для серьёзного понимания фрейдовского анализа необходимо услышать и самого Шребера: не только как «случай», но как автора, который с огромным напряжением ума пытается описать переживаемую им катастрофу. Его текст важен не потому, что подтверждает ту или иную теорию, а потому, что показывает, как человеческая психика стремится создать порядок даже в условиях мучительного расстройства.

Шребер пишет как человек, вынужденный мыслить среди разрушения привычной реальности. Поэтому его книга одновременно трудна и притягательна. В ней соединяются отчаяние и системность, религиозное напряжение и правовая точность, почти холодная ясность и настойчивое стремление всё понять. Одной из моих главных задач было не лишить этот текст его своеобразия: не сделать его удобнее, чем он есть, не сгладить чрезмерно его странность и не разрушить ту внутреннюю форму, которая движет речью Шребера. Для такого автора особенно важно сохранить не только смысловую точность, но и интонацию — напряжённую, рационализирующую, местами юридическую, местами пророческую, а временами удивительно строгую и ясную.

Настоящее издание предлагает новый русский перевод с немецкого оригинала и стремится вернуть читателя к первоисточнику. Это представляется мне особенно важным. В гуманитарной и психологической культуре слишком легко привыкнуть жить вторичными формулами: обсуждать случай Шребера, обращаясь исключительно к цитированию Фрейда, строить концепции на основе готовых концепций — и при этом не читать самого Шребера. Такой путь удобен, но он неизбежно обедняет мышление. Возвращение к оригиналу всегда требует большего усилия, но именно поэтому оно и необходимо.

При подготовке текста я стремился сохранить структуру аргументации Шребера, его повторяющиеся мотивы и напряжение между описанием переживаний и попыткой подчинить их закону. В его мемуарах язык не просто сообщает о происходящем — он организует, защищает и удерживает внутренний мир от окончательного крушения. Повторы, возвращения, избыточная обстоятельность здесь не всегда являются слабостью письма; часто это и есть сама форма психической работы.

Примечания в этом издании имеют двойную задачу. С одной стороны, они помогают читателю ориентироваться в историческом, правовом, религиозном и психиатрическом контексте. С другой — позволяют увидеть, почему этот текст стал столь значимым для психоаналитической традиции и почему он остаётся важным сегодня не только для историка идей, но и для практикующего психолога, психотерапевта, психоаналитика, преподавателя и исследователя.

Для меня эта книга важна ещё и потому, что она требует отказаться от интеллектуальной лени. Шребер не позволяет удовлетвориться пересказом. Он требует чтения, точности и способности выдерживать странность текста, не разрушая её поспешным объяснением. Именно в этом, как мне кажется, и заключается его непреходящая ценность.

Я надеюсь, что настоящее издание окажется полезным не только как документ истории психоанализа, но и как современная рабочая книга — для размышления, преподавания, обсуждения и серьёзного профессионального чтения.

Как читать Шребера сегодня

Текст Даниэля Пауля Шребера не поддаётся обычному чтению. Его невозможно воспринимать как простую автобиографию, клинический случай или литературный памятник. Это текст, в котором человек пытается удержать смысл в ситуации, где привычная реальность рушится.

Поэтому первый принцип чтения — отказ от поспешного объяснения.

Читатель, стремящийся немедленно «понять» Шребера через диагноз, рискует потерять главное: способ, которым выстраивается его внутренняя реальность. В этом тексте важно не только что говорится, но и как это говорится.

1. Читать Шребера до Фрейда

Хотя случай Шребера известен прежде всего через Фрейда, методологически важно соблюдать последовательность:

сначала Шребер, потом — Фрейд.

Фрейд сам подчёркивал, что его анализ основан на книге Шребера и предполагает предварительное знакомство читателя с мемуарами. Поэтому чтение, начинающееся с интерпретации, неизбежно подменяет первичный материал вторичным.

Последовательность должна быть такой:

- Шребер — как первоисточник;

- Фрейд — как интерпретация;

- более поздние авторы — как уточнение и расширение.

Только в таком порядке возникает подлинное понимание случая.

2. Не исправлять текст мысленно

Шребера часто хочется «исправить»:

- упростить;

- сократить;

- логически выпрямить;

- психологически нормализовать.

Этого делать не следует.

Повторы, цикличность и перегруженность — не недостатки текста, а часть его структуры. Это форма мышления, с помощью которой Шребер пытается удержать распадающийся мир. Если убрать эти особенности, исчезнет не только «странность», но и сам предмет исследования.

3. Различать три уровня текста

Для точного чтения необходимо различать по меньшей мере три уровня:

Переживание — то, что Шребер испытывает.

Объяснение — то, как он это истолковывает.

Система — то, во что эти переживания складываются: Бог, лучи, души, мировой порядок.

Одна из главных ошибок при чтении — смешение этих уровней.

4. Психическая реальность как реальность

Шребер не описывает «галлюцинации» в бытовом смысле слова. Он описывает психическую реальность как реальность.

Для психоаналитического чтения вопрос состоит не в том, «правда ли это» в фактическом смысле, а в ином:

- какую структуру имеет переживание;

- как оно организует мир;

- какую функцию выполняет.

Именно здесь текст Шребера становится ключевым для понимания того, что Фрейд называл психической реальностью.

5. Удерживать центральные оси чтения

Чтобы не потеряться в материале, полезно удерживать несколько опорных линий:

- Бог и лучи — форма связи с внешним;

- нервы и тело — место психического;

- голоса — структура мышления;

- женственность — тема трансформации субъекта;

- мировой порядок — попытка восстановления закона.

Эти линии проходят через весь текст и образуют его внутреннюю архитектуру.

6. Читать медленно

Шребер требует медленного чтения.

Это не текст для быстрого линейного восприятия. Он предполагает:

- возвращения;

- сопоставления;

- остановки.

Многие ключевые идеи становятся понятны только при повторном чтении.

7. Фрейд как ответ — но не окончательный

Текст Фрейда — первая большая попытка понять Шребера.

Он предлагает:

- теорию паранойи;

- модель проекции;

- объяснение бреда.

Но важно помнить: это ответ, а не окончательная истина.

После Фрейда случай Шребера продолжает читаться и переосмысляться — в том числе в работах Франца Баймайера и Генри Лотана, которые уточняют биографический, клинический и исторический контекст.

8. Главный принцип

Шребера нельзя читать как исключительно «больного».

Его следует читать как человека, который:

- переживает крушение мира;

- пытается его восстановить;

- создаёт систему, способную удержать смысл.

Именно в этом усилии и заключается главная ценность его текста.

Итог

Чтение Шребера — это не просто знакомство с редким клиническим случаем.

Это встреча с тем, как психика:

- выстраивает реальность;

- защищает себя;

- создаёт смысл там, где он разрушается.

Именно поэтому текст Шребера остаётся актуальным и сегодня.

Карта чтения Шребера

Текст Шребера лучше читать не подряд и не как обычную автобиографию, а через несколько опорных осей. Они помогают увидеть в книге не хаос, а внутреннюю структуру.

1. Кто говорит

На первом уровне перед нами говорит не «случай», а сам автор — образованный, юридически мыслящий, наблюдательный человек, пытающийся описать свои переживания как можно точнее.

Поэтому Шребера важно читать не только как пациента, но и как автора.

Вопрос для чтения:

Кто сейчас говорит — страдающий человек, наблюдатель, истолкователь или систематизатор?

2. Что переживается

В тексте постоянно возвращаются несколько основных переживаний:

- воздействие извне;

- голоса;

- вмешательство в тело;

- утрата устойчивой реальности;

- избранность и центральность собственной фигуры;

- связь с Богом.

Это не отдельные мотивы, а узлы одной системы.

Вопрос для чтения:

Что именно здесь переживается как реальное и неустранимое?

3. Как строится объяснение

Шребер не просто описывает происходящее — он создаёт объясняющую систему.

В ней появляются:

- нервы;

- лучи;

- души;

- мировой порядок;

- божественное вмешательство;

- чудеса.

Именно здесь из переживания возникает космология.

Вопрос для чтения:

Как из частного переживания рождается общий закон?

4. Где находится тело

Тело у Шребера — не фон, а центральное поле событий.

Оно становится местом:

- воздействия;

- превращения;

- страдания;

- испытания;

- связи между душой и Богом.

Через тело психическая катастрофа получает вещественную форму.

Вопрос для чтения:

Что происходит с телом — и почему именно через тело выражается смысл происходящего?

5. Какую роль играет Бог

Бог у Шребера — не только религиозный образ. Это одновременно:

- инстанция власти;

- источник воздействия;

- адресат отношений;

- часть объясняющей системы;

- фигура, через которую удерживается мировой порядок.

Поэтому Бога в этом тексте нельзя читать ни только богословски, ни только психиатрически.

Вопрос для чтения:

Кем здесь выступает Бог — собеседником, преследователем, законом или принципом устройства мира?

6. Что происходит с законом

Шребер постоянно мыслит в категориях:

- порядка;

- нарушения порядка;

- справедливости;

- недопустимости;

- мирового устройства.

Это связано и с его личной структурой, и с профессиональной биографией юриста. Даже бред у него часто принимает форму правовой и космической аргументации.

Вопрос для чтения:

Где здесь речь идёт не просто о страдании, а о законе и его нарушении?

7. Что означает женственность

Один из центральных узлов текста — тема превращения в женщину. К ней нельзя подходить поверхностно.

Здесь пересекаются:

- тело;

- наслаждение;

- унижение;

- избранность;

- спасительная функция;

- отношение к Богу.

Это один из главных центров шреберовской системы.

Вопрос для чтения:

Женственность здесь означает пассивность, превращение, избранность, спасение — или всё это сразу?

8. Как работает язык

Язык Шребера особый: повторяющийся, настойчивый, иногда перегруженный, но внутренне очень дисциплинированный. Он не распадается окончательно; напротив, пытается удержать форму.

Поэтому трудность чтения — не дефект текста, а часть его значения.

Вопрос для чтения:

Что делает язык в этом месте — сообщает, защищает, удерживает или навязывает систему?

9. Как читать Фрейда после Шребера

После прочтения мемуаров текст Фрейда следует читать как первую большую попытку истолкования. Он не заменяет Шребера, а отвечает ему.

Поэтому полезно постоянно сопоставлять:

- что говорит сам Шребер;

- что выделяет Фрейд;

- что Фрейд оставляет вне поля зрения.

Вопрос для чтения:

Что Фрейд действительно услышал у Шребера — и что подчинил своей теории?

10. Как читать Баймайера после Фрейда

Баймайер возвращает случаю биографическую и клиническую плотность. После Фрейда это особенно важно: случай снова становится не только теоретическим объектом, но и человеческой судьбой.

Вопрос для чтения:

Какие факты уточняют, расширяют или усложняют это чтение?

Три главных правила чтения

Первое: сначала читать Шребера, потом Фрейда.

Второе: не исправлять текст мысленно, а выдерживать его форму.

Третье: видеть в тексте не хаос, а попытку выстроить порядок.

Краткая формула

Шребера следует читать как текст о том, как психика, переживая крушение мира, создаёт новый порядок — через тело, язык, закон и Бога.

Карта одного случая: Шребер → Фрейд → Баймайер

Случай Шребера следует читать не как один изолированный текст, а как движение трёх уровней понимания:

переживание → интерпретация → уточнение.

I. Шребер

Первоисточник: переживание

Что это:

Автобиографический текст, написанный самим субъектом.

Что происходит:

- распад привычной реальности;

- возникновение голосов и воздействий;

- трансформация тела;

- формирование системы: Бог, лучи, души, мировой порядок.

Ключевое:

Шребер не только страдает — он мыслит и конструирует.

Риск при чтении:

свести текст к «бреду» и тем самым утратить его внутреннюю логику и значение.

Что даёт:

- доступ к психической реальности изнутри;

- возможность наблюдать, как из переживания рождается система;

- материал, который невозможно заменить готовой теорией.

II. Фрейд

Первая интерпретация

Что это:

Психоаналитическое прочтение случая, предложенное в 1911–1912 годах.

Что делает Фрейд:

- переводит материал в язык теории;

- вводит понятия паранойи, проекции, нарцизма;

- связывает бред с психической динамикой.

Ключевое:

Фрейд показывает, что за «безумием» стоит структура.

Ограничение:

- сведение богатства текста к одной линии объяснения;

- недоучёт религиозной и космологической системы Шребера.

Что даёт:

- первый язык для понимания случая;

- включение психоза Шребера в психоаналитическую теорию;

- переход от описания к объяснению.

III. Баймайер

Историко-клиническое уточнение

Что это:

Работа, расширяющая случай за счёт фактов и контекста.

Что делает Баймайер:

- уточняет биографию;

- добавляет клинические данные;

- возвращает случаю плотность реальной жизни.

Ключевое:

Случай вновь становится не только теоретическим объектом, но и человеческой судьбой.

Ограничение:

- не создаёт единой общей теории;

- не заменяет психоаналитическое чтение.

Что даёт:

- коррекцию и расширение интерпретаций;

- восстановление исторической и клинической реальности;

- более точный баланс между теорией и фактом.

Как читать эти три уровня вместе

Правильная последовательность такова:

- Шребер — переживание;

- Фрейд — интерпретация;

- Баймайер — уточнение.

Что происходит между ними

Шребер → Фрейд: от переживания к теории.

Фрейд → Баймайер: от теории обратно к фактам.

Все три уровня вместе: формирование многослойного понимания случая.

Главный эффект

Этот случай нельзя свести к одной-единственной интерпретации.

Он остаётся открытым, потому что:

- переживание шире теории;

- теория неизбежно упрощает;

- факты возвращают сложность.

Ключевая формула

Шребер создаёт материал → Фрейд создаёт язык → Баймайер возвращает реальность.

Практический ориентир для читателя

Во время чтения полезно постоянно задавать себе три вопроса:

- Что сейчас говорит сам Шребер?

- Как это объяснил бы Фрейд?

- Что уточняет или меняет Баймайер?

Итог

Случай Шребера — это не только текст и не только теория.

Это поле, в котором:

- психика говорит сама за себя;

- теория пытается её понять;

- история возвращает ей плотность и конкретность.

Именно в таком 3-слойном чтении раскрывается значение мемуаров Шребера.

10 ключевых идей Шребера

Эти десять идей можно сгруппировать в три уровня:

Уровень 1 — переживание:

голоса, тело, навязанность.

Уровень 2 — объяснение:

нервы, лучи, Бог.

Уровень 3 — система:

мировой порядок, убийство души, блаженство.

Итоговая формула

Шребер описывает не просто симптомы, а строит целостную систему, связывающую тело, язык, закон и космос.

Этот блок нужен для того, чтобы:

- уменьшить страх перед сложным текстом;

- сделать книгу доступнее;

- усилить ценность издания;

- превратить чтение в учебный и профессиональный инструмент.

25 ключевых терминов Шребера (словарь)

Краткие определения с ориентиром для чтения

1. Бог

Система бесконечных нервов, источник порядка и воздействия.

Как читать: не как теологическую догму, а как принцип организации мира.

2. Нервы

Материальный носитель души и психической жизни.

Как читать: как модель связи тела и психики.

3. Душа

Совокупность нервной жизни, сохраняющая индивидуальность.

Как читать: не как отвлечённую метафизику, а как психическую функцию.

4. Лучи

Излучения Бога, воздействующие на нервы человека.

Как читать: как механизм связи субъекта с внешним.

5. Голоса

Внешняя речь, структурирующая мышление.

Как читать: как особую форму психического языка.

6. Язык нервов

Специфический способ коммуникации, отличный от обычной речи.

Как читать: не смешивать с повседневным языком.

7. Навязанность думать

Принудительное мышление, переживаемое как чуждое.

Как читать: как центральный механизм утраты автономии.

8. Мировой порядок

Основной закон устройства мира и отношений Бога и человека.

Как читать: как ключевую опору всей системы.

9. Нарушение порядка

Состояние, в котором привычная структура мира рушится.

Как читать: как отправную точку всей конструкции.

10. Убийство души

Предельное нарушение, угрожающее существованию субъекта.

Как читать: не буквально, а как структурное событие.

11. Испытанные души

Души, прошедшие или проходящие особые трансформации.

Как читать: как результат процессов воздействия и изменения.

12. Очищение

Процесс подготовки души к блаженству.

Как читать: как переходное состояние, а не как наказание.

13. Блаженство

Состояние души после смерти, связанное с наслаждением и покоем.

Как читать: как финал всей системы.

14. Трансцендентное

То, что выходит за пределы обычного человеческого опыта.

Как читать: как указание на границу понимания.

15. Чудо

Форма божественного воздействия на мир и человека.

Как читать: как обязательный элемент системы, а не как исключение из неё.

16. Система записи

Механизм фиксации и контроля происходящего.

Как читать: как попытку удержать порядок.

17. Навязывание настроения

Воздействие извне на эмоциональное состояние субъекта.

Как читать: как продолжение действия лучей.

18. Женственность

Трансформация субъекта, отражающаяся на теле и судьбе.

Как читать: многослойно — как телесный, смысловой и функциональный мотив.

19. Наслаждение

Переживание, связанное с телом и душой и играющее системную роль.

Как читать: не только как удовольствие, но и как принцип организации опыта.

20. Свобода воли

Ограниченная и проблематичная способность субъекта.

Как читать: через конфликт с внешним воздействием.

21. Божественное вмешательство

Прямое воздействие Бога на человека или мир.

Как читать: как исключение, подтверждающее существование порядка.

22. Связь с нервами

Взаимодействие между субъектом и Богом.

Как читать: как центральный канал всей системы.

23. Психическая реальность

Реальность, определяемая переживанием, а не внешними фактами.

Как читать: как основной принцип текста.

24. Тело

Поле, на котором проявляется психика.

Как читать: не как фон, а как центр событий.

25. Смысл

То, что создаётся системой даже в условиях крушения.

Как читать: как результат, а не как исходную данность.

Как использовать словарь

Этот словарь выполняет три функции:

- Навигация — помогает не потеряться в тексте.

- Уточнение — фиксирует значения ключевых слов.

- Связь — показывает, как отдельные элементы объединяются в систему.

Практический принцип

При чтении полезно:

- находить термин в тексте;

- соотносить его с определением;

- видеть, какое место он занимает в системе.

Итог

Шребер создаёт не набор странных слов, а особый язык, с помощью которого психика описывает и удерживает внутренний мир.

Предисловие

О публикации этой работы я вначале не помышлял. Мысль об этом пришла мне гораздо позже. И всё же я до сих пор не могу избавиться от всего того, что говорит против публикации: ведь она может неблагоприятно сказаться на ещё живущих лицах. С другой стороны, я считаю, что для науки и для познания религиозных истин было бы совсем неплохо, если бы удалось провести какие-либо исследования моего тела и моей личной судьбы ещё при моей жизни. Ввиду важности последнего все возможные возражения должны отойти в сторону. [1]

Даты написания отдельных частей моей работы:

Сами мемуары (главы I–XXII) — в период с февраля по сентябрь 1900.

Дополнения I–VII — в период с октября 1900 по июнь 1901.

Вторая часть дополнений — конец 1902.

Со времени начала работы над книгой моя внешняя жизненная судьба существенно изменилась. Если вначале я жил чуть ли не в тюремной изоляции, а именно был исключён управлением больницы даже из общей трапезы (обычно доступной так называемым пенсионерам — постоянным обитателям больницы), никогда не выходил за стены больницы и т. д., то постепенно мне стали позволять всё большую свободу и общение с образованными людьми. А под конец мне удалось отменить упоминаемое в XX главе постановление об опёке (хотя этого удалось добиться только после обращения ко второй судебной инстанции): решение об опёке, принятое местным Королевским судом Дрездена 13 марта 1900 года, было отменено решением Окружного Королевского суда Дрездена, вступившим в силу 14 июля 1902 года. Этим признавалась моя дееспособность, и я был вправе распоряжаться своим имуществом. А по поводу того, что я продолжаю находиться в больнице, у меня уже несколько месяцев имеется письменное объяснение руководства больницы о том, что решиться на мою выписку не так-то просто. Так что, думаю, где-то в начале следующего года я смогу вернуться домой.

Ввиду столь значительных изменений у меня появилась возможность существенно расширить круг моих личных наблюдений. Некоторые из моих прежних взглядов претерпели определённые изменения. Хотя я нисколько не сомневаюсь, что так называемые «заигрывания с человечеством» (чудесные воздействия) ограничились мною и моим ближайшим окружением. Возможно, теперь я придал бы другую форму некоторым выводам, к которым пришёл в мемуарах. И тем не менее в главном я оставляю всё по-прежнему, в той форме, в которой мемуары были написаны изначально. Изменения в частностях могли бы сказаться на живости моего рассказа. Да и, кроме того, вряд ли имеет особое значение то, что ввиду противных мировому порядку взаимоотношений, возникших между Богом и мною, картина мира, сложившаяся у меня ранее, изобилует более или менее грубыми ошибками. Понятно, что на интерес читателей могут притязать только те результаты, к которым я пришёл на основе своих личных впечатлений и опыта, пережитого в прочных взаимоотношениях с Богом: проблема его сущности и качеств, бессмертие души и т. д. А тут я ни на йоту не изменил своего мировоззрения по сравнению с прежним опытом, описанным в I, II, XVIII и XIX главах мемуаров.

Больница Зонненштайн под Пирной, декабрь 1902.

Автор

Открытое письмо господину тайному советнику, профессору, доктору Флексигу

Уважаемый господин тайный советник!

Я позволил себе переслать Вам экземпляр написанных мною «Мемуаров больного, страдающего нервной болезнью» с просьбой подвергнуть их благосклонной критике.

Вы найдёте, что в моей работе, и прежде всего в первых главах, Ваше имя упоминается очень часто, иногда в эпизодах, которые могут неприятно сказаться на Вас. Я необычайно сильно сожалею об этом, но, к сожалению, ничего не могу тут изменить, иначе мне пришлось бы заранее исключить возможность того, что моя книга будет понята. Во всяком случае, у меня не было никакого намерения нападать на Вашу честь или вообще проявлять личную злобу к какому-либо человеку. Моя работа преследует только одну цель: способствовать познанию истины в необычайно важной области, относящейся к религии.

В том, что я обладаю здесь определённым опытом, который, добившись признания в силу своей истинности, будет воздействовать на людей необычайно плодотворно, я полностью убеждён. Также не вызывает у меня никаких сомнений и то, что Ваше имя играет огромную роль в развитии сложившихся отношений; я имею в виду определённые, взятые из Вашей нервной системы нервы для «испытанных душ» — в том смысле, в каком они рассматриваются в I главе мемуаров, — добившиеся в этом качестве трансцендентной (сверхчувственной) власти, в результате чего они годами вредоносно воздействуют на меня вплоть до сегодняшнего дня. Как и другие люди, вначале Вы будете склонны рассматривать такой взгляд лишь как патологический плод моей фантазии. Но у меня есть поражающее количество доказательств верности моих взглядов, о чём Вы можете подробнее узнать из мемуаров. Ещё и сейчас я ежедневно и ежечасно испытываю вредоносное воздействие «испытанных душ», рождённых чудом. Ещё и теперь каждый день Ваше имя сотни раз выкрикивается беседующими со мной голосами по одним и тем же поводам, и особенно в качестве виновника моих несчастий, хотя личные отношения, которые какое-то время существовали между нами, уже давно отступили для меня на задний план. Мне трудно было бы найти повод вспомнить о Вас, тем более со злобным умыслом.

Годами я раздумываю о том, каким образом все эти факты никак не сказываются на уважении к Вашей личности, в честности и нравственной ценности которой у меня нет ни малейших сомнений. Совсем недавно, незадолго до публикации мемуаров, мне пришла новая мысль, которая, возможно, ведёт к разгадке. Как я отметил в IV главе и в начале V главы книги, я нисколько не сомневаюсь в том, что первым поводом к тому, что моими врачами названо чистыми «галлюцинациями», а для меня означает общение с трансцендентными силами, было исходящее от Вашей нервной системы воздействие на мою нервную систему. Нелишне тут подумать о возможности того, что Вы (мне приятно надеяться, что вначале это проводилось с лечебными целями) поддерживали гипнотический, суггестивный (или как-нибудь иначе называемый) контакт с моими нервами, причём даже на расстоянии. В таком контакте Вы могли обратить внимание на то, что на меня можно воздействовать и по-другому — голосами, которые, по-видимому, имели трансцендентное происхождение. В результате такого поразительного открытия мы какое-то время продолжали контакт из научных соображений, пока Вам самому не стало жутко и Вы не были вынуждены прекратить его. А далее могло случиться так, что часть Ваших собственных нервов (вероятно, совершенно бессознательно для Вас) была похищена из Вашего тела — что можно объяснить лишь трансцендентным способом — и вознесена на небеса, добившись особой трансцендентной власти. Эта «испытанная» душа, как и все неочищенные души, была обременена человеческими недостатками (соответственно присущему ей психическому характеру, выявленному мною с достаточной надёжностью), без какого-либо сдерживания со стороны того, что считают нравственной силой воли человека, и руководствовалась только стремлением к бесцеремонному самоутверждению и властолюбию — совершенно в том же стиле, как это долгое время осуществлялось со стороны другой «испытанной души», фон В., о чём читатель прочитает в мемуарах.

Итак, вполне возможно, что всё то, за что я несколько лет назад ошибочно приписывал ответственность Вам, а именно несомненное вредоносное воздействие на моё тело, необходимо отнести на счёт «испытанной души». Тогда на Вашу личность не падёт и тени подозрения. Самое большее — можно было бы высказать лишь небольшой упрёк в том, что Вы, как и некоторые врачи, не смогли избежать искушения сделать пациента, ставшего по случайному поводу объектом Вашего лечения и представлявшего для Вас необычайно большой научный интерес, предметом научных экспериментов. Можно задаться вопросом, не следует ли всю речь голосов о том, что кто-то стремится к убийству души, объяснять тем, что волю другого человека до известной степени недопустимо парализовывать воздействием души (лучами) на его нервную систему, как это бывает при гипнотизировании, и что люди прибегают к чересчур грубым словам, пытаясь выразить эту недопустимость гиперболическими оборотами, что вообще характерно для человека, когда отсутствуют другие слова, например пользуясь выражением «убийство души».

Мне не стоит говорить о том, насколько непредсказуемо важным было бы, если бы мои только что изложенные предположения каким-либо образом подтвердились, особенно Вашими воспоминаниями. Тогда весь мой рассказ приобрёл бы правдоподобие и сразу позволил бы всеми мыслимыми средствами заняться изучением серьёзной научной проблемы.

Поэтому я обращаю свою просьбу к Вам, уважаемый господин тайный советник (чуть не сказал: заклинаю Вас), и прошу постараться честно ответить на следующие вопросы:

Не проводили ли Вы во время моего пребывания в Вашем медицинском учреждении гипнотического воздействия (или чего-либо подобного), которое могло воздействовать, особенно на расстоянии, на мою нервную систему?

Не были ли Вы при этом свидетелем воздействий, исходящих с другой стороны, а именно от голосов, имеющих трансцендентное происхождение?

И наконец, не было ли во время моего пребывания в Вашем учреждении и у Вас самих (а именно в сновидениях) видений, которые среди всего прочего свидетельствовали о божественном всемогуществе и свободе человеческой воли, о возможности оказывать на неё парализующее воздействие, об исчезновении чувства блаженства, о моих родственниках и друзьях, как и о Ваших тоже, а особенно о человеке, упоминающемся в VI главе, о Даниэле Фюрхтеготте Флексиге, и о многих других вещах, о которых рассказывается в мемуарах, — причём я сразу же хочу сказать, что из многочисленных сообщений голосов, беседовавших со мной в то время, у меня имеются самые серьёзные доказательства того, что Вы действительно имели подобного рода видения.

Апеллируя к Вашим научным интересам, хотел бы надеяться, что Вы с мужеством отнесётесь к истине, даже если придётся признаться в каких-либо пустяках, что ни в коем случае не нанесёт чувствительного удара по Вашей славе и авторитету.

Если Вы соизволите прислать мне письменное сообщение, то можете быть уверены, что я опубликую его только с Вашего разрешения и в той форме, которую Вы найдёте приемлемой.

При предвидимом мною всеобщем интересе к моей книге я счёл бы вполне разумным предпослать моим мемуарам Ваш ответ в качестве «Открытого письма».

Дрезден, март 1903.

С глубоким уважением

Шребер, доктор наук, председатель судебной коллегии Дрездена

Введение

Так как я твёрдо решил в ближайшем будущем добиться выписки из больницы, чтобы опять начать жить среди здоровых и разумных людей, пребывать в домашней атмосфере вместе со своей женой, то вынужден сообщить некоторые сведения о себе. Тем лицам, которые будут составлять моё окружение, по меньшей мере необходимо иметь хотя бы приблизительное представление о моих религиозных взглядах, чтобы они, даже не разделяя их полностью, смогли разобраться в некоторых кажущихся странностях моего поведения; по крайней мере им нужно знать о неизбежности, с которой они мне навязаны.

Моей цели хорошо послужит и то, что я попытаюсь разумно объяснить людям, по меньшей мере в некоторых местах, те трансцендентные (сверхъестественные) вещи, познание которых приоткрылось мне почти шесть лет назад. Я не могу заранее рассчитывать на полное понимание со стороны читателя, так как частично речь будет идти о таких вещах, которые вообще не имеют аналогий в обычном человеческом языке; возможности человеческого понимания не распространяются на эту область. Да и сам я не могу с полной уверенностью говорить о том, что для меня всё является неопровержимым и убедительным; кое-что и теперь остаётся для меня в области догадок и предположений. Ведь я тоже всего лишь человек, а потому мои познания ограничены; только на этом и основывается моя уверенность в том, что я нахожусь бесконечно ближе к правде, чем все другие люди, для которых божественное откровение ещё не превратилось хотя бы в частичную истину.

Чтобы до некоторой степени быть более понятным, я буду выражаться образами и метафорами, которые местами, возможно, будут лишь частично соответствовать действительности; так как аналогии с общеизвестными фактами и жизненным опытом являются единственным путём, посредством которого человек может в известной мере поделиться с другими своими трансцендентными познаниями, которые тем не менее в своей глубинной сущности всегда останутся непонятными. Где перестаёт действовать рассудок, там начинается область веры; человек должен научиться привыкать к тому, что существуют вещи, которые хотя и истинны по своей природе, в то же время недоступны его разумению.

Так, например, само по себе понятие вечности наделено для человека чем-то непостижимым. Человек не способен представить, что может существовать какая-либо вещь, не имеющая ни начала, ни конца, истоки которой не могут сводиться ни к чему иному, как только к самой себе. И тем не менее вечность относится к неизменным атрибутам Бога; как я считаю и верю, так думают все верующие люди. Человек никогда не перестанет задаваться вопросом: «Если Бог создал мир, то каким образом возник Он сам?» На такой вопрос ответ никогда не будет получен.

Что-то подобное относится и к понятию божественного творения. Человек может представить себе только возникновение новой материи из существующей, под воздействием каких-либо преобразующих сил. А я верю — и даже надеюсь впоследствии доказать это на отдельных примерах, — что божественное творение заключается в творении из ничего, из пустоты. Даже в изречениях нашей благовестной религии можно встретить нечто такое, что никак не постижимо человеческим разумом. Когда христианская церковь учит, что Иисус Христос есть Сын Божий, то это всегда нужно понимать в потаённом смысле, мало соответствующем значению слов в обычном человеческом языке. Ведь никто же не станет утверждать, что Богу пришлось превратиться в существо, наделённое половыми органами человека, и иметь связь с женщиной, из чрева которой вышел Иисус Христос. [2]

Сходным образом обстоит дело с Троицей, с воскресением плоти и с другими христианскими догмами. Этим я ни в коем случае не хочу сказать, что признаю все христианские догматы истинными в смысле нашей ортодоксальной теологии. Скорее наоборот, у меня есть все основания считать, что некоторые из них неистинны, а если и истинны, то лишь с большими ограничениями. Это, например, относится к воскресению плоти; этот догмат может притязать лишь на относительную и ограниченную временем истину, а не представлять собой конечную цель развития, — скажем, в форме транспортации душ. То же относится и к вечному проклятию, которому якобы будут преданы определённые люди. Представление о вечном проклятии, которым человека постоянно будут пугать, несмотря на явный софизм такого учения, отнюдь не соответствует истине, как и вообще человеческому понятию о наказаниях. Последние являются всего лишь одним из инструментов власти, служащих для достижения определённых целей внутри человеческого общества. Наказание, по меньшей мере, не исчерпывает представления о потустороннем мире. Об этом подробнее я буду говорить ниже.

Из-за противоречивости отношений человека к Богу я должен вначале сделать несколько замечаний о природе Бога и человеческой души, которые пока могут быть выставлены только в качестве аксиом — не нуждающихся в доказательстве высказываний, — а попытка обосновать их, насколько это вообще возможно, будет предпринята в последующем рассказе.

Глава

I

. Бог и бессмертие

Человеческая душа находится в нервах тела; о физической природе последних я, как дилетант, ничего не могу сказать, кроме того, что это структуры необычайной сложности, которые можно сравнить только с тончайшими нитями волокна. Так вот, на возбудимости нервов под воздействием внешних впечатлений покоится вся психическая жизнь человека. Нервы начинают колебаться и вибрировать и каким-то непонятным образом производят в нас ощущения наслаждения или отвращения. У нервов есть способность сохранять воспринятые впечатления (человеческая память), а также возможность посредством напряжения волевой энергии побуждать мышцы тела, в которых они находятся, к физической деятельности. Нервы развиваются от тончайших элементарных образований (у человеческого зародыша — в качестве детской души) до многоуровневой системы, охватывающей самые широкие области человеческого знания (душа зрелого человека). [3]

Часть нервов годится только для приёма чувственных впечатлений (зрительные, слуховые, осязательные нервы, нервы удовлетворённости и т. д.), благодаря чему они оказываются способными ощущать свет, звук, тепло и холод, голод, удовлетворённость, боль и т. д.; другие нервы (нервы разума) воспринимают и сохраняют более сложные психические впечатления и дают волевым органам целостного человеческого организма стимулы для проявления своей силы в отношениях с внешним миром. При этом, похоже, обнаруживается следующая закономерность: каждый отдельный нерв разума репрезентирует всю психическую индивидуальность человека; в каждом отдельном нерве разума, так сказать, записаны все впечатления. Большее или меньшее число имеющихся нервов разума оказывает воздействие только на ограниченное время, тогда как сами воспоминания сохраняются независимо от количества этих нервов.

Сколь долго бы ни жил человек, он имеет одно и то же тело и душу; нервы (душа человека) питаются и поддерживаются в деятельном состоянии энергией тела, функции которого во многом остаются такими же, как у животных. Если тело утрачивает свою жизненную силу, то для нервов наступает состояние бессознательности, которое мы называем смертью и намёки на которое мы встречаем ещё во сне. Но это отнюдь не говорит о том, что душа действительно угасла; поступающие впечатления чаще всего доходят до нервов, только душа, так сказать, пребывает в зимней спячке, в которую впадают более низшие виды животных. Душу можно пробудить к новой жизни способом, о котором я расскажу ниже.

С самого начала Бог представляет собой исключительно сплетение нервов, а не тело; именно этим Бог и родствен человеческой душе. Но нервы Бога отличаются от нервов, существующих в человеческом теле; у человека они представлены в ограниченном количестве, тогда как нервы Бога бесконечны и вечны. У них те же качества, которые мы встречаем в человеческих нервах, только у Бога эти качества безмерно превосходят наши. Нервы Бога обладают способностью перемещаться в любую вещь создаваемого Им мира. В этой своей функции нервы называются излучением (транспортацией). Именно в использовании этого свойства и заключается сущность Божественных творений.

Между Богом и звёздным небом существует тесная связь. Не осмеливаюсь заявлять, что человек вообще может прямо сказать, будто Бог и звёздный мир — одно и то же, или что всю общность нервов Бога нужно представлять как нечто, располагающееся выше звёзд, а потому сами звёзды и особенно наше солнце являются лишь отдельными станциями, по которым проходит путь создающего чудеса Бога к нашей земле (и некоторым другим населённым планетам). Такая же большая неуверенность существует у меня и по поводу того, созданы ли Богом физические тела (неподвижные звёзды, планеты и т. д.) или же Божественные творения ограничиваются исключительно живым, органическим миром. Поэтому наряду с непосредственно ощущаемым мною существованием живого Бога остаётся место и для гипотезы Канта—Лапласа о возникновении Вселенной из рассеянных по всему космосу частиц. Полная истина, вероятно, лежит — чем-то напоминая четвёртое измерение — на стыке обоих типов представлений, относящихся к органическому и неорганическому мирам, которые человек пока не способен охватить одновременно. Но в любом случае энергия солнца, наделяющая нас светом и теплом, что, собственно, и привело к органической жизни на Земле, является лишь одним из многих непосредственных проявлений жизни Бога. Потому и божественное чествование солнца, которое мы встречаем у очень многих народов древности, хотя и не включает в себя всей истины, содержит не такое уж далёкое от неё ядро. [4]

Учения нашей астрономии по поводу орбит, удалённости и физических качеств небесных тел и т. д. могут в принципе оказаться верными. Но я нисколько не сомневаюсь, опираясь на мой внутренний опыт, что наша астрономия ещё не достигла полной истины в вопросе энергии звёзд, излучающих свет и тепло; почему-то небесные тела продолжают представлять, опосредованно или непосредственно, лишь части созидающего чудеса Бога, части, непосредственно обращённые к Земле. В качестве доказательства моих взглядов предварительно приведу только те факты, в которых я не сомневаюсь, а именно: солнце уже несколько лет говорит со мной на человеческом языке, позволяя тем самым признать в нём живое существо или орган ещё более высокого существа, стоящего за ним.

Изменения погоды полностью связаны с Богом; это случается под воздействием большего или меньшего излучения солнцем тепла, происходит, так сказать, само собой, но в особых случаях Бог может концентрировать энергию в строго определённом направлении в соответствии со своими собственными планами. Я, например, получил достаточно надёжные сведения о том, что жестокая зима 1870–1871 годов была спровоцирована Богом, чтобы чаша военных удач перешла на сторону немцев. Да и гордые слова, сказанные перед уничтожением испанской армады Филиппа II в 1588 году — Deus afflavit et dissipati sunt («Бог дохнул, и они рассеялись»), — скорее всего, содержат в себе историческую правду.

Но при этом солнце называют только инструментом проявления воли к власти Бога, инструментом, предназначенным прежде всего для Земли. В действительности же погода зависит и от остальных небесных тел. Ветер или шторм возникают прежде всего потому, что Бог отдаляется от Земли на слишком большое расстояние. А среди царящего сегодня противоестественного мирового порядка предсказанию погоды мешает то, что погода в определённой степени зависит ещё и от моих действий и мыслей. Как только я предаюсь бессмысленному препровождению времени или, что то же самое, перестаю заниматься деятельностью, связанной с интеллектуальными занятиями, — скажем, прекращаю играть в саду в шахматы, — так тотчас появляется ветер. Тому, кто всё ещё сомневается в этом, конечно же, очень странно звучащем утверждении, я могу чуть ли не ежедневно предоставлять возможность убедиться в правильности сказанного мною. Сделать это для меня столь же легко, как и так называемое мычание, что я не раз проделывал по отношению к разным лицам (тайному советнику моей жены, моей сестре и т. д.). Причина этого заключается в том, что Бог, как только я начинаю предаваться безделью, пытается отвернуться от меня, считая, что я сумасшедший.

В результате света, исходящего от солнца и остальных небесных тел, у Бога есть возможность воспринимать всё, что происходит на Земле (как и на некоторых других планетах); человек сказал бы здесь: видеть. Поэтому о солнце и свете звёзд образно можно говорить как о глазе Бога. Бог радуется всему, что он видит, а видит он произведения своей творческой силы, подобно тому, как человек радуется сделанному своими руками или открытому своей интуицией. При этом оказалось так — до упоминаемого мною дальше кризиса, — что Бог, в общем-то, предоставил созданный им мир и находящихся в нём органических существ (растения, животных, людей) самим себе, заботясь только о снабжении их солнечным теплом, чтобы этот мир сохранялся, рождалось потомство и т. д. Как правило, непосредственного вмешательства Бога в судьбы отдельных людей и народов не бывает; такое состояние я называю идущим в строгом согласии с мировым порядком. Хотя то там, то тут бывают исключения. Но никогда вмешательство Бога не случается, да и не может происходить слишком часто, так как связанное с этим приближение Бога к живущему человечеству для самого Бога сопряжено с определёнными опасностями, о причинах которых мы поговорим позже.

Так, например, особенная, страстная молитва могла бы дать Богу повод вмешаться в отдельную человеческую судьбу, помогая чудом; Ему по силам направить в нужное русло и счастье целого народа (в войне и т. д.). Бог способен войти в связь и с некоторыми высокоодарёнными людьми (писателями и т. д.) — говорящие со мной голоса назвали этот процесс «вхождением в сообщничество с нервами человека», — чтобы оделить их какими-нибудь плодотворными мыслями и представлениями о потустороннем мире (и делается это прежде всего в сновидении). Только такое «сообщничество с нервами» не может стать правилом, так как не до конца понятное качество нервов живых людей, и именно нервов, находящихся в состоянии чрезмерного возбуждения, производит на нервы Бога сильное притягательное воздействие, от которого Бог не может избавиться, причём это угрожает Его существованию. [6]

Постоянное общение Бога с душами людей начинается только после их смерти, когда земной мир для них погиб. Бог может приближаться к трупам без всякой опасности. Делает он это для того, чтобы посредством энергии лучей извлечь из тел нервы, пробуждая этим последние к новой небесной жизни; так как самосознание нервов не угасло, а только пребывает в покое, Бог приближает к себе такие нервы. Под влиянием лучей к ним возвращается самосознание. Новая потусторонняя жизнь называется блаженством, но, чтобы достичь его, душа человека должна возвыситься. Конечно, это не может происходить без предшествующего очищения и наведения порядка в нервах людей. Процессы эти могут быть более или менее длительными в зависимости от качеств человеческих нервов, а кроме того, необходимо ещё прохождение определённых предварительных ступеней.

Бог, или — если Вы предпочитаете другие выражения — небеса, нуждается только в чистых человеческих нервах, так как новое предназначение людей состоит в присоединении к Богу, чтобы в конце концов в качестве «преддверия небес» превратиться в определённую составную часть самого Бога. Нервы у нравственно падших людей черны; нравственно чистые люди имеют белые нервы; чем выше в своей жизни стоит человек в нравственном отношении, тем больше качества его нервов приближаются к совершенной белизне или чистоте, к тем качествам, которые изначально присущи нервам Бога. У людей, стоящих очень низко в нравственном отношении, скорее всего окажется так, что большая часть нервов вообще не найдёт себе применения; по подобным критериям будут определяться различные степени блаженства, до которых может подняться человек; а возможно, здесь будет определяться и время, в течение которого самосознание будет сохраняться в потусторонней жизни. [7]

Вряд ли здесь можно будет полностью обойтись без предварительной очистки нервов, так как трудно найти человека, который был бы полностью свободен от грехов, чьи нервы никогда не были загрязнены в его прошлой земной жизни из-за безнравственного поведения. Дать совершенно точное описание процедуры очистки я тоже не могу. Об этом я постоянно получаю самую разную информацию. У меня сложилось впечатление, что этот метод очистки вызывает в душе чувство неудовольствия из-за производимой в ней работы, а иногда это неудовольствие связывалось с необходимостью пребывания под землёй, где приходилось оставаться, чтобы пройти до конца процесс очищения. [5]

Кто захочет применить ко всему этому слово «наказание», будет в определённом смысле прав. Различие с понятием человеческого наказания будет состоять лишь в том, что целью здесь является не причинение виноватому человеку чего-то дурного, а только создание необходимых предпосылок для очищения. Так что становится понятным, что существующие традиционные представления в большинстве религий об аде, чистилище огнём и т. д. должны быть частично исправлены.

Очищающиеся души должны будут в период очищения научиться языку, на котором говорит Бог, так называемому «основному языку», — несколько старомодному, но всегда мощному родному немецкому языку, столь богатому на эвфемизмы (например, когда равноценными оказываются награда и наказание, яд и пища, сок и яд, нечистый и святой и т. д.). Самого Бога называют «предупредительным к тем, кто есть и будет» (ещё один аспект вечности), а обращаются к Богу: «навечно преданный Вашему Высочеству». Очищение является чем-то вроде «экзамена»; души, не прошедшие испытаний методом очищения, называют не «неиспытанными душами», как следовало бы ожидать, а совершенно наоборот, в полном соответствии со склонностью древнего немецкого языка к эвфемизмам, — «испытанными душами».

Находящиеся пока в процессе очищения души называются по-разному: «сатана», «чёрт», «старший чёрт» и «земной чёрт»; последнее выражение, по-видимому, является указанием на подземное пребывание. «Черти» и т. д., когда они появляются в виде мимолётно являющихся человечков, имеют специфическую окраску, напоминающую красную морковку, и своеобразный отвратительный запах, который я ощущал в огромном количестве случаев, находясь в так называемой Пирсонской больнице в Косвиге (не могу представлять её иначе как чёртову кухню). Я, например, узнал в господах фон В. и фон О., с которыми познакомился в Остзеебад Варнемюнде, чертей со специфически красными лицами и красными руками, а в тайном советнике фон В. — старшего чёрта.

От Иуды Искариота я узнал, что из-за совершённого им предательства Иисуса Христа он стал земным чёртом. Но нельзя этих чертей, в соответствии с понятиями христианской религии, представлять себе как силы, враждебные Богу; напротив, эти черти почти всегда отличаются патологической богобоязненностью, им осталось всего лишь завершить процесс очищения.

Приведённую мною выше мысль, что Бог говорит на немецком языке в форме так называемого «основного языка», естественно, нельзя понимать так, будто блаженство предназначено только для немцев. Хотя немцы в новое время (вероятно, начиная с эпохи Реформации, а возможно и начиная с эпохи переселения народов) стали избранным народом Бога, на языке которого Он прежде всего и говорит; если последовательно смотреть на историю в этом смысле, то вначале избранным народом Бога — как наиболее нравственным народом — были древние евреи, древние персы (причём они-то в особенно большой степени оказались избранными, о чём смотри подробнее дальше), «греко-романцы» (возможно, во времена расцвета древних греческой и римской цивилизаций, а может быть, и «франки» во времена крестовых походов), а под конец — немцы. Для Бога, в результате вхождения в сообщество с нервами разных людей, легко понятными стали языки всех народов. [9]

Целям очищения нечистых человеческих душ, по-видимому, служит и метаморфоза души, которая осуществляется достаточно глубоко, о чём мне говорят различные переживаемые мною события. Соответствующие человеческие души призываются тут к новой человеческой жизни, воплощаясь в другое тело; возможно, это провоцируется воздействием какого-либо смутного воспоминания о своём прошлом существовании, а внешне это проявляется путём нового рождения, как обычно и бывает с людьми. Я не отваживаюсь тут высказывать более смелые догадки, скажем о том, предназначена ли метаморфоза душ для очищения или же она служит иным целям (заселению других планет?). Мне стало известно от говорящих со мною голосов, а возможно и другими путями, несколько случаев, когда люди в следующей земной жизни оказывались в гораздо более низком социальном положении, чем имели в прежней. Возможно, здесь сказывался определённый вид наказания. [10]

Особенно замечательный случай произошёл с господином фон В., чья душа какое-то время, как сейчас это делает душа Флексига, оказывала очень глубокое влияние на мои отношения с Богом, а потому и на мою личную судьбу. Существо, воплотившееся в господине фон В., занимало в то время, когда я лежал в Пирсонской больнице («чёртовой кухне»), место старшего надзирателя. По моим тогдашним представлениям — которые я ещё и сегодня не могу опровергнуть — это был не реальный человек, а «мимолётно являющийся человечек», то есть душа, временно превращённая в образ человека посредством чуда, сотворённого Богом. За прошедшее время фон В. путём метаморфозы души должен был уже начать вести свою вторую жизнь в каком-нибудь другом теле. [8]

Полностью очищенные души под воздействием процесса очищения поднимаются в небеса, испытывая там вечное блаженство. Блаженство это заключается в наслаждении, не прекращающемся ни на одну минуту, и всё это — в присутствии Бога. Для людей представление о вечном ничегонеделании является чем-то невыносимым, так как человек уже настолько привык к работе, что, как говорит пословица, только работа и делает жизнь сладкой. Однако не стоит забывать, что душа — это не совсем то, что понимает под ней человек, а потому недостаточно было бы сказать, что измерять её следует по человеческим ощущениям. Как раз непрерывные роскошь и наслаждение, а также воспоминания о своём человеческом прошлом являются для души наивысшим счастьем.

При этом души способны обмениваться друг с другом своими воспоминаниями и посредством божественной, так сказать специально для этого предназначенной, транспортации в форме лучей следить за жизнью тех ещё живущих на Земле людей, которыми они интересуются, — за своими родственниками, друзьями и т. д. А после смерти близких людей души, скорее всего, смогут помогать им возвыситься до состояния блаженства. Совершенно неверно представление о том, что, например, счастье, которым наслаждаются души, может быть поколеблено тем, что они увидят своих родственников, живущих на Земле в несчастливых условиях. На самом же деле души, хотя и обладают способностью сохранять воспоминания о своей прошлой человеческой жизни, не способны запоминать новые впечатления, воспринимаемые их душой; во всяком случае, это невозможно на длительное время. Это — естественная забывчивость души, которая мгновенно отстраняется от любых новых неприятных впечатлений. Внутри испытываемого блаженства существуют градации в зависимости от той силы, которой добились нервы в прежней человеческой жизни, а возможно, ещё и от количества нервов, необходимых для принятия в небеса.

Мужское блаженство считается более высоким, чем женское; последнее, по-видимому, заключается прежде всего в непрерывном ощущении наслаждения. Далее существуют души, например души Гёте, Бисмарка и т. д., которые в течение столетий могут сохранять своё самосознание (идентичность сознания), тогда как душа рано умершего ребёнка, возможно, будет жить только столько лет, сколько она прожила человеческой жизнью. Вечная жизнь сознанию, которым обладал тот или иной человек, не отпущена ни одной человеческой душе. Скорее всего, конечное предназначение всех душ — это слияние с другими душами, чтобы объединиться в высшее единство, чувствуя себя при этом составной частью Бога («преддверием небес»). Это, следовательно, не означает реальной гибели конкретной души, а потому душе и предназначена вечная жизнь; просто она окажется живущей в другом сознании. Только ограниченный взгляд на действительное положение вещей может усматривать в этом несовершенство блаженства по сравнению с личным бессмертием в смысле, например, христианских религиозных представлений. [11][13]

Но какой интерес должна иметь душа к тому, чтобы ещё раз вспомнить своё имя, которое у неё было, когда она жила среди людей, и свои тогдашние отношения с близкими, если только не тот, что её дети и дети детей скоро приобретут вечный покой, как и многочисленные другие поколения, предназначенные к земной смерти, а возможно, к гибели придёт и вся нация — нация, считать которую родной привыкла душа. Вот таким способом — ещё пребывая в флексигской больнице — я познакомился с транспортацией, которая оказалась транспортацией структур блаженных человеческих душ, достигших высшего единства: это было в древнем иудаизме («транспортация Иеговы»), в древней Персии («транспортация Зороастры») и в древней Германии («транспортация Тора и Одина»). Я не нашёл ни одной души, которая помнила бы, какое имя было у неё тысячи лет назад, когда она жила земной жизнью среди того или другого народа. [12]

Над «преддверием небес» парит Бог, которому, в отличие от этого «переднего божьего царства», предназначено «заднее Божье царство». Заднее Божье царство было вынуждено разделиться на две своеобразные части: нижнего Бога (Аримана) и верхнего Бога (Ормузда). Я не могу сказать ничего определённого о значении такого разделения, кроме того, что низший Бог (Ариман), по-видимому, предпочитает народы, которые первоначально отличались явным преобладанием брюнетов (семиты), а верхний Бог — народы, в которых особенно заметно преобладали блондины (арийские народы). Интересно, что догадки о таком разделении встречаются в религиозных представлениях многих народов. Бальдер германцев, Белобог (белый Бог) или Свентовит славян, Посейдон греков и Нептун римлян идентичны с Ормуздом и Воданом (Одином) германцев, а Чернобог (чёрный Бог) славян, Зевс греков и Юпитер римлян — с Ариманом. [14]

Низший и высший Боги под именами Аримана и Ормузда были названы мне говорившими со мной голосами в начале июля 1894 года (примерно в конце первой недели моего пребывания в здешнем учреждении). С тех пор эти имена я слышу ежедневно. Этот временной пункт совпадает с ослаблением переднего Божьего царства, с которым я до того общался (примерно с середины марта 1894 года).

Представленные мною взгляды на природу Бога и жизнь человеческой души после смерти в некоторых отношениях серьёзно отличаются от христианских религиозных представлений. И тем не менее сравнение, как мне кажется, может идти только на пользу. Это никак не связано со всеведением и вездесущностью Бога в том смысле, что Бог постоянно смотрит вглубь души каждого живущего человека, воспринимая любое чувственное побуждение его нервов, то есть в каждый данный момент «испытывает сердце и думы». Только одного этого было бы явно недостаточно, так как после смерти нервы людей вместе со всеми имеющимися в них впечатлениями, которые они накопили за время своей жизни, открыто лежат перед глазами Бога; Бог успешно, не делая никаких ошибок, может сделать вывод о том, достойны ли эти нервы быть принятыми в царство небес. А в остальном вполне достаточно способности путём вхождения в сообщество видеть то, что творится в душе конкретного человека, что может быть осуществлено всякий раз, как только на то будет повод.

С другой стороны, в набросанной мною картине полностью отсутствуют черты строгости или нецелесообразной жестокости, которыми наделены некоторые представления христианской религии и ещё в большей степени представления других религий. Весь мировой порядок, в соответствии с моим подходом, представляет собой «чудесную конструкцию», и по сравнению с её величием все другие представления, которые создали люди и народы со времени своей обращённости к Богу, на мой взгляд, явно проигрывают.

Глава

II

. Кризис Божьего царства? Убийство души

В этой «чудесной конструкции» в последнее время образовалась расщелина, что необычайно тесно связано с моей судьбой. Даже для меня невозможно показать глубинные взаимосвязи, которые были бы понятны обычному человеческому рассудку. Это полностью скрытые процессы, шлейф с которых можно устранить судя по моему опыту лишь частично, полагаясь в остальном на догадки и интуицию. Я уже говорил, что генезис соответствующего развития имеет своё начало в далёком прошлом, возможно простираясь до 18-го столетия, и главную роль тут играют с одной стороны имена Флексига и Шребера (скорее всего, не ограничивающиеся одним единственным представителем каждой из этих семей), а с другой – понятие «убийства души». [15]

Начнём с последнего. Представление о том, что можно овладеть душой человека, чтобы её ценой приобрести шансы на долгую жизнь или на что-нибудь ещё, удаляющее от смерти, широко распространено в сагах и мифах всех народов; напомню только гётевского Фауста, байроновского Манфреда, веберовского Вольного Стрелка и т. д. Обычно в таких случаях главную роль отдают чёрту, который, продавая какое-либо земное наслаждение, завладевает душой человека, причём человеку не до конца ясно, что именно будет делать чёрт с пленённой душой, забывая о том, что мучения души сами по себе доставляют чёрту неизъяснимые наслаждения. [16]

Даже если мы отнесём это представление (хотя бы ввиду того, что чёрт вообще не наделяется властью, враждебной Богу) в область басен, то широкая представленность в легендах и сагах мотивов о смерти и похищении души показывает, что маловероятно, чтобы подобного рода представления, существующие у многих народов, могли появиться без реальных на то мотивов. Разговаривающие со мной голоса, начиная с моего первого контакта с Богом (середина марта 1894) и до сегодняшнего дня, ежечасно свидетельствуют в пользу того, что с чьей-то стороны делаются попытки «убийства души», и это является причиной разразившегося кризиса в божьем царстве. Ранее виновником убийства души назывался Флексиг, а сейчас, причём уже давно и с сознательным намерением извратить суть дела, виновником пытаются выставить меня. Так что само собой напрашивается гипотеза, что в прежних поколениях семейств Флексигов и Шреберов произошло явление, которое можно назвать убийством души, а тогда понятно и моё убеждение, что ко времени принятия моею болезнью тяжёлого характера, с чьей-то стороны делались попытки убить мою душу, хотя и безуспешно.

В соответствии с принципом l`appetite vient en mangeant после первых попыток убийства души стали предприниматься и другие попытки осуществить убийство душ людей. Вопрос о том, действительно ли человек несёт нравственную ответственность за первый случай убийства души, я пока оставлю без ответа. Здесь многое остаётся неясным. Возможно, вначале речь идёт о спровоцированной завистью борьбе души, уже отрезанной от жизни. И Флексиги, и Шреберы принадлежали «высшему небесному дворянству». Шреберы носили титул «маркграфы Тосканы и Тасмании», соответственно привычке душ украшать себя несколько высокопарными земными титулами, следуя личному тщеславию. В обоих семействах встречаются замечательные люди. В семействе Флексигов кроме профессора Пауля Теодора Флексига ещё хорошо известен Абрахам Фюрхтеготт Флексиг, живший в конце 18-го века и, по-видимому, ставший «подручным чёрта» из-за совершённого им тяжкого преступления. В любом случае долгое время я был связан нервами с профессором Паулем Теодором Флексигом и Абрахамом Фюрхтеготтом Флексигом (а возможно родство душ у меня обнаруживалось только с первым), имея в своём теле части нервов обоих. Душа Абрахама Фюрхтеготта Флексига не существует уже много лет (проклята); от души профессора Пауля Теодора Флексига, по меньшей мере, часть (то есть, определённое число нервов, которые имели сильно ослабевшую за прошедшее время идентичность с сознанием профессора Пауля Теодора Флексига), «испытанная душа», пребывает ещё и сегодня на небесах. Так как я (кроме информации, получаемой от говорящих голосов) совершенно ничего не знаю о родословной семьи Флексигов, было бы интересно выявить, не существовали ли в реальности среди предков лечившего меня профессора Флексига люди с именами Даниэль Фюрхтеготт Флексиг и Абрахам Фюрхтеготт Флексиг. [17][18][19]

Теперь я считаю, что одному из носителей имени Флексиг (человеку с этой фамилией) удалось злоупотребить способностью нервов удерживать божественные лучи, предназначенную для развития божественной интуиции и тому подобного. Само собой понятно, что речь тут идёт исключительно о гипнозе, и таких взглядов мы будем придерживаться пока не встанем на лучший фундамент для объяснения этих процессов (это типично для научных исследований, проводимых людьми). Идея о том, что обладание божественным даром, позволяющим входить в связь с нервами людей, прежде всего, будет предназначаться человеку, который лечит больных, страдающих нервными болезнями, напрашивается само собой, так как с одной стороны психиатр, скорее всего, будет отличаться высокой духовностью, а с другой стороны всё то, что соответствует нервной жизни людей, даже инстинктивное поведение, ввиду доминирования у людей нервозности может оказаться опасным для царства Божьего. Лечебные учреждения для душевнобольных на основном языке называются «Божественной больницей для нервнобольных». Если вышеупомянутый Даниэль Фюрхтеготт Флексиг с одной стороны вначале нигде заметен не был, несмотря на злоупотребления связью с лучами Бога, злоупотреблений, направленных против миропорядка, то с этим возможно согласуется то обстоятельство, что беседующие со мной лучи назвали его местным святым, так как во времена жизни Даниэля Фюрхтеготта Флексига (в 18-ом столетии, примерно во времена Фридриха Великого) ещё не существовало больниц для душевнобольных. [22]

Вполне возможно, что такого рода личность, занимающаяся лечением людей, страдающих нервными заболеваниями, после того как увидела в сновидениях чудесные образы и узнала о чудесных явлениях, начала верить в них, а дальше стало проявляться не только обычное человеческое любопытство, но и научный интерес, заставлявшие исследовать наблюдавшиеся феномены. Вначале можно было вполне обойтись без знания о том, что речь идёт об опосредованном или непосредственном общении с Богом. Вполне возможно, что в одну из последующих ночей Флексиг попытался опять увидеть прежние образы сновидений и обратил внимание, что появившиеся в сновидении образы имели ту же самую или слегка изменённую форму, к тому же к прежней информации добавились новые важные сведения. Это, естественно, пробудило его интерес, к тому же сновидец мог догадаться, что те образы, от которых исходила информация, были его собственными предками, находившимися в специфических отношениях с семейством Шреберов. Возможно, Даниэль Фюрхтеготт Флексиг попытался напряжением своей воли воздействовать на нервы живущих с ним людей по типу чтения мыслей и с удивлением обнаружил, что до каких-то пределов такое возможно. Он оказал сопротивление попыткам устранить возникшую связь божественных лучей с его нервами, или создал особые условия, делающие невозможной устранение такой связи из-за врождённой слабости характера в отношениях с живущими людьми и соответственно невозможности поддерживать длительную связь нервов с одним единственным человеком. Таким образом, можно представить, что что-либо подобное тайному заговору между этим человеком и элементами переднего Божьего царства сказалось неблагоприятно на человеке по фамилии Шребер, например, на возможности иметь потомков или выбрать профессию, которая помогла бы установить более тесный контакт с Богом, например, профессию психиатра. В то, что говорилось выше о структуре Божьего царства и (ограниченного) всемогущества Бога, ещё не было нужды вводить нижнее Божье царство. Возможно, что тайным заговорщикам (чтобы не прибегать к новым терминам) удалось устранить определённые сомнения посредством того, что у родственников семьи Шреберов в моменты расслабленности, которые всегда существуют в жизни любого человека, устраняли связь нервов, чтобы убедить ближайшую божественную инстанцию в том, что от душ семейства Шреберов совсем не зависит защита Божьего царства от опасностей. Можно легко прийти к выводу, что человек не сразу-таки решится на осуществление честолюбивого и властолюбивого желания, приводящего к убийству души (если вообще существует таковое), то есть брать в свою власть душу другого человека, скажем ради увеличения продолжительности жизни, приобретения духовной силы или достижения личного бессмертия. А с другой стороны, может недооцениваться опасность, которая грозит в связи с этим Божественному царству. Человек ощущает себя обладателем чудовищной власти, так что это неизбежно приводит меня к мысли, что человек может стать очень опасным для Бога. После всего того, что я узнал о чудовищном могуществе Бога (да и пережил на себе), у меня нет ни малейшего сомнения в том, что Бог способен в любой момент (читателю здесь достаточно только верить в сохранение мирового порядка) наделить неудобного ему человека опаснейшей болезнью или даже уничтожить ударом молнии. [20][21]

Однако такие страшные средства далеко не сразу обрушиваются на человека (как и предшествующая физической смерти гибель души), если его проступок состоял лишь в злоупотреблении связью с Божественными нервами, когда перспектива исходящего от этого убийства души маячит только в далёкой перспективе, а личные заслуги и нравственные достоинства не позволяют предполагать столь страшный исход. В чём, собственно, заключается сущность убийства души и так сказать его техника я ничего не могу сказать, кроме уже приведённого мною. Разве могу добавить, что (далее следует место, которое не подходит для публикации). Хотя сегодняшнему тайному советнику профессору Флексигу или одному из его предков действительно можно поставить в вину авторское право на «убийство души», у меня не вызывает никаких сомнений, что несмотря на то, что проф. Флексиг догадывался о трансцендентных вещах, ему не удалось проникнуть к глубокому познанию Бога и мирового порядка. Так как тот, кто пришёл к прочной вере в Бога и знает, что предоставляемое ему блаженство будет определяться масштабами чистоты его нервов, не сможет дойти до мысли посягнуть на душу Другого. Столь же мало можно ожидать таковое от того, кого называют верующим. Однако мне неизвестно, как относился и относится сегодняшний тайный советник профессор Флексиг к религиозным вещам. Вряд ли можно упрекать его, если он, как и многие современники, принадлежит к сомневающимся людям, во всяком случае, должен признаться, что я сам относился к этой категории пока не был научен лучшему божественным откровением.

У кого достанет сил прочитать предыдущее повнимательнее, тот, возможно, непроизвольно придёт к мысли, что не всё будет идти гладко, ведь поведение какого-либо человека может стать опасным для Бога, заставляя последнего входить в тайный сговор против, в сущности, безвинного человека, хотя происходит это и не в высших инстанциях. Не могу сказать, что считаю подобное справедливым, но от этого моя вера в величие Бога и мировой порядок нисколько не поколебалась. Конечно, даже Бог не может соответствовать идеалу абсолютного совершенства, которым его наделяет большинство религий. Сила притяжения, то есть тот закон, который по своей сути кажется для меня необоснованным, позволяет взаимно притягиваться лучам и нервам, скрывая в себе зародыш опасности для Божественного царства, представление о чем, возможно, лежит в основе германской саги о закате Богов. И ещё больше повышает эту опасность нарастающая нервозность людей. Я уже упоминал о том, что Бог может знать живущих людей только извне, что вездесущность и всеведение Бога никак не относится к тому, что творится в душе живущих людей. Да и вечная божественная любовь состояла в принципе и в целом только из одного творения. Как только возникли коллизии (столкновения) интересов Бога с отдельными людьми или группами людей (вспомни Содом и Гоморру!), а возможно так и интересами всех жителей планеты (из-за возрастания нервозности и безнравственности), в Боге, как и в любом другом существе, должно было пробудиться влечение к самосохранению. И, тем не менее, следует считать совершенным всё, что соответствует своей цели, сила воображения помогает нам увидеть идеальное состояние. И цель эта достижима: для Бога - вечная радость от своего творения, а для людей – радость существования на земле, а после смерти – наивысшее счастье в форме блаженства. Было бы совершенно немыслимо, если бы Бог какому-либо человеку отказал в причитающейся ему степени блаженства, так как любое увеличение «преддверия небес» служит только для того, чтобы увеличить власть Бога и возвести ещё большие барьеры от опасностей, появляющихся при приближении к человечеству. Невозможно появление коллизии интересов Бога и людей, если последние придерживаются поведения, предустановленного мировым порядком. И если несмотря на это в моём случае из-за убийства души обнаружилась коллизия интересов, то случилось таковое только вследствие чудесного сплетения обстоятельств. В мировой истории, наверное, ещё никогда не было подобного случая, и мы надеемся больше не повторится. Но и в моём, столь необычном, случае средство исцеления от травм, перенесённых мировым порядком, находится в нём самом: помощь лежит в вечности. Если раньше (примерно в течение двух лет) я верил и в соответствии с тогдашними переживаниями вынужден был считать, что длительная прикованность Бога к моей персоне будет иметь последствием гибель всей сотворённой земли, то теперь я существенно изменил свои взгляды.

Некоторые люди действительно становятся несчастными. Сам я, если мне позволено сказать, пережил ужасное время и прошёл горькую школу страданий. А с другой стороны, постоянный приток нервов Бога в моё тело в течение шести лет вызвал исчезновение накопившегося до того времени блаженства и временную невозможность испытывать его. Причём блаженство, так сказать, было суспендировано (временно приостановлено), в нём было на время отказано людям, которые умерли с тех пор или умрут, они не смогут блаженствовать без изменения сложившейся ситуации. Даже для Божественных нервов переход в моё тело не проходил гладко, а сопровождался чувством отвращения, что видно по непрерывным крикам о помощи частей нервов, отделявшихся от общей массы, крик, который я ежедневно слышу в небесах. Но и такие потери могут быть восстановлены, поскольку существует вечность, хотя на то, чтобы полностью вернуть прежнее состояние, возможно, потребуются тысячи лет.

Глава

III

. (не предназначенная Д. П. Шребером для печати)

Главы I и II необходимы для понимания читателем последующего материала. То, что мы смогли представить в виде аксиомы, теперь сможет получить наилучшее обоснование, какое только возможно в этом деле.

Вначале я расскажу о некоторых происшествиях с членами моей семьи, которые могут быть связаны с убийством души. Во всяком случае, все происшествия оказались более или менее загадочными, трудно объяснимыми с позиции нашего обычного человеческого опыта.

(Дальнейшее содержание главы оказалось неподходящим для печати.)

Глава

IV

. Личные переживания во время первой и в начале второй нервной болезни

Перехожу к моей личной судьбе во время обоих нервных болезней, поразивших меня. Болел я нервами два раза, и оба раза это было из-за психического переутомления; первый раз (тогда я был директором Земельного суда в Хемнице) из-за выставления моей кандидатуры на пост в рейхстаг, во второй раз – из-за необычайно большой загруженности работой, которая навалилась на меня при вступлении в новую для меня должность председателя судебной коллегии Верховного суда Дрездена.

Первая болезнь возникла осенью 1884 года и была полностью вылечена в конце 1885 года, так что 1 января 1886 года я смог приступить к выполнению обязанностей директора Земельного суда в Лейпциге, куда я был перемещён. Вторая болезнь нервов началась в октябре 1893 года и продолжается до сих пор. И оба раза большую часть времени болезни я провёл в психиатрической клинике университета Лейпцига, которой руководил профессор, а сегодня тайный советник доктор Флексиг, первый раз с начала декабря 1884 года до начала июня 1885 года, второй раз – с середины ноября 1893 года до середины июня 1894 года. В обоих случаях при поступлении в больницу я не имел ни малейшего представления об антагонизме, существовавшем между семьями Шреберов и Флексиг, а также о трансцендентных вещах, о которых я говорил в предшествующих главах.

Первая болезнь прошла, никак не соприкоснувшись с трансцендентной областью. О способе тогдашнего лечения профессором Флексигом у меня остались самые благоприятные впечатления. Хотя я не исключаю отдельных ошибок. Как во время моей тогдашней болезни, так и сейчас, я считаю, что вынужденная ложь, без которой в некоторых случаях психиатр не может обойтись, хотя и должен всегда применять её с большой осторожностью, вряд ли когда-либо использовалась в отношениях со мною, так как во мне очень быстро начинали видеть интеллектуально высокообразованного человека с необычайно острым рассудком и даром наблюдать. В качестве вынужденной лжи могу разве что рассматривать желание профессора Флексига считать причиной моей болезни отравление бромистым калием, ошибочно прописанным мне доктором Р. из З., на лечении у которого я находился ранее. Да и от ипохондрических представлений, которые тогда осаждали меня и были связаны с истощением, я мог бы наверняка гораздо быстрее освободиться, если бы меня научили обращаться с весами для взвешивания тела (находившиеся тогда в университетской клинике весы были неизвестной для меня конструкции). Но всё это относится к второстепенным вещам, которым я не придаю большого значения. Да и вряд ли можно требовать от руководителя большой больницы, в которой находятся сотни пациентов, чтобы он подробно вникал в психические проблемы каждого. Главное заключалось в том, что, в конце концов (после длительного путешествия с целью восстановления сил) я выздоровел и потому был переполнен тогда исключительно чувством огромной признательности профессору Флексигу, которого я отблагодарил специальным визитом и, на мой взгляд, вполне приличным гонораром. А ещё преданней была благодарность со стороны моей жены, чествовавшей в профессоре Флексиге человека, возвратившего ей мужа, потому и стоял годами на её столике портрет Флексига.

После выздоровления от моей первой болезни я прожил восемь лет довольно счастливой, богатой и внешними заслугами жизни, омрачённую только не сбывавшимися надеждами на пополнение семейства. В июне 1893 года мне сообщили (вначале это сделал персонально господин министр доктор Шуриг) о предстоящем мне назначении на новую должность председателя судебной коллегии Окружного суда Дрездена.

В это время я увидел несколько сновидений, которым не придал особого значения, да и сегодня вряд ли обратил бы на них внимание («сновидения – привидения»), если бы не пережитый мною опыт, заставляющий думать о возможности связи сновидений с Божественными нервами. Несколько раз мне снилось, что возвращается моя прежняя нервная болезнь, из-за чего я столь же сильно был несчастлив во сне, как чувствовал себя счастливым после просыпания, радуясь тому, что это всего на всего сон. Далее как-то утром ещё лёжа в постели (то ли в полудрёме, то ли полностью проснувшись) мне пришла в голову особая мысль, которая после того как я полностью проснулся, стала особенно сильно занимать меня. Это было представление о том, насколько бы было прекрасно оказаться женщиной, готовящейся к тому, чтобы отдаться мужчине. – Это представление было мне чуждо; в бодрствующем сознании я с возмущением бы его отверг. А после всего мною пережитого я не могу полностью исключить возможность того, что это представление было навязано мне каким-то внешним воздействием. [23]

1 октября 1893 года я начал исполнять обязанности председателя судебной коллегии Окружного суда Дрездена. Как я уже отмечал, рабочая нагрузка была просто чудовищной. А ко всему этому моё рвение и заинтересованность в продвижении по службе позволили проявиться моим неоспоримым способностям, создавая авторитет у моих коллег и сотрудников (адвокатов и т. д.). Вы можете представить себе трудность выполняемых мною задач и требования к особой тактичности в общении с коллегами, если узнаете, что я возглавлял коллегию из пяти судей, каждый из которых был намного старше меня (некоторые на 20 лет), да и были намного лучше осведомлены об особой практике Окружного суда. Вот это и привело к тому, что через несколько недель я психически переутомился. Мне не удавалось заснуть, причём как раз в тот период, когда я мог сказать, что главные трудности, связанные с вхождением в новую должность и переездом на новую квартиру, были практически преодолены. Я начал принимать бромид натрия. Предоставлявшаяся возможность участвовать в вечеринках и посещать концерты, которые могли бы помочь мне хорошо отдохнуть – я могу сослаться на случай, правда, единственный, когда после вечеринки я гораздо лучше спал – практически ни к чему не приводили из-за отсутствия знакомых в Дрездене. Первые совершенно жуткие ночи (то есть, почти без сна) выпали на последние дни октября или первые дни ноября. При этом произошло примечательное событие. В течение нескольких ночей, в которые не приходил сон, я обратил внимание на повторяющееся потрескивание в стене, обнаруживающееся в спальной комнате через более или менее длительные промежутки времени, и каждый раз треск выводил меня из дремоты. Тогда мы, естественно, подумали о мыши, хотя было бы совсем странным, если бы мышь могла проскользнуть на второй этаж массивно выстроенного дома. Но после того, как я стал слышать вблизи себя подобные шорохи бесконечное число раз, а сейчас не только по ночам, но и днём, я не сомневаюсь в том, что шорохи эти являются божественным чудом (к тому же беседующие со мной голоса назвали их «расстройствами»); я никак не могу избавиться от подозрения, хотя и не могу привести убедительных аргументов, что подобного рода чудо с самого начала имело более или менее определённое намерение, а именно мешать моему сну, а позднее выздоровлению от болезни, спровоцированной бессонницей, хотя пока невозможно более точно определить эту цель.

Вскоре моя болезнь приняла угрожающий характер. Уже 8 или 9 ноября по совету консультировавшего меня врача Ё. я был вынужден взять 8-дневный отпуск, чтобы проконсультироваться с профессором Флексигом, которому мы с женой полностью доверяли после успешного излечения от первой болезни. Мы (моя жена и я) поехали через Хемниц, так как было воскресенье, когда нельзя было застать профессора Флексига, и провели ночь с воскресенья на понедельник у моего деверя К., проживающего в Хемнице. И в тот же вечер мне была сделана инъекция морфия, а ночью я в первый раз принял хлорал - к несчастью, в завышенной дозе. Уже вечером я стал ощущать жуткое стеснение в груди, как и при первой болезни, причём оно было настолько сильным, что даже небольшой подъём вверх по улице вызывал у меня тревогу. Всю ночь в Хемнице я провёл плохо. На следующий день рано утром (в понедельник) мы поехали в Лейпциг, а там прямо с Баварского вокзала на дрожках к профессору Флексигу, которого за день до приезда предупредили телеграммой о посещении. Была долгая беседа, в которой профессор Флексиг проявил удивительное красноречие, иначе это невозможно назвать, оно произвело на меня глубокое впечатление. Профессор говорил о прогрессе в психиатрии, проделанном со дня моей первой болезни, о новых снотворных средствах и т. д., дав мне надежду избавить меня от болезни исключительно длительным сном, который по возможности должен продолжаться с 3 часов дня до следующего дня.

Моё настроение улучшилось, к тому же нервы стали немного крепче из-за многочасовой прогулки по свежему воздуху утром, да и днём тоже (до обеда). Мы сразу же купили в аптеке предписанное мне снотворное. Потом мы пообедали у матери в её квартире, остаток дня я провёл довольно сносно, мне даже удалось немножко прогуляться по саду. Но, конечно, в постель (на квартире матери) я не лёг в 3 часа дня, а только в 9 часов вечера (вероятно, соответственно тайному предчувствию моей жены). Непосредственно перед сном опять появились мучительные симптомы. К несчастью, из-за слишком долгого проветривания постель была холодной, так что меня сразу же охватил озноб. Снотворное я принимал, уже находясь в большом возбуждении. Потому оно и не оказало почти никакого действия. Уже через один или два часа моей жене пришлось дать мне стоящий наготове хлоралгидрат. И несмотря на это, ночь почти полностью прошла без сна. В один из моментов испытываемой мною огромной тревоги я покинул постель, чтобы отыскать платок или что-либо подобное для совершения самоубийства. Мне помешала проснувшаяся жена. А наследующее утро мои нервы были полностью расшатаны. Кровь от всех конечностей отступила к сердцу, настроение моё было омрачено до крайней степени. Профессор Флексиг, за которым послали ранним утром, считал теперь вполне уместным положить меня в свою больницу, в которую в его сопровождении я тотчас отбыл в дрожках.

После тёплой ванны меня сразу же уложили в постель, которую я вообще не оставлял в течение следующих 4 или 5 дней. В качестве смотрителя мне дали Р… Моё болезненное состояние быстро ухудшалось с каждым днём. Чаще всего ночи проходили без сна, так как слабые снотворные (камфара и т. д.), которыми меня хотели избавить от бессонницы, чтобы не переходить сразу к хлоралгидрату, не имели никакого эффекта. Я не был способен ничем заниматься, да и из своей семьи я никого не видел. Поэтому все дни проходили поражающе уныло. Дух мой был занят почти исключительно мыслями о смерти. Когда я вспоминаю то время, мне кажется, что лечебный план профессора Флексига заключался в том, чтобы вначале довести мою нервную депрессию до кризисного состояния, чтобы потом резким изменением настроения добиться исцеления. Только так я и могу объяснить себе следующее происшествие, которое иначе следовало бы считать спровоцированным злым умыслом. [25]

Примерно в четвёртую или пятую ночь моего пребывания в больнице Флексига в середине ночи меня вытащили из постели два санитара, и заперли в специально сооружённой камере, в которой обычно приходили в себя слабоумные (буйнопомешанные). А я и до того уже находился в возбуждённом настроении, так сказать в лихорадочном бреду, и естественно был несказанно напуган происходящим, причины которого мне были неизвестны. Путь проходил через биллиардную комнату, и здесь между нами завязалась борьба, так как я совершенно не знал о моей участи и потому считал необходимым оказывать сопротивление. Одетый только в ночную рубашку я делал отчаянные попытки удержаться за бильярд. Однако санитары оказались сильнее и заперли меня в упоминавшуюся камеру. Здесь меня предоставили моей судьбе. Остаток ночи большей частью без сна я провёл в камере, в которой находилась только железная кровать с матрацем и одеялом, считая себя всеми покинутым. Этой ночью я сделал (естественно, неудачную) попытку повеситься на простыни. Мысль о том, что человеку, которому больше не помогает избавиться от бессонницы ни одно из средств врачебного искусства, ничего другого не остаётся, как только лишить себя жизни, полностью завладела мною. То, что такое не приветствуется в больнице, мне было хорошо известно. Но я находился под властью бреда, что после провала всех попыток исцелить меня я буду выписан, причём только с одной целью – чтобы я покончил с собою дома или где-либо ещё. [26]

Когда пришло утро, я был необычайно поражён тем, что меня всё же посетил врач. Передо мной стоял ассистент профессора Флексига доктор Тойшер. Его слова о том, что никто и не думал прекращать моё лечение, тем более в том виде, в котором я вообразил его себе. Не могу не отдать должного Тойшеру за его доброжелательность. У меня опять появилось превосходное настроение. Меня опять отвели в мою комнату, и там я провёл лучший день за всё время моего (второго) пребывания в больнице Флексига, то есть, это был единственный день, в котором у меня царило весёлое, переполненное надеждами настроение. Даже смотритель Р. вёл себя необычайно тактично и умело исполнял свои обязанности. Так что у меня порой возникали мысли, а не внушено ли это высшими силами (это же касалось и появления доктора Тойшера). Я даже немного поиграл до обеда с ним в бильярд, после обеда принял тёплую ванну и находился до самого вечера в превосходном настроении. Поэтому попытались обойтись без снотворных. Я действительно довольно спокойно лёг в постель, но сон не приходил. Через несколько часов мне больше уже не удавалось сохранять спокойное настроение. Приток крови к сердцу опять вызвал у меня тревогу. После смены смотрителя (около моей постели постоянно находился какой-либо смотритель, менялись они в середине ночи) мне дали ещё какое-то средство – некрин или что-либо подобное – я провалился в полудремоту, что никак не сказалось на укреплении нервов. И даже больше, на следующее утро я находился в прежнем состоянии полностью расшатанных нервов. Состояние моё было настолько плохо, что меня стошнило от поданного мне завтрака. Особенно ужасно пугало меня то, что после пробуждения я увижу совершенно искажённые черты лица смотрителя Р.

С этих пор каждую ночь мне давали хлоралгидрат. Несколько недель прошли более-менее спокойно, во всяком случае, внешне, так как чаще всего мне удавалось поспать. Меня регулярно посещала жена, а в две последние недели перед рождеством я проводил часть дня в доме моей матери. Но всё же раздражённость нервов сохранялась, мне скорее становилось хуже. После рождества каждый день в течение нескольких недель я с женой и смотрителем совершал прогулки в дрожках. Но силы мои были настолько исчерпаны, что, сходя с дрожек (в Розентале или в Шайбенхольце), я считал за подвиг самый маленький путь пешком, даже если он состоял лишь из сотни шагов, путь, на который я решался, только преодолев внутреннюю тревогу. Вся моя нервная система пребывала в состоянии глубочайшей слабости. Малейшая интеллектуальная деятельность, например чтение газет, была для меня практически недоступна. Даже механические занятия типа решения головоломок, выкладывания пасьянсов и тому подобного настолько напрягали мои возбуждённые нервы, что чаще всего спустя короткое время я должен был отказываться от занятия. Мне с трудом давались несколько партий шашек, в которые я играл по вечерам со смотрителем Р… Ел и пил в это время я чаще всего с хорошим аппетитом, а кроме того, тогда я выкуривал ежедневно по несколько сигарет. Слабость нервов нарастала одновременно с возобновившейся тревогой, поэтому иногда вместо хлоралгидрата, который на короткое время усиливал нервы, но в итоге вызывал утомление, стали применять более слабые средства. Моя воля к жизни была полностью парализована. Я не видел никакого другого исхода, как только смерть, скажем посредством самоубийства. Я не верил в жизненные планы, в которые пыталась посвятить меня жена.

Ещё один довольно важный отрезок в моей нервной болезни наступил примерно 15 февраля, когда моя жена, которая ежедневно проводила со мной по несколько часов, в том числе и обедала в больнице, предприняла четырёхдневную поездку в Берлин к своему отцу, чтобы отдохнуть от хлопот, в чём она неотложно нуждалась. За эти четыре дня я настолько опустился, что по возвращении жены встретился с ней всего один-единственный раз, а затем заявил, что не желаю, чтобы жена видела меня в таком удручённом состоянии, в каком я находился. С этого времени жена перестала меня навещать. Прошло довольно много время, я несколько раз видел её через окно из расположенной напротив комнаты. За это время в моём окружении, как и во мне самом произошли настолько большие изменения, что теперь я не узнавал в ней живого существа, а считал, что она представляет собой лишь сотворённый чудом образ человека по типу «мимолётно явившихся людей». Решающей для моей душевной катастрофы оказалась ночь, когда у меня было совершенно необычное количество поллюций (вероятно, полдюжины).

С этого времени начинают обнаруживаться первые признаки общения с трансцендентальными силами, а именно привязанность нервов, которую профессору Флексигу удавалось поддерживать со мной посредством того, что он беседовал с моими нервами, не будучи рядом со мной. С этого момента я нахожусь под неизгладимым впечатлением одного события. При одном своём визите к профессору Флексигу я попросил его ответить по совести, верит ли он в возможность моего (во всяком случае, мне так кажется) излечения. Хотя профессор и сказал кое-какие утешающие слова, он не смотрел мне в глаза.

Пришло время поговорить о природе уже несколько раз упоминавшихся внутренних голосов, которые неустанно говорят со мною, а одновременно и о тенденции, присущей, на мой взгляд, мировому порядку, в соответствии с которой в определённых обстоятельствах должна произойти «кастрация» (превращение в женщину) мужчины («духовидца»), вступившим в неустранимое общение с божественными нервами (лучами). В следующей главе я попытаюсь это прояснить, хотя задача эта необычайно сложная. [24]

Глава

V

. Продолжение. Язык нервов (внутренние голоса). Навязанность думать. Парализующее воздействие в сложившихся обстоятельствах, постулат о мировом порядке

Кроме привычного для всех людей традиционного человеческого языка существует особый язык нервов, который здоровый человек, как правило, не осознаёт. Лучше всего можно создать себе об этом представление, если припомним то, как мы пытаемся запомнить слова, не нарушая их последовательность. Это, например, делает ученик, когда ему необходимо заучить стихотворение, или священник, который заучивает проповедь, которую ему необходимо прочитать в церкви. Соответствующие слова произносятся в тишине (чем-то напоминая тихую молитву, которую священник попросил произносить общину). То есть, человек пытается вызвать в своих нервах такое состояние, которое соответствует смыслу соответствующих слов, а сами инструменты речи (губы, язык, зубы и т. д.) приводятся в движение разве что случайно.

В нормальных условиях (соответствующих мировому порядку) использование языка нервов зависит только от воли человека, нервы которого задействованы. Ни один человек не способен побудить другого человека использовать язык нервов. А у меня со времени вышеупомянутого критического поворота болезни нервов особый случай: мои нервы приводятся в движение извне и неустанно, причём безо всякого повода. [27]

Способность воздействовать на нервы людей присуща божественным лучам. На этом и покоится то, что Бог испокон веков был способен оделять спящего человека сновидениями. Сам я вначале ощутил воздействие, исходящее от профессора Флексига. Я мог объяснить себе такое положение дел только тем, что профессору Флексигу удалось поставить божественные лучи себе на службу. А позднее кроме общения с нервами профессора Флексига божественные лучи вступили в непосредственную связь с моими нервами. Вид и способ такого воздействия с годами входил во всё большее противоречие с мировым порядком и естественными правами людей на использование своих нервов по личному произволу, я даже мог бы сказать, что злоупотребление это принимало всё более гротескные формы.

Воздействие это проявилось довольно рано в форме навязанности мыслей – выражение, которое придумали внутренние голоса, и которое вряд ли известно людям, так как само явление лежит за пределами человеческого опыта. Сущность навязанности мыслей заключается в том, что человек принуждается к беспрерывному мышлению. Другими словами, ограничивается естественное право людей время от времени наслаждаться требующимся покоем посредством не-думанья (наиболее характерно это происходит во сне). Ограничение с самого начала было навязано общавшимися со мной лучами, которые в любой момент времени жаждали знать, о чём я думаю. Представьте, например вопрос: «О чём собственно Вы сейчас думаете?» Этот вопрос уже сам по себе является полной бессмыслицей, так как человек в определённые моменты вообще ни о чём не думает, а в другие – сразу о тысяче вещей. А так как мои нервы к тому же не могли реагировать на столь бессмысленный вопрос, то вскоре пришлось прибегнуть за помощью к целой системе искажённых мыслей. Тогда на приводившийся вопрос я мог ответить: «Я вынужден о мировом порядке» scilicet (с лат. если позволено) думать. То есть мои нервы под воздействием лучей были настроены на те колебания, которые соответствовали смыслу слов. Со временем число объектов, от которых исходила привязанность нервов, нарастало: если не считать профессора Флексига, единственного, которого я, по крайней мере, какое-то время ещё знал живущим среди людей, это были главным образом отделившиеся души, которые во всё большей степени начали интересоваться мною. [28]

Я мог бы здесь назвать сотни, если не тысячи имён, и среди них многих людей, о которых я спустя многие годы, после того, как газеты и письма позволили мне вновь в определённой степени общаться с внешним миром, узнал, что они всё ещё пребывают среди живущих людей, так как тогда, когда они путём привязанности нервов общались со мною как души, я не мог их воспринимать иначе, как только в виде душ, давно оставивших всё земное. У очень многих душ, носивших имена живущих людей, на переднем плане находились религиозные интересы. Среди них находилось очень много католиков, которые ожидали ещё большего расширения католической сферы, особенно в Саксонии и Лейпциге; а сюда относились священники Лейпцига, «14 лейпцигских католиков» (из которых мне было названо только имя генерального консула Д., возглавлявшего католическую общину или её правление). Духовник ордена иезуитов З. в Дрездене, архиепископ в Праге, член Соборного Совета Моуфанг, кардиналы Рамполла, Галимберти и Казати, сам папа римский, от которого исходил особый неприятный луч, и, наконец, многочисленные монахи и монашки; при особых обстоятельствах к моей голове притягивались сразу 240 бенедиктинских монахов под руководством духовного наставника ордена, фамилия которого чем-то напоминает Штаркевич, правда, на этом их миссия и заканчивалась. У других душ под вопросом оказывались религиозные интересы, замешанные на национальных мотивах. Среди таких душ находился венский невропатолог, фамилия которого по случайности совпадала с вышеназванным духовным наставником бенедиктианцев, крещёный еврей и славянофил, который посредством меня пытался привить Германии славянский дух, а одновременно показать обоснованность превосходства еврейской нации; в своём качестве невропатолога он, как и профессор Флексиг по отношению к Германии, Англии и Америке (то есть, можно сказать, к германским государствам,) представлял особый тип управляющего интересами Бога в одной из божественных провинций (а именно, в славянской части Австрии), из-за чего какое-то время между ним и профессором Флексигом разгорелась борьба, спровоцированная ревностью. Другую группу образовывали главным образом бывшие члены корпуса «Саксония» из Лейпцига, которому в качестве сотрапезника принадлежал профессор Флексиг; они-то и помогли, как я полагаю, приобрести ему блаженство, а среди членов корпуса были адвокат доктор Г. З. из Дрездена, доктор медицины З. из Лейпцига, судья Г. из Главного управления и большое количество более молодых членов корпуса, которых позднее стали называть «зависшими над Кассиопеей». А с другой стороны, было много студентов, которые одно время переживали огромный подъём, так что им даже удалось занять планеты Юпитер, Сатурн и Уран. Среди членов были такие выдающиеся представители как А. К., адвокат, вице-президент Прусской палаты депутатов, которого, впрочем, я никогда не видел за всю мою жизнь, ректор, профессор В. и адвокат Х. из Лейпцига. Эти и упоминавшиеся мною прежде члены корпуса «Саксония» считали, по-видимому, всё дело, о котором шла речь в моей голове, лишь продолжением старого спора между корпусом «Саксония» и студенческой корпорацией. Ещё я назову тайного советника доктора Вэхтера, занимающего особое руководящее положение на Сириусе и тайного церковного советника доктора Хофмана, который должен занять такое же положение на Плеядах, а после того как умер, по-видимому, ко всему этому достиг ещё более высокой ступени блаженства. Оба они хорошо знали меня при жизни, потому-то они, наверное, и проявляли ко мне особый интерес. [29]

И, наконец, мне остаётся назвать разных моих родственников (кроме матери, жены и тестя, а также отца и брата, о которых я уже упоминал выше), умершего в 1864 году друга юности Эрнста К. и одного из принцев, который появился на моей голове в образе «маленького человечка» (смысл которого я позднее разъясню читателю) и начал по ней так сказать прогуливаться.

Все эти души одинаково обращались ко мне в качестве «голосов», причём никто из них не догадывался о присутствии другой души. Читатель, который не будет принимать мой рассказ за болезненное порождение фантазии, сможет представить ужасное замешательство, возникшее в моей голове. Тогда у душ ещё были свои собственные мысли, и они были способны доносить до меня сообщения, которые в огромнейшей степени пробуждали мой интерес, причём отвечая на мои вопросы. Но уже долгое время речь голосов состоит из одних только поражающе монотонных повторений одних и тех же (заученных наизусть) фраз. О причине этого я поговорю попозже. Наряду с душами, в которых можно было признать отдельных индивидуумов, постоянно появлялись и другие голоса, которые по ошибке приписывали себе всемогущество Бога и с каждым разом относили себя ко всё более высокой инстанции, казалось, что упоминавшиеся отдельные души служили им в качестве дозора.

Второй пункт, который необходимо обсудить в этой главе, касается присущей мировому порядку тенденции к «кастрации» человека, вступившего в длительный контакт с лучами. – Это с одной стороны связано с природой нервов Бога, позволяющей прийти к блаженству (о наслаждении блаженством см. выше гл. 1), причём здесь одновременно отмечается увеличивающееся наслаждение, хотя всё этим не ограничивается, а с другой стороны – с планом, по-видимому, лежащим в основе мирового порядка, когда, в случае мировой катастрофы, влекущей за собою уничтожение человечества на каком-либо небесном теле (независимо от того, предназначено это было человечеству или нет), планом, позволяющим человеческому роду заново возродиться. Если на каком-либо из небесных тел нравственная испорченность («сладострастный разврат»), а возможно и нервозность, захватят всё человечество таким образом, что от их чрезмерно загрязнённых нервов не стоит ожидать достойного пополнения в преддверье небес или же придётся опасаться угрожающего усиления силы притяжения на нервы Бога, то можно ожидать гибели человеческого рода на этом небесном теле, что может осуществляться или (посредством опустошающих эпидемий) без посредничества Бога, или при его посредничестве, например, в результате землетрясений, наводнений и т. д. А возможно Бог способен полностью или частично лишить предназначенную на погибель планету тепла Солнца (или другой звезды, служащей для обогревания). Таким образом, на проблему ледникового периода, насколько мне известно, пока неразрешённую наукой, мы бросаем новый взгляд. Вряд ли можно рассматривать серьёзным возражение, что во времена земного ледникового периода человечество находилось в самом начале своего развития. Кто может знать, не существовало ли тогда на какой-либо другой планете, скажем на Венере, высоко развитого человечества, уничтожение которого лежало в планах Бога, что одновременно повлекло за собой сильное похолодание на отстававшей от неё в развитии Земле? В подобного рода вещах человеку следует пытаться выходить за рамки так сказать живущих в крови геоцентрических представлений, и рассматривать дело с возвышенной точки зрения вечности. В этом смысле вполне возможно, что представления Сurvier о периодически происходящих всемирных катастрофах обоснованы. Тогда для сохранения рода избирается отдельный человек – возможно, это будет наиболее нравственный человек -, беседующие со мной голоса называют его «вечным евреем». Смысл этого названия, таким образом, совершенно не тот, что заложен в одноимённой саге о еврее Агасфере; скорее на ум будут приходить имена Ноя, Дойкалиона и Пирра. Возможно, что и сагу об основании Рима частично можно отнести сюда, ведь Реа Сильвия зачала будущих королей Ромулуса и Ремуса не от земного отца, а непосредственно от Бога войны Марса. Вечный еврей (в нашем смысле) должен быть кастрирован (быть превращён в женщину), чтобы оказаться способным рожать детей. Кастрация проходила таким образом, что (внешние) мужские половые инструменты (мошонка и мужской член) втягивалась в тело при одновременном переформировании внутренних половых инструментов, превращаясь в соответствующие женские половые органы. Возможно, всё это происходило в многовековом сне, так как необходимо было ещё изменить скелет (таз и т. д.). Таким образом, должно было произойти попятное развитие или изменение того процесса развития, который состоялся у каждого человеческого зародыша на четвёртом или пятом месяце беременности, когда будущий ребёнок наделяется мужским или женским полом. Как известно, в первые месяцы беременности у человека остаётся предрасположенность к обоим полам, а качества, присущие другому полу и не получившие своего развития, остаются в виде рудиментарных органов, пребывая на более низкой ступени развития, например, мужские грудные соски. Способность, производить чудо кастрации, присуща лучам нижнего Бога (Аримана); а лучи верхнего Бога обладают способностью заново воссоздавать мужественность (достаточно только наличия для этого причин). Осуществление этого чуда кастрации, как я уже упоминал ранее, я дважды ощутил на своём собственном теле во время пребывания в больнице (правда, на короткое время). А то, что чудо не было завершено, или оказалось обратимым, связано лишь с тем, что были задействованы не только чистые лучи Бога, но и (не прошедшие очистку) лучи испытанных душ (см. гл. 2) (лучи Флексига и др.), которые воспрепятствовали завершению процесса метаморфоз с требующейся для мирового порядка чистотой. Забота о сохранении вечного еврея и удовлетворение необходимых для него жизненных потребностей осуществлялась «мимолётно являющимися людьми». То есть, для этой цели посредством чуда души на какой-то миг превращаются в образы людей, скорее всего не просто ограничиваясь периодом жизни вечного еврея, а помогая нескольким поколениям, пока потомки не станут достаточно многочисленными, чтобы начать самостоятельно заботиться о себе. В этом, наверное, и заключается главное предназначение института «мимолётно являющихся человечков». Я не отваживаюсь предполагать, что, кроме этого, они служат ещё и для того, чтобы накладывать на очищающиеся души в предоставляемые им для этого человеческие образы задачи, разрешение которых требуется для очищения (см. выше главу 1). В любом случае цель мимолётно являющихся человечков не ограничивалась одним только разыгрыванием чуда, к чему всё выродилось в последнее время по отношению ко мне, когда я пребывал в больнице Флексига и в больнице Пирсона, а возможно и в первый период моего пребывания в здешней больнице. [30][31][32][33][34][35][36][37]

Об этой присущей мировому порядку тенденции, которая предполагает кастрацию мужчины при определённых предпосылках, профессор Флексиг, на мой взгляд, имел определённые догадки, он мог или самостоятельно прийти к ним или же представления об этом были даны ему лучами Бога, что я считаю за более вероятное. При этом теперь повсюду господствует глобальное непонимание, проходящее с тех пор сквозь всю мою жизнь словно красная нить и касающееся того, что в полном согласии с мировым порядком Бог вообще не был знаком с живущим человеком, да, собственно, в этом и не нуждался, ограничивая своё общение трупами. С другой стороны обнаруживается зависимость Бога, когда Он предаёт себя в руки профессора Флексига или его души, после чего не может избавиться от привязанности нервов и злоупотреблений со стороны профессора Флексига, Так возникает целая система лавирования: попытки вылечить меня от нервной болезни сменялись стремлением уничтожить меня как человека, ставшего опасным для самого Бога из-за увеличивающейся нервозности. Из этого сформировалась политика половинчатости (а часто повторяющийся термин, использовавшийся в таких случаях голосами, назывался «полумошенничеством»), которая хорошо соответствовала характеру душ, привыкших к непрерываемому наслаждению, а потому не обладавшими специфической чертой человека – жертвовать и на время отказываться от наслаждения, создавая себе этим базу для хорошего будущего. А одновременно созданная с моими нервами связь, всё больше начавшая поражать окружающих, становилась всё более нерушимой. С другой стороны, профессор Флексиг воспарил своей душой или её частью к небесам и сделал себя (без смерти и без предварительного очищения) предводителем лучей. Таким способом против меня был подготовлен заговор (примерно в марте-апреле 1894 года), состоявший в том, чтобы после выявленной неизлечимости моей нервной болезни (так во всяком случае стали считать) предать меня человеку, причём так, что душа моя полностью отдавалась в его распоряжение, а тело (в полном соответствии с вышеописанной тенденцией, лежащей в основе мирового порядка) превращалось в тело женщины, и как таковое должно было использоваться соответствующим человеком для половых утех, после чего попросту «бросалось», то есть, скорее всего, разлагалось. Что должно было произойти с брошенным человеком, действительно ли он умирает, об этом ничего ясно неизвестно. Я ни сколечко не сомневаюсь в том, что этот заговор действительно существовал, хотя и не осмеливаюсь утверждать, что профессор Флексиг участвовал в нём в качестве человека. Естественно, здесь я не имею в виду профессора Флексига как реального человека. Но одновременно безо всякой маскировки его намерение видно в привязанности нервов, осуществляемой душой, то есть на языке нервов, который описан вначале этой главы. К тому же предназначенные для меня способы лечения в больнице, по-видимому, соответствовали намерению, обнаруживаемому на языке нервов. Меня неделями удерживали в постели, запирая одежду, чтобы – как я считаю – мне стали доступными сладострастные ощущения, пробуждаемые в моём теле проникающими в него женскими нервами. Применялись и средства (медикаменты), которые, по моему убеждению, преследовали ту же цель. Я пытался отказаться от медикаментов, а когда смотрителю всё же удавалось их насильно влить в меня, выплёвывал. Можете себе представить, насколько противно такое отвратительное намерение было моему честолюбию и самоуважению, всей моей нравственности после того, как я с определённой долей уверенности познал смысл происходящего. К тому же одновременно я был переполнен святыми представлениями о Боге и мировом порядке, пробуждёнными первыми откровениями, полученными мною в разговорах о божественных вещах с другими душами. Полностью отрезанный от внешнего мира, без возможности общаться со своей семьёй, предоставленный рукам грубых смотрителей, которые то и дело меня избивали, когда проявление мужества стало чуть ли не моей обязанностью, как говорили внутренние голоса, какая другая мысль могла возникнуть у меня, как только не желание выбрать любой вид самой ужасной смерти – лишь бы покончить с отвратительной жизнью. Я решил покончить с собой голодовкой и отказывался от любой пищи. Внутренние голоса не переставали говорить мне, что моей внутренней обязанностью является смерть от голода, принося себя в определённом смысле в жертву Богу. То есть, любое наслаждение от пищи, в которой постоянно нуждалось моё тело, было проявлением недостойной слабости. А следствием этого стало создание так называемой «системы кормления». Она состояла в том, что мои смотрители, которые всегда оставались, в сущности, одними и теми же – кроме уже названного Р., ещё был Х. и третий смотритель, имя которого я не знаю – насильно пытались поместить пищу в мой рот, что часто происходило с проявлением необычайной грубости. Не раз бывало так, что один из смотрителей крепко держал мои руки, а другой, пока я лежал в постели, придавливал меня коленом, чтобы насильно всунуть пищу или вылить пиво в рот. [38]

Далее, любой приём ванны не обходились без страха утонуть. На языке нервов они назывались «ваннами очищения» и «святыми ваннами»; последние были предназначены для того, чтобы предоставить возможность утонуть. Почти в любую ванну я входил с большой тревогой, считая, что именно в ней и завершится моя жизнь. Внутренние голоса (те, что упоминались выше, а именно корпус Саксонии, так называемые Братья Кассиопеи) постоянно напоминали мне об этом, высмеивая у меня недостаток мужества. Поэтому я неоднократно делал попытки удерживать голову под водой, причём в некоторых случаях смотрители поднимали мои ноги над водой, то есть, по-видимому, приветствовали мои попытки самоубийства, моя голова не раз погружалась под воду, хотя потом смотрители своей грубостью заставляли меня опять поднимать голову из воды, чтобы под конец вытащить из ванны. Посредством привязанности моих нервов к профессору Флексигу я постоянно требовал у него цианистый калий или стрихнин (на основном языке это называлось «соко-яд»), чтобы отравиться. Профессор Флексиг – в качестве души с привязанностью нервов – отнюдь не противостоял моему желанию, а постоянно откладывал это на будущее. В многочасовых беседах, осуществлявшихся посредством привязанности душ, профессор Флексиг с огромным лицемерием добивался от меня гарантии, что я действительно выпью данный им яд и т. д. Но когда на обходе профессор Флексиг подходил ко мне как реальный человек, то он естественно ничего не желал знать о подобного рода вещах. Да и о захоронении заживо в качестве средства лишить меня жизни, тоже неоднократно велись беседы. При этом с человеческой точки зрения, которой я тогда в основном придерживался, было совершенно естественно, что своего врага я всегда усматривал исключительно в профессоре Флексиге или его душе (позднее к врагам стала причисляться и душа фон В., о чем будет сказано ниже), а всемогущество Бога рассматривал как моего естественного союзника и товарища, о чём я говорил профессору Флексигу, только когда находился в мучительном состоянии, пытаясь защитить свою веру всеми мыслимыми и немыслимыми способами. А мысль о том, что сам Бог является соучастником, если не зачинщиком плана доведения меня до самоубийства и превращения моего тела в женское, появилась у меня гораздо позже; я должен сказать, что полное осознание происшедшего появилось у меня только во время написания мемуаров. Чтобы не приводить в замешательство людей с религиозными чувствами и представлениями, я повторю здесь ещё раз мои мысли, которые уже высказал в конце 2-й главы. Несмотря на то, что божественное намерение кажется мне ужасным и отвратительным (с субъективной точки зрения), я не могу не признать, что оно спровоцировано влечением к самосохранению, которое присуще Богу, как и любому другому живому существу, тем влечением к самосохранению, о котором мы уже говорили в другой связи (см. выше в этой главе). Фактически Бог в определённых обстоятельствах вынужден прибегать к уничтожению не только отдельных людей, но возможно и небесных тел со всеми созданными на них существами. Да и в 19-й главе первой книги Моисея рассказывается о городах Содоме и Гоморре, которые уничтожены дождём из серы и огня, хотя среди их жителей находились «праведники», даже если их было совсем мало. На любых просторах сотворённого мира никто не находит безнравственным, когда (не нарушая мировой порядок) слабый угнетает сильного, цивилизация, находящаяся на более высокой ступени развития, изгоняет с мест проживания менее культурный туземный народ, кошка съедает мышку, паук умертвляет муху и т. д. Понятие о нравственности существует главным образом только внутри мирового порядка, то есть, внутри естественного союза, который Бог заключил с человеком. Там, где мировой порядок когда-либо был нарушен, остаётся лишь проблема власти – побеждает сильнейший. Таким образом, отвратительным с нравственной стороны в моём случае было только то, что Бог поставил себя самого за пределы установленного им мирового порядка. На это, хотя и не прямо, Он был спровоцирован, по меньшей мере, трудно преодолимым для душ искушением со стороны нечистой («испытанной») души профессора Флексига. Посредством тогда достаточно высокого человеческого интеллекта душе Флексига удалось создать для себя ещё и определённые технические преимущества (о чём читайте ниже) при контакте с нервами Бога, которые в качестве душ не обладали способностью к самопожертвованию, необходимой для того, чтобы излечить меня посредством долгого сна, обезвреживая этим душу Флексига. Поэтому я склонен рассматривать всю историю с позиции судьбы, когда ни со стороны Бога, ни с моей стороны не приходится говорить о нравственной виновности. Впрочем, с другой стороны, мировой порядок сохраняет всё своё великолепие и величие посредством того, что в чрезмерно вырождающемся случае он препятствует даже могущественному Богу реализовывать противоречащие мировому порядку цели. Все попытки, направленные на провоцирование моего самоубийства, на кастрацию, противоречащую целям мирового порядка (то есть, ради удовлетворения похоти одного человека), провалились. Я вышел из кажущейся столь неравной борьбы отдельного слабого человека с самим Богом, хотя и пережив мучительные страдания и лишения, победителем, так как на моей стороне стоял мировой порядок. Да и моё положение и физическое самочувствие улучшаются теперь год от года. Ведь я живу в непоколебимой вере, что все превратности представляют собой только один отдельный эпизод, который то тем, то другим способом приведёт к восстановлению состояния, соответствующего мировому порядку. Возможно даже личные неприятности, которые мне пришлось претерпеть, и потеря прежнего блаженства найдут себе определённое оправдание в том, что человечество на моём случае сможет открыть религиозные истины в несравненно большей степени, чем это удаётся делать путём научного исследования, вкладывая всю свою проницательность, приобретённую в течение многих веков, если такое вообще когда-либо возможно. Вряд ли можно описать словами неоценимую помощь для человечества, когда посредством моей личной судьбы (в её всё ещё продолжающихся метаморфозах) будут раз и навсегда лишены почвы голый материализм и туманный пантеизм.

Глава

VI

. Личные переживания, для печати. Продолжение. Видения. «Духовидец»

Временной этап, который я пытался представить в предшествующей главе – примерно с середины марта до конца мая 1894 года, не забудем, что речь здесь идёт лишь о нескольких земных месяцах, а не о столетиях – оказался наиболее ужасным периодом моей жизни. И, тем не менее, это был святой период жизни, когда моя душа была воодушевлена трансцендентными вещами, которые со все большей силой вторгались в меня, в самой середине жестокого лечения, которое я воспринимал отстранённо, переполненный возвышенными представлениями о Боге и мировом порядке. При этом с самой юности меня привлекало всё, но только не религиозное вдохновение. Любой человек, более или менее хорошо знавший меня по моей прежней жизни, мог бы подтвердить, что я был спокойным, бесстрастным, ясно думающим, рассудочным человеком, природная одарённость которого лежала намного больше в области холодной критики, чем в творческом вдохновении, свободно возникающем под действием силы воображения. Даже учитывая то, что я по разным небольшим семейным поводам пытался писать стихи, это было несравнимо с тем, что творят поэты. Я никогда не был действительно верующим человеком (во всяком случае, начиная с молодости) в смысле нашей традиционной религии. Но и человеком, презирающим религию, я тоже не был. Скорее я избегал слишком часто говорить о ней и не желал мешать счастью тех людей, которые и в зрелые годы умудрялись сохранять кроткую детскую веру. Сам же я увлечённо занимался естественными науками, а именно интересовался трудами, которые опирались на так называемое современное учение о развитии, поэтому у меня были, по меньшей мере, сомнения в прописных истинах всего того, чему учила христианская религия. Но и материализм я не считал последним словом в религиозной области, да и воспарить в прочную веру в существование очеловеченного Бога я не мог. [39][40][41]

Когда я сейчас пытаюсь показать некоторые дополнительные подробности того времени, которое я назвал моим святым периодом, то я хорошо осознаю все трудности на таком пути. Трудности эти частично внутренней, частично внешней природы. Я вынужден опираться только на мою память, так как в то время не был способен делать какие-либо заметки: в моём распоряжении не было пишущей машинки, а делать записи от руки у меня не было никакого желания, так как тогда – правильно или ошибочно, об этом судить будем позже – я верил в то, что всё человечество гибнет, а значит, не было смысла записывать мысли. Кроме того впечатления, обрушившиеся на меня, столь причудливо соединяли естественные события с явлениями трансцендентальной природы, что для меня совершенно невозможно было отличать сновидческие образы от переживаний в бодрствующем состоянии, то есть с твёрдой определённостью сказать, насколько переживаемое мною действительно соответствует актуальной реальности. Мои воспоминания того периода носят поэтому в определённой мере запутанный характер.

Чтобы читателю было легче представить внешние условия моего пребывания в больнице, я обрисую в общих чертах расположение университетской клиники и покажу её на схеме, так как это важно для моих целей.

Незадолго до рождества 1893 года и вплоть до конца февраля 1894 года во время пребывания в больнице в моём распоряжении были три комнаты в женском крыле (a, b, c), которые были предоставлены мне, скорее всего из-за царившего там покоя. А до того и после у меня были различные помещения в мужском крыле, всякий раз обязательно спальня и жилая комната. В качестве спальни одно время (ноябрь 1893 г.) служило небольшое помещение, так как почти все остальные комнаты больницы лежали на южной стороне коридора, стороне, обращённой к Баварскому вокзалу, и постоянные гудки, извещавшие о манёврах поездов, сильно мешали, особенно по ночам. Камера для буйнопомешанных, в которую я был помещён после упоминавшейся выше борьбы, лежала ещё дальше налево в мужском крыле. В последнее время моего пребывания в больнице я использовал главным образом спальню i и жилую комнату е; спальня была оборудована двойной дверью, наподобие той, которая была в камере для буйных; внутренняя дверь имела небольшой люк, через который можно было наблюдать за обитателями больницы. Над дверью было окошко, через который мог проникать свет от газового пламени. – Часть моих воспоминаний плохо согласуется с хорошо мне известным расположением помещений в больнице Флексига. А в связи ещё и с другими воспоминаниями у меня появились сомнения, действительно ли я весь тот период, о котором здесь идёт речь, провёл в больнице Флексига, не жил ли я иногда в других местах. Кроме профессора Флексига лечением больных занимались два ассистента, доктора Тойшер и Квентин. В период, о котором здесь идёт речь, был отрезок времени, когда врачей вообще не было видно, вокруг меня находились только смотрители – всегда те, кого я назвал выше. В это время больница представляла собой осиротевшее учреждение. Да и других пациентов, когда выходил в коридор, я редко видел. Спустя продолжительное время, наконец, опять появился профессор Флексиг, но как уже упоминалось выше, его облик производил совершенно иное впечатление. А ассистентов главного врача в последнее время моего пребывания в больнице, насколько я помню, я или вообще не видел или только в отдельных исключительных случаях. [43]

В предыдущей главе уже упоминалось о том, что из-за моей постоянно нараставшей нервозности и вследствие этого увеличивавшейся силы притяжения всё большее число отделившихся душ притягивалось ко мне – в первую очередь таких, которые по личным мотивам хотели бы поддерживать в своей жизни особый интерес ко мне – чтобы потом пребывать на моей голове или теле. Весь этот процесс в огромном числе случаев завершался тем, что соответствующие души в качестве так называемых «человечков» – крошечных фигурок в форме людей величиной всего в несколько миллиметров – короткое время проводили на моей голове, чтобы потом исчезнуть. Я допускаю, что эти души, которые при своём первом приближении, возможно, располагали порядочно большим числом нервов и потому имели ещё могучее сознание идентичности, при каждом приближении теряли часть своих нервов, отдавая силу притяжения моему телу, состоя под конец из одного единственного нерва, который потом в результате чудесных, не до конца понятных закономерностей, принимал форму «человечка» в выше описанном смысле – последнюю форму существования соответствующей души перед своим полным исчезновением. При этом во многих случаях мне назывались звёзды или созвездия, c которых они прибыли или «к которым были привязаны», названия, которые частично согласовывались с традиционными астрономическими обозначениями, а частично – нет. Особенно часто назывались Кассиопея, Вега, Капелла и звезда «Гемма» (правда, я не знаю, соответствует ли последняя астрономическому названию); далее «Круцианец» (не скрывается ли под этим Южный Крест?), «Небосвод» и мн. др. Были ночи, когда на моей голове накапливались сотнями души в форме «человечков», если не тысячами. При этом я всегда старался избегать сближения, так как каждый раз по утрам ощущал чрезмерно повышенную мощь притяжения, исходящую от моих нервов, в то время как души вначале считали совершенно немыслимым существование столь угрожающей мощи притяжения. Другие лучи, заблуждавшиеся во всемогуществе Бога в описанном выше смысле, носили названия типа «господин небесной рати», «добрый поводырь», «всемогущественный господин» и т. д., и т. д. В связи с этими явлениями в видениях, которые у меня были каждую ночь, очень рано на переднем плане обнаружилось представление о конце света, появившееся в результате не устраняемой связи между Богом и мной. Со всех сторон поступали печальные известия, то эта, то та звезда или созвездие должны были «капитулировать»; то становилось известным, что стала переполненной «Венера», что отныне вся солнечная система находится в «подвешенном состоянии», что Кассиопея (всё созвездие) сольётся в одну единственную звезду, что, возможно, спасутся только Плеяды и т. д., и т. д. Я замечал, что солнце следует за моими движениями. Когда я передвигался по комнате, в которой тогда проживал и в которой было одно окно, то солнечный свет соответственно моим движениям оказывался то на правой (если считать от двери), то на левой стене. Мне трудно поверить в то, что это не реальное восприятие, не дневные впечатления, а обман зрения. К тому же я вспоминаю, что на эту странность, естественно, вызывающую у меня ужас, я однажды обратил внимание ассистента, доктора Тойшера. Когда позднее я опять стал регулярно выходить в сад, я увидел на небе – если мне не изменяет память – сразу «два солнца», одно из которых было нашим земным солнцем, а другое – Кассиопею, слившуюся в одну звезду. При этом вся совокупность моих воспоминаний создала впечатление, что временное пространство, охватывающее обычные три-четыре месяца, в действительности длилось чудовищно долго, словно бы одна ночь приравнивалась столетиям, так что за это время со всем человечеством, с самой Землёй и всей солнечной системой могли произойти глубочайшие изменения. В видениях неоднократно речь шла о том, что труд 14-тысечелетнего прошлого человечества будет потерян – эта цифра, вероятно, говорит о времени заселения Земли людьми - и что Земле осталось существовать только 200 лет – если я не ошибаюсь, называлась цифра 212.; в последнее время моего пребывания в больнице Флексига я считал этот временной период уже истёкшим, а потому и рассматривал себя единственным оставшимся в живых действительным человеком, а те немногие человеческие образы, которые я видел кроме себя – профессора Флексига, некоторых смотрителей и немногих пациентов с более или менее фантастическим обликом – оказывались только посредством чуда «мимолётно явившимися людьми». Я взвешивал возможности отрыва от Земли и перемещения больницы Флексига, а возможно и города Лейпциг на какое-либо иное небесное тело, возможности, на которые намекали вопросы беседующих со мной голосов, существует ли ещё Лейпциг или нет и т. д. Звёздное небо я рассматривал как полностью или большей частью погасшим. Мне не представлялось случая исправить подобного рода представления. Окно моей спальни по ночам закрывалось тяжёлыми деревянными ставнями, так что я не мог видеть ночного неба. А днём за стенами больничного сада я мог видеть только немногие прилегающие здания. В направление Баварского вокзала я видел за стенами больницы только узкую полоску земли, которая полностью отличалась от хорошо мне знакомой местности. Иногда говорили о «святом» ландшафте. Гудки паровозов, которые вряд ли можно было не слышать, я долгое время не замечал. Единственное горящее газовое пламя заставляло меня почувствовать полную заброшенность больницы Флексига. Я мог бы допустить, что нахожусь в городе Лейпциге, если бы только не придерживался возможности того, что больница могла и сама соорудить для себя газгольдер. В моей памяти сохранились также другие воспоминания, мне казалось, что одно время я пребывал ещё и в другом, духовно менее полноценном образе. Вопрос о том, мыслимо ли добиться такого перевоплощения путём чуда, возможно ли было поместить меня с частью моих нервов во второе тело, мы оставим без ответа. Могу только повторить, что мои воспоминания говорят о возможности этого. Во втором неполноценном образе, о котором у меня сохранилось осознанное впечатление, я обладал гораздо меньшими силами рассудка. Мне сказали, что существует и другой Даниэль Пауль Шребер, с гораздо большими интеллектуальными задатками, чем у меня. Так как в хорошо мне известной родословной моей семьи до меня не существовало никакого другого Даниэля Пауля Шребера, то я посчитал этого другого Даниэля Пауля Шребера самим собой, человеком, наделённым моими нервами. Во втором неполноценном образе я должен буду в какой-либо день незаметно умереть, если я могу использовать такое выражение. Я помню, как лежал на постели в комнате, которая не напоминает ни одно из помещений больницы Флексига, и ясно ощущал, как постепенно угасала моя душа, состояние, которое, впрочем, если не учитывать мучительных воспоминаний о моей жене, о которой я тогда много думал, имело, в общем-то, характер безболезненной мирной дремоты. С другой стороны бывали времена, когда души, находящиеся со мною в контакте посредством привязанности нервов, говорили о множестве голов (то есть, нескольких индивидах в одном и том же черепе), существовавших у меня и с ужасом выкрикивающих что-то наподобие: «О боже, у этого человека несколько голов». Я хорошо осознаю, насколько фантастично может звучать всё подобное для других людей. Я не собираюсь заходить столь далеко, чтобы утверждать, что всё рассказываемое об этом является объективной реальностью. Я только делюсь впечатлениями и воспоминаниями, которые продолжают осаждать мою память.

Видения, связанные с представлением о конце света, которых у меня было бесконечное число, частично имели мучительный характер, а частично были неописуемо блаженны. Помню я только некоторые из них. В одном из видений, сидя в вагоне поезда или лифта, я глубоко опускался в недра земли, и перед моими глазами проходила, так сказать, вся история человечества или Земли. В верхних регионах ещё имелись лиственные леса, а ниже всё становилось темнее и чернее. Во время временного отсутствия попутчика я путешествовал словно по большому кладбищу, при чём я и господин А. в тех местах, где покоились жители Лейпцига, обнаружили и могилу моей жены. Я опустился, находясь в лифте, только до отметки 3 балла. На пункт 1, который символизировал начало истории человечества, я боялся ступить. На обратном пути за мною обрушилась шахта лифта, подвергая опасности находящегося там «Бога солнца». В связи с этим нужно сказать, что в наличии было две шахты (не соответствует ли это дуализму божьего царства?). А когда пришла весть, что обрушилась и вторая шахта, всё было потеряно. А в другой раз я пересёк Землю с Ладожского озера до Бразилии, построив там, в здании, похожем на замок, в сотрудничестве с одним из смотрителей стену для защиты божьего царства от накатывающегося желтоватого морского прилива – я имею в виду опасность заражения сифилисом. А как-то у меня было ощущение, что я и сам предназначен испытывать блаженство – в такие моменты я спускался с высот небес, где покоился на голубом облаке, взирая сверху на всю Землю – картину ни с чем не сравнимого великолепия и красоты. Я слышал голоса, называвшие эту картину «Перспектива при единении с Богом». В других случаях я пребывал в сомнениях, не зная, что конкретно находится предо мною: чистое видение или хотя бы частично речь идёт о реальных переживаниях. Вспоминаю, что очень часто я сидел по ночам в одной ночной рубашке (у меня забрали всю одежду) в прихожей моей спальни после того, как что-то пробуждало меня из сна. Мои руки, которые находились за спиной, время от времени ощутимо поднимались ввысь фигурами, похожими на чёрных медведей. Других «чёрных медведей» с горящими глазами, побольше и поменьше, я видел сидящими вблизи меня. Опоры моей кровати преобразовывались в так называемых «белых медведей». Через люк в двери моей спальни я видел то, о чём упоминал относительно правящего короля: жёлтые мужчины роста меньше среднего то и дело появлялись перед дверьми моей спальни, с ними я должен был быть готов вступить в какую-то борьбу. Кошки с горящими глазами по временам были видны на деревьях больничного сада, это происходило, когда я ещё бодрствовал, то есть, поздним вечером, а далее я помню, что какое-то время я находился в замке на берегу моря, который мне пришлось покинуть из-за угрожающего наводнения. Из замка я и возвратился спустя долгое, долгое время в больницу Флексига, в которой всё стало стразу по-прежнему. Из окна моей спальни при открытии ставней ранним утром я видел густой лес, удалённый только на несколько метров от окна. Насколько помню, состоял он главным образом из груш и елей. Голоса называли его святым лесом. Эта картина напоминала сад университетской нервной клиники, который был недавно разбит (в 1882 году) и состоял в основном из рядов отдельных деревьев, посаженных вдоль центральной аллеи. Само собой понятно, что такой лес, когда он действительно существует, не может вырасти за три-четыре месяца. Вследствие массивного притока лучей моя голова очень часто была обрамлена проблесками света, схожими с ореолами святости на картинах, изображающих Христа и т. д., только несравненно богаче и ярче: это была так называемая «корона из лучей». Отражающее сияние этой короны было столь велико, что, когда возле моей постели появились профессор Флексиг с ассистентом доктором Квентином, последнего не было видно. Такое же было в другой раз со смотрителем Х. Долгое время поговаривали о том, что сам я должен оставаться под защитой Кассиопеи, в то время как Солнцу предназначено что-то другое, а возможно и принадлежащей ему системе планет, то есть нашей Земле тоже. Но сила притяжения моих нервов была столь велика, что этот план не мог реализоваться, солнце должно оставаться там, где находился я. [44]

После впечатлений подобного рода, интерпретацию которых я, возможно, попытаюсь сделать в одной из последующих глав, в какой-то мере читателю станет понятным, что многие годы я жил в сомнении по поводу того, где я действительно обитаю: на Земле или на каком-либо другом небесном теле. Ещё в 1895 году я взвешивал возможность того, что нахожусь на Фобосе, одном из спутников Марса. Как-то, не помню уже по какому поводу, голоса назвали этот спутник, я даже думал, не относится ли Луна, которую я тогда иногда видел висящей в небе, к главным спутникам Марса.

На языке душ в период, который обсуждается в этой главе, я назывался «духовидец», то есть, человек, который видит духов, общается с ними или с отделившимися душами. Во всяком случае, душа Флексига говорила обо мне как о «величайшем духовидце всех времён и народов». Да я и сам, исходя из большей перспективы, по временам обнаруживал, что действительно можно говорить, по меньшей мере, о величайшем духовидце всех тысячелетий. С тех пор как существует мир, действительно вряд ли был хоть один другой случай, когда человек находился в постоянном, непрерываемом общении не только с отдельными отделившимися душами, но сразу со всеми душами, да и с самим всемогуществом Бога. Правда, вначале бывали попытки прервать такую связь. А ещё различают «святые периоды», то есть такое время, когда должна происходить привязанность нервов, общение с лучами или слышны речи голосов – всё это в принципе только различные названия одного и того же процесса – и «несвятые периоды», когда общение с лучами должно прерваться. Но вскоре чрезмерная сила притяжения моих нервов отказалась допускать подобного рода паузы и отстранённость. Существовал только «святой период». Духовидцы меньшего ранга в большем или меньшем количестве, вероятно, имелись и до моего случая. Чтобы не обращаться непосредственно к библейским текстам, я могу, например, назвать случаи Орлеанской Девы, или участника крестового похода, нашедшего священную пику в Антиохии, или кайзера Константина с хорошо известным видением, которое решающим образом привело к победе христианства: In hoc signo vinces (c лат. Сим знаком победишь) при общении с лучами в течение какого-то времени, вполне вероятно, услышать преходящее божественное откровение. Да и стигмы Девы возможно говорят об этом. В сагах и легендах всех народов буквально кишит явлениями духов, эльфов, кобольдов и т. д. Глупо бы было считать, что здесь всегда речь идёт только об изобретениях человеческого воображения, не имеющих под собой никакого реального основания. Поэтому я с большим интересом прочитал в руководстве по психиатрии Крепелина (5-ое издание, Лейпциг 1896, стр. 95 и след., а особенно стр. 110 и след.), которое я одолжил на некоторое время во время написания этих мемуаров, о том, что такое часто наблюдается у людей, нервы которых находятся в состоянии патологического возбуждения. Я не сомневаюсь в том, что в подавляющем количестве подобного рода случаев речь действительно идёт об обманах чувств, которые всесторонне обсуждаются в названном руководстве. Но, на мой взгляд, наука совершенно неправа, когда она все подобного рода проявления относит к фактам, отсутствующим в реальности, обозначая их «обманами чувств» и помещая в чулан несуществующих вещей. Туда, куда возможно следует отнести обсуждаемые Крепелином, начиная со страницы 108, обманы чувств, которые никак не связаны с трансцендентальной сферой. Я никак не исключаю того, что, по меньшей мере, в некоторых случаях подобного рода речь идёт о действительных духовидцах низшего ранга в упоминаемом мною смысле. При этом не стоит забывать, что одновременно должна быть в наличии патологически повышенная возбудимость нервов, поскольку только тогда посредством увеличенной силы притяжения нервов возможно общение с трансцендентальными силами. Мне кажется, психологически совершенно немыслимым, что у меня могли быть обманы чувств. Так как обманы чувств, заставляющие человека думать, что он общается с Богом или отделившимися душами, могут возникнуть только у таких людей, которые в своём патологически возбуждённом состоянии нервов и ранее имели твёрдую веру в Бога и бессмертие души. После того, что было рассказано в начале главы, вряд ли это можно отнести ко мне. Да и так называемые медиумы, люди, увлечённые спиритизмом, хотя во многих случаях тут и не обходится без обмана и самообмана, в немалом числе случаев могут рассматриваться в качестве действительных духовидцев низшего ранга в рассматриваемом смысле. Поэтому следует предостеречь в подобного рода вещах прибегать к ненаучным обобщениям и слишком быстрому развенчиванию. Если психиатрия не станет, не задумываясь, отрицать всю область трансцендентального, полностью оказываясь в лагере абсолютного материализма, то ей придётся признать возможность того, что при описываемых явлениях в определённых обстоятельствах речь может идти о реальных процессах, которые не так-то просто будет игнорировать, назвав «обманами чувств». [46]

После этого отступления я возвращаюсь к собственному предмету моей работы и в следующей главе продолжу свой рассказ, причём частично я буду соприкасаться с другими пунктами, относящимися к области трансцендентального, пока не затронутыми мною, а частично расскажу о моей жизненной судьбе в тот период времени, о котором сейчас идёт речь.

Глава

VII

. Личные переживания, продолжение; своеобразные патологические проявления болезни. Видения.

По приводившимся уже причинам я не в состоянии указать точные хронологические даты периода времени, лежащего между последним посещением меня женой (середина февраля 1894) и концом моего пребывания в больнице Флексига (середина июня 1894). В моём распоряжении находятся только несколько опорных точек. Вспоминаю, что примерно в середине марта 1894, когда общение с трансцендентальными силами проявлялось уже с достаточно большой силой, мне дали прочитать газету, в которой, в частности, сообщалось о моей смерти. Для меня это был знак, что мне больше не стоит рассчитывать на какое-либо возвращение в человеческое общество. Я не осмеливаюсь с уверенностью сказать, было ли это в реальности или же оказалось обманом чувств. Во мне лишь сохранилось впечатление, что при этом и при некоторых схожих явлениях, когда под вопросом стояла подлинность воспринимаемого мною мира, существовал особый тип видений, в которых присутствовал метод, то есть существовала определённая закономерность, которую мне всегда удавалось выявить и которая говорила о том, что делали со мной. Это было время, когда, как я уже упоминал, меня надолго, днём и ночью, удерживали в постели. Не могу сказать, продолжалось ли это неделю или больше. Где-то на пасху (я не знаю точно, на какие дни она выпала в 1894 году) с персоной профессора Флексига стали происходить существенные метаморфозы. Я предположил, что он, путешествуя во время праздничных дней, посетил Пфальц или Эльзас. В связи с этим у меня были видения, в которых профессор Флексиг был расстрелян или в Вайсенбурге в Эльзасе, или в камере предварительного заключения в Лейпциге. В качестве сновидческого образа фигурировала также похоронная процессия, которая двигалась от квартиры профессора Флексига в направлении Тонберга (то есть, вовсе не в направлении, которое вело от университетской нервной клиники к кладбищу Йоханнис). А в других видениях я неоднократно видел профессора Флексига в сопровождении полицейского или беседующим со своей женой, свидетелем чего я стал посредством привязанности нервов. Профессор Флексиг представился своей жене странным именем «Бог Флексиг», так что та посчитала его сумасшедшим. В том, что при этих видениях речь не идёт о явлениях, которые действительно происходили в том самом виде, в котором я их увидел, я теперь, по крайней мере, не сомневаюсь. Но я считают приемлемым их интерпретацию, как известие Бога о том, что должно произойти с профессором Флексигом. Но в этом пункте в моей памяти сохранилось чёткое субъективное событие, которое я считаю реальным, независимо от того, будут ли в это верить люди. Приблизительно тогда душа профессора Флексига, и, скорее всего вся его душа, на какой-то период пребывала в моём теле. Она имела форму довольно объёмного шара или клубка, которые лучше всего метафорически представить в виде соответствующих объёмов ваты или паутины, которые были заброшены в мой желудок посредством чуда. Скорее всего, это было сделано для того, чтобы душа смогла здесь погибнуть. Удерживать эту душу в теле, так сказать её переваривать, вероятно, было вообще невозможно из-за её объёма. Но я, следуя состраданию, выпустил её добровольно, когда она стала пытаться выйти на свободу. Душа Флексига с силой вырвалась наружу из моего рта. Я нисколько не сомневаюсь в объективной реальности этого процесса, так как позднее ещё в целом ряде других случаев я был в состоянии принимать в свой рот души или их части. А особенно ярко сохранилось в моей памяти впечатление об отвратительном запахе и вкусе, которыми были наделены нечистые души, попадавшие в моё тело через рот.

К только что упоминавшемуся явлению примыкает тот период, если мне не изменяет память, которые голоса называют временем первого Божьего суда. К счастью, я ещё помню некоторые даты, которые мне были названы с чьей-то стороны: первый Божий суд охватывает временной период со 2 (или 4) по 19 апреля 1894 года. За «первым Божьим судом» последовал ещё ряд других Божьих судов, которые вряд ли существенно отличались по своему великолепию от впечатлений, полученных от первого Божьего суда. При «первом Божьем суде» речь шла о постоянных, и днём, и ночью, переживаемых видениях, в основе которых, если я могу, так сказать, лежала одна общая идея. Это было представление о том, что, после того как разразился опасный для благосостояния Божьего царства кризис в кругах немецкого народа, спровоцированный конфликтом между профессором Флексигом и мною, у немецкого народа, особенно у Германии, исповедующей христианство, отобрали право называться избранным Богом народом. Возможно, что Германия будет совершенно проигнорирована при оккупации других «глобусов» («обжитых планет?»), если только не разгорится борьба немецкого народа за то, чтобы доказать своё неискоренимое превосходство. Такую борьбу должен возглавлять то я сам, то другая избираемая мною личность. По побуждению беседующих со мною посредством привязанности нервов голосов я называл имена целого ряда выдающихся людей, подходящих, на мой взгляд, для ведения борьбы. В связи с обозначенной основной идеей первого Божьего суда находилось упоминавшееся в предыдущей главе проникновение католицизма, иудаизма и славянизма. И по этому поводу у меня тоже было поражающе большое число видений, среди всего прочего женское крыло университетской нервной клиники превращалось в женский монастырь или католическую часовню, я видел в помещениях, находящихся под самой крышей больницы, сидящих милосердных монашек и т. д. и т. д. А потом обнаруживалось, что с католицизмом далеко не пойдёшь. После смерти папы и временно исполняющего его обязанности Хонориуса совет кардиналов перестанет существовать, так как католики потеряют веру и т. д. и т. д. В то время я считал всё это за действительные исторические события, веря в то, что, по-видимому, многовековое развитие уже относится к прошлому. Естественно, что теперь я так не считаю. После того как я (конечно, спустя несколько лет) посредством газет и писем вновь вступил в общение с внешним миром, после того, как я опять увидел строения местной больницы и ближайших к ней кварталов, а в моих прежних книгах, нотах и прочих предметах потребления, которые в большом количестве стали попадать в мои руки, не смог открыть ничего такого, что согласовывалось бы с гипотезой о великом временном разрыве в истории человечества, я не могу не признать, что с внешней стороны всё осталось по-старому. А о том, не произошли ли одновременно многосторонние внутренние изменения, мы поговорим попозже. [42]

На мой тогдашний круг представлений существенное влияние оказали представления, которые относились к тем метаморфозам, которые должно произвести во мне будущее путешествие души. Мне предназначались роли «гиперборея», «послушника иезуитов в Осегге», «бургомистра Кляттау», «эльзасской девушки, защитившей данные ей уроки нравственности в отношениях с победоносным французским офицером», и, наконец, роль «монгольского князя». При всех видениях-предсказаниях я пытался найти взаимосвязь с общей картиной, получающейся из других видений. Выпадающий мне жребий сыграть роль «гиперборея», представлялся мне указанием на то, что на Земле уже наступил (или вскоре наступит) новый ледниковый период с последующим похолоданием. Была речь и о том, что Солнце удалится от Земли на «расстояние Юпитера». Будущие предназначения стать послушником иезуитов в Осегге, бургомистром в Кляттау и эльзасской девушкой в вышеописанном положении я рассматривал как предсказания о том, что протестантизм подпадёт под власть католицизма, а немецкий народ, после развязавшейся борьбы – под власть романских и славянских соседей. И, наконец, открывающаяся мне перспектива стать «монгольским князем» казалась мне намёком на то, что после того, как все арийские народы окажутся неподходящими для поддержки Божьего царства, будет предпринята последняя попытка – обратиться за помощью к неарийским народам. - [45][47][48]

Роковой поворотный пункт в истории Земли и человечества казался мне тогда отмеченным событиями одного, хорошо мне запомнившегося дня, когда речь шла о завершении «мировых часов», а одновременно происходил непрерывный, необычно богатый приток лучей к моему телу, сопровождавшийся великолепными световыми феноменами. Я не могу сказать, что за дело символизировалось «завершением мировых часов». Считалось, что всё человечество вернётся назад, кроме двух людей, а именно, меня и уже упоминавшегося в главе V отца иезуитов З. С этого момента времени начался тот процесс, который сотни и тысячи раз назывался «проклятой забавой с людьми». У меня есть причина допускать, что с тех пор все мотивы человечества в том объёме, который в результате наложенных моим местопребыванием ограничений мне невозможно полностью учесть, да и поддерживать его существование можно только искусственно, путём вмешательства непосредственного божественного чуда. Не сомневаюсь, что такое осуществлялось вблизи меня. Я помню каждое слово, которое говорилось вблизи меня, я продолжаю слышать каждый шаг человека, каждый гудок на железной дороге, каждый сигнал, который слышался с парохода, совершавшего увеселительную прогулку и т. д. Одновременно на мою голову были направлен удары, которые вызывали в ней более или менее болезненные ощущения; более болезненно, когда Бог уединялся на большее расстояние, менее – когда он находился поближе. Почти с безошибочной точностью я мог предсказать, когда вблизи меня с кем-либо из людей произойдёт столь сильное изменение жизненных обстоятельств, что таковые можно отнести к «расстройствам». Расстройство воспринималось мною как удар. Эти расстройства появлялись всегда тогда, когда испытываемое моим телом наслаждение приобретало столь мощную силу, притягивающую лучи Бога, что необходимо было прибегать за помощью к «расстройству», чтобы Богу опять удавалось вернуться к себе. Я не могу сказать, на каком расстоянии ещё сказывается такое притяжение со стороны других людей, притяжение посредством божественного чуда, если я могу использовать такое выражение. В дальнейшем рассказе я ещё поговорю об этом подробнее. [49]

А что касается изменений, происходящих на звёздном небосводе, то сейчас я считаю, что вести об исчезновении той или другой звезды, того или другого созвездия (см. главу VI), не связаны с самими звёздами (их, как и раньше, я продолжаю видеть на небе), а только с блаженством, собранным на них. А оно явно полностью истощилось, то есть, соответствующие нервы вследствие силы притяжения разошлись по моему телу, в котором они приняли характер женских нервов наслаждения, а с другой стороны, наделили моё тело более или менее выраженными женскими чертами; особенно это сказалось на моей коже, которая получила присущую женскому полу шелковистость. Но мне точно известно, что Бог, пребывавший ранее на чудовищном удалении от Земли, был вынужден приблизиться к ней, в результате чего Земля стала непосредственным и постоянным плацдармом для проявления божественного чуда, и чудеса эти совершались совершенно неизвестным ранее способом. Прежде всего, они концентрировались на моей персоне и моём окружении. Доказательства для такого утверждения, поскольку читатель не заметил их в сказанном ранее, я приведу позже. Здесь же я только предварительно замечу, что вызывавшиеся изменения, так как они противоречат мировому порядку, связаны с определёнными затруднениями, испытываемыми самим Богом, и возможно сопровождаются судьбоносными последствиями. Лучами, которые привыкли к святому покою, каковой скажем господствует на высочайших вершинах гор Земли, с неприятностью и определённым ужасом было воспринято то, что отныне они должны участвовать во всех моих слуховых впечатлениях, например шуме, доносящемся с железной дороги. А ещё у меня есть причина считать, что контроль за солнечным излучением с указанного временного пункта (а возможно на четверть года позднее, о чем будет речь ниже) взял непосредственно под свою ответственность Бог и именно нижний Бог («Ариман»). Беседующими со мною голосами он отождествляется сейчас (с июля 1894) непосредственно с солнцем. А верхний Бог («Ормузд») пока всё ещё держится на очень большом, возможно колоссальном, удалении. Его образ я вижу в качестве небольшого, похожего на солнце диска, который из-за своей крошечности воспринимается чуть ли не чистой точкой, появляясь на небольшие моменты внутри моей головы на нервах Бога. Возможно, что кроме нашей освещаемой и обогреваемой солнцем (Ариманом) системы планет существует ещё и вторая система планет, на которой удаётся сохранять творение посредством исходящего от верхнего Бога (Ормузда) излучения света и тепла. И в то же время я серьёзно подумываю о том, не обречены ли жители всех других небесных тел, принадлежащих иным фиксированным звёздам, на которых существует органическая жизнь, на гибель. [50]

За периодом, во время которого меня подолгу удерживали в постели, в конце моего пребывания в больнице Флексига наступило время, когда мне опять были разрешены регулярные прогулки в саду. Тут я замечал чудесные вещи самого разного рода. Я уже упоминал, что видел на небе одновременно два солнца. В один из дней сад предстал передо мной в такой роскоши и обилии цветов, что это никак не соответствовало той картине, которая сохранялась в моей памяти о саде университетской нервной клиники из первого периода моей болезни, представлявшего вообще довольно невзрачную картину. Это явление было названо чудом Флексига. В другой раз в расположенном приблизительно в середине сада павильоне оказались дамы, говорившие по-французски, конечно, такое явление не могло не обратить на себя внимания, так как происходило это в саду мужского отделения больницы для душевнобольных. Немногие пациенты, которые кроме меня иногда появлялись в саду, производили впечатление каких-то авантюристов. В одном из этих пациентов я узнал родственника, мужа моей племянницы, сегодняшнего профессора доктора Ф. из К., пугливо посмотревшего на меня, но не проронившего ни единого слова. Да и сам себе я казался, когда сидел в чёрном пальто и чёрном цилиндре на складном стуле в саду, каменным гостем, пришедшим в чуждый для него мир из глубины веков.

А с моим сном происходили довольно существенные перемены. Если в первые месяцы 1894 года я мог заснуть лишь приняв сильнейшие снотворные (хлоралгидрат), да и тогда неглубоким сном, то в последний период моего пребывания в больнице Флексига (скорее всего, продолжалось это несколько недель) все снотворные отменили. Я спал (хотя иногда беспокойно и постоянно с более или менее возбуждающими видениями) без каких-либо искусственных средств: мой сон стал сном лучей. Как я уже упоминал, лучи среди всего прочего оказывают успокаивающее нервы и усыпляющее воздействие. Это утверждение кажется тем более вероятным, что и обычное солнечное излучение имеет схожее воздействие, хотя и в несравнимо меньшей степени. Каждый психиатр хорошо знает, что по ночам возбуждение нервов у психически больных существенно возрастает. А днём, в конце первой половины дня, когда начинает сказываться многочасовое воздействие солнечного света, наступает существенное успокоение. И в несравнимо большей степени сказывается такой эффект, как это было в моём случае, когда солнечные лучи падают на тело. Для сна тогда требуется совсем небольшое количество лучей. А так как кроме собственно божественных лучей имеются ещё и вторичные (то есть, лучи нечистых или испытанных душ типа Флексига), то возникает необходимость их объединения. Если такое происходит, то я сразу же впадаю в сон. Когда в последнее время моего пребывания в больнице Флексига я обратил внимание на это явление, то вначале был попросту поражён – ведь какими огромными усилиями мне до того давался сон. Только спустя большое время мне стала понятна причина этого явления. [51]

В моём теле, даже если не говорить об упоминавшихся уже несколько раз изменениях в моих половых органах, с течением времени стали заметны симптомы болезни совершенно необычного рода. Чтобы разобраться в этих симптомах неплохо ещё раз возвратиться к упоминавшемуся в предыдущей главе представлению о конце света, которое я пережил в видении, считая его или происходящим в ближайшем будущем, или уже относящимся к прошлому. У меня появлялись разные мнения по поводу того, каким образом всё это происходило, в зависимости от посланий, получаемых мною. В первую очередь я всегда думал об уменьшении солнечного тепла из-за большей удалённости солнца и вызываемого этим более или менее повсеместного обмерзания. А ещё я думал о землетрясении или чем-то подобном, причём я не хочу не упомянуть о том, что как-то мной было получено сообщение, что страшное землетрясение Лиссабона в 1755 году связано с одним из духовидцев. Далее существует возможность, что известие о том, что в современном мире в персоне профессора Флексига обнаружился чародей, и я как личность, хорошо известная в широких кругах, неожиданно исчезну, вызывая страх и ужас среди людей, разрушит фундамент религии, повсеместно распространит нервозность и безнравственность, приведёт к опустошающим эпидемиям. Последнему благоприятствовало то, что долгое время речь велась о двух вряд ли известных Европе болезнях, проказе (лепре) и чуме, которые поразили человечество, да и на моём теле оставили свои следы. Правда, я не могу с уверенностью сказать этого о проказе; если и существуют у меня её симптомы, то выражены они незначительно, да и прочных воспоминаний о такой болезни у меня нет. Однако в моей памяти сохраняются названия «различных форм», в которых может проявляться «лепра», так назывались «лепра восточная», «лепра индийская», «лепра еврейская» и «лепра египетская». Будучи дилетантом в медицине, я никогда ранее не слышал эти выражения, да и не знаю, соответствуют ли соответствующие формы болезней техническим названиям, принятым в медицинской науке. Я упоминаю названия этих форм, чтобы ответить на критику, которая приписывает мои знания исключительно обманам чувств, обманам, которые якобы были переосмыслены моими нервами. Так как откуда бы у меня могли появиться такого рода медицинские выражения без знания форм упоминавшейся болезни? А о том, что у меня были зародыши проказы, говорит то обстоятельство, что какое-то время я был вынужден проговаривать определённые, странно звучащие формулы заклинания: «Я – первая жертва проказы и умею хорошо обращаться с её трупами» - формулы проказы, которые, насколько я понимаю, связаны с тем, что заболевшие проказой рассматриваются обречёнными на неминуемую смерть и перед погребением в землю им помогают добиться, по крайней мере, выносимой смерти. И, наоборот, я неоднократно замечал сильно выраженные признаки чумы на своём теле. Речь шла здесь опять же о различных формах чумы: синяя чума, коричневая чума, белая чума и чёрная чума. Самой отвратительной была белая чума. Коричневая и чёрная чума были связаны с испарениями тела. Первая форма болезни распространяла запах клея, а последняя – запах сажи, причём иногда запах был настолько сильным, что вся моя комната была заполнена им. Слабые следы коричневой чумы я заметил ещё в первое время моего пребывания в здешней больнице, летом 1894 года. Чума расценивается душами как нервная болезнь, а, следовательно, как «святая болезнь». Я не знаю, имеет ли она какое-либо родство с то и дело появляющейся сейчас бубонной чумой. Но чуме так и не удалось захватить надо мной полную власть, несмотря на проступившие более или менее выраженные признаки болезни. А причина этого заключалась в том, что проявления болезни постоянно устранялись воздействием чистых лучей. Следует различать «ранящие» и «оделяющие добром» лучи. Первые заряжены трупным ядом или каким-либо другим гниющим материалом, внося, таким образом, в организм какой-либо зародыш болезни или вызывая в теле разрушительные эффекты другого типа. «Оделяющие добром» (чистые) лучи устраняют вредные воздействия. [52]

Другие явления в моём теле ещё более тесно связаны с трансцендентными вещами. Уже в предыдущих главах отмечалось, на лучах (нервах Бога) сказывалось притяжение, хотя это и не обходилось без сопротивления, так как притяжение приводило к потере экзистенциальных сил Бога, то есть противоречило влечению к самосохранению. Поэтому Богу всегда приходилось заботиться об устранении притяжения, говоря другими словами, вновь и вновь освобождаться от моих нервов. Единственное радикальное средство для этой цели – излечение меня от нервной болезни посредством предоставления достаточно большого сна. А на это не так-то просто решиться, так как такое возможно только путём самоотверженной жертвы задействованных лучей, на что не хватало волевой решимости или способностей.

Поэтому пытались использовать любые другие средства, которые, тем не менее, оказались не соответствующими сути проблемы. При этом направляющим оказалось представление «оставить меня на произвол судьбы», то есть, попросту покинуть, что пытались осуществить в то время, о котором сейчас идёт речь, посредством кастрации и превращении моего тела в тело проститутки, а по временам доводя до попыток убийства, и уже позднее разрушением моего рассудка (делая меня сумасшедшим). [53]

В попытках осуществить кастрацию, вскоре однако обнаружили, что постепенное наполнение моего тела (женскими) нервами сладострастия имело совершенно обратный эффект. Возникающее в результате этого в моём теле так называемое «психическое сладострастие» ещё больше увеличивало силу притяжения. Поэтому в тот период в мою голову очень часто сажали «скорпионов», крошечных ракообразных или паукообразных существ, которые должны были провести в моей голове какие-то разрушительные работы. Существа эти обладали психическим характером, то есть были говорящими существами. В зависимости от места их происхождения различают «арийских» и «католических» скорпионов. Первые были побольше и посильнее. Скорпионы регулярно собирались на моей голове, не причиняя мне никакого вреда. Они замечали чистоту моих нервов и святость моего нрава – один из моих триумфов, которым я схожим способом неоднократно наслаждался и позднее. А так как святость моего нрава оказывала на души слишком большую притягательную силу, то разнообразнейшими способами пытались представить в ложном свете мою духовную индивидуальность. «Иезуиты», то есть, по-видимому, отделившиеся души прежних иезуитов, неоднократно пытались попасть в мою голову вместе с другим специфическим нервом, «нервом предназначения», посредством которого пытались изменить моё сознание идентичности. То, что находилось под черепом, пытались скрыть ещё одной «мозговой мембраной», чтобы устранить у меня любые воспоминания о самом себе. И всё это тоже не имело никакого прочного успеха. И, наконец, попытались очернить мои нервы посредством введения в моё тело очернённых нервов других (умерших) людей, вероятно полагая, что чернота (нечистота) этих нервов будет способствовать исцелению моих собственных нервов. Я хочу назвать несколько имён, связанных с этими очернёнными нервами, носителем которых мы в принципе найдём в «флексигском аду», что приводит меня к мысли о том, что профессор Флексиг обладал какой-либо властью над соответствующими нервами. Среди имён встречается Бернхард Хазе (лишь случайно я обнаружил схожесть фамилии с одним из моих дальних родственников), подонок, совершивший какое-то преступление, убийство или что-то в этом роде; далее известный Р., мой сокурсник и наречённый брат, который из-за того, что у него не всё шло гладко, отправился в Америку и там, насколько я знаю, погиб в гражданской войне в 1864 или 1865 году; и, наконец, известный Юлиус Эмиль Хазе, который, несмотря на свои очернённые нервы, производил впечатление вполне достойного человека. Во времена франкфуртского покушения он был в Йене студентом, хотя и находился уже в летах, а потом практикующим врачом, если я правильно расслышал. В упоминавшемся последнем случае особенно интересным было то, что душа этого Юлиуса Эмиля Хазе в результате накопленного ею в жизни научного опыта была способна давать мне определённые медицинские советы. Да и по отношению к душе моего отца это тоже было возможно в определённой мере (я рад возможности добавить приведённые сведения). Но к каким-либо серьёзным изменениям присутствие очернённых нервов в моей голове не привело. Со временем они затерялись, никак не сказавшись на качествах моих нервов. [54][55]

Я хочу рассказать ещё о некоторых чудесных вещах, которые происходили во время моего пребывания в больнице Флексига; о явлениях, на основе которых я пришёл к мысли, что народная вера в то, что мерцающие, блуждающие огоньки являются отделившимися душами во многих, если не во всех, случаях оказывается верной. Я могу рассказать о «часах перемен», то есть о душах, отделившихся от еретиков, которые должны были сохраняться столетиями под стеклянными колпаками в средневековых монастырях (причём незаметно могла наступить и смерть души) и осведомлявших о продолжении своей жизни бесконечно монотонным, печальным жужжанием и вибрацией (я и сам почувствовал это путём привязанности нервов) и т. д. и т. д. Но чтобы не заходить слишком далеко, на этом лучше завершить моё сообщение о переживаниях и воспоминаниях, касающихся времени пребывания в больнице Флексига.

Глава

VIII

. Личные переживания во время пребывания в больнице доктора Пирсона. «Испытанные души»

Из уже рассказанного мною можно сделать вывод, что в последние месяцы моего пребывания в больнице Флексига я находился в плену опасений самого разного рода, которые, по-видимому, угрожали моему телу или душе в результате ставшего нерасторжимым общения с лучами. Эти опасности частично стали проявляться в хорошо понятных образах. Наиболее отвратительным для меня оказалось представление, что моё тело после планировавшегося превращения в женское создание должно предназначаться для какого-либо сексуального злоупотребления. К тому же какое-то время даже была речь о том, что для этих целей меня бросят смотрителям больницы. А в остальном главную роль играло опасение, что меня «просто оставят в покое», так что каждый вечер я в полном отчаянии шёл спать в свою каморку, не зная, откроется ли дверь на следующее утро. Да и вытаскивание из каморки в середине ночи для того, чтобы утопить меня, вызвало у меня ужас. А моя сила воображения ещё больше увеличивала тревогу, чему в немалой степени способствовали рассказы беседующих со мною голосов.

Поэтому когда в один из дней (примерно в середине июня 1894 года) в моей каморке ранним утром появились три смотрителя с чемоданом, в который были уложены мои вещи, которых у меня было не так уж много, и сообщили мне, что я должен подготовиться к выписке из больницы, то вначале у меня было ощущение освобождения из места, в котором мне угрожало множество опасностей. Я не знал, куда мы едем, да и не стремился об этом спрашивать, так как вообще не рассматривал этих смотрителей реальными людьми. Для меня это были «мимолётно явившиеся люди». Цель путешествия была для меня совершенно безразлична. У меня было только одно чувство, что мне ни в одном месте мира не будет так плохо, как было в больнице Флексига, и что поэтому любое изменение может означать только улучшение. В сопровождении трёх смотрителей я выехал на дрожках на дрезденский вокзал, не удостоив профессора Флексига последним визитом. Улицы Лейпцига, по которым мы проезжали, а особенно поездка через площадь Августа, показались мне совсем незнакомыми. Насколько я помню, они были совершенно безлюдны. Возможно, это объясняется ранними утренними часами и своеобразным освещением. По-видимому, мой поезд отходил в полшестого утра. Тогда, после того как я месяцами жил в центре чудес, я был более или менее склонен принимать за чудо всё виденное мною. Итак, я не был до конца уверен, что улицы Лейпцига, по которым ехал, не являются театральной декорацией, наподобие того, как князь Потёмкин демонстрировал цветущие уголки страны русской царице Екатерине II в её путешествиях по пустынным ландшафтам. Конечно, на дрезденском вокзале я увидел большее число людей, производивших впечатление пассажиров. Но если кто-то полагает, что посредством поездки на вокзал и последующем путешествии на поезде я должен был уже тогда основательно освободиться от представления о великом изменении, происшедшем с человечеством, то я должен сказать, что на новом месте предназначения меня сразу же окружил новый мир чудес с авантюрными явлениями, так что впечатления от путешествия мгновенно улетучились, во всяком случае, появились сомнения, как их нужно толковать. Поездка по железной дороге проходила с необычной для пассажирского поезда скоростью, во всяком случае, так говорило моё чувство. Моё настроение в то время было таково, что в любой момент я был готов (когда это было нужно) броситься под поезд или прыгнуть в воду при переезде моста через Эльбу. После многочасовой поездки мы покинули поезд на одной из станций, которая, как я узнал позже, называлась Косвиг. Отсюда за полчаса на дрожках мы доехали к моему новому месту назначения. Только спустя несколько лет я узнал, что это была частная больница для душевнобольных доктора Пирсона. Тогда я знал эту больницу только под названием «чёртова кухня», как её называли голоса. На козлах повозки занял для себя место старший смотритель больницы, чтобы оформить мой приём. Фамилия его была, насколько я помню, Маркс. Об определённой его схожести с душой фон В. мы скоро будем говорить. Сама больница, представлявшая небольшое здание посреди прекрасного парка, производила совершенно необычайное впечатление. Казалось, что она только что была построена. Не успел даже просохнуть лак на ступеньках лестницы. Три смотрителя флексигской больницы, сопровождавших меня, тотчас поехали назад, так что я их больше не видел. Наступило время поближе присмотреться к моему новому месту обитания. [59]

Я попытался сделать набросок больницы доктора Пирсона (схему «чёртовой кухни»), так как пространственное расположение помещений больницы позволяет прийти к определённым выводам. В это я верил раньше, в это я верю и сейчас. Здание, в котором меня принимали, было, насколько я помню, двухэтажным. В некотором отдалении, за парком, располагалось второе здание, которое представляло собой женское отделение. Второй этаж здания, в котором меня разместили, представлял в общих чертах следующую картину:

Первый этаж имеет несколько другое расположение комнат. Там, в частности, находится ванная, а так складывается впечатление, что он состоит только из нескольких больших помещений. В направление дворового участка ведёт дверь с несколькими ступеньками.

Время, которое я провёл в больнице Пирсона, было тем периодом, когда, на мой взгляд, осуществлялись самые безумные чудесные бесчинства. В качестве бесчинств я могу назвать все те чудеса, которые служат не созданию, руководствующемуся серьёзными разумными целями, а являются пустыми забавами, хотя возможно, что это предоставляет лучам на какое-то время отдых. Ни в какое другое время не были столь расточительными сцены «мимолётно являющихся людей», как тогда. Причины этого будут понятны из последующего материала.

Вначале я опишу мои внешние жизненные обстоятельства в том виде, в каком они формировались в моём новом местонахождении. Мне не была предоставлена своя жилая комната. В качестве спальни мне служило помещение на верхнем этаже, обозначенное на схеме буквой b. А день я проводил чаще всего в салоне (столовой), в которой другие мнимые пациенты больницы сновали туда-сюда. Для наблюдения надо мной, по-видимому, был назначен смотритель, в котором я на основании возможно лишь случайного сходства узнал служителя Верховного Земельного суда, который во время моей шестинедельной профессиональной деятельности в Дрездене приносил мне домой папку с судебными актами. Я буду его называть «служащим Верховного Земельного суда», так как фамилии его не знаю. Естественно, что, как и все другие человеческие фигуры, которые я видел, я считал его только за «мимолётно являющегося». Я не могу и сейчас поверить в ошибочность моих взглядов, так как я, например точно помню, что не раз видел этого «служащего Верховного Земельного суда» постепенно исчезающим в тогдашние светлые утренние часы июня, хотя он, как и все, должен был спать в постели, которая находилась в той же спальне, что и моя кровать. После этого кровать служителя оказывалась пустой, хотя мне не удавалось заметить, как он вставал и открывал дверь, чтобы покинуть комнату. А ещё у «служащего Верховного Земельного суда» была привычка то и дело надевать мою одежду. В качестве мнимого главного врача больницы иногда являлся (чаще всего в вечерние часы) господин, который опять же имел определённую схожесть с доктором О., у которого я консультировался в Дрездене. Беседа с этим господином, который всегда появлялся в сопровождении старшего смотрителя, о котором ещё будет идти речь, постоянно ограничивалась несколькими ничего не значащими фразами. В господине я должен был признать доктора Пирсона. Я только один-единственный раз видел сад больницы, парк, о котором упоминал выше, и было это в день моего прибытия, когда я в течение примерно часа совершал по нему прогулку. Тогда я увидел несколько дам, среди них жену пастора В. из Фр. и свою мать, а также несколько господ, среди них советника Верховного Земельного суда К. из Дрездена, причём у него была безобразно увеличенная голова. Даже если я сейчас попытаюсь себя уговорить, что был введён в заблуждение мимолётной схожестью внешних проявлений, то это всё равно оказывается недостаточно для объяснения возникшего тогда у меня впечатления, хотя я и не отвергаю возможности заблуждения в подобного рода случаях. Но как тогда объяснить тот факт, что почти все пациенты больницы, то есть, по меньшей мере, несколько десятков людей очень чётко напоминали черты персон, которые были более или менее близкими для меня.

После этой единственной прогулки в саду больницы я стал выходить на прогулки (а это было, скорее всего, по 1-2 часа до и после обеда), проходящими исключительно в упоминавшемся выше дворовом участке или «загоне», участке площадью около 50 метров, окружённого стенами, с пустой песчаной поверхностью без единого куста, с 1-2 деревянными скамейками самого примитивного вида. В этом загоне каждый раз одновременно размещалось 40–50 человеческих фигур, которые по всему их облику мне невозможно было принять за действительных пациентов частной больницы для душевнобольных, да и сейчас я не изменил своего мнения. В подобного рода частные больницы, в общем, стараются принимать более сохранных пациентов, и только в редких случаях здесь можно встретить слабоумных и глубоко деградировавших больных. В загоне я увидел совершенно странных персон, среди них покрытых копотью парней в полотняных халатах. Почти все сохраняли молчание и не проявляли никаких признаков жизни. И лишь немногие по временам издавали какие-то отрывистые звуки, это делал, например, господин, которого я считал советником Верховного Земельного суда В., который непрестанно выкрикивал фамилию фройляйн Херинг. Я ни разу не услышал, находясь в этом «загоне» или внутри лечебного корпуса больницы, беседы мнимых пациентов, которые бы имели хотя бы намёк на разумный разговор, как это обычно бывает в частных больницах, в которых пребывают лёгкие больные. Фигурки появлялись в салоне одна за другой совершенно безмолвно, и также безмолвно удалялись, и как казалось, не замечали друг друга. При этом я не раз замечал, что отдельные фигурки во время своего нахождения в салоне обменивались головами, покидая салон уже с другой головой. Число пациентов, которых я видел в загоне и в салоне, причём то (особенно это относится к загону) одновременно, то последовательно, никак не соотносилось с величиной помещений больницы, насколько это было доступно моему восприятию. По моим убеждениям совершенно невозможно, чтобы все 40–50 персон, которые одновременно со мной находились в загоне и каждый раз по сигналу возвращались через дверь назад в больницу, могли разместиться там в постели, чтобы провести ночь. Поэтому как тогда, так и сейчас я придерживаюсь мнения, что большая или меньшая часть персон должна была оставаться снаружи, чтобы потом исчезнуть, так как пребывала в образе «мимолётно явившихся людей». [60][61]

На втором этаже больницы, на котором я жил, самое большее было 4–6 кроватей. На первом этаже, который я должен был проходить каждый раз, спускаясь в загон и возвращаясь из него назад, чаще всего кишело фигурами людей. Но даже если на первом этаже была общая спальня, там вряд ли могло разместиться на ночь более 10–12 людей. И все эти 40–50 посетителей загона, скорее всего, были дементными (слабоумными) больными, так как вряд ли бы более лёгких и не опасных для своего окружения больных удалось запереть в пустом загоне, скрывая от них наличие больничного сада (упоминавшегося выше парка), в котором можно было поистине насладиться прогулкой. Из фигур, которых я помню по загону, я хочу назвать доктора Рудольфа И. из Лейпцига, кузена моей жены, застрелившегося в 1887 году. Схожесть была настолько поразительна (разве что несколько меньшая величина тела), что я нисколько не сомневался в их идентичности. Он непрерывно бегал вокруг с подшивкой газет или кипой других бумаг, которые использовал исключительно для того, чтобы создать для себя более мягкое сиденье на жёсткой деревянной скамейке. А ещё я там видел прокурора одной из земель Б., который постоянно занимал одну и ту же преданно выгнутую и одновременно умоляющую позу, в которой неподвижно застывал. Некоторые из присутствующих были названы мне голосами в качестве фигур, которые являлись «Определяющими 4-е и 5-е» (было сказано ещё одно слово типа «измерение», но я не расслышал его чётко) и олицетворяли своих подземных антиподов (покрытых копотью парней в полотняных халатах). Внутри больницы я среди многих других видел тайного советника доктора фон В. Он был представлен в двух образах, одном более совершенном и другом – опустившемся, которые были предоставлены ему для путешествия души. А ещё я видел там председателя судебной коллегии доктора Ф., советника Высшего Земельного суда доктора М., адвоката В. из Лейпцига (друг моей юности), моего племянника Фрица и т. д. А в одном господине, который, по-видимому, занимал комнату f на приводившейся схеме и располагавшейся по другую сторону лестничной клетки, я узнал человека, которого видел ещё при моём прибытии на вокзал Косвига шагающим взад-вперёд, ища кого-то. Похоже, это был господин О. из Мекленбурга, беглое знакомство с которым произошло на пути от Варнемюнде. Его комната была полностью украшена особыми, чаще всего имеющими красноватый оттенок картинками (на бумаге) и заполнена тем специфическим запахом, который я ещё в главе 1 назвал запахом чёрта. А как-то из окна я увидел моего тестя, идущего по дорожке к больнице. От него, впрочем, в это время я получил определённое число нервов для тела, по поведению которых посредством привязанности нервов я разгадал своеобразие чувств моего тестя. И не раз оказывалось так, что именно в угловых комнатах (а и d на приводившейся выше схеме) я видел несколько персон (4–5), среди них однажды были даже дамы, после того как им удалось незаметно прокрасться в салон. В этих комнатах они потом исчезали. Как видно по схеме, в этих комнатах не было никакого другого выхода, как только через салон. Когда я сам спустя какое-то время, не покидая салона, всмотрелся в открытую дверь угловой комнаты d, там или не было никого, или была только одна единственная персона, а именно личность, называемая мною тайным советником доктором В., которая лежала в постели и поражалась отделке из шёлковых лент и т. д., какой тогда было принято украшать жилища.

Поражали чудом не только фигуры людей, но и неодушевлённые предметы. Несмотря на то, что я пытаюсь скептически отнестись сейчас к моим воспоминаниям, я, тем не менее, не могу устранить из моей памяти некоторых впечатлений, когда претерпевали изменения части одежды на виденных мною людях, кушанья на моей тарелке во время еды (когда, например жаркое из свинины превращалось в жаркое из телятины, и наоборот) и т. д. В один из дней (в светлый день) из окна, непосредственно перед стенами здания, в котором я жил, я увидел возникновение великолепного строения с колоннами, словно бы всё здание должно было превратиться в волшебный дворец. Позднее вся эта картина исчезла, по-видимому, из-за того, что планировавшееся, божественное чудо не смогло полностью реализоваться из-за контр-чудес со стороны Флексига и фон В. Но в моей памяти до сих пор в полной ясности сохраняется та картина.

Особый разговор нужно повести о старшем смотрителе больницы. Уже в день моего прибытия голоса сказали мне, что он тождественен моему соседу фон В. Тот при обследовании, проводимом чиновниками надо мной, намеренно или по небрежности сказал обо мне ложь, а именно, обвинил меня в онанизме. В определённой мере в качестве наказания за это сейчас, когда он предстаёт в образе мимолётно являющегося человека, ему наложено в обязанность обслуживать меня.

Мне кажется совершенно невозможным, чтобы я сам собой пришёл к такого рода мыслям, так как я вообще совсем мало знал господина фон В., никогда не имел с ним каких-либо недоразумений, не чувствовал злобы по отношению к нему. Голоса непрерывно пытались натравить меня на старшего смотрителя. Уже в первый день они добивались от меня, чтобы я обращался к нему, опуская частичку, говорящую о его дворянском происхождении, то есть, обращаясь как к «В.» (без «фон»). Вначале у меня не было никакого желания так поступать, но потом, чтобы избавиться от досаждающих голосов, я один раз сделал так, как они просили. А как-то позднее я залепил ему пощёчину. Не могу сейчас припомнить ближайший повод, знаю только, что этого добивались от меня голоса, когда тот предъявил ко мне неуместное, наглое требование, высмеивая меня из-за мнимого недостатка мужества, голоса досаждали мне до тех пор, пока я не выполнял предписанных им действий. Я уже упоминал в главе I о том, что я замечал у старшего смотрителя присущую чертям красноту на руках и лице (правда, не всегда, а только в определённых ситуациях). Я нисколько не сомневаюсь в том, что он действительно, по меньшей мере, частично имел нервы фон В. (это будет понятно из последующего рассказа).

Во время моего пребывания в больнице доктора Пирсона (в «чёртовой кухне») у меня не было никаких духовных или физических занятий (правда, находился я в ней недолго). Я практически целый день был прикован к разговорам голосов и к проявлению чудес, происходящих в моём окружении. Мне кажется теперь странным, что я не могу вспомнить, чтобы какие-либо чудеса проявлялись с едой пациентов в столовой. Насколько я помню, я наслаждался едой, но тогда для меня накрывали стол в салоне. Кроме меня там ели самое большее ещё 1–2 пациента. А как-то случилось так, что предназначенное для меня блюдо (сосиска) было выброшено в разбитое окно; причину этого я сейчас уже не помню.

Души, с которыми я находился в контакте посредством привязанности нервов, пребывая в флексигской больнице, само собой понятно последовали в моё новое местопребывание: прежде всего душа Флексига, которая, впрочем, ещё до того для усиления развернувшейся борьбы с всемогуществом Бога создала партию своих последователей, состоящую из более или менее дружественных ей душ. К этой партии последователей кроме упоминавшихся в главе V «братьев Кассиопеи» принадлежала группа, получившая тогда название «Впередиидущие». Состояла она из души Даниэля Фюрхтеготта Флексига (существовавшей в двух образах) и души предводителя передней колонны, ранее принадлежавшей всемогуществу Богу, «учитывающих и приказы Флексига», то есть являющихся чем-то вроде ренегатов, подверженных воздействиям Флексига. «Зависшие над Кассиопеей» (то есть, души членов, принадлежавших корпусу Саксония) уже исчезли во время моего пребывания в больнице Пирсона. «Сильной рукой» они были возвращены в могилы, явление, которое я видел моим духовным оком, одновременно слыша при этом жалобные звуки (что-то напоминающее рыдания), которыми души сопровождали естественно нежелательный для них процесс, посредством которого они опять теряли выманенное обманом блаженство. Партия последователей формировалась из определённого числа душ, и происходило это в основном посредством разделения душ, как я полагаю, сначала в результате злоупотреблений со стороны флексигской души. И даже если физическая возможность деления души, о чём я уже упоминал в одном из примечаний главы I, скорее всего, существовала раньше, то всё же найти этому какое-либо употребление, поскольку был сохранным мировой порядок, было довольно трудно (в том числе и придумать что-либо оскорбляющее человеческое достоинство). Не существовало никакого видимого основания, чтобы душу какого-либо человека с определённой частью нервов допустить к блаженству, а другую часть поместить в состояние, являющееся наказанием. Скорее всего следует допустить, что раньше с уважением относились к единству человеческой души, то есть, если речь шла о чрезмерно очернённых нервах, всем из которых для чистки потребовалась бы слишком большая затрата чистых лучей, приходилось обходиться чисткой только небольшой части нервов (предоставляя этим соответствующему человеку лишь на короткое время сохраняющееся блаженство, см. главу I), а остальное оставляя пребывать в могиле. Но, как говорят, флексигская душа умудрилась разделять души, главным образом ради того, чтобы оккупировать весь небосвод частями душ, так что притягивающиеся божественные лучи со всех сторон встречали сопротивление. Образ, который существует в моей голове, необычайно трудно описать словами. Казалось, что небосвод со всеми своими окрестностями обтянут нервами, взятыми из моего тела, которые не могли преодолеть божественные лучи (эти нервы представляли для лучей механическое препятствие), подобно тому, как осаждённая крепость или стены со рвами защищают население от штурмующего крепость врага. Для реализации своей потребности душа Флексига расщеплялась на огромное число частичных душ. Одно время их было около 40–60, среди них многие были совсем крошечными, вероятно состоящими из одного единственного нерва. Две большие части души назывались «верхний Флексиг» и «средний Флексиг». Первая, после приёма божественных лучей, присваемых себе, на какое-то время выделялась своей большей чистотой, хотя всё недолго продолжалось. Подобным же способом вели себя позднее до 20–30 частичных душ Флексига, в том числе и общая душа В. фон Флексига, о чем, возможно, я ещё скажу позже. [56][62][64]

О причинах появления души фон В. (наряду с душой Флексига) на небе, я могу высказать только предположение, которое, тем не менее, вполне правдоподобно. Для всех «испытанных» душ (флексигской и т. д.) основным условием их существования, так сказать, являлась сила притяжения, возникшая в моём теле в результате чрезмерной возбудимости нервов, то есть, сам я был только средством на пути к цели: уловить посредством силы притяжения божественные лучи, чтобы потом «испытанные» души могли украшать себя ими как павлин чужими перьями, добиваться насилия посредством чудес и т. д. Поэтому для «испытанных» душ было чрезмерно важно добиться определённой власти над моим телом. Эту власть насилия душа Флексига получила, когда я находился в Лейпцигской больнице, находясь в образе человека (или «мимолётно являющегося человека»; а кем на самом деле он был в то время, я пока оставлю без ответа) профессора Флексига. Воздействие души Флексига исчезла после моего переселения в больницу, которой заведовал доктор Пирсон (в «чёртову кухню»). Фактическая власть над моим телом перешла к тамошнему персоналу, а именно к старшему смотрителю больницы. По-видимому, это стало для флексигской души поводом взять из тела старшего смотрителя несколько нервов (в действительности это были нервы фон В.) в небеса, доводя их до состояния блаженства, чтобы посредством этих нервов и их воздействия на старшего смотрителя вернуть утерянную власть.

Вначале, скорее всего, существовали только три нити нервов, но, придя к осознанию своего небесного существования, а этим и к одновременному достижению насилия чудесами, душа Флексига усовершенствовал себя посредством привлечения большего числа нервов фон В. (тогда я вынужден был считать, что забирали их из могилы), становясь довольно объёмной душой. Но и здесь речь шла естественно о неочищенных нервах. Говоря другими словами, на небесах была создана вторая «испытанная душа», которая была переполнена эгоистическим стремлением к самосохранению и проявлению власти, противной мировому порядку, явно отличавшейся от могущества Бога, злоупотребляя для этой цели силой притяжения моих нервов, сказывавшейся на божественных лучах. Вторая душа в принципе признала лидерство флексигской души, которая всегда оставалась, так сказать, духовной главой возмущения, которое всецело было направленно против всемогущества Бога. Однако эта вторая «испытанная душа» обладала в некоторых отношениях самостоятельностью, в отличие от других душ, входящих в свиту Флексига. Как уже упоминалось, вторая душа также расщепилась на много частичных душ, но и тогда продолжала идти своим собственным путём.

Моё положение стало намного более тяжёлым после того, как появилась вторая «испытанная душа». Эта душа тоже оказывала на моё тело вредное воздействие, по временам довольно чувствительное, о чём я ещё скажу подробнее. А с другой стороны, при этом существовали забавные моменты, которые вносили в мою столь мрачную жизнь, так сказать, элемент комичности. Я нисколько не сомневаюсь, что это действительно были нервы фон В., добившиеся таким путём определённого небесного господства, так как я слишком часто беседовал с душой фон В. о её прежней жизни, а именно о студенческих временах связанных с корпусом Мизни, когда компания собиралась у хорошо известного официанта Б. в кабачке Гозы в лейпцигском пригороде Ойтрицш (Eutritzsch). При этом совсем уж забавно было наблюдать, как несмотря на то, что обе стороны (и Флексиг, и фон В.) заключили союз, направленный против всемогущества Бога, то и дело сталкивались друг с другом профессорский гонор одного и дворянская спесь другого. Душа фон В. была захвачена стремлением к соблюдению твёрдого распорядка, который хотела основать на небесах, на чём и базировалось её «мировое господство»; иногда она желала уничтожить любой намёк на добрую славу либерального профессора Флексига, в принципе совершенно ей несимпатичного. Душа фон В. верила в предполагаемое ею духовное превосходство и потому относилось к профессору с определённой долей презрения. А впрочем, душа фон В. действительно проявляла аристократические манеры, демонстрируя мне, например, гораздо большее уважение. А когда она заметила, что при еде я держу вилку левой рукой, то стала проявлять особый интерес к сервировке стола для гостей. И опять же у неё проявлялся гораздо больший организаторский талант, чем у души Флексига, так ей удавалось лучше обустраивать дом посредством захваченных лучей, потому и одеяние лучей выглядело более блестящим, а какое-то время душа фон В. даже держала «хранилище лучей» (я и сейчас могу показать то место на небесах, где оно располагалось). [63]

Из других трансцендентальных впечатлений, которые я пережил за время пребывания в больнице Пирсона, приведу лишь немногие. У меня до сих пор сохранились ощущения вибраций (полностью пережитую мною картину трудно описать, возможно, лучше всего её можно сравнить с так называемым бабьим летом, только с более яркими впечатлениями) от так называемого «блаженства лунного света», представлявшего собой женское блаженство. Существовало два его вида, один более тусклый, и другой – более яркий; возможно, в первом символически представлено детское блаженство. К уже упоминавшемуся в предыдущих главах представлению о конце света примыкают сообщения, относящиеся к тому, в какой степени возможно возрождение творения. То говорилось, что возрождены будут только рыбы, то – лишь низшие млекопитающие и т. д. Насколько в этих сообщениях скрывается реальное опасение за будущее, я пока оставляю без ответа. Зато я допускаю, что где-нибудь на далёком небесном теле в действительности будет предпринята попытка создания нового мира людей («новых людей из духа Шребера», так об этом говорилось бесчисленное множество раз, чаще всего в издевательском смысле), то есть, для этого будет использована часть моих нервов. Конечно, совершенно не прояснённым остаётся вопрос о том, где на это найдётся время? Как тогда, так и сейчас я должен непроизвольно думать об идеях, затронутых в главе VI, где среди других называется труд де Преля (насколько помню, там соответствующее место встречается в приложении), и идеи эти говорят о том, что существующие в пространстве различия одновременно означают различия во времени. «Новые люди из духа Шребера» (физически отличающиеся от наших земных людей намного меньшим ростом) должны быть сразу же помещены на высокую ступень культурного развития, среди всего прочего с учётом своего меньшего роста они будут держать соответственно маленьких коров. А я сам буду у них «национальным святым», так сказать предметом божественного поклонения, так что и моя физическая поза (именно, в «загоне» больницы Пирсона) имеет для их веры определённое значение. Их души, достигнувшие после смерти блаженства, превращаются в лучи поражающе огромной силы. [57][58]

То, что здесь есть что-то истинное, можно заключить по тому, что у меня в то время в качестве души жил в теле «Бог» или «апостол» тех маленьких людей, и именно в животе. Этот маленький «Бог» или «апостол» необычайно поразительно отличался от всех других душ практичным и разумным пониманием происходящего, что составляет одну из основных черт моего собственного характера (я не могу здесь утаить что-то, схожее с похвалой себе), так что я замечал в нём в определённом смысле плоть от моей плоти и кровь от моей крови. А впрочем, чтобы запутать меня, за этого маленького «Бога» или «апостола» (как и во многих других случаях, например, в своё время по отношению к душе моего отца, душам иезуитов и т. д.) часто выдавали совершенно другие лица. Однако чаще всего я очень быстро обнаруживал подлог, так как при учёте всего своеобразия соответствующих душ совершенно нетрудно было отличить подлинного от фальшивого. В то время много говорилось о «законе обновления лучей», то есть, об особом принципе (одним из примеров которого были «маленькие люди из духа Шребера»), в соответствии с которым новые лучи порождаются верой бывших людей. На мой взгляд, соответствующее представление находится в определённом соответствии с идеей главы I о возникновении «преддверия небес».

В тот период флексигская душа была предводительницей «двух солнц», среди них и того, которое освещает днём планету. Трудно описать словами тот образ, который существует в моей голове об управляющей душе, в определённом смысле находящейся за солнцем. Душе фон В. тоже иногда доверяли руководство одним из солнц, только она показала мало склонности к такой деятельности.

Глава

IX

. Перевод в Зонненштайн. Изменения в общении с лучами. «Система записи»; «привязанность к земному»

Из больницы доктора Пирсона («чёртовой кухни») в один из дней (по прошествии в целом 8–14-дневного пребывания) – позднее я узнал, что это произошло 29 июня 1894 года – меня перевели в местную Земельную больницу Зонненштайн под Пирной. Причины перевода мне неизвестны. Тогда я связывал это с мощно возросшим в последние дни моего пребывания в чёртовой кухне воздействием души фон В., чему желательно было каким-либо способом создать противовес. Перед самым моим отъездом я принял тёплую ванну – единственную за всё время пребывания в больнице Пирсона. А затем в сопровождении «Слуги Высшего Земельного суда» на дрожках (на которых приехал в больницу) поехал на вокзал Косвига, где выпил чашку кофе, и на поезде поехал в Дрезден, а затем не пересаживаясь - в Пирну. Фигуры людей, которые я постоянно видел в поездке и на Дрезденском вокзале, я считал за созданных чудом, «мимолётно явившихся людей», не придавая им особого значения, так как я уже был сыт по горло всеми чудесами. В этом меня поддерживали речи голосов. Душа Флексига на изобретённом ею наречии говорила о «ископаемом» Дрездене, через который мы проезжали. От Пирнского вокзала на дрожках я поехал по порядочно разбитой дороге в здешнюю больницу. То, что это были Пирна и Зонненштайн, места, куда меня везли, об этом я узнал только спустя год, когда случайно взглянул на картины прежних королей Саксонии, развешанных по стенам в «музее» (салоне) здешней больницы и доступных мне всего только несколько раз. Во времена моего прибытия голоса называли моё местонахождение «чёртовым замком». В комнатах, которые были предоставлены в моё распоряжение, я проживаю и сейчас - № 28 на втором этаже, в крыле, выходящем на Эльбу, к этой комнате примыкает спальня. Другой жилой комнатой я обладал только несколько раз, и то это было из-за проходивших реконструкционных работ. А вот в качестве спальни (о чём я ещё буду говорить) мне приблизительно два года служила отнюдь не предназначенная для меня комната, а камера для дементных, буйнопомешанных больных, расположенная на первом этаже в круглом крыле и числившаяся за номером 97. В первый раз комнаты поразили меня своей скудностью в отличие от довольно элегантно оформленной больницы доктора Пирсона. Следует упомянуть также о том, что примерно целый год из моего окна нельзя было увидеть даль, а сейчас я вижу практически всю долину Эльбы. Тогда перед моим окном росло несколько каштанов, густо усеянных листвой, от которых сейчас осталось только несколько пеньков, каштаны эти закрывали практически всё, так что из окна я ничего не мог видеть из того, что происходило во внешнем мире.

Время моего пребывания в Зонненштайне я могу разделить на два периода, из которых первый, в общем-то, был серьёзным и целебным, хотя иногда ужасным. Он был характерен для моей жизни в последнее время пребывания в больнице Флексига и жизни в больнице доктора Пирсона. А второй период проходил скорее в более или менее обычном (если не сказать «в вульгарном») фарватере. Первый период охватывал примерно один год; второй продолжается ещё и сейчас, в самое последнее время в некоторых отношениях изменился лишь характер вульгарности, которая стала более традиционной. В первый период чудеса по их физическим и духовным проявлениям ещё имели наводящую ужас и страх природу, так что я постоянно был переполнен серьёзными опасениями за свою жизнь, за своё мужское достоинство, а позднее и за мой рассудок. Чудеса второго периода (конечно, чудеса меняли свой характер очень постепенно и не без рецидивов) приобретали всё более и более безобидный характер, чтобы не сказать пошлый, инфантильный, а часто даже отвратительный.

В первый период я ещё был постоянно убеждён, что вокруг меня не реальные люди, а «мимолётно являющиеся». Даже сегодня я не могу это рассматривать в качестве своей ошибки. И даже больше, после того, что я пережил тогда, да ежедневно переживаю и сейчас, я должен считаться с возможностью своей правоты, говоря другими словами постепенно знакомить с так называемыми «забавами над людьми», чтобы забавы, рассматривая их внешне, заставляли задуматься о том, не произошли ли с человечеством какие-либо изменения. Чтобы сделать это более понятным (а эти мысли остаются не до конца ясными и для моего сознания), я вначале представлю то, что происходило в моём внешнем окружении в первый год пребывания в здешней больнице. Из врачей больницы, скорее всего сразу в день прибытия при предпринятом медицинском обследовании моего физического состояния, проводившегося в душевой (на первом этаже), причём использовавшихся инструментов был стетоскоп, я познакомился с правлением здешней больницы, господином тайным медицинским советником доктором Вебером и его ассистентом господином доктором Р., но с обоими только как с персонами. Их фамилии я узнал только случайно спустя один-два года. Эти господа стали посещать меня ежедневно. Кроме них я видел только главного санитара Р. и несколько санитаров (М., Ф.), а также недавно уволившегося Ш. Надзор за мной был прежде всего поручен санитару М.