Ядрена вошь

Глава 1.

Игорь возвращался домой. Прикосновение влажного тепла позднего майского вечера и дуновение легкого ветерка казались ему необратимо враждебными. Короткие взгляды на небо беспощадно открывали ему мерцание равнодушных звезд. Никому в целом свете не было до него дела. Так ему думалось.

«Я несчастный человек, одинокий в этой странной вселенной. Родителей нет, и некому обо мне серьезно позаботиться. Тетка, взрастившая нас с братом, она хоть и родной человек, но настолько далека от понимания меня и моего мира, что между нами пропасть. И что она нам дала? Что у меня есть? Даже девушку не могу приличную найти — нет денег на романтику. Одет отстойно — ношу пиджак и джинсы уже третий сезон, а туфлям вообще сто лет в обед. И никакого просвета. А брат мой, Лешка, дурень, какого поискать еще нужно. Малой еще, и все его в жизни устраивает. Поломает она парня. Дойдет до моего возраста, перерастет подростковые фантазии и погрузится в эту жестокую и бесчеловечную реальность. Зря Лиза старается его воспитывать в старомодном духе человеколюбия и достоинства. На кой ляд ему это нужно? Сколько раз я говорил тетке, не держи ты его в тепличных условиях. Выйдет из тепла, и что? Кердык… А я? У меня вроде начинает получаться приспосабливаться к условиям этого жестокого мира. Правила игры простые: ты мне — я тебе. Необходимо только найти нужных людей и присоединиться к их неписаным соглашениям. Всего и делов. Скоро двадцать три. Надо поторопиться стать на ноги, а то среди тех, кому в силу своей наивности я еще могу быть интересен, уже стариком слыву. Так можно бобылем до пенсии проходить. А там единственное, что останется — найти себе старуху, чтобы каши готовила, да с тонометром помогала».

Завернув за угол своего дома, он наткнулся на дымящую ватагу подростков. Они громко разговаривали, смеясь и выпячивая, кто во что горазд, свои духовные недостатки. Завидев Игоря, ребятня попритихла, и только один рослый паренек в белой бейсболке обратился к нему, подойдя ближе.

— А, Игорёк… — оживился юноша. — Сразу не признал. Курить будешь?

— Отвали, Олежа. Не охота, — буркнул Игорь. Помолчал и добавил: — Мне бы лучше накатить.

— Наташка, что ли, сегодня не подпустила? — хмыкнул тот.

— Да ну её. Тоже мне принцесса. И покраше были, и посговорчивей.

Олежа прищурился.

— Слушай, джинсы не нужны? «Монтана», чистая. Лейблы на месте, коттон — сказка. Все девки твои будут.

— Харэ рот проветривать. Сколько?

— Двести пятьдесят. Или сотня — берёзовыми.

— Бартер возьмёшь?

— Смотря что.

— Часы «Тиссо». Или «Саньо» двухкассетный. Маг бомба — С35. За такой родину продают. Выбирай.

Олежа усмехнулся.

— Не, родину не надо. «Тиссо» пойдёт. На них у меня человек давно глаз положил.

— Кто?

— Фирмовый чел. Ты его не знаешь. Не из вашего дома. В центре живёт. Семь комнат — золото, картины… Прям Третьяковка.

Игорь усмехнулся.

— Познакомь. Не обижу.

— Заметано. Ты меня с Наташкой сведёшь — я тебя к челу направлю.

— По рукам.

Игорь кивнул.

— Я домой. А то тётка сейчас сопли разводить начнёт.

Войдя в подъезд, Игорь сквозь зубы буркнул приветствие вахтёрше — бабе Клаве. Он всегда так её называл. Брат, Алексей, и их мать Лиза величали её куда уважительнее — Клавдией Дормидонтовной.

Та, услыхав его небрежное бормотание, что‑то невразумительно промычала себе под нос. А затем, будучи женщиной отзывчивой и уже в том возрасте, когда молодые мужчины ещё немного волнуют, но куда сильнее тянет вязать, сидя на канапе перед орущим на всю ивановскую телевизором, время от времени кивая подбородком в макушку кота, спящего на коленях, всё‑таки решила блеснуть остатками педагогического мастерства.

— А что же это вы, молодой человек, изволите хамить женщине, которая в несколько раз старше вас? Извольте исправиться.

Игорь опешил. Во‑первых, ему было непривычно, что к нему обращаются на «вы»: вокруг все давно и бесцеремонно тыкали друг друга. Во‑вторых, мало кто в принципе отваживался выказывать ему недовольство вот так — прямо, в лицо. Особенно ему, такому многообещающему, пусть пока ещё и ничего толком не достигшему.

Он уже собирался ответить грубо, но, вспомнив, что живёт в элитной московской высотке, где обитает то профессура, то маршалы, то какая‑то ещё богема, счёл разумным сдержаться и формально соблюсти приличия. Всё‑таки уровень обязывает.

Игорь развернулся на сто восемьдесят градусов, так, чтобы бабе Клаве было отчётливо видно то место, которым он выразил своё почтение, нарочно его оттопырил, гордо вздёрнул нос к огромной хрустальной люстре парадного и, высоко задирая ноги, звучно зашагал к лифту. Легко ли маршировать с отчаянно отвисшим тылом?!

Баба Клава была женщиной образованной и интеллигентной, а потому решила снисходительно отнестись к ребячеству молодого человека. Она молча, с искренней жалостью, проводила Игоря взглядом до лифта. В её глазах не было и тени осуждения — лишь сочувствие и уверенность, что подобным вызывающим поведением он наказывает прежде всего самого себя.

Жизнь потреплет — научит, — привычно мелькнуло у неё в голове.

На этаже у двери его уже караулил Лёшка. Он сидел у окна и ждал, а завидев Игоря ещё во дворе, поторопился выйти в подъезд, чтобы перехватить брата и поговорить с ним по душам — без материнских ушей.

— Где был так поздно? — Лёшка вскочил ему навстречу. — С утра ушёл и только сейчас приполз. Ты вообще понимаешь, что натворил?

— Отстань.

— Не «отстань»! — Лёшка повысил голос. — Мама чуть с ума не сошла. Она всех обзвонила. Всех! Тебя никто не видел. Даже Иванченко с Андрюхой — прикинь?

— И что? — Игорь криво усмехнулся. — Какая она нам мать…

— Не смей! — Лёшка шагнул ближе. — Только попробуй так ещё раз сказать. Она тобой живёт, слышишь? Всем ради тебя жертвует!

— Да ладно тебе… — отмахнулся Игорь. — Перестань.

— Перестань?! — Лёшка побледнел. — Ты сейчас реально нарвёшься. Я тебе врежу, плевать, что ты старший.

Игорь ничего не ответил. Просто отодвинул Лёшку плечом и прошёл в квартиру.

Через минуту из комнаты вышла Лиза. — Хватит, — сказала она устало. — Не надо. Пожалуйста.

— Мам, ты слышала, что он сказал? — Лёшка обернулся к ней.

— Слышала, — кивнула она. — И тем не менее, мордобой не самое лучшее средство воспитания ослов.

Лёшка опустил глаза и попытался что-то сказать в ответ.

— Он просто… — начал он и не договорил.

Алексей невольно улыбнулся: она ещё и шутит. Не поддаться этому было невозможно — на лице Лизы появилась тёплая, неподдельная улыбка. Он понимал, чего она стоила, но иного от неё ждать не приходилось. Лиза никогда не ругалась и не делилась с ними своими тревогами, оберегала от всего дурного так естественно, словно это не требовало никаких усилий. Для неё они оставались детьми — теми самыми цветами жизни, которые по жестокой случайности слишком рано лишились родителей.

Им нужна была семья. Простая, надёжная — с теплом и заботой. И Лиза, единственная из родных, кто откликнулся, приняла это решение сразу, без колебаний. По‑другому она просто не смогла бы.

Молодая, способная, образованная, Лиза уверенно выстраивала карьеру и всего добивалась сама. Таких людей в то время ещё ценили. Работая среди профессионалов и порядочных людей, она быстро заслужила признание, и именно в тот год, когда случилась трагедия, её назначили заместителем директора одного из крупных московских заводов. Открывались перспективы, но ни на миг она не задумалась о собственном удобстве. Решение было принято быстро и бесповоротно. Перед ней встали две сложные задачи — оформить опеку над детьми и одновременно разобраться с работой. И обе она приняла как должное.

Все управление завода хлопотало об усыновлении и делало все возможное, чтобы одинокой женщине государство разрешило растить двух маленьких его граждан. И месяца не прошло, как вопрос был положительно решен. Глава комитета госопеки Мосгорисполкома прониклась ситуацией настолько, что сама стала ходатайствовать перед вышестоящим начальством. Некоторые партократы сопротивлялись. Что такое малыши, они слабо помнили. Знали наверняка только то, что дети – это статистический материал, статья в отчётности для политбюро. И только напористость этой самой главы и ее постоянное напоминание решакам о том, что в стране советов все лучшее – детям, помогли разрешить проблему. Иногда той казалось, что дай каждому из этих номенклатурщиков преклонных лет по погремушке, все проходило бы гораздо быстрее и без особых препятствий. Ну что могло быть важнее и забавнее для таких важных особ, чем переливы незамысловатого инструмента?!

Решение вопроса с работой с её стороны нашлось ещё быстрее. Лиза без колебаний пришла к выводу, что в сложившейся ситуации лучше всего уволиться. Даже небольшое детское пособие её не останавливало — всё это было вторично.

Директор предприятия рыдал, получив заявление об уходе от такой ценной сотрудницы. Кто мог заменить её — честную, справедливую, умницу‑профессионала, находившуюся на своём месте в должности его заместителя?! Рвач и стяжатель, который пойдёт по головам и вырвет кусок из чужой глотки? Директору было больно. И помочь ей хотелось.

Посоветовавшись с другими руководителями организации, он поддержал новоиспечённую маму и двух её малышей. Лизе — на особых условиях, впервые в истории завода — предложили работу на дому, всего на три часа в день.

Жить они стали в квартире, где когда‑то обитала семья брата. И пусть всё вокруг напоминало о трагедии и о людях, которых уже не вернуть, деваться им троим было некуда. Идея перевезти детей к Лизе в малосемейное общежитие казалась абсурдной. Там соседствовали самые разные люди — и праздные, и серьёзные. Первые не жаловали вторых, поэтому в коридорах и на лестничных клетках всегда стоял табачный дым, а на полу было грязно. Жуткие серо‑буро‑козюлистые стены пугали не только детей, но и взрослых. По вечерам в отдельных блоках поднимался откровенный гам, а некоторые этажи не засыпали до утра, держа в напряжении жителей остальных частей дома. Сюда нередко наведывались сотрудники милиции.

Общежития, коммуналки и отсутствие отдельного жилья прочно насаждали в людях пренебрежение к личным границам и искажали само понимание частной собственности. Всё это портило москвичей и других граждан социалистического рая, а жилищный вопрос превращал их в безнадёжно потерянных рабов строительных конструкций.

Этот период жизни Лизы был во всех смыслах поворотным — многое изменилось или просто перестало существовать: разрушились все ее планы по восхождению к служебным олимпам, и одновременно прекратилась скудная и ничего не обещающая личная жизнь с человеком, который хоть и являлся постоянным кавалером, но, увы, был приходяще-уходящим. Мужчина состоял в браке, и как водится, что-то менять в своей жизни в пользу создания новой семьи он не собирался. Лиза любила мерзавца, не понимая, что тот того не стоил. И только став неожиданно мамой, осознала, что та самая любовь примитивна, а предмет ее воздыхания — всего-навсего мускулистым кобелем.

Одновременно она пришла к выводу, что ни один мужчина из всех тех, кто когда-то с ней оказывался рядом, не должен был занимать ее внимание. На личную жизнь требовались время и энергия, и не меньше, чем на детей, и посему она посвятила себя двум мальчикам, которые в ней нуждались. Тем более, что ей по жизни попадались не очень такие из себя представители сильного пола. Видные, привлекательные, но, увы, либо женатые, либо далекие от духовного великолепия.

Так все точки были расставлены. Выбор был сделан — осознанно и без сожалений. Лиза выбрала семью и двух мальчиков, которые в ней нуждались, и с этим решением она жила спокойно.

Глава 2.

В своей комнате Игорь лежал на спине, уставившись в пустоту, которой, впрочем, не было — темнота давила, словно живая. Руки, сцепленные за затылком, уже затекли, но он не замечал этого. Мысли снова и снова возвращали его в прошедший день, беспощадно прокручивая каждую сцену, каждое слово. Он разбирал себя по частям. Какие‑то поступки вызывали необратимое отвращение — от них хотелось отвернуться, стереть их, как грязное пятно. Он корил себя, злился, в запале мысленно клялся всё изменить, стать другим. Но тут же находились оправдания. Обстоятельства. Давление. Среда. Мир представлялся ему единым, плотным сгустком зла — слепым, тяжёлым, враждебным. Казалось, он навалился на Игоря всей своей массой, не оставляя ни шанса, ни выхода. Вселенная, как ему думалось, была к нему жестоко и намеренно несправедлива.

И вот мысли нащупали самое уязвимое место – семью. Сердце сжалось. Теперь было невозможно отрицать очевидное: он говорил с братом грубо, почти жестоко. Незаслуженно. Лёшка… Брат точно не был тем, на ком стоило срывать свою злость. Лиза… От одного её имени внутри словно что‑то вспыхнуло и укололо – резко, больно. Мысль о ней врезалась в сознание, как игла, и Игорь резко повернулся на бок, будто пытаясь стряхнуть её вместе с прежним положением тела. Казалось, стоит лишь изменить позу – и боль отступит. Но игла осталась. Она возвращалась снова и снова, впиваясь всё глубже, не давая покоя, не позволяя спрятаться. Игорь резко сел, а затем вскочил с кровати, как будто движение могло спасти его от самого себя.

Не движение, а свет, проникающий в комнату снаружи, — тихий, холодный свет ночного города – постепенно успокаивал его. Он подошёл к большому окну. За стеклом были видны огни улиц: внизу, пусть и не так бурно, как днём, продолжала течь жизнь. Игорь стоял, выпрямившись, и смотрел, как по дорогам скользят яркие точки фар, исчезая и появляясь вновь. Ритмичная смена цветов светофоров на перекрёстке сначала действовала умиротворяюще. Казалось, в этом повторяющемся порядке есть нечто надёжное, устойчивое. Но вскоре он заметил сбой: два светофора переключались несинхронно. Зелёный вспыхивал там, где мгновение назад должен был загореться красный. Этот небольшой, почти незаметный разлад вдруг напугал его, словно наглядно подтверждая мысль о том, что даже в устроенном мире нет настоящей гармонии – лишь хрупкая видимость порядка.

Ему хотелось верить, что защита от жизненного диссонанса всё‑таки существует. Что она — в семье, в её простых правилах, в живом, бережно удерживаемом тепле. В умении слышать друг друга и сохранять равновесие, когда всё вокруг норовит рассыпаться. Осознание этого неожиданно придало ему сил. Мысль возникла чётко и требовательно: надо действовать. Исправить сказанное. Признать ошибки. Не делать вид, что их не было.

Молодой человек взглянул на часы. Было ещё не поздно. Он знал: дома не спят. И вдруг отчётливо почувствовал — его ждут. Не упрёков и выяснений, а простых слов. Разговора. Извинения. Только после этого день сможет закончиться, и близкие ему люди со спокойной душой лягут спать.

Он подошел к двери комнаты Лизы и тихонько постучал.

— Войдите, — тихо сказала Лиза. Ее голос щедро распространял тепло.

— Добрый вечер, — Игорь помедлил у двери. — Я сегодня задержался. Он вздохнул и посмотрел на неё внимательнее. — Прости меня за резкость. И… за то, что заставил волноваться.

Мать слушала сына молча, почти не дыша, улавливая знакомую, несколько тревожную напряжённость в его голосе. Она знала этот момент — так он говорил и в детстве, когда собирался признаться в чём‑то важном и трудном, когда слова давались ему с усилием. Она чувствовала: вот‑вот он решится сказать то, что долго носил в себе. Поэтому не спешила и не перебивала. Просто ждала. Давала ему время и тишину — как когда‑то давно, понимая, что для сына сейчас важнее всего знать: его слышат и принимают.

— Иногда я слишком увлекаюсь своими делами и забываю о самом важном, - наконец добавил Игорь тише. — А ты этого не заслуживаешь.

Произнося свою речь, парень заметил, с каким невозмутимым спокойствием его слушала Лиза, будто вникала в каждое слово. Внимание его привлекла и одна важная деталь: Лиза сидела в кресле под торшером, погружённая в мягкий свет, и держала томик Достоевского. «Братья Карамазовы». Совпадение? «Отчасти символично», —мелькнуло у него, — «хотя нет… там всё куда более запутано, и отношения гораздо сложнее».

Игорь послушно сел на пол, скрестив перед собой ноги.

— Сынок, — обратилась к нему женщина, осторожно поглаживая его по голове, — ты хороший человек. Я уверена, что все люди хорошие.

— Разве?

— Да. Просто человеку иногда нужно помочь раскрыть свою лучшую сторону. А она у него обязательно есть.

— На это нужно время. И много усилий.

— А кто сказал, что в жизни что‑то бывает лёгким или быстрым?

— Прости меня за всё, — неожиданно сказал Игорь. Он прижался головой к ногам Лизы и, помолчав, продолжил: — Я был… хотя нет. Я и сейчас во многом не прав.

Он тяжело выдохнул.

— До сих пор не могу назвать тебя матерью. И это несправедливо. Ведь именно ты растишь нас с Лёшкой с самого детства.

— Дурачок мой маленький… — тихо сказала она. — Разве я могу обижаться на тебя после всего, что ты… что вы с братом пережили?

— Не называй меня так, — Игорь поморщился. — Мне тяжело это слышать. Я вообще‑то без пяти минут дипломированный специалист консульской службы, а тут такое…

Она едва заметно улыбнулась.

— Хорошо, не буду. Хотя ты зря думаешь, что в этом есть что‑то унизительное. Когда‑нибудь ты будешь вспоминать эти слова и даже скучать по ним.

Она помолчала, словно собираясь с мыслями.

— Нас с твоим отцом мама тоже так называла. Обнимала, журила — с любовью. А мы тогда злились, ёжились: мы же взрослые, как так можно?

Голос её стал тише. Она немного поморщилась и слегка качнула головой, выражая тем самым глубокое сожаление.

— А сейчас… я бы всё отдала за то, чтобы снова услышать от неё: «дурочка моя маленькая».

— Скажи, почему мир такой несправедливый к людям?

— Всякий мир, и он скорее непонятный для тебя, чем отвергающий и зловещий. Просто в него надо постараться достойно войти. И от того, как ты в него вступишь, зависит то, как он тебя примет, и в какой его части ты сможешь найти себе подобающее пристанище.

— Почему тогда столько зла и несправедливости вокруг?

— Например?

— Иванченко Толика — девятнадцатого по успеваемости, да ещё и без языка — уже отправляют на стажировку в Японию. А мы с Андреем Стаховским — два лучших студента потока.

— Не соглашусь с тобой. Толик — хороший парень, целеустремлённый. И потом, вы с Андреем пока только учитесь. А он, кроме учёбы, ещё и комсомольский вожак на курсе.

— Он не вожак. Он подпевала. Просто хорошо знает, кому угодить и с кем держаться.

— Он же с вами дружит.

— Это не дружба, — отрезал Игорь. — Скорее общение. Мы с Андрюхой учёбой живём, спортом. А он — показухой и разговорами о любви к комсомолу, которая ему до лампочки.

Игорь немного помолчал и усмехнулся.

— Он всегда лезет наверх. С детства понял: надо драть все когти и вырываться туда, где всё схвачено, где свои правила. Где можно больше, чем другим. Главное —чтобы не как у всех.

— Надеюсь, ты не собираешься, как сам выражаешься, когти драть.

— Как же я могу? — усмехнулся Игорь. — У меня ведь нет дяди‑замминистра.

— А при чём здесь министр? Я тебя не понимаю.

— Это же трамплин наверх.

— С такого трамплина больно падать, — спокойно сказала она. — Я сама не летала, но видела, как падали другие. Не дай Бог никому. Потому и говорю тебе: делай всё сам. И вершины покоряй тоже сам — без всяких трамплинов.

— Вот я и делаю, — упрямо ответил он. — Покупаю вещи, перепродаю. Хочу стать мужчиной, которого уважают другие мужчины. И… да, это тоже важно — чтобы был успех у женщин.

Она внимательно посмотрела на него.

— Что‑то я не замечала вокруг тебя толпы девушек, — сказала она мягко. — И главное — ты ошибаешься в самом начале. Деньги сами по себе уважения не приносят. Возможно, ты привлечёшь женщин определённого рода. Но, поверь, от таких невест Господь пусть тебя убережёт.

— Как всё вокруг консервативно и несовременно. Посмотри внимательно.

— А что именно тебя так не устраивает?

— Парады — одна показуха. На мавзолей взбираются «грибки», а под их шляпами такие дела, что тем, кто марширует со знаменами, и в голову не приходит: вся эта система — вымысел. Деление простое — кто хапает, и кто выживает.

— В твоих словах есть правда, — спокойно ответила она. — Но не всё так однозначно. Я бы не делила мир только на хищников и жертв. Между этими крайностями есть люди. И их немало.

Она выдержала паузу.

— Я понимаю твою горячность. Это возраст. Но есть порядочные, интеллигентные люди. Тот же мой директор. Или я. Мы никому не обязаны, и при этом не нищие — ни душой, ни в обычном смысле.

— Возможно. Но я в Японию не еду. И Андрюха не едет.

— У каждого своя жизнь. Не завидуй наглости и сомнительным способам. Главное — сохранить в себе человека. Цени людей, и к тебе потянутся именно такие, которым ты будешь по‑настоящему нужен.

Она сказала это без нажима.

— Твой путь будет не самым быстрым. Может, не таким ярким. Зато — надёжным. А это куда важнее.

— Тебе не кажется, что со своими старинными взглядами ты просто не вписываешься в современную жизнь? И нас с Лёшкой всё время пытаешься направлять.

— Не кажется, — спокойно ответила Лиза. — Мир держится не на моде и лозунгах, а на простых человеческих вещах. И ты с ними знаком с детства. Сначала через родителей, потом — через меня.

— Низкий вам за это поклон, — не без легкой усмешки произнес Игорь. — Только жить на этом не получится.

— Не хлебом единым жив человек, — тихо сказала она. — Эти вещи нужны не для заработка. Они для того, чтобы оставаться человеком, взрослеть и делать выбор, за который не будет стыдно. А работа… дело… слава… они приходит следом.

— Я не могу столько ждать. Мне нужно многое уже сейчас.

— Не торопись жить. Всему своё время.

— Ты меня не понимаешь.

— Я очень стараюсь, поверь…

Игорь опустил голову и умолк.

Лиза выдержала небольшую паузу, словно принимала решение, а затем сказала:

— Сходи, пожалуйста, к брату. Поговори с ним. Он за тебя переживает. Думаю, он ещё не спит и ждёт вашего разговора.

Глава 3.

Алексей был в своей комнате. Там он тихонько, затаившись в кресле под тёплым светом торшера, увлечённо читал и выглядел при этом совершенно серьёзным. Его глаза стремительно пересекали строчки свежего выпуска журнала «Авиация и космонавтика». Казалось, ничто не могло его отвлечь.

Игорь бесшумно и с лёгкой опаской — а вдруг брат уже спит? — приоткрыл дверь комнаты. Ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Книжный шкаф полностью загораживал обзор, поэтому ему пришлось сделать несмелый шаг вглубь, чтобы разглядеть происходящее.

Перед ним возникла фигура, скорее напоминавшая сидящую статую, чем живого человека. Изваяние неподвижно покоилось в кресле, и только быстрое порхание глаз выдавало в нём живое существо. И не просто существо, а самое родное — брата.

Алексей ничего не замечал вокруг. Он находился в иной реальности — там, где существовали инженерные решения современных авиаконструкций. Ему не было никакого дела ни до кого, ни до чего. Игорь не знал, как правильнее отвлечь его от столь увлекательного занятия.

Раздумывая, он успел внимательно рассмотреть вселенную, в которой жил его ближайший родственник. Перед ним предстала просторная комната, которую он видел так много раз, но никогда не рассматривал осознанно. Справа от входа стоял большой книжный шкаф с разноцветными обложками и не менее притягательными названиями.

— Какой разброс: от Чосера до Циолковского… И Платон тут же… И Льюис Кэрролл, — отметил он про себя.

Но больше всего его поразил контраст между детскими поделками из пластилина на одной из полок и тяжёлой боксёрской грушей, висевшей в дальнем углу комнаты рядом с аккуратно застеленной кроватью.

Не менее примечательным оказался и плюшевый мишка ростом в полметра, восседавший на маленьком стульчике со спинкой между письменным столом и секцией орехового цвета. Этот атрибут детства передавался в семье Соболевских из поколения в поколение. Как же можно было о нём забыть?!

Игорь подошёл ближе к креслу, присел на корточки, взглянул на обложку журнала, удивлённо, почти восхищённо наморщил лоб и наконец заговорил:

— Давно увлекаешься?

Алексей, не отрываясь от чтения, лишь слегка замедлив бег глаз по строкам, пожал плечами. Он и сам не помнил, когда впервые заинтересовался столь серьёзными вещами.

Игорь не стал останавливаться:

— Тебе правда это нравится?

—Ты для этого пришел? Или это дипломатический ход зайти издалека и, опираясь на склонности собеседника, начать выстраивать многоходовки?

— Ого… да ты и в этом силён. Я, кажется, многое в жизни пропустил.

Игорь замолчал. Его не отпускала мысль о том, что в потоке бесконечно сменяющихся событий он почти не замечал, что происходит с самыми близкими — прежде всего с братом. Что пора уже входить в мир тёти и брата, не выпадать из него. А то, глядишь, и безнадёжно отстанешь от поезда, идущего ровно и уверенно.

Алексей заметил затянувшуюся паузу. Подумал, что встречать дружелюбные намерения враждебно — не слишком прилично, оторвался от журнала и поднял глаза. Он понимал: Игорь зашёл не из праздного любопытства. Разговор обещал быть откровенным.

— Садись, — предложил он, пододвигая стул.

— Как ты смотришь на то, чтобы сходить в спортзал и заняться каратэ вместе?

— Я бокс немного практикую.

— Одобряю. Но дома, в одиночку, — совсем не то.

— Мне хватает.

— Пока. Потом появятся девочки, шуры‑муры. Придётся провожать, гулять вечерами. Надо уметь постоять не только за себя, но и за ту, кто рядом. У нас в городе с этим… не всегда спокойно. Хулиганы цепляются. А ещё ваш возраст — любят стенка на стенку, дворами, районами.

— Ни разу не видел.

— Это не значит, что этого нет.

— А смысл?

— Логики — никакой. Тут согласен. Но всё не просто так делается, не ради удовольствия, это точно. Какой вообще кайф в том, что людям по вечерам страшно на улицу выходить?

Не найдя, что ответить брату, Алексей скромно пожал плечами

— Могу предположить, — не унимался Игорь, — что среди подростков это что‑то вроде преклонения перед хулиганами и уголовниками.

— У меня другие авторитеты.

— Таких, как ты, много. Но и тех — немало. Сам видел. Их даже милиция не в силах разогнать. А мне однажды вообще показалось, что менты с ними заодно: не просто не пытаются утихомирить разгорячённые толпы, а наоборот — направляют, подсказывают, где и как лучше устроить побоище.

Игорь помолчал, словно подбирая слова, а затем продолжил.

— Время сейчас такое. Двоемыслие. Думаешь так, как тебе велят. Тебе говорят, в какой замечательной стране мы живём. Где всё по справедливости, где у всех равные права и возможности. А потом ты сталкиваешься с другой реальностью — где не все равны и где со справедливостью туго. И сознание будто раздваивается: оно удерживает сразу две картины мира. Мы верим, что при социализме нет роскоши, и одновременно знаем, что в отдельных домах стоят золотые унитазы и малахитовые мыльницы. У большинства людей зарплаты хватает на колбасу и кильку в томатном соусе, а для одних апельсины — с боем в очередях, для других — их привозят прямо к подъезду на чёрной «Волге». И всё это помещается в голове сразу. Варится одновременно. Вот такая она, брат, каша с тушёнкой.

— Не замечал, — тихо сказал Алексей.

— Потому что жизни мало видел. За апельсинами не стоял. Тётка тебя бережёт — сама по магазинам мотается. А если бы ходил, увидел бы, как дородные продавщицы гастрономов, опухшие от «недоедания» до килограммов этак ста тридцати, торгуют товаром из‑под полы.

— Как это?

— Да очень просто. Подавляющее большинство продуктов и товаров в стране — дефицит. Его прячут: в подсобках, по квартирам. И держат там до тех пор, пока не приходит «нужный» человек — тот, кого требуется задобрить, или тот, кто готов выложить солидную сумму.

— А что значит «нужный»?

— Свой. Страну ещё при царе Горохе поделили на своих и чужих. Большевики, одолев прежних хозяев жизни — тоже, кстати, тех ещё дельцов, — просто встали на их место. Стали заправлять порядком, отгораживаясь от остальных привилегиями и материальными благами. От таких чужаков, как мы с тобой.

Игорь усмехнулся, как бы пытаясь подзарядиться для продолжения.

— Они нас боятся. Не сказать чтобы очень, но боятся. А по‑настоящему — таких же, как сами, и тех, кто их крышует, то есть опекает. Вместе со своими опекунами они живут не по законам, которые придумали для нас, а по понятиям. Как на зоне.

— Например?

— Например, там существует негласное правило: выигравший отдаёт процент в «общак», независимо от того, что именно выиграно. Так и здесь. «Свои» придумали правила существования, и всё зависит от того, кто именно держит власть. За саму власть и за доступ в круг «своих» идёт жестокая борьба.

— Криминальных элементов?

— Ни в коем случае. Наверху — строгая иерархия. Своя вертикаль власти и доступа к средствам производства: цари, князья, вассалы… ну и мелкая шалупонь. Вот уж где действительно работает диалектика — единство интересов и постоянная борьба между собой за самые тёплые места под солнцем. Марксисты‑ленинисты называли это законом. А какие там законы? Простые понятия, нигде не писаные. По ним живёт и криминальный мир. Только уголовников настоящие власть имущие держат на расстоянии — прибегая к их услугам лишь время от времени: для улучшения качества собственных рядов, селекции, прореживания… ну и для устранения конкурентов. Интересы криминала и верхушки, в общем, не совпадают. Но перейти из верхушки в криминал — легко. Обратно — никогда. Тоже, между прочим, понятие.

— Ты наверняка слышал, — продолжил он, — как недавно сняли с поста министра внутренних дел некого Щёлокова. Шестнадцать лет он эту должность занимал и всё это время исправно выстраивал систему жизни «по понятиям». Противостоял ему не менее жуткий конструкт — КГБ. Он был не лучше ментовского, просто иной. И долгое время чекисты не могли выбить почву из‑под ног у эмвэдэшников. А потом началось громкое дело директоров крупнейших гастрономов — Елисеевского, Новоарбатского, Смоленского, гастронома в ГУМе. В итоге, чтобы убрать Щёлокова и тех партийных «царей», что стояли за ним, директора Елисеевского, Юрия Соколова, расстреляли по приговору суда.

Игорь вздохнул.

— Только всё это оказалось тщетно. Спрут был слишком велик. Его не победить ни снятием министра, ни показательной расправой над отдельными барыгами.

— Одного пустили в расход… а с остальными что? — спросил Алексей.

— Посадили. И сроки дали немалые. А к власти в итоге пришли гэбэшники. Только система никуда не делась. Коррупция осталась. Чёрный рынок просто пережил очередную кадровую перестановку. Поменялись цари, перегруппировались князья. Вассалы и шалупонь остались почти теми же.

Он помолчал и добавил:

— Все они — воры и мошенники. У многих руки по локоть в крови. Но перед законом — чисты. Именно они, прикрытые неработающей плановой экономикой, и создают дефицит, чтобы приумножать своё и без того сказочное богатство.

Вот тебе и страна социализма и всеобщего равенства. Эти верховные коммуняки — такое же мировое зло, как и капитализм на Западе, который они так яростно клянут с экранов. Только их заграничные коллеги хотя бы не убеждают народ в святости его нищеты.

— Вот ты говоришь про дефицит. А дома при этом всё есть.

— А ты знаешь, каким трудом это достаётся?

— Не понимаю. Разве наша плановая экономика — не мировое чудо?

— Не могу сказать за весь мир — я его не видел. Как и ты. Как и подавляющее большинство наших людей. Железный занавес хорошо помогает верхним убаюкивать нас сказкой об исключительности социальной и экономической жизни в Союзе. Но выходит как‑то нелогично: у нас всё, якобы, замечательно, вся страна — сплошной дефицит, где нормально есть полезные продукты и носить качественную одежду удаётся немногим. А там, где «плохо» — откуда к нам и поступают товары и харчи, за которыми народ гоняется по бесконечным очередям, — всего этого, выходит, в достатке. Раз ещё и с нами делятся. Согласись, противоречие налицо.

Алексей с подозрением уставился на брата, прищурившись, словно стараясь уловить на его лице хотя бы намёк на иронию. Но Игорь был совершенно серьёзен. Единственное, что отражалось в его взгляде, — отчаяние. Скорее из жалости Алексей поспешил поддержать брата и попытаться вселить в него хоть каплю оптимизма.

— Верный курс партии делает нашу экономику передовой, — произнёс он с расстановкой. — И поэтому советский народ счастливо живёт в полном достатке.

— Ты лет на десять ошибся, — усмехнулся Игорь и небрежно махнул рукой. — Заученные речи Брежнева на очередных съездах КПСС давно протухли.

— Неправда. Это сегодня Игорь Кириллов радостным голосом провозгласил в программе «Время».

— Дал установку на счастливую жизнь. Мантры внедряет. А что ему ещё говорить? Скажи он правду вечером — ночью за ним приехала бы спецмашина, и с ним бы разобрались.

— Кто?

— Известно кто. Отличные спецы из школы людоедов имени Железного Феликса.

— Пресловутые гэбэшники?

— Именно. Сначала доставляют инакомыслящего на Лубянку. Если после пыток человек оказывается сговорчивым — отправляют в Лефортово. Если нет — превращают в овощ галоперидолом, в психушке общего или среднего типа. Наша наука постаралась — вырастила целую отрасль: карательную психиатрию.

— Жутко… Но тогда как объяснить, что у нас полный холодильник?

— Там не всё — только самое необходимое. Его «достаёт» тётка. Встаёт ни свет ни заря, бежит перед работой в гастроном записываться в очередь за колбасой и мясом. А потом — уже в разгар рабочего дня — несётся туда же, чтобы успеть на сверку списков.

Отоваривать простых смертных начинают, как правило, часа в три — сразу после обеда. До этого в подсобках идёт делёж райского нектара для своих. Чтобы никого не забыть и всё правильно «побухучетить». Там, братишка, целая наука.

И вот когда всё подбито и распределено — каждому, что называется, по потребностям…

— Так это же коммунизм получается.

— Да. Но только для своих. Для самоизбравшихся и дорвавшихся.

— А что остаётся остальным?

— Остатки. Их и выбрасывают ошалевшим в очередях убогим людишкам — аккурат после сытного обеда. И это не только продуктов касается. Книги, например, тётка покупает у частников — по десять рублей за штуку, тогда как в магазине им цена — два пятьдесят. Секция в гостиной — югославская, импортная. За ней она гонялась месяцами, а в итоге переплатила пятьсот рублей частнику, «своему», который взял её по розничной цене — из‑под прилавка. Я на восьмое марта дарил своей девушке французские духи. Знаешь, как они мне достались?

— Откуда? Ты ведь не делишься секретами.

— Я потихоньку вхожу в отряд мелкой шалупони. Трудно, но не безнадёжно. Покупаю, продаю — пока верхние позволяют. Главное нащупать жилу и встроиться.

— Тебе бы в коммунисты пойти. Там тебе быстро объяснили бы, что всё это не по‑советски.

— А кушать будем мой партбилет? Или в магазине расплачиваться значком с серпом и молотом?

— Мне кажется, ты всё это утрируешь.

—Это жестокая правда. Сегодня меня, кстати, отшила Наташка. Девчонка из обычной советской семьи: мать — швея, отец — инженер. А мечты — одна другой краше. Сначала ей нужны французские духи два раза в год. Потом — штроксы и шубка. Без итальянских сапог и импортной косметики она, видите ли, не красавица. Магнитола «Грюндиг» — само собой. А в финале — кольцо с брюликами.

Сегодня она озвучила и вторую часть программы: белая «Волга», отдельная квартира на Садовом, муж‑дипломат с перспективой работы за границей — желательно в неприсоединившейся стране. А вишенка на торте — работа в «Интуристе», чтобы часть зарплаты выдавали чеками в «Берёзке».

Из всего списка мне светит разве что роль «мужа‑дипломата». Да и то — если помогут сверху. А для начала надо окончательно прописаться в шалупони. Меня обещали связать с одним человечком… Есть ещё шанс выйти на мясника.

— «Мясник» — кликуха?

— Нет. Разрубщик мяса из гастронома на Смоленской.

— Так его же взяли.

— Директора взяли. Чувствуешь разницу? Сажают князей — тех, кто карты в колоде тасует. А настоящих дельцов кто тронет? На них вся система держится. Они — мозговые центры. Просто масштабы не те.

— Давай закроем тему. Хочется помыться.

— А мне блевать хочется от всего этого.

— Какой‑то сюрреализм.

— Именно. Плюс психиатрия. Шизоидное раздвоение сознания: вымышленный мир советского изобилия — как ширма, и за ней — уродливая реальность, в которой мы вынуждены жить. Ладно, брат… не буду тебя раньше времени расстраивать. Может, нам просто не повезло с поколением. Может, к твоим двадцати трём придут новые коммунисты и разберутся со всем этим — и с шпаной, и с хапугами, и с коррупцией, и с двоемыслием.

— Мне жаль маму. Ей тоже досталось.

— Её жизнь состоялась. И она это понимает. Сработал советский закон: трудом — обезьяну в человека, соцтрудом — человека в лошадь. Выносливость, быстрота и неприхотливость делают конягу ценным рабочим. Лошадям, правда, не платят…

— Не смей так о Лизе. Она — святая женщина.

— Всё‑всё, не кипишуй. Читай и грезь, пока можно. Ты правда в космонавты метишь?

— Хочу стать военным лётчиком. Как дядя Коля.

— Он погиб. А жена его вскоре вышла за отставного генерала и теперь припеваючи живёт в Жуковке. О нас и вспоминать не желает.

— Мы его помним. И мама, и ты. Мы ездим к нему на могилу.

— Да. Он был порядочным человеком и честным офицером. Таких командиров я в армии почти не встречал.

— Поэтому я хочу идти по его стопам. Чтобы стать настоящим военным, нужно много учиться. Вот я и стараюсь — сверх школы.

— Уважаю. Ну так как насчёт карате со мной и Андреем Стаховским?

— Принимается. Когда?

— В среду. В шесть вечера

Глава 4.

В тот же вечер в квартире в другой части самого сердца советской столицы шла игра в бридж. За столом в гостиной — три женщины и двое мужчин, принадлежащих к разным возрастным группам; на каждом лице — выражение, размягчённое обильным ужином. Они почти безэмоционально назначают контракты по взяткам разных мастей и козырям.

Самая младшая из играющих — Ирина — более оживлена, чем партнёры. В её ли шестнадцать лет впадать в полудрёму после тарелки ягнячьего каре с томатами-гриль и картофельным муссом, приправленным апельсиновым соусом?! Её сестра, Кася, которая на целых десять лет старше и, совершенно несправедливо, кажется Ирине дамой среднего возраста, лишь изредка произносит междометия и на всё происходящее смотрит вполглаза.

Касю справа возвращает к бодрствованию тридцатилетний здоровяк Тадеуш — её мужчина, с которым она живёт в гражданском союзе. Тот своей левой рукой, а иногда и ногой, время от времени теребит партнёршу. После каждого такого акта поддержки Кася возвращается в полное сознание и даже входит в раж. При всём своём остром уме, несмотря на впадение в сонное полубредовое состояние, она уже смогла выиграть две партии.

Напротив Ирины сидит их мать — Анна. Красивая женщина с ухоженными волосами и моложавым лицом, которые никак не выдают её сорокавосьмилетнего возраста. Она изредка позёвывает, но дело знает и бдит, чтобы не отставать в игре. Играть она не умеет, но тщательно пытается это скрыть. Всему её окружению совершенно очевидны её не слишком выдающиеся способности к игре, равно как и неудачные попытки напустить туману.

— Вы уж делайте свои заявки как-нибудь — что вы, корову проигрываете? — посреди затянувшегося молчания вдруг выдала мать семейства, побуждая остальных игроков к действию и в то же время отвлекая внимание от своей особы. — За ужином все были значительно смелее — целых пол-ягнёнка проглотили на здоровье.

— Позволь нам самим принимать решения, дорогая, — раздался отрезвляющий комментарий Алекса, или Александра, как его часто называли близкие, — отца семейства, который в тот год готовился отметить свой полувековой юбилей.

— Ах… увы… — просопела сквозь полудрёму Кася.

Получив очередной лёгкий штуршок ногой со стороны своего суженого, она наконец очнулась и достаточно громко выразила недовольство раскладом карт и заявками соперников.

— Ядрёна вошь… Что за раздача? Как вы играете?!

Анна от этих слов едва не подскочила на месте и взмолилась:

— Матка Боска, образумь моё дитя, — произнесла она нарочито громко.

Александр резко повернулся, чтобы посмотреть на выражение лица жены и понять, всерьёз ли она возмутилась Касиной фразой и считала ли её низкопробной. Убедившись, что Анна совершенно серьёзна, он решил внести свою лепту в корректировку поведения старшей дочери.

— Откуда ты понабралась таких заугольных метафор?

— Простите меня, неожиданно вырвалось, — окончательно проснувшись, искренне извинилась Кася.

Ирина решила поддержать сестру, считая совершенно несправедливым бранить только одного члена семьи, тогда как к ненормативной лексике время от времени прибегали и остальные обитатели дома.

— Что вы все напустились на человека?! Что она такого сказала, чего вы сами не знаете? И зачем притворяться?

— Ты ещё молода, — изрекла Анна, — и даже не подозреваешь, что большое сквернословие и разнузданность в речи начинаются с малого — вот с таких, кажущихся безобидными, словосочетаний.

— Не думаю, что стоит заострять внимание на этом пустяке. Будем продолжать игру, — поставил точку в разговоре Алекс.

И только семья снова погрузилась в своё захватывающее занятие, как воцарившуюся тишину нарушила Ирина:

— Я буду поступать на факультет журналистики в МГУ.

Все снова отвлеклись от карточного азарта. Что может быть важнее решений дочери и сестры?! Пребывая в молчании, родственники с волнением ожидали продолжения, и оно не заставило себя долго ждать.

— В прошлом году после моих настоятельных просьб вы перевели меня из школы для детей дипломатов в советскую, чтобы я значительно преуспела в русском языке. Весь этот учебный год я была редактором школьной стенгазеты. А ещё я пробилась к главному редактору «Московского комсомольца» и после долгих уговоров, убеждений, разговоров и множества согласований с разными их инстанциями он взял меня подрабатывать внештатным корреспондентом на общественных началах — то есть за «спасибо».

— Зачем тебе это, дочь моя? — искренне удивился Александр. — Ты же не маленькая и должна понимать, что, несмотря на заявленную перестройку и новую жизнь, строй и порядки здесь остались прежними. Не изменилось и отношение к таким, как мы, чужакам. С одной стороны, они готовы всё перед тобой расстелить — ведь, как известно, у них всё лучшее иностранцам. А с другой — во многих живёт подозрительность ко всем, кто приехал из-за железного занавеса.

— Я тебя не понимаю, отец; большинство из тех, кого я знаю достаточно близко, — прекрасные люди, — возразила Ирина и добавила: — Некоторые — очень развитые и самостоятельные личности с собственным мнением и без циничного утилитаризма в душе.

— Ты, скорее, говоришь о простых людях и их человеческих качествах, — парировал Алекс. — Тут мне нечем возразить. Моё же рассуждение касается слежки и тирании номенклатуры и КГБ, у которых к таким, как я, а значит, и ко всем вам, особое отношение. В каждом из нас все эти «спецы» видят шпиона и врага. Я бывший военный, а значит, для них уже готовый спецагент разведки нашей страны. И хоть на самом деле им не являюсь — разве кому-то из них это докажешь?!

У советских товарищей в погонах и при власти чудовищно параноидальное, искажённое представление о внешнем мире и о свободе: в каждом чужаке и в каждом своём вольнодумце они видят, по меньшей мере, врага народа. Это, как заразная инфекция, передавалось из поколения в поколение отпрыскам железного Феликса — менялись лишь техника и приёмы. Изощрённее стали, что ли. К примеру, если системе неугоден какой-то здравомыслящий человек, майоры не церемонятся и быстренько оформляют его в разряд психически ненормальных.

— Ой, не поняла, — искренне призналась Анна. — Ты так сложно всё нагородил…

— Всё просто: диссидентов ограждают от податливой, «ручной» массы остальных граждан. Их не в тюрьму сажают, а тихонько уводят под белы ручки в психлечебницу. И всё в ажуре: пара месяцев — и результат налицо — жуткая деформация личности, а иногда и смерть человека. Беспощадная советская машина.

— А что, с тюрьмами у них всё плохо? — поинтересовалась Кася.

— Дело не в наличии или отсутствии пенитенциарной системы. А в том, что в исправительном учреждении вольнодумцы могут воздействовать на умы самых ненадёжных и опасных социальных элементов — научат их стремлению к свободе и борьбе с насилием госаппарата и карательных органов. Помести такого «революционера» в камеру — что он там среди зеков натворит? Понятно, что его там, благодаря «своим» арестантам, которых подсаживают в камеры, чтобы держать особо неугодных на коротком поводке, «оприходуют», то есть заставят жить по тюремным неписаным правилам, морально и физически унизят. Но, несмотря на это, он всё равно начнёт распространять свои вредоносные для режима идеи.

Вот и боятся в политбюро, на Петровке и Лубянке тюремных бунтов. То ли дело психиатрическая лечебница: ввёл препарат — и инакомыслящий готов. Через пару недель его уже не узнать ни физически, ни психически — измученные тело и душа дают о себе знать.

— Всё на самом деле так ужасно? — совершенно подавленным голосом поинтересовался Тадеуш.

— Сказать «да» — ничего не сказать, — печально ответил ему Александр и тяжело вздохнул.

— Папа, скажи, пожалуйста, что не всё так плохо, — осознав весь масштаб происходящего, искренне испугалась Ирина — что было вполне естественно для ранимой девушки, тем более в её позднем подростковом возрасте.

— Дела, на самом деле, немного исправляются. Но невозможно враз полностью восстановить всё, что система десятилетиями разрушала изнутри, — как невозможно собрать стены дома из мельчайших частиц, на которые их долго разбивали. Но больше всего изменения затрагивают людей. В постоянной борьбе за выживание некоторые теряют человеческий облик, превращаясь в озлобленных зверьков. Посмотрите, сколько жестокости вокруг. Вечером вообще страшно выйти на улицу.

— Да, — подтвердила Кася. — На днях соседскую собаку прямо при хозяине убили чем-то металлическим. Подумать только — при хозяине! Он выгуливал своего четвероногого друга в парке неподалёку — и вдруг такое. Толпа агрессивно налетела, одним ударом повалила мужчину, ударив сзади, а потом безжалостно расправилась с собакой. Очнувшийся сосед от потрясения даже не сразу понял, что произошло, и уже ничем не мог помочь жертве.

— Полицию он вызвал? — поинтересовалась Анна.

— У них ещё со времён Ленина милиция, — пояснил Александр и добавил: — те ещё «деятели свободных искусств».

— Это вы не про Дмитрия со второго этажа и его Рекса случайно говорите? — спросила Ирина.

— Да, это про них, — печальным голосом ответила Кася.

— Ядрёна вошь, — слегка стукнув по столу несколькими пальцами, от крайнего возмущения на сей раз очень выразительно выругалась Ирина.

Все собравшиеся уже не играли. Душевное состояние было совсем не то. И куда только делись азарт и сонливость? Было заметно, что никого за столом больше не коробили резкие слова, произнесённые девушками. Переполненные грустью и глубоким сожалением о произошедшем, разве могли они думать о чём-то ещё?

Глубокий вздох Анны хоть и подвёл некоторую черту под переживаниями, но никак не изменил настроение: каждый из присутствующих ощущал подавленность. И все её последующие попытки подбодрить близких оказались безуспешными. В итоге она произнесла: «Будем надеяться на лучшее, и храни нас Господь».

Несколько приободрённые этими словами, герои разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу доброй ночи и хороших сновидений.

Глава 5.

Ирина вошла в комнату и, не включая свет, подошла к окну, чтобы понаблюдать за ночной жизнью. За окном открывался красивый вид небольшого парка и Москвы-реки.

«Неужели эти роскошные кроны деревьев, эти милые кустики жасмина, сирени и шиповника, такие умиротворяющие и благоухающие сейчас, могут скрывать жестокость, насилие и пороки?» — было первым, что пришло в голову героине.

Она, будучи чувствительной натурой, немного всплакнула — не столько от жалости к пострадавшей собаке и её хозяину, сколько ко всему роду человеческому.

«Сколько зла совершается среди этой первозданной красоты… Это просто вопиющая несправедливость, Господи», — шёпотом произнесла она и закрыла глаза. Затем она тихо прочитала молитву и осталась стоять у окна — всё так же с закрытыми глазами. Она не принимала мир за стеклом: он казался ей ужасающим и совершенно нелепым.

Неожиданно, наряду с этими мыслями, пугающими и задевающими её до глубины души, где-то глубоко внутри она почувствовала едва уловимое тепло. Его сила нарастала и постепенно оформлялась в ощущение незыблемой опоры — семьи, Бога и, конечно же, тихой сердечности этой комнаты. Ей захотелось сохранить это чувство, и она стремительно отошла от окна — словно от метонимии всего чуждого и враждебного, — и направилась к пианино. По мере приближения к нему её шаги замедлялись, а оттенки внутреннего состояния сменялись, словно в музыкальной градации, — с vivo на allegro и затем переходя в спокойное adagio.

Подойдя к инструменту, совершенно спокойно и с некоторой осторожностью Ирина обняла обеими руками тяжёлый фамильный подсвечник с семью свечами и сняла его с верхней панели. Аккуратно перенеся его на стол неподалёку от кровати, она зажгла свечи.

Приятный запах недешёвого стеарина наполнил комнату. Именно он вернул Ирину к самым светлым моментам её жизни — не столь далёкому детству, когда вся семья собиралась в большом доме у бабушки с дедушкой и когда она была безмерно счастлива.

Счастлива она была и сейчас — в этот момент уединения, один на один со своими мыслями. Как же затягивают и трогают хаотичные порхания семи почти одинаковых, но завораживающих огоньков!

И вдруг, посреди этой световой идиллии, словно вспышка молнии, мелькнула мысль: «Наверное, тем, кто убил Рекса, никогда не доводилось видеть это божественное свечение, и они никогда не знали в жизни ничего хорошего…»

Она и злилась на них, и осуждала, но искренне жалела: это обделённые люди, и их жизнь убога, если единственное, что приносит им удовлетворение, — чужие боль и страдания.

Ирина заставила себя прогнать прочь своё расстройство, которое было здесь так же неуместно, как торговля козами в аптеке. Помогло ей воспоминание о том, как прошлым летом они всей большой семьёй снова ездили к бабушке с дедушкой. Это был большой дом на их родине.

Девушка закрыла глаза и слегка подняла голову. Огоньки пламени приглушённо мерцали, пробиваясь сквозь тонкую кожу её век. Полностью погружённая в ностальгические воспоминания, она не услышала шагов, тихо приближающихся к её комнате. Вдруг раздался глухой стук в дверь, который одним махом развеял ее эйфорические полеты по анналам памяти.

— Войдите, — вежливо, но без особого энтузиазма предложила Ирина.

— Ты ещё не спишь? — тихо произнесла вошедшая в комнату Кася и добавила: — У тебя здесь такая миленькая атмосфера. Тёплое свечение канделябра создаёт необыкновенный уют.

— Мне так захотелось согреться. Вроде май, и очень тёплый, а душа озябла. Было противно. А сейчас всё совсем по-другому. Вспомнилось, как мы в прошлом году ездили к Доруте с Клеменсом. Душевно провели время в нашем отчем доме.

— Хорошо подметила. Я тогда была на седьмом небе от счастья. Там и дышится легко, и думается. Что значит родные места… А мы, насколько я себя помню, всё время где-то скитались по чужбине. Сначала Мидлсекс, потом Йоркшир. Да, много всего было. Туда нашего отца перевели по службе. Потом мы, правда, на некоторое время возвращались на родину, в Познань. Но там всё выглядело удручающе, кроме, конечно, родного очага у дедушки с бабушкой, который они традиционно, как у нас в народе принято, берегли как зеницу ока.

— А потом мы снова вернулись в Соединённое Королевство.

— Поскитались мы по земле, да… Потом был Саарбрюккен…

— И вот теперь Москва. Не жизнь, а вечная плата за проезд.

— Почему именно плата, а не сама поездка?

— Ну как же, нам все эти переезды дались дорогой ценой. У тебя есть ощущение родины?

— Не знаю. Больше всего мне нравилось жить в Йоркшире. Там была моя первая любовь — самая яркая. А так, конечно, тянет в Познань.

— Вот и у меня нет сильной привязанности к какой-то одной стране. Но, так же как и ты, я всегда буду носить в сердце наш дом в Польше. Кстати, у меня там тоже была первая детская влюблённость.

— И кто этот мальчуган? Я его помню?

— Думаю, да. Вацлав. Мы с ним в песочнице вместе куличи делали. А ты нам показывала, что нужно делать, чтобы песок не высыхал и куличи не рушились.

Кася широко и мягко улыбнулась, вспоминая то далёкое и счастливое время, и затем добавила:

— Этого не забыть. А ещё в Саарбрюккене снова оказался тот же Вацлав. Но вот куда он потом делся?

— Родителей перевели в Варшаву. Помню, как сейчас, наше с ним прощание — это было тяжело. Я долго плакала и переживала одиночество.

— Скажи, а здесь у тебя есть друг?

— Общаюсь с некоторыми одноклассниками, а так — нет. И подруги нет. Я бы и рада, но, увы, друзей в транспорте не находят.

— Они могут отыскаться где угодно, поверь моему опыту. Даже в самых неожиданных местах.

— Возможно. Но со мной ничего подобного до сих пор не случалось. У меня в жизни одна и та же схема: дом — транспорт — школа и обратно. Ну, ещё редакция газеты. Но там я мало с кем общаюсь. Хотя именно там есть интересные молодые журналисты — смелые и находчивые. Но главный редактор, как мне показалось, держит их на коротком поводке. Остальные — равнодушные исполнители своих обязанностей: ни искорки в глазах, ни капли здорового авантюризма и инициативы.

— В таком окружении трудно найти себе компанию… В нашем доме живут особенные люди, но всем им далеко за тридцать. Шансов тоже немного. Ты мало куда ходишь. А что у тебя в школе? Ты ведь перешла в обычную советскую. Это что-то изменило?

— Изменилось окружение. В первой школе — той, что для детей дипломатов, — был настоящий интернациональный сбор, и все — кто в лес, кто по дрова. А в советской есть и недотёпы, но есть и неплохие ребята и девочки. Увы, ко мне они как-то странно относятся. Опасаются, что ли… Не могу понять. В общем, как говорится, хрен редьки не слаще.

— Это вся их реакция на тебя?

— Как же! Смеются надо мной.

— Ты красавица, не над чем смеяться.

— Не в этом дело. Их мой акцент и подбор слов смешат. То, как я одеваюсь, как пользуюсь дезодорантами и парфюмами. Так и прозвали меня: «моя-твоя-отдушка».

Кася расплылась в улыбке, явно вспомнив знакомый всем запах в городском транспорте, особенно по утрам. И, не дай Бог, попасть в центр толпы на задней площадке троллейбуса — настоящая душегубка.

— Извини, я не над тобой и не над кличкой. Я просто ясно представила атмосферу в утреннем транспорте… А то, что они так настроены к тебе, — это совсем неправильно. Попахивает какой-то первобытностью, и этому надо положить конец.

— Как?

— Правильнее всего будет, если мы с Тадеушем сходим к директору твоей школы и поговорим с ним по душам.

— С ней. Это женщина. Директриса. Жанна Семёновна.

— Красивое имя. Должен быть и человек выдающийся. Во всяком случае, понятливый и любящий детей.

— Полагаю, ты права — раз её по всей школе слышно. Вопли истошные, а голос препротивный, скорее контральто. Не знаю, что из себя представляет Жанна Семёновна, но замечала за ней занятные вещи: когда она идёт по школе — а это безусловно слышно — все разбегаются в разные стороны. Даже учителя.

— Это как-то не с лучшей стороны характеризует человека. Возможно, ты предвзято к ней относишься. Мы сходим, пообщаемся с Жанной Семёновой и наведём там порядок…

— Семёновной. О каком порядке ты говоришь, если даже отчество главной учительницы правильно выговорить не можешь?! Я тебе на бумажке напишу, и ты выучишь. Только перед встречей обязательно достань листок и, прочтя имя целиком снова и снова, повторяй его до тех пор, пока вы с ней не начнёте разговор.

— Не такая уж это большая ошибка. Ведь суть имени «Жанна Семёновна» в том, чтобы показать: Жанна — дочь Семёна. Не это ли значение передаёт отчество в русском языке?

— Может, ты и права. Только боюсь, если ты скажешь это при ней, всё будет истолковано совсем иначе.

— Что-нибудь серьёзное произойдёт после этого?

— Она просто не станет с вами разговаривать.

— Тогда мы с классом поговорим. Разумеется, без твоего присутствия.

— Абсолютно бесполезная идея. Сначала они вас как следует передразнят, а потом прозвища дадут — да такие, что мало не покажется. И самое главное — свои отношения с учителями и классом я должна выстраивать сама. Так что ходить в школу не нужно. Тем более что мне осталось совсем немного: выпускные экзамены — и прощай, среднее образование.

— Ты права насчёт отношений. Но я никак не могу понять, как можно дурно относиться к человеку только из-за акцента, речевых ошибок, другого стиля в одежде и того, что он приятно пахнет, а не излучает миазмы.

— А ты до сих пор не поняла? У них так заведено: все должны быть одинаковыми. Все, кто выделяется, — изгои.

— Я мало с кем так близко сталкивалась. Здесь Тадеуш и наш отец больше знают — они по работе общаются с местным народом. Но от них ни я, ни ты, ни наша мать ничего подобного не слышали. Может, у тебя подростковое гипертрофированное восприятие действительности?

— Да нет же, дело совсем не в этом. Дело в самой действительности. Я не могу её принять. Не могу стать такой, как многие из них.

— Ничего не понимаю. Каждый из нас — индивидуальность. Не можем же мы одеваться, мыслить и поступать как по шаблону и жить все одинаково. И вообще, как ты можешь кому-то не нравиться?! Наверняка есть те, кто обращает на тебя внимание, несмотря на все эти нюансы. Или тебе кто-то по душе.

— Пойми, я для них чужая. И потом, кто мне из одноклассников может нравиться? Одни чересчур жизни понахватались — да не той, какую следовало бы порядочному человеку познать. Другие — какие-то инфантилы. Они думают одинаково, воспроизводя прочитанное и критику на него, совершенно не создавая собственных мыслей. Недавно у ребят глаза на лоб полезли, когда я раскритиковала «Муму» Тургенева — не с точки зрения художественной образности, а с точки зрения общего смысла. Зачем, я спросила, Герасим утопил собачку, если всё равно собирался уйти от жестокой барыни? Это же не укладывается ни в какую логику.

— Это вы проходите по литературе?

— Нет, это у нас на перемене спор с одноклассниками вышел — по поводу свободы выбора. Ну я и привела произведение в качестве отрицательного примера.

— И что товарищи по школьной скамье?

— Ничего хорошего я и не ожидала от некоторых. Громко посмеялись — я же не заученную ими наизусть фразу из учебника выдала, а собственное мнение. Но самое гнусное — кто-то пошёл и заложил учительнице.

— Постой, как это — заложил? Вещи закладывают на выкуп.

— Не то. Это значит — донесли на меня. И сделали это специально, зная взрывной характер учительницы литературы. Та билась в истерике, и мне её было искренне жаль, равно как и того иуду, что всё это исподтишка устроил. И дело даже не в том, что людей столкнули лбами, а в жестоком издевательстве над человеческими особенностями.

— А что педагог?

— Поговорила со мной и попросила больше не произносить подобные политически безответственные речи прилюдно — в стенах храма науки.

— И что, все ребята такие?

— Есть пара исключений… Но нет, они мне неинтересны. У меня впереди серьёзные испытания — поступление в университет.

— Да, это ответственная пора для тебя и для всех нас. Мы ещё поговорим о том, как тебе помочь. Например, можем освободить тебя от домашних обязанностей до вступительных экзаменов. А ещё было бы неплохо уехать на это время из города — куда-нибудь на дачу. При посольстве есть недвижимость в Переделкине. Хочешь, мы с Тадеушем поживём там с тобой это время?

— Спасибо большое, дорогая! Я всегда знала, что вы у меня такие замечательные. Можно я немного подумаю?

— Разумеется. А чтобы лучше думалось, напомню: в эту субботу, в четыре часа вечера, мы приглашены на вечеринку к папиному начальнику. Так что скоро поход в гости. Может, там познакомишься с кем-нибудь.

— Среди послов, атташе, секретарей и представителей протокольной службы?

— Ну да… публика, скажем мягче, не совсем под стать твоему юному возрасту. Но, может, у них есть дети или внуки — и они тоже придут.

— Может быть… Ты уже решила, что наденешь?

— Думаю. Но точно не вечернее платье в пол. Они хоть и живут недалеко от нас, но туда придётся ехать транспортом. Такси здесь, сама знаешь, государственное — если и закажешь, то только очень повезёт. Так что рассчитывай на троллейбус.

— У меня есть подходящее платье. Его можно и в гастроном, и на торжество. Но с троллейбусом надо подумать: на его высокую платформу попробуй вскарабкайся в платье ниже колена… Выйти-то проще — если ноги не достанут до земли, толпа подхватит. А вот вход… там будут сложности. Оно узкое — залезать в нём, наверное, сомнительное удовольствие. Разве что ползком.

— Ты же будешь не одна. Если что — впихнём.

— На это вся надежда. Вот только мне совсем не хочется туда ехать. И дело не в троллейбусе. Чувствую, что на том торжестве мне будет скучно и грустно.

— Ты просто уйдёшь по-английски, когда тебе станет невыносимо.

— Я всегда знала, что ты меня понимаешь и поддержишь в любую минуту.

— А как же иначе? Ну ладно, не буду тебе мешать. Уже поздно. А завтра — новый день, да и вставать рано. Спокойной ночи и приятных снов!

— Спокойной ночи. Утро вечера мудренее.

Глава 6.

Жарким субботним вечером Игорь с Алексеем ехали на тренировку в секцию карате в раскалённом от дневной жары троллейбусе. В нём было немноголюдно — урбанизированные элитчики, потом и кровью выстрадавшие свой угол в столице, одержимые ностальгическим зовом нутра, по выходным с гордостью покидали насиженную жилплощадь и устремлялись к своим началам начал — туда, откуда рванули с низкого старта, но куда вернуться навсегда было бы страшнейшей жизненной трагедией.

Без них город буквально пустел, а вместе с ним редел и общественный транспорт. Конечно, пустоты частично заполняли многочисленные туристы, но они, как правило, колбасками очередей скапливались в местах народной мекки — в магазинах, метро, на Красной площади, — волнообразно перетекая из ГУМа к мавзолею с непонятной мумией, и почти не нагружали наземный транспорт.

Вот и в этот вечер троллейбус шёл полупустым, так что вокруг братьев были свободные места. Однако парни не спешили садиться — оба были уверены, что найдутся пассажиры, которые нуждаются в этом больше. Из открытых форточек и люков в подрагивающую на ходу электрическую машину стремительно врывался густой влажный воздух.

Ребята ехали почти молча, изредка перебрасываясь короткими репликами — в основном вопросами и ответами, а также комментариями по поводу происходящего за окнами. Монотонность движения и скупого общения в очередной раз прервал голос диктора:

— Следующая остановка — Китайгородский проезд, — отчеканил он безупречной фонетикой, с неожиданной для обыденности радостью в голосе.

— Почему этот район получил такое странное название — Китай-город? — поинтересовался Алексей. — Это же не связано с китайцами?

— В этой части поселища были построены укрепления — стены, — начал объяснять Игорь. — При их возведении использовались вязки жердей, которые назывались «киты́». Отсюда и пошло название. Со временем «кита́» превратилось в «Китай». Как видишь, ничего общего с китайцами тут нет.

Как раз во время этого краткого исторического экскурса троллейбус резво подлетел к остановке и распахнул двери, неуклюже выпуская наружу и впуская внутрь редких пассажиров.

Игорь лениво наблюдал за этим вялым процессом, заметно контрастировавшим с энергичным подъездом машины, и уже собирался продолжить свой рассказ, как вдруг что-то внутри него ёкнуло, словно пустив ток по всему телу. Его полусонное состояние мгновенно сменилось живым интересом.

Глаза сами собой устремились к задней двери, где в троллейбус неторопливо входила молодая девушка — необычная и очень красивая, с выразительно умным и одновременно чувственным взглядом. Поднимаясь по ступенькам, она словно нарочито медленно двигалась, мягко покачивая бёдрами, будто проверяя, заметят ли её.

Молодой человек почти инстинктивно почувствовал, что её появление в этот момент — неспроста. Знак ли это свыше или просто наваждение — он не знал. Но одно понимал ясно: остаться равнодушным он не сможет.

Игорь, больше подчиняясь чувствам, чем разуму, буквально впился взглядом в девушку, ловя каждое её движение — шелест платья, лёгкие звуки, словно отзывавшиеся медленным ритмом едва слышной мелодии. Его увлечённое и серьёзное лицо выдавало напряжённую работу мысли: он уже выстраивал стратегию знакомства.

— Лёха, — негромко сказал он, — посмотри, какая девушка. Просто необыкновенная.

— Где? — растерянно, но с неподдельным интересом спросил Алексей, жадно скользя глазами по салону.

— Только что вошла сзади. В сиреневом платье с вырезом по правой ноге.

— Вижу… Жгучая брюнетка с каре.

Этой девушкой была Ирина. Она возвращалась домой из скучных гостей. С трудом ей удалось подняться на платформу троллейбуса — узкое платье заметно стесняло движения, и приходилось заходить почти боком, чуть приподнимая ткань.

Оказавшись в салоне, она быстро вернулась к привычной походке, уже не выглядевшей вызывающей. Она больше не «играла» так, как при входе, и от этого пыл Игоря слегка поугас. Но, несмотря на это, отступать он не собирался.

Живой интерес к незнакомке отчётливо читался и на лице Алексея. Он держал рот слегка приоткрытым — скорее от восхищения, чем от удивления, — и жадно вдыхал воздух, словно пытаясь уловить её едва уловимый аромат сквозь сквозняки. Его взгляд неумолимо скользил по её силуэту, отмечая детали, которыми хотелось любоваться снова и снова.

— Она просто красавица, — тихо заключил он, любуясь её профилем.

Ирина заняла удобное положение, и теперь её было видно хуже. Тем не менее оба брата старались не терять её из виду, всматриваясь сквозь чужие руки и размытые силуэты стоящих пассажиров, наслаждавшихся потоками более прохладного воздуха.

На крупном перекрёстке троллейбус дал резкий крен, и порядок внутри немного изменился. Это неожиданно обрадовало братьев: Ирина сместилась, и теперь её лицо и шея оказались полностью открыты взгляду.

Оба не сводили глаз — только слепой или равнодушный к красоте человек мог бы поступить иначе. Её глаза сверкали, как две маленькие звезды, выдавая глубокую и чувственную натуру.

Для обоих в ней было что-то непостижимое: Алексей почти не имел опыта общения с девушками, а Игорю казалось, что всё, что он знал до этого, здесь уже не работало.

Младший чуть приоткрыл рот, и старший тут же это заметил.

— Смотрю, ты увлёкся. Это хорошо. Не всё же тебе Циолковского изучать — пора и к девушкам интерес проявлять. Одобряю.

Алексей закрыл рот, не ответив, явно не желая поддерживать этот разговор. Несмотря на разницу в возрасте, он выглядел более собранным и зрелым. На его фоне Игорь казался чуть суетным и внутренне неуверенным: в его словах проскальзывали ревность и лёгкая попытка принизить возможного соперника.

Впрочем, ни о каком соперничестве речи не шло. Младший, неопытный подросток, заметно уступал старшему во всём, что касалось житейского и особенно сердечного опыта. У Игоря уже была и щетина, и грубоватый голос, и тренированное тело — и, как вишенка на торте, на лице читался некоторый опыт побед и неудач на любовном фронте.

Несмотря на отдельные сомнения в успехе намеченной стратегии, подогреваемый откровенным вниманием брата к юной даме и собственными гормонами, Игорь перешёл к действиям и продвинулся ближе к тому месту, где Ирина одной рукой буквально приклеилась к поручню. За ним, не желая уступать ни в чём и оставаться в тени, последовал и его брат.

На следующей остановке у метро многие пассажиры вышли, так что расстояние между ними и Ириной заметно сократилось. Теперь братья оказались совсем рядом и могли различать её мимику, ловить скользящие по гладкому лицу лёгкие улыбки. До них всё отчётливее доносились будоражащие нотки её вечернего парфюма. Всё это не давало им покоя.

Игорь сгорал от желания приблизиться и заговорить с ней. Страсть подталкивала к действию, однако серьёзность и вдумчивость девушки немного охлаждали его пыл и сдерживали порывы. Он понимал, что перед ним не Наташка и уж точно не одна из тех москвичек, что ищут приключений в кафе или подворотнях.

Тем не менее здравомыслие то и дело уступало очередной волне внутреннего жара, заставляя его вновь искать повод для знакомства. Но ничего подходящего не находилось. К тому же через плечо болтались нелепые спортивные сумки — как с таким антуражем подойти к изящной, почти аристократичной красавице?

Оба брата, находясь в опасной близости к предмету своего увлечения, не могли вымолвить ни слова. Лишь Игорь, как старший и более опытный, позволял себе время от времени откровенно поглядывать на Ирину, словно пытаясь втянуть её в поле своего притяжения. Казалось, ещё мгновение — и под напором нарастающих внутренних импульсов он сорвётся и, приблизившись вплотную, заговорит с ней, как делал это не раз.

То ли «гипноз» сработал, то ли совпадение оказалось слишком точным, но именно в этот напряжённый момент троллейбус резко затормозил. Ирина, стоявшая неподалёку, не удержалась: её рука с неожиданной лёгкостью сорвалась с поручня, и она стремительно полетела вперёд.

Полёт оказался недолгим — она буквально приземлилась на стоящих перед ней парней, вынужденно оказавшись прижатой к ним. Братья с достоинством приняли удар и удержали её, не дав эффектно рухнуть на пол.

Кто‑то из пассажиров возмутился, но Ирине было не до этого. Она растерялась, не в силах сразу прийти в себя от внезапной близости и остроты ощущений. Лицо вспыхнуло от смущения, что не осталось незамеченным. Вид у неё, возможно, был не самый собранный, но настолько живой и трогательный, что сидевшая рядом пожилая женщина тут же уступила ей место.

Парни помогли Ирине сесть и принялись говорить что‑то успокаивающее, стараясь привести её в чувство. Однако для этого требовалось время: сознание девушки улавливало лишь обрывки фраз и шум в ушах.

Только когда троллейбус с громким металлическим скрежетом открыл двери рядом, Ирина начала выходить из этого лёгкого оцепенения. До неё наконец дошли слова одного из молодых людей:

— Девушка, как вас зовут?

Она повернула голову, дав понять, что услышала. Поняв, что предыдущие попытки были впустую, ребята вежливо представились.

Игорь был обходителен и мягок; от него исходило тепло и ещё что‑то, Ирине тогда непривычное. Алексей, хотя и уступал брату в уверенности, неожиданно заявил при всех, что влюбился. Ирина невольно улыбнулась этой простой и, в общем, наивной фразе — но та степень искренности, с которой она была произнесена, запомнилась ей надолго. В словах Алексея звучала подростковая отчаянность — а значит, и правда.

Речь Игоря была спокойнее, не столь порывистой, но производила не меньшее впечатление — в ней чувствовались опыт и осознанность.

— Вы куда едете? — заботливо спросил он. — Мы могли бы вас проводить. Похоже, вы ещё не совсем отошли.

— Туда еду, — Ирина указала рукой по направлению движения троллейбуса и, смутившись, добавила: — До Новинского бульвара.

— Значит, разговаривать вы всё‑таки умеете, — улыбнулся Игорь. — А это вы от стресса слова путаете?

Ирина не ответила — не раскрывать же сразу все свои секреты. Пусть остаётся небольшая загадка. Лишь слегка покосилась на него.

Замешательство сгладил Алексей:

— Вы домой едете или в гости?

— Была в гостях, теперь домой, — ответила она и, стараясь пояснить сказанное ранее, добавила: — Я не путаю слова. Я просто… так выбираю и говорю. Это не родной язык. Простите.

Получилось не совсем гладко, но искренне. Парни поняли, что перед ними не просто необычная девушка, а иностранка. Любопытство мгновенно усилилось: не каждый день в общественном транспорте встречаешь человека, так заметно выделяющегося и речью, и манерами, и всем своим обликом.

— Вы живёте рядом с американским посольством? — спросил Алексей.

— Ты мелко берёшь, Лёха, — вмешался Игорь с усмешкой. — Может, прямо в посольстве?

Ирина уловила шутку, тихо рассмеялась и начала тщательно, с почти учебной отчётливостью объяснять, где она живёт — словно представляла тему «Моё жильё» на занятии по русскому языку.

Так ребята — и вместе с ними весь троллейбус, невольно превратившийся в слушателей, — узнали, что она живёт в доме на Кудринской площади, на одиннадцатом этаже, куда нужно подниматься на лифте с зеркалами, в квартире между Новинским бульваром и Конюшковской улицей, недалеко от Баррикадной.

На вопрос о семье она на мгновение закрыла глаза, будто переключаясь на следующую «тему урока», и ответила:

— Моя семья небольшая. Отец, мать, старшая сестра и её гражданский муж.

Братья переглянулись и улыбнулись. Их тронула мягкость, с которой она говорила о близких, и то внимание, с каким относилась к словам.

Да и не только их — весь троллейбус слушал, затаив дыхание. Потому что в её речи простые фразы звучали как нечто особенное — чуть торжественно, чуть наивно, но удивительно живо.

Ирина, заметив, что приковала к себе неподдельное внимание двух молодых людей, а заодно и остальных пассажиров, решила продолжить своё «выступление», теперь уже по теме «Мой отец». Но Игорь прервал её — он почувствовал, что не стоит превращать разговор в подобие допроса или экзамена, а лучше проявить заботу и такт по отношению к гостье столицы.

— Про родственников вы нам с братом как-нибудь отдельно расскажете, в более подходящей обстановке, хорошо? — предложил он и добавил: — А пока лучше скажите, как вас зовут.

— Меня зовут Ирина. Моё имя Ирина, моя фамилия…

— Ну-ну, не надо таких паспортных подробностей, — мягко остановил её Игорь. Он прекрасно понимал, что просто так, в условиях «железного занавеса», по городу не разъезжают, и что озвучивать свою, вполне возможно, не самую обычную фамилию на весь троллейбус — идея сомнительная.

— Ладно, — согласилась Ирина, опуская глаза. — Не хотите — как хотите.

— Не обижайтесь, — поспешил поддержать её Алексей. — У вас красивое имя. Вы знаете, что оно означает?

— Несущая мир… кажется, — ответила Ирина, снова поднимая взгляд.

— И да, и не совсем, — с готовностью продолжил Алексей. — Это из древнегреческой мифологии. Эйрена — богиня мира, символ гармонии и благополучия. Так что… вы — богиня.

Ирина смутилась и снова опустила глаза. Она не привыкла к таким прямым признаниям — ничего подобного раньше не слышала. Но ей было приятно — впервые она столь ясно почувствовала, что кому-то действительно нравится.

— Следующая остановка — Новинский бульвар, — проговорил диктор, возвращая её к реальности.

Ирина подняла глаза — в них мелькнуло лёгкое сожаление: ещё чуть-чуть, и они расстанутся, возможно, навсегда. Ребята показались ей искренними и интересными. В их отношении чувствовались и внимание, и забота. Ей совсем не хотелось, чтобы это знакомство так внезапно оборвалось.

Она не знала, что у её попутчиков и в мыслях не было просто так её отпустить.

— Мне выходить, — быстро сказала она, взглянув в окно и поняв, что вот-вот откроются двери. И, крепко ухватившись за поручень впереди, резко поднялась.

От волнения девушка, конечно же, потеряла бдительность и в этом состоянии совсем забыла об узости своего вечернего наряда. Раздался непонятный треск, похожий на звук рвущегося полотна дорогой ткани. Занятая стремительным продвижением к выходу, Ирина не обратила на него внимания. К тому же более выдающийся гул, что издавала электромашина, хорошенько приглушал все другие звуки. Но вот что он не мог сделать, так это закрыть яркую панораму происходящего. Ничего не подозревающая Ирина держалась за поручень возле ступенек и ожидала момента, когда, наконец, откроются врата в другую реальность, и она выпорхнет на тротуар бульвара и заживет другой жизнью – не скованной металлическим каркасом троллейбуса и пышущей хаотичной динамикой таких же как она пешеходов и проносящихся мимо авто, что так и норовили тех обогнать. Отчаянное перемещение троллейбуса приводило в движение бедра девушки, что периодически оголяло весь ее тыл пониже пояса, незначительно прикрытый ажурным шелковым нижним бельем. И только откуда-то неподалеку, практически по соседству с нашей героиней, донесся жутко неприятный женский голос с явным осуждением совершенно неприглядной картины.

— Вот они, развратники, притворятся пассажирами и давай напропалую шуры-муры разводить. Это ж надо, девка пала, что платье рвет на жопе перед мальцами и стоит тут, красотка такая, перед нами и бесстыже бедрами виляет. И куда только милиция смотрит? Люди, дорогие, гляньте, что делается, и это среди белого дня и честного народа!

Лишь когда Игорь подошёл к возмущающейся женщине и спокойно сказал: «Мамаша, ну что ж вы так… людей-то не уважаете», до Ирины дошло, что речь идёт о ней.

В этот момент двери открылись, и девушка поспешила выйти. На ступеньках Игорь и Алексей помогли ей спуститься, поддерживая её с обеих сторон. Они искренне хотели помочь.

Оказавшись на бульваре, Ирина оглянулась — проверить, что же там было «не так». И увиденное её потрясло: шов платья сильно разошёлся, открывая всё, что должно было быть скрыто. Она тут же повернулась лицом к парням, стараясь прикрыться от их взглядов, не понимая, что всё остальное пространство позади неё всё ещё остаётся «открытым».

— Ничего страшного, — мягко сказал Алексей, заметив её смятение.

— До дома доберёмся, — добавил Игорь, явно предлагая помощь.

Ирина вздрогнула от этих слов — тревога мелькнула в её глазах. Она переводила взгляд с одного на другого, пытаясь оценить, можно ли им доверять.

— Я… я не могу так домой, — выдохнула она наконец. — Что скажут мои родные, если увидят меня с вами… да ещё в таком виде?

Игорь тут же предложил выход: поехать к ним домой, где платье можно будет аккуратно починить. Их мама, Лиза, прекрасно шила — лучше неё в такой ситуации никого не найти.

Ирина задумалась.

— А где вы живёте? — спросила она, надеясь, что путь не окажется слишком долгим и неловким.

— Недалеко, — ответил Алексей, — но в противоположной стороне. На Котельнической набережной.

— А я знаю этот дом, — обрадовалась Ирина, — там живут наши хорошие знакомые. У них тоже есть консьержка, и лифты старинные, с зеркалами.

— Клавдия Дормидонтовна, или баба Клава — так мы зовём нашу вахтёршу, — пояснил Игорь. — А тётю‑маму нашу зовут Лизой. Она мастерица на все руки, так что не сомневайтесь — сделает ваше платье как новое.

— Ну поехали, делать нечего, — глубоко вздохнув, согласилась на эту авантюру Ирина. Ей совсем не хотелось снова в общественный транспорт, да и оголять свой зад перед совершенно незнакомыми людьми казалось ей той ещё затеей. Но всё же это было лучше, чем появиться в таком виде перед отцом и матерью, которые раньше неё ушли из гостей и к тому моменту уже должны были быть дома, а также перед соседями, сующими везде свои острые носы, и консьержкой. Ведь, пить дать, разнесут не только по подъезду, но и по всей Москве дурную славу о дочери таких благопристойных родителей.

Её мысли прервало резкое движение Игоря в сторону проезжей части неподалёку от остановки. Завидев там зелёный огонёк такси, он рванул к машине, отчаянно подавая водителю знак рукой остановиться.

— Шеф, на Котельническую подбрось, очень надо, — бодрым голосом убеждал он таксиста.

— Пятак — и домчим, — вынес вердикт водитель.

И хоть пятак был всем, что у него имелось в кармане на целый день, Игорь согласился, даже не раздумывая. Он не хотел, чтобы Ирина смущалась во время долгой поездки на троллейбусе. Да и ловить на себе и на брате осуждающие взгляды из‑за «неприятности» в облике их спутницы ему тоже совсем не улыбалось.

Игорь, как джентльмен, аккуратно поддерживая девушку за руку, усадил её на заднее сиденье рядом с Алексеем, который откровенно гордился соседством с красавицей, к которой неровно дышал, а сам сел спереди, небрежно бросив под ноги спортивные сумки — свою и брата. Занятие карате само собой перенеслось на другой день.

— Я вам очень благодарна за участие, — вымолвила Ирина, — но вы не должны были. Это всё мои проблемы.

— Мы робин гуды, — пояснил Алексей, — помогаем всем нуждающимся.

— В общем, да, Лёха прав, — подтвердил Игорь.

— Это будет удобно — вот так, с бухты-барахты, заявиться в чужой дом и в таком неприглядном виде? — всё ещё сокрушалась их спутница.

— Вид у вас отменный, нечего прибедняться, — подбадривал её старший и, повернувшись к водителю, добавил: — А мелкие поломки с каждым могут случиться, правда, шеф?

Таксист в ответ молча кивнул, продолжая внимательно смотреть на дорогу.

Несмотря на эти утешения, Ирина внутренне сильно волновалась. Это чувствовал и Алексей, сидевший с ней рядом.

— Не переживайте, не надо. Мама очень добрая и понятливая женщина. Вы ей понравитесь.

— А как мимо Клавдии Дормидонтовны пройти и остаться незамеченной со всей моей поломкой? — разволновалась ещё больше Ирина.

Тут в разговор вмешался водитель:

— А что это ваша спутница как-то странно выражается, будто слова путает?

— Смотри на дорогу, — скомандовал Игорь. — Ничего она не путает. Вот ты можешь быстро и без ошибки сказать: «red lorry – yellow lorry»?

Таксист в знак отрицания покачал головой, слегка ухмыльнувшись, не совсем понимая, о чём речь.

— Вот видишь, — продолжил Игорь, — не можешь. А она может. А то, что с Дормидонтовной не всё просто — так это дело поправимое. Москва не сразу строилась…

И вот наступил первый ответственный момент и первое препятствие. Ещё на подходе к подъезду троица распределила роли: младший должен был идти позади Ирины, прикрывая её небольшую, но заметную при ходьбе наготу, а старший — впереди, отвлекая пожилую женщину разговорами и усыпляя её бдительность.

На входе открылось любопытное зрелище. На переднем плане сидела женщина преклонных лет интеллигентного вида, вязавшая аляповатый шарф, по всей видимости, очередному правнуку. Слегка покашливая, она, казалось, одним глазом следила за петлями на спицах, а другим — внимательно рассматривала входящих.

Вот она, многолетняя закалка времён тотальных слежек, подозрений и доносов счастливых тридцатых–пятидесятых. Там не только глазами научишься косить… Правду говорят — жизнь заставит, не так раскорячишься.

— Баб Клав, вечерок добрый! — начал Игорь. — Кому такую красоту сооружаете?

— Добрый вечер, касатик! — необычно сладким голосом ответила старушка, явно проявляя интерес к пришельцам. — Что ж так поздно и втроём?

— Петеньке своему? — продолжал он, не совсем поспевая за сменой темы.

— Феденьке, — поправила его женщина и, оторвавшись от вязания, принялась внимательнее изучать вошедших.

Игорь подался ближе к её столу, загораживая собой Ирину и Алексея.

— А мне можно так ловко научиться шарфы вязать? — продолжал он заговаривать ей зубы.

Но Дормидонтовну этой болтовнёй не проймёшь. Она ловко выгибала шею, стараясь заглянуть за спину Игоря, и временами ей это даже удавалось — хотя и лишь частично выхватывая происходящее.

Тем временем Алексей с Ириной не только поравнялись со столом, но и успешно миновали его, направившись к лифту. Ирина, находясь в сильном волнении, неожиданно изменила тактику: к лифту она двинулась почти задом, широко улыбаясь. Алексей же метался, не понимая, какую позицию лучше занять, чтобы прикрыть её.

— Иди уже, циркач, — поняв, что её провели, сказала Клавдия Дормидонтовна Игорю. — Жалко мне твою мать — вязать ты всё равно не научишься. А девушку я знаю, она ходит в двенадцатую квартиру. У меня глаз — алмаз.