Боль — мой язык

Слово автора и предупреждения

СЛОВО АВТОРА

Эта книга — не фантазия. Это крик изнутри депрессии.

Я написала ее не для того, чтобы показать вам красивую любовь. Я написала ее, чтобы показать, что иногда любовь — это единственное, что стоит между человеком и пустотой. Но даже она не всегда может спасти.

Здесь нет сказок. Нет исцеления по щелчку пальцев. Нет «они жили долго и счастливо», потому что депрессия не уходит навсегда. Она может затихнуть, может отпустить, но она всегда рядом, как шрам.

О ГЕРОЯХ И ИХ ПРАВДЕ

Аврора — призрак в своем теле. Ей плевать на вещи, она забыла, как чувствовать. Она не жертва обстоятельств, она человек, который существует на своих условиях: носит одну футболку неделями, пишет сарказм вместо криков, хочет исчезнуть, но не умереть.

Кассиан — тень, что наблюдает. Он не спаситель. Он не может вылечить Аврору. Он может лишь быть якорем, пока шторм не утихнет. Но шторм может не утихнуть никогда. Его контроль — это не любовь, это его способ справиться со своим страхом потери.

Их динамика — это не модель здоровых отношений. Это союз двух сломанных людей, которые нашли способ существовать вместе внутри своей болезни. Он становится лезвием для ее кожи, чтобы очертить реальность. Она принимает его контроль, потому что боль — единственный язык, который они оба понимают. Это не норма. Это крик о помощи, облеченный в форму близости.

О ПРИРОДЕ БОЛИ

В этой книге депрессия показана без прикрас. Это не украшение, не «грустная эстетика». Это болезнь. Химический сбой. Генетика. Она не лечится поцелуями, дорогими подарками или присутствием другого человека.

Сексуальные сцены, игры с ножом, дыханием и болью изображены не как эротическое развлечение, а как ритуалы их существования. Для героев это способ почувствовать границу между жизнью и смертью. Способ доказать себе: «Я здесь. Я чувствую. Я жив».

Важно: Это документация выживания, а не руководство к действию. В реальности насилие — это преступление, а не любовь. Не пытайтесь повторить это.

КОНТЕНТ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Для взрослой аудитории 18+.

Эта книга содержит описание сложных психологических и физических состояний, откровенные описания психического кризиса, передозировки антидепрессантами и реанимационных состояний, которые могут вызвать сильную эмоциональную реакцию. Если вы находитесь в уязвимом состоянии, пожалуйста, отложите чтение и обратитесь за поддержкой.

Сцены и триггеры:

Удушье: «Ты еще дышишь. Значит, ты здесь». (Игры с дыханием как способ контроля реальности).

Нож на коже: «Я могу уничтожить тебя. Но не делаю этого. Потому что ты — моя». (Контакт с острыми предметами).

Проникновение: «Я касаюсь самой глубины твоей пустоты и говорю: "Я вижу тебя"». (Анал, фистинг — как ритуал заполнения пустоты).

Оргазм: «Твое тело предает тебя. Оно хочет жить. Даже когда ты — нет». (Сквирт, множественные оргазмы — как физиологический сброс напряжения).

Пистолет у виска: «Выбери: умереть сейчас или бороться со мной». (Угрозы оружием, игра со смертью).

Утопление: «Страх — это эмоция. А ты забыла, как чувствовать». (Страх глубокой воды, погружение с последующим спасением).

Высота: «Гравитация не властна над тобой, пока я держу». (Страх высоты, секс у панорамного окна на этаже).

Кровь на простынях: «Это наша свадьба. Мы женаты на боли».

Попытка суицида:«Я глотаю тишину, чтобы выключить шум. Но тело помнит, как бороться за воздух». (Описание медикаментозного кризиса как срыва на фоне истощения; акцент на физиологии отката и вмешательстве, без романтизации ухода или инструкций).

Графическое самоповреждение:«Я наношу на кожу то, что не могу выговорить вслух». (Детальное, нескрытое описание процесса и следов как отражения внутренней боли и диссоциации. Строго без инструкций, романтизации или призывов к действию. Показано исключительно как симптом тяжелого кризиса, а не как способ справиться с болью.)

Захоронение заживо:«Ты гасил ее голос. Теперь останешься один на один с шумом в черепе.». (Изоляция в замкнутом пространстве, лишение сенсорных ориентиров, столкновение с собственным безумием).

Принудительная химическая зависимость:«Тело требует того, что разум уже не контролирует». (Введение синтетических препаратов, искусственное создание ломки, полная потеря воли и контроля над телом).

Психологическое содержание:

Клиническая эндогенная депрессияпоказана как хроническое, врожденное состояние — без триггерных событий и без «излечения любовью».

Алекситимия— трудности в распознавании и выражении эмоций.

Ангедония — сниженная способность или неспособность чувствовать физическое и эмоциональное удовольствие.

Диссоциация и ощущение «исчезновения»представлены как механизм выживания.

Суицидальные мыслиприсутствуют в форме философских размышлений; без призывов.

Синдром отмены антидепрессантовописан через общие симптомы — тревогу, дезориентацию, физический дискомфорт; без медицинских рекомендаций.

Газлайтингпроявляется во время изоляции, включает искажение реальности и подмену личных вещей.

Физическая и психологическая интенсивность:

Самоповреждающее поведениев момент истерики; без одобрения, не призыв к действию.

Нарушение личных границ— слежка, установка камер, чтение заметок, показано как проявление страха потери, а не как романтический жест.

Угрозы насилием(нож, пистолет) используются как язык власти и доверия, а не как реальное насилие.

Зависимости и телесность:

Алкогольная зависимостьупоминается в контексте попыток заглушить боль.

Отказ от еды и потеря аппетитапоказаны как симптомы депрессии.

Чувство отчужденияот собственного телавыражено фразой: «это не мое».

Структура и Финал:

Нелинейность реальности: История не гарантирует единого исхода. Реальность в книге хрупка и может меняться.

Возможность потери: Допустим необратимый исход событий. Смерть может присутствовать не как драма, а как личный выбор или следствие болезни.

Нет гарантированного HEA: Не ждите традиционного «счастливого конца». История честна настолько, насколько честна жизнь.

ВАЖНОЕ НАПОМИНАНИЕ

Кассиан — не герой-спасатель. Он такой же сломанный, как и Аврора. Их отношения — не модель для подражания. В реальности насилие — это преступление, а не любовь. В реальности контроль — это не забота, а нарушение границ.

Если вы читаете это и чувствуете, что тонете — пожалуйста, не оставайтесь одни.

Книги не могут позвонить за вас. Персонажи не могут держать вас за руку ночью. Если узнаете себя в Авроре: пожалуйста, знайте, что вы не одни.

Но помните: книга — это вымысел.

В реальности у вас есть право на помощь. На лечение. На жизнь без боли.

Если вам плохо, если вы чувствуете, что не справляетесь:

Позвоните специалисту. Это не стыдно. Это акт силы.

Не оставайтесь одни. Даже если кажется, что вас никто не понимает.

Вы важнее любой истории.

Телефон доверия (РФ): 8-800-2000-122 (круглосуточно, анонимно, бесплатно).

Кризисная служба: 8-800-333-44-34.

Сайты: телефондоверия.рф, психология.рф.

Скорая помощь: 103 или 112 (если есть угроза жизни).

Фонд «Ты не одна»:tyneodna.ru (помощь женщинам в кризисе).

Проект «Помощь рядом»:pomogka.online (чат поддержки).

Пролог

Тяжелый вздох вырывается из груди, когда я захожу в спальню, и звук кажется слишком громким для этой гробовой тишины. Как всегда темнота. Я не включаю свет. Зачем он нужен, чтобы лучше видеть пыль, которая собирается в углах, как мои собственные мысли?

Я подсвечиваю телефоном под ноги, луч освещает из тьмы ворсинки ковра и тени мебели. Бреду к тумбочке, шаркая босыми ногами по холодному полу. Нужно записать, пока не забыла, пока эта мысль не растворилась в очередном приступе похуизма. Пальцы стучат по экрану, и мне кажется, что этот стук слышен во всем доме.

Свобода — это не когда ты можешь все. Это когда тебе похуй, что ты не можешь ничего.

Выглядит пафосно, как цитата из Pinterest для депрессивных домохозяек, но мне похуй. Удаляю кавычки и нажимаю «Сохранить». Я снимаю с себя одежду. Ткань липнет к коже, раздражает, будто кто-то водит наждачкой по нервам. Футболка падает на пол бесшумной кучей, джинсы следом. Я остаюсь полностью голой не ради секса и не ради себя любимой. Просто чтобы чувствовать кожей воздух, чтобы не было барьеров между мной и миром, который меня не хочет и никогда не хотел. Мне нечего скрывать от стен, которые видели меня хуже, видели меня живой и мертвой одновременно.

Я чиркаю спичкой, и дерево ломается с сухим треском. Огонь вспыхивает резко, жадно, обжигая кончики пальцев. Я подношу к фитилю свечи и наблюдаю, как огонь перетекает со спички на воск, словно передавая эстафету боли, которая никогда не кончается. Комната наполняется запахом арбуза и мяты — сладким, ложным утешением, которое я покупаю в надежде, что хоть что-то будет пахнуть нормально. Я вдыхаю глубоко, позволяя теплу коснуться лица, но внутри все равно холод.

Я беру телефон в руки и перечитываю заметку. Выглядит как правда или как ложь, в которую хочется верить, чтобы не сойти с ума окончательно. Пока разворачиваюсь к комнате, нажимаю «Опубликовать». Пусть читают. Пусть думают, что я философ, а не просто уставшая сука.

В углу, там, где раньше была только густая тень, загорается экран. Холодный белый свет выхватывает силуэт. Сердце пропускает удар, но я не кричу. Нет смысла кричать. Он снова здесь и никогда не прячется. Он сидит в кресле, в тени, которую я не заметила, потому что не искала. Я была слишком занята своими тараканами. Свет телефона выхватывает его лицо из темноты. Он смотрит не на мое тело. Ему не нужно мое тело, когда он может смотреть в душу и видеть там выжженную землю. Он смотрит мне в глаза.

Мы молчим несколько секунд, которые растягиваются в вечность, вязкую и липкую, как смола. Несколько ударов сердца, которые звучат как выстрелы в тишине комнаты. В его глазах нет похоти, нет угрозы. Там только спокойное, хищное принятие, будто он имеет право сидеть в моей спальне в три часа ночи. Он видит не мое тело. Он видит мою суть, всю мою сломанность, и это пугает больше, чем нож у горла. Запах мяты смешивается с холодным ароматом дождя и табака, идущим от него. Воздух становится густым, им трудно дышать.

Я наблюдаю, как он поднимается из глубокого кресла, словно вырастает из самой тени, становясь выше, темнее, реальнее. Тень скользит по его лицу, скрывая выражение, но я чувствую его взгляд на своей голой коже, будто физическое прикосновение. Свет свечи освещает очертания его фигуры: широкие плечи, темная одежда, лицо, которое всегда слишком спокойно для человека, находящегося в чужой спальне без приглашения. Он делает шаг из угла мимо меня. Проходит так близко, что я чувствую тепло его тела, но не касается. Он выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой.

Я остаюсь стоять одна, голая, с телефоном в руке. И понимаю, что замок на двери никогда не имел смысла. Когда кто-то хочет войти, он входит. А когда кто-то хочет видеть, он видит. И я не знаю, что хуже: быть одной в темноте или знать, что ты никогда не была одна.

Глава 1

Призрак

«Сегодня я остаюсь.

Без причины.

Просто потому что могу. А.Г»

Я опаздываю, как всегда. Чувство времени у меня нарушено так же сильно, как и все остальное в этой жизни. Мари ждет у «12:00» уже минут десять, а я все еще бегу через парк, как идиотка без машины в стране, где даже у кошек есть электрокары и личный водитель. Телефон болтается в руке, черный iPhone с экраном, который треснул неделю назад, но я так и не дошла до сервиса. Я слишком занята тем, что забываю, зачем вообще вышла из дома и почему мне должно быть до чего-то дело.

— Ну давай, сука, не подводи меня сегодня, — бормочу я себе под нос, перепрыгивая через лужу, которая кажется глубже, чем должно быть в цивилизованном городе.

И тут я, конечно же, подвожу саму себя, вселенная любит баланс и всегда наказывает за излишнюю самоуверенность. Нога скользит на мокром камне, покрытом слизью осенних листьев, и я лечу вперед, чувствуя, как гравитация резко вспоминает о своем существовании, но телефон меня уже опередил. Техника умирает быстрее, чем люди.

— Блядь, ну только не это, — шепчу я в асфальт, чувствуя вкус грязи на губах.

Он падает на землю и окончательно разбивается, издавая звук, напоминающий хруст костей. Экран превращается в абстрактное произведение искусства, которое никто не купит: черные паутины расползаются по стеклу, а кнопка блокировки вдавлена внутрь, словно пытаясь скрыться от реальности.

— Ёб твою мать! — рычу я, поднимая эту херню с земли, и мне хочется швырнуть ее обратно, но это ничего не изменит. — Ты серьезно? Я же тебя еще неделю назад просила не ломаться! У меня нет сил на драму с техникой!

Мимо проходит какая-то старая сука в дорогом пальто и смотрит на меня осуждающе, будто говорит: «Ты сама виновата, дура, зачем бежала, если можно было заказать такси». Я игнорирую ее взгляд, мне похуй на мнение людей, которые живут в мире, где все работает правильно.

Я бегу дальше, чувствуя, как колено ноет от удара. Волосы развеваются за спиной, как знамя проигравшей стороны, которое никто не хочет подбирать. На мне сегодня черный свитер, который колется. Джинсы, которые жмут, и кеды, которые стерли пятки. Выгляжу как гот-студентка, которой двадцать девять лет, но мозги остались в семнадцать. Я застряла в том возрасте, когда проблемы казались концом света.

Наконец-то я добегаю до кафе и, глядя в отражение витрины, поправляю волосы, которые выглядят так, будто я пережила ураган. Я захожу в помещение, и меня сразу обдает запахом жареных зерен и сладкой выпечки, который кажется слишком насыщенным для моего желудка.

Мари уже сидит у окна, и она выглядит безупречно, как всегда. У нее есть сила воли, а у меня только депрессия и кофеин. Длинные черные волосы до поясницы, синие глаза, кожа бледная, такая же, как у меня, будто мы обе забыли, как выглядит солнце. Наверное, нам немного стоит позагорать, но для этого нужно выйти из дома, а это для меня слишком сложная задача. Она одета в черное платье, кожаную куртку и ботинки, которые стоили дороже моего ноутбука, вместе взятого с ремонтом телефона.

Мари работает архитектором. Строит дома для других, но мечтает открыть винный бар под названием «Трезвость — миф», и я обожаю ее за это. Она понимает, что алкоголь — это единственное законное утешение.

Кафе маленькое, уютное, с кирпичными стенами, полками с книгами, которые никто не читает. С запахом свежей выпечки, который перебивает запах моего отчаяния. На окнах висят белые занавески, которые Мари называет «шторами для бабушек, которые читают Пруста и делают вид, что понимают жизнь». Столики деревянные, стулья неудобные, но фотогеничные. В этом городе важно только то, как ты выглядишь в инстаграме, а не то, как у тебя болит спина.

Идеальное место для тех, кто хочет выглядеть интеллектуалом, но на самом деле просто пьет кофе за восемь долларов и делает вид, что у них есть планы на будущее. Мари видит меня и закатывает глаза, она знает меня слишком хорошо и уже устала от моих выходок.

— Ты опять бежала? — спрашивает она, и в ее голосе звучит смесь раздражения и заботы.

— Ага, как будто за мной гнался сам черт, — говорю я, плюхаясь на стул и чувствуя, как кости благодарят меня за покой. — И уронила телефон. Теперь он — современное искусство, которое нельзя повесить на стену.

Она смеется, и этот звук кажется мне настоящим в этом пластиковом мире.

— Ты хоть не упала сама? Покажи, что у тебя там с телефоном, зная тебя, ты могла разбить его об собственную голову.

— Конечно же, я упала, — говорю я, закатывая глаза. И кладу аппарат на стол, как экспонат в музее неудач. — Вот. «Разбитая реальность», 2026 год. Автор — я, в состоянии полного идиотизма и хронической усталости.

Мари тычет пальцем в экран, осторожно, будто боится порезаться об осколки.

— Он вообще работает? Или это просто пресс-папье?

— Иногда, — отвечаю я, пожимая плечами. — Если поговорить с ним ласково или пнуть об стену. Вчера помогло, но сегодня он решил окончательно уйти в себя.

Я заказываю черный чай с мятой. Кофе сегодня заставит мое сердце выпрыгнуть из груди от тревоги.

— Как твой базилик? — спрашивает Мари, зная, что это безопасная тема, которая не приведет к экзистенциальному кризису.

— Умер, — произношу я спокойно. Смерть растений больше не удивляет меня. — На третий день, хотя я даже не поливала его. Я забыла, что оно живое.

— Бля, — говорит Мари, и в ее голосе звучит искреннее сочувствие к растению, которому повезло меньше, чем мне.

— Бля, — я киваю в ответ, и она смеется.

— А мой новый парень вчера испек пирог… с солью вместо сахара, — рассказывает она, пытаясь вернуть разговор в легкое русло.

— Блять, — говорю я, представляя этот шедевр кулинарного искусства. — Может, это новый тренд? «Соленый десерт для тех, кто уже наплакался»?

— Открывай кофейню, — предлагает она, подмигивая. — Назови «Ёб твою мать, кофе».

— Сделка, — отвечаю я, и мы смеемся. Юмор — это единственная защита от безумия.

Мы говорим о налогах, о том, как в Сиэтле подняли цены на кофе, будто это заговор, чтобы мы все стали трезвенниками и начали любить свою жизнь. Обсуждаем новый сериал, который «ничего, но можно смотреть, пока ешь чипсы и забываешь, кто ты». Когда я ухожу, Мари обнимает меня, и я чувствую тепло ее тела, которое кажется мне чужим после холода улицы.

— Не теряй телефон, а то я не найду тебя, если ты решишь исчезнуть, — говорит она. В ее голосе звучит намек, который я игнорирую.

— Не потеряю, — вру я. Потеря себя всего лишь вопрос времени. — Он и так уже наполовину призрак, как и я.

***

Я иду в сервис на Пайк-стрит, но не потому что хочу, а потому что этот кусок пластика — последняя связь с цивилизацией. И если он окончательно сдохнет, я начну писать сообщения голубями, что будет выглядеть странно даже для этого города. По дороге разглядываю Сиэтл, который кажется мне декорацией к фильму, где все актеры, кроме меня, знают сценарий. Этот город — будто его рисовали акварелью, которую забыли просушить: все серое, мокрое, стеклянное. Слишком технологично, чтобы быть настоящим. Даже голуби под карнизами небоскребов не смеют гадить на тротуар, будто боятся нарушить порядок корпораций. Мимо проходит женщина с собакой-пуделем в дождевике, и я чувствую укол зависти к животному, которое одето лучше меня.

Я шепчу себе под нос:

— Блядь, даже твое животное одето лучше меня, и это говорит о многом.

На углу парень играет на скрипке. Звук кажется мне красивым, в нем есть боль, которую я понимаю. Я бросаю монетку в кепку и говорю:

— Продолжай, дружочек. Ты отвлекаешь меня от мыслей о том, что мой телефон — мертвец.

Он улыбается, и я киваю, проходя мимо. Мы оба знаем, что музыка не спасет, но поможет дотянуть до вечера. Я подхожу к сервисному центру и снова оглядываю себя в стеклянное отражение, которое не льстит мне. Я выгляжу как человек, который только что выжил в апокалипсисе и теперь пытается вписаться в обычную жизнь. Волосы снова растрепались ветром, свитер помят, брызги на джинсах от падения, глаза — как у человека, который три дня не спал и видел слишком много смерти.

За прилавком сидит парень лет тридцати, в очках, с лицом «я уже видел тысячу таких, как ты, и все вы хотите чуда, но я могу предложить только ремонт».

— Здравствуйте, — говорит он без энтузиазма. Для него это просто работа, а для меня вопрос выживания.

— Привет, — отвечаю я, кладя аппарат на стойку как труп на вскрытие. — Мой телефон решил, что он современное искусство, и я не знаю, как его убедить вернуться в реальность.

Он осматривает его, поворачивая в руках, оценивая ущерб.

— Уронили? — спрашивает он, хотя видит все сам.

— Ну, если быть точной — я упала, а он просто воспользовался моментом, чтобы сбежать от меня, потому что устал от моей депрессии.

— Понятно, — кивает он, и я вижу, что он не верит ни слову, но слишком вежлив, чтобы сказать это. — Экспресс-диагностика?

— Да, — говорю я, мой голос звучит более усталым, чем я хотела. — И если можно, просто склейте его душу. Не обязательно экран. Главное, чтобы «Заметки» работали, потому что там вся моя жизнь.

— Мы не лечим души, — говорит он сухо. В его голосе звучит правда, которая режет глаза. — Только железо.

— Жаль, — вздыхаю я. И правда, железо проще починить, чем голову. — У него такая сложная психика, как и у хозяйки.

Он почти улыбается, почти. Клиенты с проблемами обычно не смешные.

— С вас сорок пять долларов за экспресс. Готов будет через три часа, если он не решит умереть окончательно.

— Отлично, — говорю я, доставая карту.

— Забирайте после 15:00, — говорит он, уже набирая данные, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо, доктор, — киваю я. — Вы последняя надежда человечества в этом здании.

Я выхожу на улицу, теперь вышло солнце и светит так ярко, что мне хочется спрятаться в тень. Ощущение, что свет требует энергии, которой у меня нет. Птицы поют, это раздражает меня, они слишком счастливые для этого мира. Я думаю: «Ну что ж, может, сегодня не мой день умирать. Может, сегодня мой день получить обратно кусок железа, который притворяется моим другом и хранит мои секреты».

***

Я:Забрала телефон. Связь, сучки. Не радуйтесь слишком сильно.

Мари:Связь, детка. Чем занята? Спасение мира или себя?

Я:Сижу на причале. Созрела идея отметить новоселье, чтобы вы не забыли, где я живу.

Брук:Я думала, этого не случится. Ты же ненавидишь людей. Когда планируешь?

Я:Пока не знаю. Нужно разобраться с документами, потому что бюрократия убивает быстрее депрессии. Коробки почти разобрала. Для книг придется докупать шкаф. Не пойму, что больше бесит: отсутствие шкафа или количество книг, которые я никогда не прочитаю.

Мари:Когда я состарюсь, у меня тоже будет столько же книг. Но у тебя, скорее всего, уже будет отдельный дом для них, потому что ты не умеешь выбрасывать прошлое.

Брук:Факт! Ты живешь в библиотеке мертвецов.

Я:Для вас вход будет платным, сучки. Цена — бутылка вина и отсутствие вопросов о моем состоянии.

Я блокирую телефон и смотрю в темную воду, которая кажется мне более понятной, чем люди. Озеро неподвижно, словно зеркало, перевернутое вверх дном, отражающее небо, которое тоже серое и уставшее. На меня навалилось одиночество тяжелым, холодным камнем на грудь, который давит на легкие и не дает вдохнуть полной грудью. Я бы могла просто шагнуть вперед. Позволить воде сомкнуться над головой и утянуть меня ко дну, туда, где тихо и темно, и никто не требует быть счастливой. Но вода холодная, а мне лень мерзнуть, даже в смерти.

С приходом сумерек становится прохладнее. Ветер пронизывает до костей, и я жалею, что не взяла пальто. Самопожертвование не входит в мои планы на сегодня. Я обнимаю себя за плечи, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и понимаю, что пора домой. Здесь слишком много мыслей. На рассвете, возможно, будет красиво, но я этого не увижу. Я буду спать или делать вид.

Мне повезло, что озеро совсем близко к дому, можно будет приходить сюда с кофе и кормить комаров своей кровью, ведь им тоже нужно жить. Маленькие ублюдки. Ненавижу жару и кровососущих паразитов, которые пьют жизнь по капле. Надеюсь, в воде нет пиявок, это уже слишком даже для меня. Озеро довольно большое и, вероятно, очень глубокое. Соседей здесь нет, только я, дикая природа и тишина, от которой звенит в ушах и начинают слышаться голоса.

В последнее время я выдохлась настолько, что мне стало тяжело находиться в городе. Там слишком много людей, которые требуют внимания. Хотя раньше безумно любила эту шумиху, этот бесконечный гул, заглушающий мысли, которые я не хочу думать.

Из минусов: я не купила машину для поездок в город, мне лень возиться с документами. Придется думать об этом тоже, иначе такси разорит меня. Моя работа позволяет мне жить более-менее свободно и работать только тогда, когда у меня есть на это силы, но сегодня сил нет, есть только холод и желание закрыться в комнате.

Я возвращаюсь домой, когда совсем стемнело, вокруг непроглядная тьма, которая кажется живой. Я смотрю на свой дом, который выглядит черным и холодным монолитом на фоне черного неба. Словно гигантская коробка, забытая здесь кем-то большим и равнодушным. Думаю, стоит разбавить эту скуку и развесить гирлянды, может, это сделает его менее похожим на склеп, где я хороню свои дни. Поднимаясь на крыльцо, я спотыкаюсь о ступеньку, но не падаю, гравитация оказалась милосердна. Удерживаю равновесие, балансируя руками в пустоте, и усмехаюсь собственной неуклюжести.

Я открываю дверь и вступаю во тьму. Меня обдает легкий запах невыветрившейся краски и новой мебели — стерильный аромат чего-то, что еще не стало живым и не впитало мою боль. Минуя гостиную, я иду к клетке с шиншиллой, который является единственным живым существом в этом доме. Он бегает в колесе, мерно шумит, и ему вообще нет до меня дела. Я завидую его способности жить моментом. Я насыпаю ему корм, и он сразу подкрадывается к миске, смешно дергая носом. Я наблюдаю, как он выбирает себе вкусняшки. Он взял какую-то гранулу, держит ее своими маленькими лапками, а пальчики обхватывают еду. Он начинает грызть, быстро-быстро двигая челюстями, и я умиляюсь тому, как сосредоточенно он жует. В этом есть что-то успокаивающее, что-то настоящее. Мягкий, пушистый, серый комочек. Моя маленькая Тучка.

Я иду на кухню и наливаю себе воды. Насыпаю в стакан лед до краев, сейчас мне нужно чувствовать холод внутри, чтобы понять, что я еще функционирую. Сделав глоток, чувствую приятный, обжигающий холод на пути к желудку. Это единственное, что я сейчас ощущаю ярко, кроме тяжести в груди. Поднимаясь по лестнице, ловлю себя на мысли, что нужно купить светильник, чтобы не ходить в темноте, тени сегодня кажутся мне слишком густыми. Я пока не знаю дом на ощупь, каждый шаг — в неизвестность. Ступени скрипят под ногами, жалуясь на мой вес, который кажется мне слишком большим для этого мира.

Дойдя до своей спальни, я раздеваюсь по пути к кровати. Просто раскидываю вещи на пол, разберу завтра, если завтра наступит. Я люблю спать голой, мне нравится чувство мягкого постельного белья на коже. Ткань не лжет, в отличие от людей.

Я подхожу к прикроватной тумбе и зажигаю свечу, темнота сегодня давит слишком сильно. Спичка чиркает, вспыхивает оранжевый цветок, и комната начинает сиять теплым, мягким светом, который не греет, но обманывает мозг. Тени отступают в углы, но не исчезают полностью, это их дом тоже. Здесь темно даже со светом, и стены кажутся глубокими, поглощающими свет, как черная дыра. Кровать — единственный остров в этой черной комнате. Я ложусь, натягивая одеяло до подбородка, как броню. Холодный хлопок касается горячих бедер, и это снова возвращает меня в тело, которое я пытаюсь покинуть весь день.

Я беру телефон, яркий экран режет глаза, но я не уменьшаю яркость, мне нужна боль, чтобы не уснуть. Листаю ленту, смотрю забавные видео с котиками. Глупые звуки, мяуканье, смех из динамика заполняют тишину, которая становится слишком громкой. Я лежу в темноте, освещенная только свечой и экраном, и жду, когда глаза закроются сами собой. Но чувствую на себе взгляд, который исходит не от телефона. Мне кажется, что в углу, где тень гуще всего, кто-то стоит, но я списываю это на усталость. Если я признаю это, мне придется встать и проверить, а у меня нет сил на правду.

«Какая-то часть меня все еще борется — даже если она сейчас еле дышит. А.Г»

Глава 2

Тень

«Слишком много матерюсь. Иногда даже я удивляюсь,

что вылетает из моего рта.

Когда-нибудь мне откусят язык за это. Но пока я продолжу. А.Г»

Утро начинается не с солнца, его здесь нет. Только серый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы из тяжелой ткани, которые заглушают мир снаружи. Я открываю глаза и смотрю в белый потолок, гладкий и без трещин, даже дефекты в моей квартире недопустимы.

В комнате стоит тишина, абсолютная и давящая. Звукоизоляция стоит миллионы, я не слышу никаких звуков города, только собственное дыхание, которое звучит слишком громко в этой стерильной коробке. Я лежу ровно, не двигаясь, слушая вдох и выдох. Это единственное, что напоминает мне о том, что я еще жив, хотя иногда мне кажется, что я просто функция, которая продолжает работать по инерции.

Я встаю, ноги касаются холодного пола, темного паркета, полированного до зеркального блеска, который отражает мои шаги, словно я иду по воде. Я иду в ванную, где зеркало показывает мне меня без прикрас: темные круги под глазами, взгляд жесткий, лицо, которое забыло, как улыбаться по-настоящему.

Я включаю воду почти ледяную. Умываюсь резко, чтобы почувствовать укол холода, который возвращает меня в реальность лучше любого кофе. Вытираю лицо грубым полотенцем, оставляю мокрое пятно на раковине и не вытираю его. Пусть будет, мне плевать на идеальность в личных комнатах.

На кухне пусто, холодильник полный, но мне нечего есть. Еда не имеет вкуса, когда ты не чувствуешь голода. Я варю кофе черный и горький. Пью его, стоя у окна на сорок втором этаже, глядя на город внизу, который выглядит как схема, нарисованная ребенком. Дома, дороги, люди — все движется по правилам, которые я написал или купил. Мне скучно от этой предсказуемости, я знаю каждый ход наперед.

Телефон вибрирует на столешнице, сообщение от охранника: «Периметр чист. Объекты под контролем». Я киваю, хотя меня никто не видит, контроль — это моя работа и моя болезнь. Я продаю безопасность, но на самом деле я продаю информацию. Я знаю, где спят министры, где хранят деньги олигархи и где прячут тела политики. Я как бог для них, невидимый и всевидящий, которому они приносят жертвы в виде процентов и лояльности.

Я одеваюсь в офис, выбирая костюм, который сидит идеально, сшитый на заказ из дорогой, но мягкой ткани. Я не люблю, когда что-то давит на тело, давление должно быть только снаружи и только на других. Я вхожу в лифт один, зеркальные стены отражают меня со всех сторон, создавая бесконечный коридор из Кассианов. Одинаковых и пустых, я чувствую себя заключенным в собственной клетке из стекла и стали.

В офисе уже ждут, воздух пахнет озоном и дорогим кофе, который варят для меня лично. Секретарша, молодая девушка в строгом костюме, который стоит больше, чем она зарабатывает за год, ставит кофе на стол, у нее дрожат руки. Она боится меня, как и все. Это удобно, страх экономит время и избавляет от лишних вопросов.

— Спасибо, — говорю я тихо. Она кивает, не поднимая глаз, и уходит быстро, будто спасаясь от пожара.

Через десять минут после начала рабочего дня в кабинет входят двое. На них дорогие костюмы, но воротники уже влажны от пота, хотя кондиционер работает. Они предлагают мне купить бэкап: серверные логи, переписку, финансовые цепочки. Говорят, что архив "чистый". Я замечаю, как дрожат пальцы одного из них и как второй слишком часто моргает. Очевидно, они знают, что данные утекли. Я тоже это знаю. Но они надеются, что я не буду проверять. Люди всегда надеются на чудо, даже когда шансов почти нет.

Я слушаю их семь минут. Они говорят много. Слишком много. Когда слов больше, чем фактов, значит, пытаются закрыть дыры в отчетах потоком пустых обещаний.

— Достаточно, — обрываю я. Они замирают, как зайцы перед оптикой. — Архив мне не нужен. Вам тоже. Сожгите носители. Увольте команду. Забудете, что здесь были.

— Но там тысячи рабочих... — начинает один, и в его глазах я вижу глупую человеческую надежду, которая раздражает меня своей наивностью.

— Мне все равно, — говорю я, и в комнате повисает тяжелая тишина. Они понимают, встают и уходят, и я остаюсь один. Беру ручку и подписываю отказ. Черные чернила и белая бумага — единственный контраст, который имеет значение в этом мире.

Обед я пропускаю, время — ресурс, который я не трачу на жевание. Вместо этого еду на полигон, личный и закрытый, где тихо и слышится только ровный гул вентиляции. Там стоят мишени в форме человека. Я беру пистолет, тяжелый и холодный металл в ладони, который дает ощущение власти, недоступное в офисе. Прицеливаюсь, выстрел, звук громкий и резкий, гильза падает на бетон и звенит. Я не злюсь и не испытываю агрессии, это просто механика, нажал — выстрелил — попал. Предсказуемо и чисто, в отличие от людей, которые всегда ломают схему.

Я возвращаюсь в город только вечером. Пробки стоят как памятник человеческой неэффективности. Машины сигналят, люди нервничают, но моя машина едет медленно и плавно. Водитель, Виктор, седой мужчина в форме, молчит, он знает, что слова лишние. Я смотрю в окно на светящиеся витрины и рестораны, полные пар, которые держатся за руки и смеются, им нужно тепло, и они боятся холода. Но я не боюсь, я и есть холод.

Машина, черный бронированный лимузин, скользит по дороге бесшумно, внутри пахнет кожей и табаком. Это одно из мест, где я чувствую себя в безопасности, корпус толстый, а стекла пуленепробиваемые.

Я приезжаю домой, чтобы принять душ и приготовиться к еще одной встрече в клубе. Квартира слишком большая для одного человека. Эхо шагов по коридору сводит с ума, поэтому я еду в клуб, где шум заглушает мысли. Приняв душ, я переодеваюсь в черную рубашку без галстука, пиджак скрывает кобуру, это уже привычка. Даже когда я иду развлекаться, я готов к войне. Мир не становится безопаснее от того, что я захожу в темную комнату, но сегодня нет места для развлечений.

***

В клубе «Оникс» темно, свет бьет по глазам, а музыка долбит в ребра. Девушки окружают меня сразу, чувствуя деньги и власть, которые висят на мне, как запах.

— Кассиан, выпьешь с нами? — спрашивает одна из них, касаясь моего плеча. Ее красные ногти острые, как когти.

— Нет, — отвечаю я, даже не глядя на нее, она прозрачная для меня.

— Почему ты такой серьезный? — настаивает она, в ее глазах расчет, а не интерес.

— Потому что я здесь не для веселья, — говорю я, и она отступает. Она чувствует опасность, как животное.

Я поднимаюсь в VIP-ложу, отделенную от зала толстым стеклом, но басы все равно проникают внутрь и заставляют вибрировать стол и кости. Я сижу в глубоком черном кресле, словно трон. Напротив меня три партнера: один поправляет галстук, второй нервно крутит ручку, а третий смотрит в телефон, будто там спасение от моего взгляда.

— Мы готовы предложить двадцать процентов, мистер Валент, — говорит тот, что с галстуком. Его голос скользкий, как масло, которое вот-вот прогоркнет.

— Это мало, — отвечаю я, не поднимая глаз и глядя на янтарную жидкость в бокале, где лед уже растаял и вода испортила виски, как и все в этом городе.

— Но это рыночная ставка... — начинает второй, пытаясь возражать, но я поднимаю взгляд, и тишина в комнате становится оглушающей, заставляя их замолчать, они понимают, что рынок здесь я.

— Рынок принадлежит мне, — говорю я тихо, они переглядываются. Страх в их глазах пахнет кислым потом, который я люблю больше их слов, он честный. — Пятнадцать. И доступ к серверам.

— Это невозможно, — бледнеет первый, пытаясь сопротивляться, но я уже решил.

— Тогда сделка окончена.

Я делаю глоток, чувствуя мерзость воды на языке, и ставлю бокал на стол так, что звук стекла о стекло звучит как выстрел. Они начинают шептаться быстро и нервно, а я откидываюсь назад и закрываю глаза. Мне смертельно скучно слышать эти разговоры тысячу раз. Все они хотят кусок пирога, но никто не умеет печь, поэтому, когда я открываю глаза, объявляю, что время вышло. Они вскакивают, боясь упустить шанс, и уходят почти бегом. Им страшно, что я передумаю и уничтожу их бизнес полностью.

Когда дверь закрывается, наконец наступает тишина. Я встаю и подхожу к стеклу, глядя вниз на клубную массовку, где люди двигаются, как рыбы в аквариуме. У них открываются рты, блестят глаза, и тела трутся друг о друга в поисках счастья или забвения. Я вижу их насквозь. Вижу девушек в коротких платьях, ждущих приглашения, и парней в дорогих часах, ждущих одобрения. Все здесь продаются, вопрос только в цене, и мне тошно от этой ярмарки тщеславия.

Я должен был уехать сразу после сделки, но что-то держит меня здесь, заставляя искать взглядом кого-то настоящего в этом мертвом месте. Я перевожу взгляд на бар, где темнее, чем на танцполе. И вдруг я вижу ее, движение, которое отличается от остальных, она сидит спиной к музыке и не танцует. Она не пьет жадно, не смеется показательно, она сидит одна, словно в вакууме, несмотря на шум вокруг.

Я щурюсь, свет мигает, и я пытаюсь разглядеть, что она делает. И вижу, что она пишет в телефоне или в блокноте, и ей все равно на меня, все равно на танцующих тел вокруг. Ощущение, что она смотрит на мир так, будто он уже кончился. Я замираю, стакан в руке останавливается на полпути ко рту, когда она поворачивается лицом к танцполу и разглядывает всех. На ней черное платье с высоким горлом, закрытое полностью, но на теле блестит цепь. Серебро уходит за спину, словно метка, которую я хочу разглядеть получше. Стрижка каре и минимум макияжа.

Она смотрит на зал не вовлеченно, скорее как наблюдатель, и в руках телефон. Она что-то пишет быстро и сосредоточенно, потом поднимает голову и смотрит вверх, прямо на меня. Сквозь расстояние и темноту я чувствую ее взгляд физически, как прикосновение. Она не отводит глаз, не улыбается, не пугается, просто смотрит. В ее глазах нет интереса ко мне, нет узнавания, она смотрит просто как на объект, и это раздражает меня больше, чем страх остальных.

Сзади ко мне подходит какая-то блондинка и кладет руку на плечо, поглаживая его, но я не обращаю внимания. Впервые за долгое время мне становится интересно.

Кто ты такая, призрак, и почему ты не играешь в их игры?

Она что-то пишет снова, и замечаю, что она видит меня, но ей все равно. Это притягивает меня как магнит. Это вызов, который я не ожидал получить сегодня.

Я не свожу с нее глаз, пока она допивает коктейль, встает и спускается со стула неуклюже, и уходит, растворяясь в толпе. Я отталкиваюсь от перил, чувствуя, как внутри закипает что-то холодное, азарт охотника, который нашел добычу. Я не знаю ее имени, не знаю, кто она, но я знаю одно, что вечер только начался. Я поворачиваюсь и иду к выходу, допивая виски на ходу, лед звякает о стекло. Блондинка что-то говорит, улыбается, но я делаю шаг в сторону, обходя ее, словно пустое место. Она остается стоять с протянутой рукой, но мне все равно. Весь клуб исчез, есть только она и эта чертова цепь на ее теле, которая блестит в полумраке.

Я ставлю пустой бокал на подоконник и знаю, что не могу просто отпустить ее, не сейчас. Она — единственное реальное, что я видел за сегодня и за чертовски долгое время. Охрана ждет у двери, люди в черных костюмах, с наушниками и каменными лицами. Они уже знают, что сейчас будет работа.

— Мистер Валент? — спрашивает старший, в его глазах готовность.

— Подготовьте машину, — говорю я. Мой голос звучит тихо, но они слышат, они обучены слушать.

— Куда едем, сэр? — спрашивает водитель, открывая дверь лимузина, я смотрю в темноту улицы, где она исчезла.

— Следовать за ней, — говорю я, и в тишине ночи это звучит как приговор.

— Сэр? — переспрашивает он, не понимая, что за нестандартная команда.

— Я сказал, следить, — повторяю я, садясь в машину, кожа кресла холодит спину. — Не терять из виду.

Машина трогается, и я смотрю в окно, где огни города размываются в полосы. Я знаю, что найду ее, потому что у меня есть ресурсы и время, и потому что она посмотрела на меня так, будто я не существую. А я должен доказать ей, что я существую, и что теперь она принадлежит мне, даже если она еще не знает об этом.

«Иду в клуб «Оникс».

Мои ботинки соскучились по лужам дешевой текилы и еще более дешевым комплиментам.

Если кто-то подойдет со словами „улыбнись, милая“ и с лицом «давай познакомимся» — уйду.

Я не игрушка для твоего эго, долбоеб. Заранее предупреждаю: мой взгляд уже сжигал надежды опытнее вас.А.Г.»

Глава 3

Призрак

«Стены давят, как обещания бывших — тихо, но до удушья.

Футболка третий день, а душ — это уже слишком много надежды на завтра.

Зато пахну честно: потом, отчаянием и «да похуй». А.Г»

Я просыпаюсь в два дня. Мое тело больше не чувствует разницы между утром и ночью. Солнце бьет в окно, как незваный гость, который забыл правила приличия. Сегодня я ненавижу его всем своим существом, оно слишком яркое для той темноты, что у меня внутри. И слишком настойчивое для человека, который хочет просто исчезнуть.

Я натягиваю одеяло на голову, создавая свой собственный кокон из ткани и полумрака. Лежу так час, а может быть, два, время теряет смысл, когда некуда спешить и нечего ждать. Наконец рука нащупывает телефон на тумбочке, экран режет глаза даже сквозь веки, как вспышка сварки. Сообщения от Мари: «Ты жива?», «Выходи гулять», «Ответь, сучка».Я не отвечаю, у меня нет сил на объяснения, почему я не могу просто выйти и притвориться нормальной. Я лгу про себя: «Работаю», хотя знаю, что работа — это просто удобно. Она объясняет мое исчезновение лучше, чем правда о том, что я просто лежу и смотрю в потолок, считая трещины на штукатурке.

На самом деле я просто редактирую чужие тексты. Исправляю ошибки в чужих жизнях, но в своей не могу найти даже запятую, чтобы отделить одно предложение от другого, одно чувство от другого. Я встаю и чувствую холодный пол под босыми ногами, ледяной бетон, который заставляет мышцы сжиматься. Я иду в ванну, холодная вода — единственное, что может смыть сонную вялость.

Зеркало в ванной показывает мне отражение, которое я не хочу видеть: темные круги под глазами, бледная кожа, растрепанные волосы. Я выгляжу как ходячий диагноз, как предупреждение о том, что бывает, когда слишком долго носишь маску. Умываюсь ледяной водой, не вытираюсь, пусть вода высохнет сама. Мне нужно чувствовать эту холодную корку на коже, чтобы напоминать себе, что я еще реальна, еще существую в физическом мире.

Вечер наступает слишком быстро, и стены начинают давить. Они сближаются, словно комната хочет сжать меня в комок. Тишина в доме звенит в ушах, становится физической болью. Я не могу остаться, если останусь, мысли съедят меня заживо, разберут на части, как старый механизм. Нужен шум, нужны чужие тела, чужие запахи, чужая фальшь. Иногда проще раствориться в толпе незнакомцев, чем объяснять друзьям, почему тебе плохо, почему ты не можешь просто радоваться, как все нормальные люди.

Мари и Брук звали с собой, они хотели вытащить меня, но я сказала, что устала. Легче соврать, чем признаться, что мне просто нужно побыть среди людей, которые меня не знают, не ждут от меня ничего, не спрашивают, почему я такая тихая. Хотя подруги знают меня почти всю жизнь. Я дружу с Мари еще с младшей школы. Брук присоединилась к нам в колледже. Они знают меня и чувствуют, когда я вру и почему я на самом деле не высовываюсь на улицу. Конечно же, я не всегда такая унылая сука. Но мои периоды обострения становятся все чаще и сильнее. Я не понимаю, почему они не оставляют меня и находятся со мной рядом, даже когда я оставляю и их, и себя.

Я надеваю платье с высоким горлом и длинными рукавами. Черное, плотное, как броня от чужих взглядов, чтобы никто не видел шрамов или синяков, которые я ношу внутри. Но на тело вешаю цепь, серебро, холодное и тяжелое. Оно спускается вниз, разделяет грудь, уходит за спину, словно метка, которую я поставила сама на себя. Сегодня никакого макияжа, только тушь, чтобы ресницы не слипались, когда я буду смотреть в пустоту. И немного консилера, чтобы скрыть самую очевидную усталость.

Я вызываю такси, машина приезжает быстро, будто мир хочет избавиться от меня как можно скорее.

Такси довозит до клуба «Оникс», внутри громко. Бас бьет в грудь, вытесняя воздух из легких. Мне приходится дышать поверхностно, чтобы не задохнуться от этой искусственной жизни. Свет стробоскопов режет глаза, вспышки как удары тока. Люди танцуют, чтобы забыть, пьют, чтобы почувствовать. Ищут забвения в ритме, который не дает думать.

Я прохожу к бару, забираюсь на высокий стул, ноги болтаются в воздухе. Я чувствую себя ребенком в мире взрослых игр, где правила никто не объясняет, но все знают, как нарушать. Заказываю коктейль, кислый, сладкий, искусственный, как все здесь. Как улыбки официанток и взгляды мужчин, которые сканируют тело как товар.

Достаю телефон, открываю заметки, это моя игра. Мой способ держать дистанцию, я наблюдаю и записываю, превращая реальность в текст, который можно контролировать.

Волосы бармена кудрявые, будто ударило током. Глаза карие с огоньком — не доброты, а хулиганства. А у его коллеги задница мечты. Для кого-то.

-

Парень в красной рубашке пытается выглядеть альфа-самцом, но его поза кричит о неуверенности. Девушка рядом смотрит на него как на ошибку в резюме, которую нужно исправить.

Слова становятся фильтром между мной и реальностью, защищают меня от прямого контакта. Я поворачиваюсь спиной к бару, оглядываю зал, ищу знакомые лица, но вижу только маски.

Официант устал больше, чем все посетители вместе взятые, его глаза пустые, как выгоревшие лампы.

-

Диджей играет так, будто мстит танцполу, будто каждый бит — это удар по тем, кто пришел сюда за счастьем.

Поднимаю взгляд выше, на балкон VIP-ложи. Там стоит мужчина, один, вокруг него пустое пространство, будто охраняемое невидимым куполом, силой его присутствия. Он не танцует, не пьет, просто смотрит вниз, на зал, на меня. Слишком далеко, чтобы разглядеть глаза, но я чувствую взгляд. Тяжелый, физический, как прикосновение руки к коже. Обычно я отвожу глаза, потому что знаю правила, знаю, что нельзя смотреть на хищника в глаза. Но сегодня мне все равно, мне уже давно нечего терять. Я смотрю в ответ, пустота на пустоту, вызов на вызов.

К нему подходит блондинка, я наблюдаю, как она кладет руку ему на плечо, что-то говорит, улыбается, пытается растопить лед, но он даже не поворачивает голову, не двигается, словно статуя, которую нельзя сдвинуть с места. Пишу в заметку.

Тень на балконе. Смотрит, будто хочет купить воздух. Блондинка пытается согреть статую. Безрезультатно.

-

Я его не знаю, но думаю, что он козел.

Допиваю коктейль, лед стучит о стекло, звук одинокий в этом шуме. Мне становится здесь скучно, те же лица, те же фальшивые улыбки, тот же спектакль, который я видела тысячу раз. Шум не заглушает тишину внутри, он просто делает ее громче. Подчеркивает контраст между мной и ими. Я слезаю со стула, но мои ноги затекли, кровь отхлынула. Я спотыкаюсь о перекладину, чуть не падаю на пол, где липко от пролитого алкоголя. Чья-то рука пытается меня поддержать, чужая, теплая, но я отстраняюсь, я не хочу контактов.

— Осторожно, девушка, — говорит голос, заботливый, но фальшивый.

— Я в порядке, — отвечаю я. Это ложь, я не в порядке, но ему не нужно знать, никто не должен знать.

Я выхожу на улицу, ночь холодная, и воздух режет легкие, но я вдыхаю дым и выхлопные газы. Это лучше, чем внутри, лучше, чем запах чужого пота и отчаяния. Открываю приложение такси, ввожу адрес другого клуба, я уже не могу остановиться. Не могу вернуться домой, пока не найду место, где смогу исчезнуть окончательно. Может, там получится раствориться, стать частью тени. Может, там будет тишина, которую я ищу. Я сажусь в машину, водитель смотрит в зеркало, оценивающе, как товар, и спрашивает:

— Куда едем?

— Просто подальше отсюда, — отвечаю я, и он кивает, он слышал все в этом городе.

Я смотрю в окно, город проплывает мимо, как кинолента, где я не играю главную роль. Я не знаю, что в следующем клубе меня ждет не просто темнота. А кто-то, кто уже решил, что эта темнота принадлежит ему, кто поставил на мне метку, которую я не вижу. Но пока я просто закрываю глаза, слушаю шум мотора и жду, когда закончится дорога, когда закончится эта ночь, когда закончусь я.

Такси останавливается почти у самого входа второго клуба, название не важно, они все одинаковые. Чрева, которые перемалывают людей и выплевывают воспоминания. Я благодарю водителя, и мы прощаемся, больше никогда не увидимся.

Я вхожу внутрь, где влажный воздух ударяет в лицо потом, парфюмом, басами под кожей, вибрацией, которая заменяет сердцебиение. Подхожу к бару, оглядываю зал, танцовщицы на помосте. Тела, обтянутые стразами, лифчики, трусики, чулки, две в молочном, одна в черном боди, будто тень среди огней. Я забираюсь на стул у бара, заказываю коктейль, поворачиваюсь к ним спиной, не хочу смотреть на тела, которые продают то, чего у меня нет, то, что я потеряла или никогда не имела.

Потом я решила потанцевать, вклиниваюсь в толпу, но сразу становится не по себе, тела давят со всех сторон. Горячие, липкие, музыка бьет в виски, молотом дробит мысли, и я просто ухожу в другой конец зала, подальше от эпицентра. Вытаскиваю телефон, печатаю, пальцы дрожат от напряжения, от попытки зафиксировать то, что ускользает.

«Исчезнуть», удаляю. «Мне больно», удаляю. «Пусто», удаляю. «Пустота», удаляю. «Черное, черное, черное», удаляю.

Мысли жалят, как осы, роятся в голове, не дают покоя. Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, зачем фиксирую все это в заметках, будто пишу завещание, которое никто не прочтет. Я хочу домой, но где мой дом? Место? Или чувство? И если это чувство, то дома у меня нет, никогда не было, только временные стоянки, где я ночую между приступами.

Я возвращаюсь к бару, мне нужно чем-то занять руки, чем-то заполнить пустоту внутри.

— Повторить? — бармен улыбается, молодой, красивый, глаза цвета виски, идеальная стрижка, улыбка отработанная, как и все в этом месте.

— Да, — натягиваю улыбку на лицо, которое уже забыло, как выглядит без маски. Мышцы не слушаются, но я заставляю их.

Он отходит, рядом с ним две девушки, он флиртует с обеими, готовя мой коктейль. Одна хохочет, громко, фальшиво, вторая подхватывает. Он смотрит на них и улыбается, он получает кого хочет, когда хочет, он часть системы, а я нет.

Я залипаю на эту сценку и не замечаю, как рядом становится мужчина. Не вижу, как пространство вокруг меня сжимается, пока бармен не ставит коктейль передо мной и не наклоняется рядом со мной, обращаясь не ко мне.

— Привет. Что для вас? – спрашивает мужчину. Голос бармена дрожит, он чувствует то же, что и я, изменение давления в воздухе.

— Виски, — отвечает голос за моей спиной. От этого звука по коже пробегают мурашки, как будто кто-то провел лезвием по позвоночнику, холодно и остро.

Тело напрягается, дыхание сбивается, инстинкт кричит «беги», но ноги словно парализовало. Бармен подмигивает мне, бросает трубочку в коктейль, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

— Может, оставишь номер? Для тебя сделаю скидку— спрашивает он меня, пытаясь использовать меня как щит, или просто потому, что не может остановиться.

Вот же пиздюк.

Я хищно улыбаюсь ему в ответ, показываю зубы и качаю головой, мне нечего скрывать, но и нечего давать.

— Нет, — говорю я, и в этом звуке больше угрозы, чем в любом крике.

И тут я бросаю взгляд за его плечо, в зеркало напротив, и вижу его. Высокого, темного, глаза — два черных отверстия в реальности, которые поглощают свет. Я щурюсь, я узнаю этот взгляд, тот самый, с балкона. Мы встречаемся взглядом в отражении. Я не оборачиваюсь к нему, первая рву контакт, если посмотрю прямо, то могу не отвести глаз. Смотрю в коктейль, вытаскиваю трубочку к черту и пью глотками, жгу горло алкоголем, чтобы заглушить голос инстинкта.

Наконец-то опьянение, первый глоток, и мир смягчается по краям, становится вязким, как мед. Я смотрю на руки, на пальцы, они чужие, бледные в этом свете. Я теряюсь в мыслях, секунды, минуты, часы, вечность, время снова ломается.

Я вздрагиваю, когда бармен ставит еще один стакан. Мужчина садится на стул рядом, я чувствую его взгляд в зеркале напротив. Физическое давление на мое существо, и поднимаю голову, но его лицо спрятано за бутылками, за стеклом, как будто он и не человек вовсе, тень, галлюцинация, порожденная алкоголем и усталостью.

Похуй, думаю я, и это освобождает. Допиваю коктейль за два глотка и спускаюсь со стула. Ноги держат, но опьянение накрывает волной, я перебрала. Гналась за этим ощущением, будто оно спасет, но не спасло. Черт, ладно, плевать. Я иду вдоль барной стойки и слышу визг сквозь гремящую музыку, пронзительный, режущий.

— ЁБ ТВОЮ МАТЬ!

Я резко оборачиваюсь, и рыжеволосая девушка в красном платье летит с барного табурета, как будто ее выстрелили из пушки, заряженной шампанским. Руки вверх, бокал вниз, лицо в полной панике, будто она только что поняла, что налоговая знает про ее крипту. Я хватаю ее за локоть, но не из героизма, а скорее по инерции. Если не поймаю, она разобьется, а я потом буду чувствовать себя виноватой весь вечер, пока не напьюсь до состояния «мне похуй на все».

— Спасибо! — выдыхает она, поправляя волосы, которые теперь торчат, как антенны инопланетянки, и смеется, когда страх прошел. — Я думала, что могу стоять на одном месте, но, видимо, гравитация сегодня против меня.

— Ты не первая, — говорю я, отдавая ей бокал, который, кстати, чудом не разбился, и чувствую, как алкоголь делает язык острым. — И не последняя. Особенно после третьего коктейля. У меня есть теория, что алкоголь — это просто лицензия на падение.

Она хохочет, громко, искренне, как будто я сказала что-то гениальное, а не очевидное, и в этом смехе есть жизнь, которой у меня нет.

— Я Триш, — говорит она и протягивает руку, я пожимаю ее. Ладонь теплая, крепкая, с короткими ногтями, выкрашенными в какой-то нелепый неоново-розовый.

— Аврора, — отвечаю я, и имя звучит чужим в этом шуме.

— Запомню! — говорит она и тащит меня за собой, потому что она такая. Энергия, которую нельзя остановить. — Пойдем, я представлю тебя Дейзи. Она уже пьет что-то фиолетовое и думает, что это любовь.

Я присоединяюсь к ним, и Дейзи — блондинка с острым подбородком, еще более острым языком и глазами, которые видят все, даже то, что ты хочешь спрятать. Одета в черное платье с тонкими бретельками, словно знает, что мы с ней одной крови.

— О, — произносит она, поднимая бровь. — Ты привела гостью. Это уже прогресс, Триш. Обычно ты сама теряешься в первых пяти минутах знакомства.

— Я не теряюсь, я исследую территорию, — огрызается Триш, но улыбается до ушей. — Дейзи, это Аврора. Аврора, это Дейзи. Она кусается, но я уже привыкла.

Дейзи окидывает меня взглядом, быстрым и цепким, как у хирурга перед операцией. В ее глазах нет ни капли дружелюбия, но есть что-то лучше — честная, незамутненная оценка.

— Аврора, — повторяет она. — Красиво. Слишком красиво для такого места, как это. — Она кивает в сторону толпы, где кто-то уже пролил напитки на чью-то обувь. — Ты тут потерялась или тебя кто-то привел?

Я смотрю в сторону Триш и улыбаюсь.

— Это не я, это она сама, — отмахивается Триш, уже протягивая руку к своему напитку. — Я просто была в нужном месте в нужное время и почти упала перед ней.

— В нужном месте, — фыркает Дейзи. — Ты споткнулась об нее и пролила на нее свой коктейль? Это не судьба, это неловкость.

— Пол был скользкий!

— От слюны твоих поклонников? — усмехается Дейзи.

Мы заказываем новые коктейли. Я снова беру что-то с мятой и лаймом, свежее, не сладкое, без этой дерьмовой карамели, которая липнет к мозгам. Триш — что-то розовое, пузырящееся, с зонтиком, потому что «это же искусство!». Дейзи — чистый виски, без льда, без воды, потому что она не верит в иллюзии.

— Я не верю в иллюзии, — говорит она и поднимает бокал. — Только в боль и налоги.

Через час мы уже на танцполе, музыка громкая, а басы как сердце перед остановкой. Ритм, который заставляет двигаться, даже если не хочешь. Триш танцует, как будто никто не смотрит, хотя все смотрят, особенно парни с лицами «я бы», но без смелости подойти. Дейзи танцует, как будто всех ненавидит, но при этом улыбается, как кошка, которая только что съела канарейку. И я между ними, пытаюсь быть частью этого, пытаюсь почувствовать ритм, но мое тело слушается не сразу.

Мы проводим так еще несколько часов, танцуем, пьем коктейли в перерывах, знакомимся и смеемся. Я забываю о тени на балконе, о взгляде в зеркале, о том, что кто-то следит, шум заглушает страх, и в конце концов я очень сильно выматываюсь. Энергия кончается, и мы собираемся домой, потому что клуб закрывается, или потому что мы больше не можем стоять на ногах.

Мы допиваем коктейли и выходим на улицу. Ночь снова встречает нас холодом. Дейзи молча прикуривает сигарету с ментолом, дым вырывается из легких белым облаком. Мы с Триш стоим рядом, качаемся и держимся друг за друга. Земля уходит из-под ног, а мы глупо хихикаем.

— Я вызову тебе такси, — произносит Триш. В ее голосе забота, которая меня душит, но я принимаю ее.

— Что? Нет. Я справлюсь. Это недалеко. Все будет хорошо, — пытаюсь успокоить ее, но она хмурится и пошатывается. Она тоже много выпила, но инстинкт матери сильнее алкоголя.

— Нет. Говори мне свой адрес. Я хочу знать и видеть, что ты добралась до дома. Я оставлю тебе свой номер, напиши мне, как только ты доедешь. Оставь мне свой, чтобы я могла в случае чего связаться с тобой, — она говорит это так сердито, так настойчиво, что у меня не остается выбора, спорить нет сил.

Я диктую ей адрес и свой номер телефона, она звонит, и я записываю ее номер. Телефон вибрирует в руке, как напоминание о связи, которую я не хотела, но получила.

Как только такси подъехало, я обнимаю Триш и Дейзи. Они усаживают меня в него, как ребенка. Триш обращается к водителю, и ее голос меняется, становится стальным, опасным.

— У меня есть маршрут и ваши данные. Если с ней что-то случится, я вас найду и натравлю всех собак. Они отгрызут вам голову. Понятно?

Последние слова произнесла с такой угрозой, словно приставила нож к его глотке. Я вижу, как водитель бледнеет, и я тихонько хихикаю, так, чтобы меня не заметили и не услышали. Он верит ей, видит, что она не шутит.

— Д-д-да, да, — заикаясь, произнес водитель, пока я садилась на переднее место и пристегивала ремень безопасности. Я люблю видеть дорогу.

— Все будет в порядке, Триш. Я тебе напишу, — говорю я, и машу им, посылаю воздушный поцелуй. Они заслужили это, они были реальными в эту ночь.

Мои глаза снова находят мужчину, он стоит на тротуаре и смотрит на меня. Я знаю, что он ждал этого момента. Я щурюсь и показываю ему язык, детский, грубый, последний вызов, прежде чем исчезнуть.

Как только такси отъезжает, я включаю «Luci» ZAND в наушниках, музыка заполняет уши, заглушает мысли, и я засыпаю. Сегодня я едва справилась, этого хватило. Веки уже не слушаются меня, я больше не в силах держать их открытыми.

«Утром — сжечь мир. Вечером — заварить чай и не умереть.

Депрессия, как погода: хуево, но с перерывами на «а вдруг норм?»А.Г.»

Глава 4

Тень

«Пошла в клуб — не танцевать, а напомнить себе, что люди еще издают звуки.

Музыка орет, тела трутся, я стою у бара и думаю: «Бля, я же могла просто лечь и умереть дома».

Но нет — выбрала шум, коктейли и взгляд какого-то уебка, который думает, что я «загадочная».

Загадка, сука, в том, что я еще здесь. А.Г.»

Мы вплетаемся в плотный поток машин, и красные фонари такси впереди мелькают в темноте, как сигналы бедствия, указывающие путь к добыче, которая пытается скрыться в лабиринте улиц.

Куда ты едешь, призрак? Зачем ты бежишь от тишины своего дома в еще больший шум, который только заглушает твои собственные мысли, но не может их уничтожить?

Я сижу на заднем сиденье своего бронированного лимузина. Стекло тонировано так сильно, что меня не видно снаружи, словно я призрак в собственной машине, но я вижу все, как хищник из засады, наблюдающий за движением жертвы. Виктор, держит дистанцию идеально, не приближаясь слишком близко, но и не отставая ни на секунду. Он профессионал, бывший спецназ, который знает, что моя плата зависит от результата. Он молчит, слова лишни, когда нужно слушать ритм города.

Город проплывает мимо размытыми пятнами огней, неоновые вывески отражаются на черном капоте, как кровь на воде. Мои пальцы барабанят по колену, отбивая сбивчивый ритм, я не люблю непредсказуемость. Я люблю контроль, когда все переменные известны и просчитаны, как уравнение с одним неизвестным. А сейчас я не контролирую ситуацию, я следую за ней, и это раздражает меня больше, чем должно. Я привык быть тем, кого ждут, а не тем, кто догоняет, но одновременно это возбуждает меня. Азарт — единственная эмоция, которая еще не выродилась во мне в скуку, и она будит кровь в венах.

Второй клуб называется «Пустота», это название кажется мне ироничным. Будто написано специально для нее, она выглядит как воплощение той пустоты, которую я ношу внутри. Я захожу внутрь следом за ней, остановиться уже невозможно, как нельзя остановить пулю, выпущенную из ствола. Охрана у входа кивает мне, они знают меня, знают, кто владеет всем в этом городе. Дверь открывается без очереди, пропуская меня в чрево зверя, где воздух густой и вязкий, его можно резать ножом. Он пахнет дешевым алкоголем, чужим потом и электричеством, которое перегружает проводку.

Люди сливаются в единую массу, единый организм, который двигается под бит музыки. Я теряю ее сразу, ее рост не выше ста шестидесяти сантиметров, судя по всему. И в этой толпе она как капля воды в океане, невидимая и растворимая. Это бесит меня, я не люблю терять из виду то, что пометил. Я сканирую зал, работаю глазами как камерой наблюдения, разбивая пространство на сектора, углы и выходы, но даже мой высокий рост не помогает. Слишком много тел, слишком много движения, слишком много хаоса, который раздражает мою потребность в порядке.

Внутри зудит непривычное чувство беспокойства. Холодный расчет обычно работает безотказно, я нахожу цель за секунды, но сейчас я теряю контроль, и мысль потерять ее режет сознание, как лезвие. Это уже не просто интерес, это собственничество, которое проснулось слишком быстро. Я сжимаю челюсти, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей. Я говорю себе «нет», я не теряю то, что уже решил забрать, это вопрос принципа и власти. Я не проигрываю даже в мелочах.

Я иду к бару, интуиция подсказывает, что она там, где можно наблюдать за другими, не участвуя в их играх. И наконец я вижу ее, она забирается неуклюже на барный стул, нога соскальзывает с подножки, и она дергается, чуть не падая, морщится от раздражения, словно мир снова оказался неудобным для нее. Слишком грубым и неотесанным, это движение кажется мне искренним в мире фальши. Она сидит на высоком стуле, будто на троне, который слишком велик для нее.

Она заказывает коктейль, я подхожу ближе, занимая позицию рядом. Она не видит меня, все ее внимание сосредоточено на бармене, который флиртует с двумя девушками, которые смеются, закидывая головы назад в демонстративном восторге. Он играет на публику, его жесты широкие, улыбка дежурная, как маска, которую надевают для работы. Он выглядит как петух в курятнике, уверенный в своей власти над этими курами. Она смотрит на них как ученый на насекомых, без эмоций, без оценки, просто фиксирует факт существования. Это равнодушие делает ее особенной в этом месте, где все хотят быть замеченными, где все кричат «посмотри на меня», а она молчит.

Я встаю рядом, плечом к плечу, расстояние меньше метра. Я чувствую тепло ее кожи, исходящее сквозь ткань платья, как излучение от маленького реактора. Но она не шарахается, не чувствует опасности, или чувствует, но ей все равно. Это бесит меня, мое присутствие всегда меняет атмосферу, заставляет людей замереть или сбегать, а она продолжает дышать в своем ритме. Я чувствую ее запах духов, что-то сладкое с холодным оттенком, мята и смородина. Она не вздрагивает, когда я делаю вдох, и это вызов, который я принимаю. Мне нравится ломать то, что не гнется. Бармен ставит стакан перед ней и замечает меня. Его лицо меняется мгновенно, когда он узнает меня, он знает, кто я. Страх смешивается с уважением в его глазах, заставляя его ссутулиться, инстинкт самосохранения сильнее желания заработать чаевые.

— Привет. Что для вас? — спрашивает он, и его голос дрожит, несмотря на попытку казаться уверенным, у него проступает пот над верхней губой.

— Виски. Чистый, — говорю я. Мой голос звучит громче, чем нужно, низкий и режущий воздух, как металл по стеклу, и я замечаю, как ее пальцы сжимают бокал.

Она поворачивает голову, услышав мой голос рядом. Я чувствую, как ее дыхание меняется на секунду, сбивается с ритма, но потом снова становится ровным. Это меня интригует, она контролирует себя лучше, чем должна в таком состоянии. Бармен решает поиграть, видит, что я не реагирую на него, и переключается на нее. Она кажется ему более легкой добычей. Он берет коктейльную трубочку, крутит ее в пальцах, демонстрируя ловкость, которой у него нет, и закидывает ей в коктейль.

— Может, оставишь номер? Для тебя сделаю скидку, — говорит он и улыбается уверенно, как самец, предлагающий сделку, которая ему выгодна, не понимая, что стоит на краю пропасти.

Она смотрит на него и улыбается в ответ, но не добро, не кокетливо, а хищно. Уголки ее губ поднимаются вверх, а глаза становятся холодными, как сталь в мороз. Я чувствую удар адреналина в солнечное сплетение. Она мотает головой, и ее голос звучит тихо, но четко, как выстрел с глушителем.

— Нет.

Одно слово, но в нем столько яда, столько абсолютного отвержения, что бармен бледнеет и отступает, понимая, что перешел границу, которую нельзя переходить. Я замираю, эта улыбка... Я видел много улыбок в своей жизни, испуганные, продажные, лживые, но эта была настоящей, опасной, она показала ему зубы. Она не жертва, она волк в овечьей шкуре. Моя кровь стучит в висках, ритм ускоряется. Я хочу увидеть эту улыбку снова, но для меня, чтобы она была направлена на меня. Даже если это будет улыбка перед укусом. Боль от нее будет слаще удовольствия от других. Адреналин растекается по венам, впервые за годы я чувствую себя живым, я нашел того, кто может меня укусить, и это опьяняет сильнее алкоголя.

Она допивает коктейль, ставит стакан на стойку и встает, чтобы уйти. Впереди кто-то падает со стула, девушка, которая не удержала равновесие от алкоголя. Толпа смеется, чужая неудача всегда смешна, всегда подтверждает, что ты лучше других. Она проходит мимо, но останавливается. Ловит девушку, едва удерживаясь на ногах сама, но держит ее, не давая упасть. Движение неожиданно, я не ожидал от нее жалости, не ожидал человечности в этом месте. Девушка смеется и благодарит, они о чем-то говорят, и рыжая подруга утягивает ее в толпу. Я снова теряю ее из виду, но слежу за рыжей головой ее спутницы, она высокая и заметная, как маяк в тумане.

Я ухожу в тень и становлюсь частью стены, наблюдателем, невидимым глазом. Я вижу, как она танцует немного неумело, движения скованные, но искренние. Она смеется, ее улыбка режет меня, как лезвие по коже, оставляя след, который не смыть водой. Я достаю телефон, экран светится в темноте, освещая мои пальцы. Пишу сообщение своим людям, которое уходит за секунду по защищенному каналу, время играет против меня. «Найти ее. Имя. Адрес. Все. Завтра хочу видеть досье на столе».

Мне нужно знать, кто ты, что у тебя в голове, почему ты смотришь на меня так, будто я пустое место, фасад, который не заслуживает внимания. Я не привык быть невидимым для тех, на кого смотрю. Они устают танцевать и, похоже, решают ехать домой. Я иду за ними, затерявшись в компании людей у выхода, как тень, которая приросла к ногам.

Они прощаются на улице, обнимаются и усаживают ее в такси. Она машет им, посылает воздушный поцелуй, который кажется мне адресованным мне. Хотя я знаю, что это не так, она ведь игнорирует тот факт, что я существую. Дверь закрывается, такси трогается, она смотрит в окно. И видит меня сквозь стекло, расстояние ничего не значит для того, кто хочет видеть.

Я не прячусь, пусть видит, пусть знает, что я здесь, что я следую за ней, что я выбрал ее. Она щурится и показывает мне язык. Детский, грубый вызов, который ударяет прямо в лицо. Такси уезжает, растворяясь в ночи, оставляя меня стоять на тротуаре, где ветер бьет в лицо, холодный и резкий.

Я касаюсь губ, и впервые за десять лет я хочу улыбнуться, она дала мне эмоцию, но не буду, улыбка — это слабость. Это признак того, что ты открылся, а я не могу позволить себе быть открытым. Ты думаешь, это игра, маленькая? Ты права. Но правила пишу я, и я уже выиграл. Я знаю, где ты живешь, а ты не знаешь, кто я, и это мое преимущество, которое я использую полностью, как шахматист, который видит доску на десять ходов вперед.

Я жду, пока ты танцуешь, я изучаю каждый жест, каждый вдох. Ты не уйдешь, не сегодня. Охота только началась, а хищник всегда находит того, кто забыл закрыться в доме.

***

Я просыпаюсь ровно за минуту до сигнала будильника, как это происходит всегда. Мое тело знает время лучше, чем любые часы, и дисциплина — это единственное, что держит меня в реальности, когда сны пытаются утащить меня в прошлое.

В комнате царит темнота благодаря плотным шторам, которые не пропускают ни луча света. Мне нравится эта темнота. Она скрывает то, чего нет, скрывает пустоту на другой стороне кровати. Я не включаю свет и сразу направляюсь в ванную, где зеркало встречает меня холодным отражением. Я принимаю ледяной душ, вода заставляет кожу сжиматься, а мышцы напрягаться. Не жду, пока вода станет теплой, комфорт делает меня слабым. Мне нужно это ощущение холода, чтобы окончательно проснуться и почувствовать границы своего тела. Понять, где заканчиваюсь я и начинается мир.

Вода стекает по спине, как тысячи ледяных пальцев. Выйдя из душа, я одеваюсь в темноте. Пальцы находят рубашку, брюки и ремень на своих местах, порядок остается единственным, что имеет для меня значение в этом хаосе. Одежда сидит идеально, как вторая кожа, скрывая шрамы и оружие.

Я подхожу к зеркалу и вижу лицо без эмоций, глаза темные, почти черные. И в них нет ничего, кроме привычной пустоты, к которой я давно привык. Она безопаснее надежды, которая всегда обманывает.

Завтрак состоит из черного кофе без сахара. Сахар портит вкус, делает его ложным. Я пью его, стоя у окна, глядя на город, который просыпается внизу, как муравейник, где каждый занят своим делом, не зная, что ими кто-то управляет. Люди бегут к метро, толкаются и пьют кофе на ходу. Они верят, что сегодня будет лучше, чем вчера. Но я смотрю на них сквозь стекло как на насекомых, которые не знают, что живут в этом муравейнике, который я могу сжечь одним звонком.

Меня ждет черная тонированная машина с пуленепробиваемыми стеклами у подъезда. Нет, я не параноик, я просто реалист, который знает цену своей жизни и цену чужой зависти. Водитель приветствует меня, я отвечаю кратко. Я предпочитаю приятную тишину в салоне, где пахнет кожей и оружием, которое лежит в бардачке, готовое к использованию.

Мы приезжаем к зданию моей компании, которое занимает весь верхний этаж небоскреба. Стекло, сталь и воздух, холодный и чистый. Лифт поднимает нас за секунды, словно выстреливает в небо. Секретарша, Оливия, встречает меня у лифта с перечнем встреч. Она выглядит идеально, как и положено человеку, который работает на меня. Но я вижу страх в ее глазах, когда она поднимает взгляд. Она знает, что я могу уничтожить ее карьеру одним словом.

Я отсекаю ненужное, отменяю утренний брифинг с руководителями направлений — они бесполезны, пусть пришлют сводные отчеты на почту. Прохожу в кабинет, который слишком велик для одного человека, но я люблю пространство. Оно дает ощущение власти, возможности шагать широко, не натыкаясь на стены. Сажусь в холодное кожаное кресло, которое скрипит под моим весом. На столе лежит стопка папок — отчеты по операциям, сводки с объектов, акты о нарушениях периметра. Чьи-то провалы, которые теперь лягут на мой стол. Я беру тяжелую металлическую ручку, холодную и гладкую на ощупь. Подписываю документы, не читая их. Я всегда знаю, что там. Цифры, координаты, имена агентов, суммы выплат — это язык, на котором говорит мой мир. И я владею им свободно, хотя он и мертвый, лишенный души, как и все, что связано с чужими жизнями и чужими секретами.

В десять приходит Оливер. Он отвечает за один из моих объектов — частный комплекс на побережье, где клиент хранит данные, за которые другие готовы убивать. Оливер входит без стука, что уже само по себе тревожный знак. Его дорогой костюм сидит плохо, потому что он похудел за последнюю неделю. Он не привык приходить ко мне с плохими новостями, к такому уровню власти, который давит на него физически, выдавливая воздух из легких.

— Сэр, у нас инцидент, — начинает он, и его голос дрожит на втором слове.

Я молчу. Позволяю тишине давить на него лучше любого крика. Тишина заставляет людей заполнять ее своими страхами, оправданиями, ложью. Он начинает ерзать на стуле, вытирать ладони о брюки, оставляя влажные следы на темной ткани.

— Трое попыток несанкционированного доступа за последние сорок восемь часов, — выдавливает он наконец. — Дважды сработала внешняя периметровая защита. Третий раз... третий раз кто-то обошел внутренний контур. На сорок семь секунд. Камеры не зафиксировали.

Я медленно откладываю ручку. Звук металла о дерево кажется оглушительным в этой тишине.

— Сорок семь секунд, — повторяю я. Мой голос ровный, почти ласковый. — За сорок семь секунд можно скачать половину архива. Или установить жучок, который будет кормить конкурентов информацией годами.

Он бледнеет. Кажется, он не ожидал, что я посчитаю секунды за него, что я вижу его провал насквозь, как рентген. Он пытается оправдаться, начинает говорить о новых протоколах, о дополнительных уровнях защиты, о том, что он уже принял меры.

Я поднимаю руку, и он замолкает на полуслове.

— Сколько тебе заплатили, чтобы ты закрыл глаза на этот обход? — спрашиваю я прямо.

Воздух в кабинете становится плотным. Оливер открывает рот, закрывает, открывает снова. Его зрачки расширяются.

— Я... сэр, я не...

— Не лги, — произношу я тихо. — Я уже знаю ответ. Мне важно другое — сколько.Он называет сумму. Она смехотворна. Смехотворна по сравнению с тем, что он потеряет, если я решу сделать его примером для всех, кто когда-либо задумает продать мою информацию.

Я требую, чтобы он написал заявление об уходе, передал все доступы и исчез из города до заката. Не тратить мое время, которое дороже его жизни. Он подписывает быстро, его рука трясется, он понимает, что вышел от меня живым только по моей милости. И когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю.

Но внутри уже зреет другое решение. Один сбой — случайность. Два — совпадение. Три — система. А я не терплю дыр в своих системах. Ни в периметре, ни в людях, ни в том, что принадлежит мне.

Я набираю номер Дэвида.

— Устрой проверку всех объектов. Полную. Каждый человек, каждый доступ, каждый сантиметр периметра. Если найдешь еще хоть одну дыру — увольняй всех, кто стоял рядом. Без разговоров.

— Будет сделано, сэр.

Я кладу трубку и смотрю в окно. Где-то там, за стеклом, за городом, за всем этим миром, который я держу на поводке, сидит она. Моя единственная уязвимость. Мой единственный объект, который я не могу защитить, просто построив стены.

И это бесит меня больше всего на свете.

Я осознаю, что скука везде. Она в деньгах, власти и женщинах в лобби, которые надеются попасть на ужин. Все вокруг предсказуемо и куплено. Я хочу чего-то настоящего, того, что нельзя контролировать, нельзя купить, нельзя заставить подчиниться просто потому что у меня есть деньги, и эта мысль возвращает меня к ней, к ее взгляду в зеркале бара.

Я встаю из-за стола и подхожу к окну, город внизу лежит как на ладони: крыши, дороги и парки. Где-то там есть люди, которые чувствуют, которые плачут, смеются и страдают. Я забыл, каково это, я закрылся от мира броней цинизма.

Но сегодня утром я вспомнил, вспышка из темноты клуба не дает мне покоя. Она преследует меня даже среди белого дня и стерильных офисных стен, словно навязчивая ошибка в безупречном коде, которую необходимо исправить, чтобы система работала нормально. Вытянутый язык, детский вызов. Она не испугалась, не стала играть в привычную игру «кто главнее», просто показала мне, что я для нее — часть иллюзии, не заслуживающая даже страха. Это должно было взбесить меня, заставить уничтожить ее одним звонком. Но вместо этого я чувствую холодное возбуждение, ползущее под кожей, словно я нашел единственную переменную в мире, который давно собран из предсказуемых констант и лжи.

Стук в дверь прерывает мои размышления, и в кабинет входит мой помощник Дэвид. Надежный человек, который умеет быть немым, как рыба, и появляется именно тогда, когда он нужен, словно телепортируется из тени. Он молча кладет на стол тонкую папку. Она слишком тонкая для человека, который смог так глубоко зацепить меня своим безразличием, словно передает приговор или приглашение в бездну. Черная кожа обложки кажется мне холодной на ощупь.

— Источники? — спрашиваю я, не поднимая глаз на него. Все мое внимание уже приковано к этой папке, которая скрывает ее жизнь на нескольких листах бумаги. Я чувствую напряжение в пальцах, желание схватить ее.

— Все легальные, мистер Валент, — отвечает он ровным голосом. Он знает, что я не терплю незаконности в своих делах, если это не оправдано целью. Я киваю и отпускаю его жестом руки. Мне не нужны подробности, мне нужен результат. Я остаюсь наедине с информацией, которая может объяснить мне ее природу.

Я открываю папку, и первая страница встречает меня фотографией. Снимок сделан кем-то из подруг, когда она дома без макияжа, уязвимая и настоящая. Я вижу каждую пору на ее коже, каждую ресницу. Черные волосы подстрижены в небрежное каре. Ей двадцать девять лет, глубокие тени под карими глазами прибавляют ей возраста, словно она прожила несколько жизней вместо одной. И каждая была тяжелой, полной боли, которую она не показывает миру.

Я изучаю ее рост в сто пятьдесят пять сантиметров и представляю, как легко мне будет накрыть ее собой. Мой рост в сто девяносто делает ее почти невесомой в моих руках, и это физическое преимущество дает мне ощущение контроля, которого мне так не хватало в клубе, где она была недоступна.

Она смотрит прямо в объектив, но кажется, что не замечает его. В ее глазах нет ни надежды, ни страха — только глубокая, многовековая усталость, которую я знаю по себе. Это объединяет нас сильнее, чем я готов признать вслух. Под фотографией указаны данные: Аврора Грейвз. Это имя не соответствует ей. Аврора означает рассвет, но ее рассвет никогда не наступает — всегда ночь, всегда сумерки.

Ее дом расположен в загородной местности у озера, где нет соседей, камер на участке и сигнализации. Создается впечатление, что она живет в открытой клетке, или ей безразлично, кто войдет в ее двери. Эта небрежность задевает меня, я привык оберегать все, к чему прикасаюсь. А она оставляет свой дом уязвимым перед миром, который, кажется, только и ждет, чтобы поглотить ее.

Перелистываю страницу и изучаю финансы: большой счет в банке, периодические поступления за фриланс и редактуру. Она работает из дома, не выходит в люди без необходимости. Ее мир ограничен стенами дома и экраном телефона, и чтобы попасть в него, мне не нужно ломать стены. Мне нужно просто войти. Она не защищается, она ждет конца.

Следующая страница содержит медицинскую карту, и подробности начинают складываться в картину, которая объясняет ее взгляд, ее улыбку, ее поведение. Я сжимаю ручку в руке, металл впивается в ладонь, причиняя реальную физическую боль, чтобы сосредоточиться, чтобы не потерять нить понимания.

Диагноз: эндогенная клиническая депрессия, вызванная генетическими факторами. Это не результат травмы, а результат химических процессов. Это ее собственная природа, с которой невозможно договориться, подкупить или обмануть. Анамнез показывает, что симптомы проявились в подростковом возрасте без видимых внешних причин. Лечение в детстве включало медикаментозную терапию, которая вызвала выраженную эмоциональную нестабильность и апатию. Пациентка отказалась от дальнейшего лечения.

Из текста ниже следует, что попытки лечения привели к состоянию эмоциональной «овощности» и потере личности. Почти двадцать лет назад она отказалась от препаратов, выбрав боль вместо отсутствия чувств. Этот выбор меняет все: она не сломана, а предпочла боль. Она выбрала чувствовать, чтобы осознавать свою жизнь.

В графе «Особые приметы» описание татуировок, которые были скрыты под ее длинными рукавами. Правая рука — лиана с шипами и увядшие цветы, левая — колючая проволока, усыпанная красными розами. Это похоже на контраст боли и нежности, который она носит на коже, как карту своих битв. Надпись над сердцем заставляет меня усмехнуться уголком губ, она сама написала инструкцию к себе: «Дофамин разжижает застывшую кровь». Она призналась, что ей нужна химическая реакция, чтобы чувствовать себя живой. Это не признание в слабости, это вызов. И я принимаю его с удовольствием, у меня есть инструменты, чтобы вызвать любую реакцию.

Она выбрала быть сломанной, но настоящей, чем целой, но пустой. Я могу стать тем самым раздражителем, который запустит ее кровь. Вызовет страх или эйфорию, и это делает ее моей собственностью еще до того, как я коснулся ее, потому что я знаю, какую кнопку нажать.

Я закрываю папку, тишина в кабинете становится густой, давит на перепонки. Теперь я знаю ее слабые места, ее триггеры, ее химию. И мне нужно больше, чем мертвые буквы на бумаге, досье не передает запаха ее дома. Оно не показывает, как она спит, не видно, что она делает, когда думает, что никто не видит. Я должен быть там лично, вдохнуть ее воздух, понять, насколько сильна ее устойчивость к моему воздействию.

Я встаю из-за стола и начинаю ходить по кабинету, мои шаги отдаются эхом на паркете. Это пространство слишком велико для одного человека. Я принимаю решение, которое меняет весь мой распорядок дня, звоню Дэвиду и отменяю ужин с инвесторами. Ни один контракт не важен сейчас так, как эта поездка к озеру, где живет моя новая одержимость. Где ждет меня женщина, которая показала мне язык и выжила.

Водитель ждет у подъезда, но я отпускаю его сегодня. Машина плавно трогается с места, оставляя город позади, где огни начинают зажигаться в сумерках, словно звезды, которые не греют, только светят холодно. Дорога петляет между деревьями, фары освещают стволы, которые похожи на тюремные решетки, а за ними скрывается ее дом. Ее убежище, которое станет ее клеткой.

Я смотрю на дорогу, и в голове всплывает ее лицо, холодные глаза, цепь на маленьком и хрупком теле, язык, который она показала мне. Я не знаю, что я сделаю, когда приеду, буду ли я стоять под окном или зайду внутрь, импульс сильнее логики. Мотор гудит тихо, я проверяю пистолет в бардачке. Даже когда я иду смотреть на спящую девушку, я готов к войне, которая может начаться в любую секунду. Мир не становится безопаснее от того, что я захожу в темную комнату. Безопасность, контроль, порядок — это слова, которыми я живу, но внутри сейчас беспокойство и нетерпение. Она внесла их туда одним взглядом, нарушила мою статику. Я жду и не могу дождаться, когда увижу ее снова, не в клубе, не в толпе, а на ее территории, в ее темноте, там, где нет правил, кроме тех, что напишу я.

Я замедляюсь, когда подъезжаю к развилке, замечая указатель на озеро, и мое сердце бьется чуть быстрее, чем обычно. Предвкушение встречи сильнее логики, и она неизбежна, хищник всегда находит того, кто прячется в доме. Даже если этот дом стоит на краю света, я готов войти в ее жизнь так же бесшумно, как войду в ее сон.

«Почему, когда у меня противозачаточное лицо — такое, будто я только что вышла с похорон собственной надежды, — все равно найдется какой-то странный тип и решит, что самое время познакомиться? Даже когда я смотрю на него как на долбоеба, он не понимает этого намека. А. Г.».

Глава 5

Призрак

«Проснулась.