Клон. Арена

Глава 1 - Врата в ад

Стояло раннее утро. Жара еще не накрыла Волд удушливым одеялом, но солнце уже поднялось над горизонтом и принялось за свою ежедневную работу — медленно, методично, с садистским терпением профессионального палача выжигать из всего живого последние капли влаги.

Неправдоподобно синее небо раскинулось над головой бездонным куполом, по которому лениво дрейфовали белые, пушистые облака. Облака были единственным, что роднило этот мир с Землей — такие же равнодушные, далекие и недостижимые. На мгновение мне показалось, что я снова лежу на пляже Сейлема, щурясь от калифорнийского солнца, и самая большая моя проблема — несданный зачет по квантовой физике.

Но стоило опустить взгляд, и иллюзия рассыпалась в прах. Весь обзор закрывала Стена. Она стояла передо мной монолитной громадой — от края до края видимого горизонта, от одного предела мира до другого, возвышаясь над землей метров на пятьдесят, а может, и больше.

Отсюда, снизу, было сложно оценить истинную высоту циклопического сооружения: она искажала перспективу и пропорции, заставляя чувствовать себя муравьем у подножия небоскреба. На каменной поверхности угадывались какие-то узоры — то ли барельефы, сглаженные тысячелетиями ветров и песчаных бурь, то ли естественные трещины, складывающиеся в причудливые фигуры.

Совсем недавно я стоял, на деревенской площади, так же задрав голову к небу, в строю местных парней и девчонок, а вдоль нашей шеренги шел Императорский посланник Тан. Иногда мне казалось, что с той поры прошли годы, и я стал старше на целую жизнь, хотя на самом деле счет шел на месяцы.

Тогда я был перепуганным мальчишкой, измазанным в дерьме трексов, который не понимал, куда попал и что с ним происходит. Сейчас знал и понимал гораздо, но этого знания было только хуже.

Стена являлась исполинским барьером между двумя мирами: Срединными землями, где я провел последние недели, и Внутренними землями, куда мне предстояло попасть. Стоя среди страждущих пройти Врата и оказаться по ту сторону, я недоумевал: как аборигены могли ее построить с нынешним уровнем развития технологий?

Даже на Земле для строительства такого сооружения понадобились бы десятилетия и армия рабочих и инженеров. Впрочем, смогли же люди построить Великую Китайскую Стену и Египетские пирамиды, не имея под рукой ничего, кроме камня, веревок и неограниченного запаса времени.

Я вспомнил древний, заброшенный город в пустыне, в который меня принес драк: такие же монументальные сооружения, широкие проспекты и полузасыпанная песком, низвергнутая и расколотая на части статуя. Тогда я подумал, что этот мир знавал лучшие времена, и теперь, глядя на Стену вблизи, лишь утвердился в этой мысли.

Я стоял в очереди желающих попасть во Внутренние Земли, разглядывал соседей и в очередной раз поражался разнице фенотипов аборигенов и джамперов. Первые были низкорослы, коренасты и уродливы — с асимметричными лицами, непропорционально развитыми надбровными дугами и массивными челюстями. Орки, ни дать ни взять, только смуглокожие.

На их фоне джамперы казались эльфами, невесть как оказавшимися в этой пыльной степи. Высокие, стройные, с правильными чертами лиц и пропорциональным телосложением, они выглядели существами иного порядка — словно представители другой расы, а то и другого биологического вида.

Даже стражники, стоявшие перед Вратами, крепкие, вооруженные до зубов парни с суровыми лицами отличались от аборигенов так же разительно, как борзые от дворняг. Разница была настолько очевидной, что я не переставал удивлялся, как эти два народа умудряются сосуществовать. Впрочем, слово «сосуществовать» было слишком мягким. Джамперы правили, аборигены подчинялись. Все просто, как в учебнике колониальной истории.

Очередь двигалась медленно. Я шел молча, опустив голову и стараясь не привлекать к себе внимания. Капюшон бросал тень на лицо, скрывая шрам, но скрыть мой рост и телосложение он не мог. Впрочем, в очереди были и другие джамперы, человек пять или шесть, так что я не слишком выделялся на общем фоне.

Один из джамперов — молодой парень в запыленной одежде странника — поймал мой взгляд и слегка кивнул, как кивают незнакомцу, признавая в нем своего. Я кивнул в ответ и отвел глаза. Любой контакт был потенциальной опасностью, любой разговор мог привести к вопросам, на которые у меня не было ответов.

Солнце медленно ползло вверх, и воздух начинал густеть и тяжелеть, наполняясь зноем, как губка — водой. Пот стекал по вискам и щекотал шею, впитываясь в ворот плаща. Ткань была плотной и добротной, но совершенно не приспособленной для жары. Голова под капюшоном нагревалась все сильнее, и я то и дело украдкой оттягивал его, опасаясь получить тепловой удар.

Стражники внимательно осматривали каждого, а некоторых обыскивали — методично, тщательно, с профессиональным равнодушием людей, для которых это занятие давно стало рутиной. В душу закралось нехорошее предчувствие.

Вряд ли они искали именно меня — я был всего лишь беглым учеником Школы, одним из множества мелких нарушителей, которых Империя плодила в промышленных масштабах, но риск все же был. Наставник Илар вызвал Императорского посланника, явно заподозрив во мне клона Императора, и джамперы вполне могли усилить проверки на Вратах.

Врата, ведущие из Пустоши в Срединные земли, я прошел без особых проблем благодаря суматохе, которую навел появившийся у Стены драк. Гигантская тварь отвлекла внимание стражников, и я проскользнул в толпе ополоумевших от страха купцов и путешественников, никем не замеченный. Сейчас же, у Внутренних Врат, процедура проходила штатно — ни малейшего шанса проскочить незамеченным у меня не было.

Очередь продвинулась ближе к Стене, и я оказался в благословенной тени. Впереди меня стояло человек пять — в основном аборигены, нагруженные тюками, корзинами и мешками. Для них процедура прохода через Врата была привычной, такой же обыденной, как поездка в метро для жителя Лос-Анжелеса. Они негромко переговаривались между собой, сетуя на жару, высокие цены и медлительность стражи. Их голоса сливались в монотонный гул, похожий на жужжание пчелиного роя, и этот звук почему-то успокаивал, создавая иллюзию безопасности.

Сквот, стоявший в очереди передо мной, зазвенел монетами в туго набитом кошеле и подобострастно протянул командиру стражи серебро, подобострастно рассмеялся в ответ на его пошлую шутку и предъявил Сферу. Маленький шарик тускло блеснул в его ладони, и стражник мельком глянул на него с выражением привычного презрения.

— Проходи, в твоей уродливой башке такой быть не может, это и топсу понятно, — сказал стражник, нетерпеливо махнул рукой и воззрился на меня.

Его взгляд был цепким и оценивающим. Командир стражи явно привык за доли секунды определять, кто перед ним стоит и чего от него ждать. Он быстро оценил рост и телосложение, поняв, что перед ним джампер, и посмотрел мне в лицо.

Шрам, пересекающий мою физиономию наискось, как всегда, притягивал внимание. Люди в Волде смотрели на него с разными чувствами: аборигены — со страхом, а джамперы — с любопытством. Этот стражник не был исключением.

Я поздоровался, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, продемонстрировал Знак Школы, Сферу и протянул командиру серебряную монету.

Взгляд стражника лениво мазнул взглядом по Знаку и Сфере, затем — по кошелю в моих руках, с которого скалилась серебряная драконья голова, а затем вновь остановился на моем лице. Воин пристально посмотрел мне в глаза. По-настоящему посмотрел, не скользнув взглядом, а вглядевшись внимательно, и выражение его лица изменилось.

Его серые глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию, словно он попробовал что-то кислое и пытался не поморщиться. Голова чуть запрокинулась, а подбородок выдвинулся вперед — жест, который на любом языке мира означал настороженность и готовность к агрессии.

— Гонец? — недоверчиво спросил он, рассматривая шрам на моем лице с таким вниманием, словно пытался прочитать в нем скрытое послание.

Его голос прозвучал ровно, но в нем явно чувствовалось напряжение. Стражник был джампером — высоким, широкоплечим, с красивым и властным лицом человека, привыкшего к насилию. На его поясе висел меч, а на левом предплечье поблескивал металлический наруч с выбитым на нем знаком ранга.

— Гонец — он самый! — я улыбнулся, стараясь придать лицу выражение добродушной бесхитростности, и указал взглядом на тугой кошель. — Везу посылку от профессора Илара в столицу.

Имя Илара я произнес нарочито небрежно, как человек, который произносит его каждый день и давно перестал испытывать благоговение перед его обладателем.

— Впервые тебя вижу здесь, парень, я бы точно запомнил твою уродливую рожу, — задумчиво произнес командир стражи и вопросительно посмотрел на своих напарников.

Слово «уродливую» он произнес без злости, скорее констатируя факт — и, надо признать, не без оснований. Мое лицо, обезображенное шрамом, и бритая голова действительно могли вызвать подозрения. Я не вписывался ни в одну привычную категорию, и это был тревожный сигнал тревожный сигнал для любого джампера, обличенного властью.

Двое его напарников — такие же рослые джамперы в легких доспехах, с мечами на поясах и скучающими лицами, с готовностью подтвердили, что тоже видят меня впервые в жизни. Один из них — молодой парень с короткой стрижкой и свежим шрамом на подбородке даже подался вперед, разглядывая меня с нескрываемым любопытством, словно я был диковинным зверем в бродячем цирке.

— Смотрю я на твою обезображенную рожу и не могу понять: ты красавчик из местных или уродец из джамперов? — спросил он и криво улыбнулся.

Вопрос прозвучал риторически, и я счел за лучшее промолчать. Любой ответ мог спровоцировать дальнейшие расспросы, а мне нужно было пройти через Врата, а не вести рискованные беседы с вооруженными людьми, каждый из которых мог убить меня одним ударом.

Командир выдержал паузу, ожидая ответа, и, не дождавшись, слегка приподнял бровь. Затем он молча достал из нагрудного кармана похожее на компас устройство и открыл его крышку с громким металлическим щелчком.

Я уже видел такое устройство в руках Берта, еще в Оазисе. Небольшой круглый корпус из потемневшего металла, откидная крышка и кристалл внутри — он был очень похож на компас из исторического музея. Берт объяснял мне тогда, что этот артефакт реагирует на Силу — светится в присутствии джампера с пробужденной Сферой Души.

Стражник направил устройство на меня и приблизил его к моему лицу. Кристалл ожидаемо остался темным. Моя Сфера Души по-прежнему спала, и детектор подтверждал это с беспощадной точностью.

Стражник устало вздохнул и захлопнул крышку.

— Так джампер или нет? — задумчиво спросил он и посмотрел мне в глаза.

Его взгляд стал жестче и требовательнее. В нем уже не было скуки — теперь командир смотрел на меня как на проблему, которую необходимо решить.

— Джампер, — ответил я после длинной паузы, в течение которой лихорадочно искал выход из ситуации, ухудшающейся с каждой секундой.

Врать смысла не было — внешность выдавала меня с головой. Я выделался среди коренастых, смуглокожих аборигенов с их массивными челюстями и приплюснутыми носами, даже несмотря на шрам, который ухудшал мою внешность до уровня «среднего уродства».

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Пот, и без того обильный от жары, потек ручьями. Я чувствовал, как промокает рубашка под плащом, как влажные ладони становятся скользкими, как капли пота щекочут виски и стекают по шее за ворот. Каждая секунда тишины, пока стражник молча разглядывал меня, казалась вечностью.

— Жак! — крикнул стражник, взяв у меня монету и обернувшись к Вратам. — Забирай пацана и разберись что да как! Запиши кто он и откуда и только потом отпусти на все четыре стороны!

Голос командира прозвучал буднично и раздраженно. Это давало слабую надежду. Возможно, он решил перестраховывался или выманить у меня еще пару серебряных монет — скоро я об этом узнаю.

Через полуоткрытые Врата прошел приземистый широкоплечий мужик, такой же уродливый как все аборигены. Он оценивающе оглядел меня с головы до ног — быстро, профессионально, фиксируя все детали одним цепким взглядом. Его руки были непропорционально длинными для его роста и заканчивались огромными кулаками, похожими на булыжники.

— Пойдем! — равнодушно сказал Жак неожиданно высоким голосом. — И не ссы — это простая формальность. Слишком подозрительная у тебя рожа!

Он усмехнулся, продемонстрировав темные от табака или какого-то местного зелья зубы, и мотнул головой в сторону Врат, приглашая следовать за собой.

Наставник Лем просчитался. Либо что-то изменилось, и стражники получили приказ проводить более тщательный досмотр желающих попасть во Внутренние земли. Либо мое лицо вызвало подозрения, на которые Лем не рассчитывал.

В любом случае сделать я ничего не мог. Стражники-джамперы, охраняющие Врата, были мне не по зубам: ни убежать, ни победить их в бою я не мог. Мне оставалось только подчиниться и надеяться на лучшее. Надежда, впрочем, была хлипкой, как мостик из гнилых досок над пропастью. Но другой у меня не было.

Я пошел за Жаком, хотя интуиция вопила об опасности. Мы миновали щель в приоткрытых Вратах — массивных, отлитых из потемневшего металла створках, каждая из которых была толщиной в добрый метр. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить двух человек бок о бок или запряженную повозку.

Миновав Врата, я пораженно вздохнул. По ту сторону Стены мир был другим. Разительно, ошеломляюще, невозможно другим — словно кто-то провел линию на карте и предрек: здесь закончится пустыня и начнется жизнь.

К внутренней стороне Стены примыкал густой, зеленый лес. Не чахлые деревья и пыльные кустарники, которые я привык видеть в Срединных землях, а настоящий лес из с толстенными стволами и раскидистыми кронами, смыкающимися в сплошной зеленый полог. Воздух был влажным и пряным от ароматов смолы, прелой листвы, каких-то цветов, и после пыльной сухости степи казался нектаром.

Я стоял и смотрел, не в силах отвести глаза. Зелень. Настоящая, сочная, живая зелень, какой я не видел с тех пор, как попал в этот мир. В Срединных землях преобладали оттенки коричневого и серого — песок, камень, пыль и выжженная трава. Здесь же природа взяла реванш, вернув себе все то, что солнце отобрало у нее по ту сторону Стены. Трава — густая, высокая, по щиколотку пробивалась даже сквозь камни мощеной дороги, ведущей от Врат в глубину леса.

— Двигай, не стой столбом! — нетерпеливо буркнул Жак. — Чего рот раскрыл? Ты же гонец? Леса не видел?

— Не видел, — честно ответил я, чем вызвал на его лице выражение искреннего недоумения, быстро сменившегося равнодушием.

На опушке леса, у самой Стены, располагались каменные постройки: казармы с узкими окнами-бойницами и плоскими крышами, склады, оружейные, сараи, загоны для животных и множество небольших домиков, разбросанных между деревьями. Эдакий средневековый коттеджный поселок, выстроенный для Имперской стражи, добротный и основательный. Между домиками сновали люди — джамперы и множество аборигенов в рабочей одежде.

— Нам туда, — сказал Жак, показал рукой на один из домиков, стоявший чуть в стороне от остальных, и остановился, пропуская меня вперед.

Домик выглядел неприметно — одноэтажное строение из серого камня, с невзрачной дверью и единственным маленьким окном. Крыша была покрыта потемневшей черепицей, на которой зеленел мох. Ничего угрожающего, ничего необычного — один из десятков таких же строений, разбросанных по территории поста. И все же что-то в нем заставило меня замедлить шаг.

Жак ждал. Его маленькие глазки, утопленные в складках мясистого лица, смотрели на меня с терпеливым безразличием. Он был совершенно спокоен — словно удав, смотрящий на кролика.

Я двинулся вперед, подавив желание развернуться и бежать. Далеко бы я ушел без знания местности, без Силы, оружия, преследуемый стражниками-джамперами, для которых был не более чем зайцем, удирающим от гончих. Единственным моим шансом было сохранять спокойствие и надеяться, что проверка окажется тем, чем ее назвал Жак — формальностью. Простым допросом, после которого меня запишут в какой-нибудь реестр и отпустят восвояси.

Дверь оказалась тяжелее, чем выглядела. Я навалился на нее плечом, сделал шаг внутрь, и сразу отпрянул назад.

У дальней стены, освещенный тусклым светом, падающим в помещение через пыльное окно, стоял стул. Не просто стул — массивная конструкция из темного дерева и железа, с толстыми подлокотниками, в которые были вделаны кольца для фиксации рук. Ножки были прикручены к полу, а спинка стула заканчиваясь наверху еще одним кольцом — для фиксации шеи или головы.

На вбитых в стену ржавых крюках висели кандалы — разной длины и массивности, от легких наручников до тяжелых оков. Справа располагался небольшой деревянный столик. На нем были разложены инструменты — аккуратно, в определенном порядке, как хирургические скальпели в операционной.

Длинные тонкие щипцы с зазубренными концами. Крючья разного размера — от крошечных до больших, похожих на мясницкие. Набор разнокалиберных клещей и несколько предметов, назначение которых я определить не мог, но их вид вызывал острый приступ тошноты.

Это была не комната для допросов. Это была пыточная.

Мысль о том, что нужно уносить ноги, пришла мне в голову с ослепительной ясностью. Я не должен был следовать за этим приземистым уродом. Не должен был сюда входить. Не должен был надеяться на чудо.

Мысль эта пришла слишком поздно. Когда адреналин хлынул в кровь раскаленной волной, и я начал разворачиваться, чтобы сбежать, затылок взорвался тупой болью. Она размазала мир в тусклую акварель, а затем он начал стремительно заваливаться набок.

Каменный пол понесся навстречу, а в голове пронеслись мысли, что Жак бьет слишком сильно для аборигена, и что зря я не внял интуиции, которая вопила об опасности с самого начала.

Свет начал стремительно меркнуть, и мир погрузился во тьму еще до того, как я упал лицом на каменный пол.

Глава 2 - Дорога в неизвестность

Густой тропический лес Волда был прекрасен. Деревья-исполины вздымались к небу, словно колонны храма, возведенного титанами в незапамятные времена. Раскидистые кроны смыкались высоко над головой плотным зеленым пологом, сквозь который лишь изредка пробивались лучи света, образуя мерцающие столбы, в которых танцевали золотистые пылинки и мошкара.

Особенно хорош был этот лес, если забыть о чувстве голода, мучившей жажде и клетке, в которой меня везли неизвестно куда. Огромный фургон, скрипя колесами, тащился по заброшенной лесной дороге и периодически подпрыгивал на кочках, отгоняя сон. Я лежал на грязном деревянном полу, подложив под голову руку, чтобы не касаться затылком деревянных досок, и глядел на мелькавшие сквозь прорехи в кронах деревьев звезды.

Я полной грудью вдыхал прохладный, напоенный ароматами трав и деревьев воздух, прислушивался к пению незнакомых птиц и крикам ночных животных и любовался этим невозможным, пугающе красивым лесом. На работорговцев, везущих нас по заброшенной дороге в лесной чаще, я уже насмотрелся, и видеть их уродливые рожи мне не хотелось.

В себя я пришел в этой самой клетке ранним утром. Голова болела так, будто кто-то вогнал в затылок раскаленный гвоздь и забыл его вытащить. При каждом толчке повозки боль вспыхивала заново, растекаясь от затылка по всему черепу пульсирующими волнами. Я лежал на спине, не в силах пошевелиться, и первые минуты после пробуждения пытался понять, где я нахожусь и что со мной произошло.

Последнее, что я помнил, — каменный пол пыточной, тупая боль в затылке и стремительно темнеющий мир. Жак — приземистый широкоплечий ублюдок с непропорционально длинными руками и кулаками-булыжниками. Стражники у Врат — на вид обычные служаки, скучающие от рутины. Но как я оказался в клетке? Неужели стражники промышляли работорговлей в свободное от имперских обязанностей время?

Кошель с пояса пропал. Левый рукав был оторван по самое плечо, и моим рабским клеймом, которое мне поставили еще в деревне, в первые дни после попадания в Волд, мог полюбоваться любой желающий. Оно было моим проклятием и одновременно защитой: ни один уважающий себя джампер не стал бы присматриваться к лицу клейменого раба.

Я медленно сел, преодолевая головокружение и тошноту. Мир покачнулся, как палуба корабля в шторм, и на несколько секунд я утратил равновесие, ухватившись за деревянный брус клетки. Прутья были толстыми, обмотанными пропитанными смолой веревками, и на ощупь казались каменными.

Рядом спала девчонка примерно моих лет. Грязные лохмотья, заменяющие ей одежду, воняли еще сильнее моих. Волосы, спутанные и давно не мытые, от природы были светлыми, но казались пепельными, и резко контрастировали с загорелой до черноты кожей.

Она была чертовски красива. Высокие скулы, тонкий прямой нос, аккуратный точеный подбородок — черты джампера, отличающие нас от аборигенов Волда.

Клетка была большой — метров пять в длину и три в ширину, установленная на массивную деревянную платформу с четырьмя колесами. Колеса, судя по скрипу, давно просили смазки, а платформа покачивалась на ржавых рессорах, смягчающих тряску лишь отчасти.

В отдалении от меня, в передней части повозки, спали вповалку другие пленники — человек семь или восемь. Все аборигены — низкорослые, коренастые, с привычно уродливыми лицами, которые я научился различать только по степени асимметрии надбровных дуг. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и их храп сливался со скрипом колес и фырканьем бафов в монотонную ночную симфонию.

Они нас боялись и ненавидели одновременно. Их взгляды и поведение были красноречивее слов. Все мои попытки заговорить пропадали впустую — аборигены демонстративно молчали и отворачивались. В отличие от стражников на воротах, джампера они признали во мне сразу. А джамперов аборигены не любили.

Девчонка проснулась с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь зеленый полог. Риз тоже была джампером — мои выводы подтвердились, стоило ей открыть глаза. Серые, пронзительные, с тем особенным холодным блеском, который отличал нас от аборигенов так же четко, как цвет радужек отличает волка от овцы.

В пустыне ее подобрали торговцы, и она долго путешествовала вместе с ними. Ее Сфера Души все еще не пробудилась, как и моя, и я предпочитал не спрашивать, почему она покинула караван и сбежала к Вратам. Каждый джампер в Волде нес на себе груз историй, которые лучше оставить нерассказанными.

Меня заботило не прошлое, а будущее. Работорговцы могли продать имперцам за пятьдесят солнц — это был самый очевидный вариант. Стандартная цена за джампера с непробужденной Сферой. Но так должны были поступить стражники, не прибегая к помощи посредников. Если бы пленители хотели обезглавить нас и завладеть Сферами, то давно бы уже это сделали — мертвые пленники не требуют еды, воды и присмотра. Судя по всему, нам была уготована другая участь, и рабовладельцы рассчитывали выручить за нас больше, чем по пятьдесят солнц.

Работорговцев было трое: однорукий джампер по имени Ван и двое его подручных, имен которых я не запомнил, потому что они практически не разговаривали. Здоровые, молчаливые аборигены с пустыми глазами профессиональных убийц. Они выполняли приказы Вана без вопросов и возражений, как хорошо обученные псы.

Ван был другим. Он был джампером — высоким, жилистым мужчиной лет сорока с загорелым, покрытым шрамами лицом и хищным взглядом глаз. Левую руку он потерял — обрубок заканчивался чуть ниже локтя, но даже без руки Ван двигался с той хищной грацией, которая отличала опытных бойцов. Каждый его жест был точным, выверенным и лишенным суеты — в прошлом он явно был профессиональным бойцом.

Ван владел Силой. Он был словоохотлив и признался во время обеда, что мы с Риз стоим больше, чем все аборигены в клетке вместе взятые, и он не смог пройти мимо такой кучи денег. Ван произнес это буднично, без тени стыда или смущения — так деловой человек говорит о выгодной сделке.

Мои попытки договориться об освобождении встречали лишь усмешку на загорелом, покрытом шрамами лице. Я предлагал деньги, которых у меня не было. Обещал награду, которую не мог гарантировать. Врал о могущественном покровителе Тане, который обязательно меня выкупит, хотя на самом деле Тан давно был мертв.

Ван слушал мои россказни с ироничной улыбкой опытного мошенника, который за свою жизнь выслушал тысячи подобных историй и давно перестал на них покупаться. Он со смехом ответил, что если я не заткнусь, то меня продадут в бордель. Там мне вырвут зубы и будут поить специальными отварами, чтобы я всегда был в хорошем настроении и покорен, как домашний топс.

Перспективы превращения в дебила и проститутку в одном лице меня не радовали, и я заткнулся. Собственное бессилие печалило гораздо больше, чем неизвестность. Ван владел Силой и был для меня смертельно опасным противником даже без левой руки. Моя Сфера Души по-прежнему спала мертвым сном, и единственным моим оружием были кулаки — жалкий арсенал в мире, где противники могли ломать камни силой мысли.

Весь день я мучался от головной боли, и тошноты. Немного полегчало лишь к вечеру, и то лишь потому, что я был джампером. На Земле после такого удара по голове я провалялся бы в постели с сотрясением мозга не меньше недели.

Фургон ехал сквозь ночь, торговцы дремали в седлах и мерно раскачивались взад и вперед при каждом шаге рогатых, покрытых густой шерстью бафов. Эти громоздкие существа, похожие на помесь земного быка с буйволом, были флегматичны и неторопливы, но невероятно выносливы. Они тащили фургон, не останавливаясь, часами, и единственное, что выдавало их усталость — тяжелое, хриплое дыхание и пар, поднимающийся от потных загривков в прохладном ночном воздухе.

Лесная дорога петляла между деревьями-исполинами, то поднимаясь на пологие холмы, то ныряя в темные сырые распадки, где журчали невидимые ручьи и стоял густой запах прелой листвы. Время от времени из зарослей доносились крики ночных животных, которые заставляли бафов нервничать и ускорять шаг.

Самым разумным было отбросить бесплодные размышления, уснуть и терпеливо ждать удобного случая, который поможет выбраться из плена. Если таковой представится, конечно.

В части везения мне было далеко до героев романов и кинофильмов, являющихся реинкарнациями Мэри Сью. Те всегда умудрялись найти выход из безнадежной ситуации благодаря невероятному стечению обстоятельств, неожиданно появившимся союзникам или внезапно пробудившимся способностям. Мне же судьба подбрасывала одно испытание за другим, и каждый раз, когда я думал, что хуже быть не может, Волд доказывал обратное.

Мои размышления прервала проснувшаяся Риз.

— Алекс, ты еще не жалеешь, что прошел Вторые Врата? — тихо спросила она, и я вздрогнул от звука ее голоса.

— Я думал, ты спишь…

— Спала, но проснулась именно с этой мыслью, — Риз села на пол, облокотилась спиной на прутья клетки и закрыла глаза. — Я почему-то верила, что в Срединных землях нас ожидает гораздо лучшая жизнь!

— Ты хотя бы верила, а я не знаю о жизни здесь вообще ничего…

Я немного слукавил, сказав это, и поступил так намеренно. Волд научил меня осторожности, и я рассказал девчонке, что прожил год в пустынном оазисе, а затем решил попытать счастья в Срединных землях. Правда была слишком опасной, чтобы делиться ею с кем-то, даже с такой же отчаявшейся пленницей, как я.

— Мне страшно, Алекс, — тихо прошептала Риз. — Я боюсь потерять рассудок, если стану бессловесной куклой для постельных утех…

— Не плачь, мы еще повоюем, — тихо сказал я, сел рядом с девушкой и обнял ее за хрупкие плечи. — Пока мы живы, а значит — еще не все потеряно!

— Я обошла в песках Волда почти всю Внешнюю стену, — заговорила Риз, и ее голос окреп, словно воспоминания давали ей силу. — Могла бы остаться с торговцами или осесть в одном из городков, но решила, что спокойная жизнь не для меня, — она горько усмехнулась. — Теперь покой мне только снится…

— Караванщики — лихие ребята, сражаться тебя они обучили?

— Его звали Дин, — сказала Риз после длинной паузы. — Он научил меня всему. Выживать в пустыне. Держать меч и метать нож. Читать звериные следы и находить воду по запаху ветра. Он был таким же синеглазым, как ты…

Она замолчала и всхлипнула.

— Вы расстались?

— Нет, он погиб в бою с хулдом, — девушка вытерла слезы тыльной стороной ладони и положила голову мне на плечо. — И я ушла из каравана. Не смогла больше жить среди всего того, что каждый день напоминало о нем…

Я ничего не ответил, потому что вспомнил о пустынном поселке, который был уничтожен из-за меня. Мне очень хотелось рассказать Риз о своих погибших друзьях, об Анне и своих чувствах к ней, разделить с кем-то этот груз, который становился тяжелее с каждым днем. Но я уже решил, что прежнего Алекса больше не существует, как и его реальной истории.

— Не плачь, Риз, — выдавил я и слова прозвучали фальшиво даже для меня самого. — Волд — говенный мир, но это не повод превращать свою жизнь в такое же дерьмо…

Я не успел договорить, потому что вечернюю тишину огласил громкий рев, и на клетку запрыгнул какой-то зверь размером с земного тигра. Он обрушился на крышу фургона сверху, с ветки дерева, нависавшей над дорогой. Деревянная платформа прогнулась, а несколько прутьев клетки прогнулись с громким хрустом.

Фургон содрогнулся от его тяжести, бафы завыли тромбонами и, задрав рога, понесли по дороге. Зверь рычал, цепляясь когтями за прутья, бафы ревели, а проснувшиеся аборигены истошно вопили и жались друг к другу, собравшись в центре клетки, куда не могли достать когти или зубы хищника. Повозку бросало из стороны в сторону, как лодку в шторм, и я едва успел ухватиться за ближайший брус, чертыхаясь от вновь нахлынувшей головной боли.

Зверь напоминал огромного хорька или ласку. Его тело было приземистым и гибким, покрытым жесткой шерстью, переливающейся в свете звезд оттенками темного серебра и стали. Длиной он был метра три, если не считать хвост, и весил, наверное, как небольшая лошадь. Мускулы перекатывались под шкурой тугими канатами, придавая каждому движению пружинистую, текучую мощь. Шея была украшена встопорщенными острыми иглами, а лапы — длинными, словно серпы когтями.

Зверь дважды ударил себя по бокам длинным тонким хвостом, и я увидел, что хвост тоже был усеян рядами коротких, но острых игл, торчащих под разными углами. При каждом ударе иглы высекали из шерсти снопы искр, как кресало — из кремня. Он зарычал — низко, утробно, с вибрацией, которая ощущалась не столько слухом, сколько всем телом — и шагнул вперед, по направлению к бафам.

К зверю метнулись три призрачные фигуры. Хозяева фургона уже проснулись и оказались на крыше так быстро, словно не спали, а ждали нападения. Над головой загремели их тяжелые сапоги, и сверкнули лезвия обнаженных мечей — три серебристые полосы, отразившие свет звезд.

Бафы ревели от ужаса и мчались вслепую, не разбирая дороги. Фургон, раскачиваясь, несся по узкой лесной дороге, но бойцы уверенно приближались к огромному зверю и двигались так, будто крались не по прутьям ходящей ходуном клетки, а по ровной земле.

Внимание зверя переключилось на троицу атакующих. Хищник зарычал, встопорщил иглы по всей длине хвоста и махнул им, мгновенно развернувшись на одном месте. Движение было невероятно быстрым для такой массивной туши — хвост метнулся параллельно крыше повозки, со свистом рассекая воздух.

Работорговцы синхронно подпрыгнули, пропустив усаженный иглами хвост под ногами, а Ван взмахнул клинком. Я услышал услышал влажный хруст разрубаемой плоти, а затем по барабанным перепонкам ударил истошный визг зверя — оглушающий и пронзительный, от которого кровь стыла в жилах.

Раненый зверь пришел в бешенство. Он бросился на троицу, буквально размазавшись в воздухе, и проявился уже у переднего края клетки. Одного помощника вана зверь мгновенно перекусил пополам, а другого ударил могучей лапой, вдавив его тело в щели между деревянными брусьями.

Нас обдало горячими брызгами крови, Риз вздрогнула и вцепилась в мою руку. Ее лицо побелело, глаза расширились от ужаса, но она не издала ни звука. Аборигены завизжали, засуетились и бросились к задней части клетки, едва не сбив нас с ног.

Ван атаковал хищника. Он был джампером и двигался с нечеловеческой скоростью — его силуэт мелькнул в полутьме размытым пятном, и через мгновение он уже был за спиной зверя. Воин отрубил покрытый иглами хвост одним ударом, от которого содрогнулась вся крыша фургона. Затем вставил клинок между прутьями боковой стенки клетки, прыгнул с ее поверхности и повис на боку клетки, раскачиваясь в такт движению повозки.

Монстр завизжал как недорезанная свинья и закружился волчком. Широкая лапа ударила по клетке в то место, где только что висел Ван. Прутья треснули и разлетелись в щепки — зверь пробил брешь размером с небольшое окно одним мощным ударом. Ван переместился ниже, и я увидел его спокойное лицо прямо перед собой, по ту сторону прутьев, на расстоянии вытянутой руки.

На устах джампера возникла безумная улыбка. Улыбка человека, который по-настоящему любит бой. Который чувствует себя живым только тогда, когда смерть дышит ему в лицо. Его зеленые глаза горели тем же огнем, что и глаза хищника, и в этот момент было трудно сказать, кто из них был большим зверем. Ван подмигнул мне и, оттолкнувшись от прутьев, взвился в воздух.

Зверь отреагировал на маневр Вана, как кот на летающую над ним муху. Он зарычал, встал на задние лапы и яростно засучил передними, выпустив длинные острые когти. Когти зверя прошли в считанных сантиметрах от груди Вана.

Он приземлился на край клетки за колючей спиной зверя — точно, как акробат на трапецию, и с размаха рубанул зверя мечом, используя инерцию движения. Острая сталь со скрежетом вошла в защищенное игольчатой броней тело и перерубила позвоночник. Клинок прошел сквозь иглы, как раскаленный нож сквозь масло — Ван использовал Силу.

Пространство наполнил оглушающий предсмертный вой, и на нас полилась густая, пахнущая железом кровь. Через несколько секунд зверь умолк. Тишина наступила так резко, что заложило уши — словно кто-то выключил звук. Тяжелое мертвое тело завалилось набок и с глухим стуком рухнуло на землю позади повозки.

Ван в два прыжка пересек крышу клетки, запрыгнул на обезумевшего от страха вожака бафов и ухватил его за правый рог. Бык замотал головой, пытаясь скинуть незваного седока, но Ван держался крепко, как клещ, и через несколько секунд подчинил животное своей воле. Могучий зверь начал замедлять ход, фыркая и мотая рогатой головой, словно выражая несогласие, но подчиняясь.

Через пару минут фургон остановился. Тишина леса обрушилась на нас, как волна — густая, вязкая, прерываемая лишь тяжелым дыханием бафов и тихим стоном одного из аборигенов, которому осколком прута поранило ногу.

Бафы успокоились, фургон медленно покатил вперед, и все пленники вновь заняли свои места согласно купленным билетам. Аборигены — в центре, подальше от стенок, где их могли достать когти или зубы очередного хищника. А мы с Риз так и остались сидеть в задней части клетки.

Ван сидел в седле бафа-вожака и правил повозкой так, словно ничего не произошло. Его спина была прямой, плечи расправлены, а единственная рука уверенно лежала на поводьях. Он не обернулся ни разу — ни на тела мертвых подручных, лежащих на крыше клетки. Просто ехал вперед, в темноту, как ехал десятки раз до этого.

Повозка, скрипя колесами, продвигалась по лесной дороге, и о случившемся напоминало лишь бешеное сердцебиение и пот, обильно выступивший по всему телу. Я прижимал к себе дрожащую от страха девчонку и в очередной раз размышлял о собственной судьбе.

Сто семьдесят шестая реинкарнация всемогущего Императора — а точнее, его бессильный и никчемный клон, сидел в клетке вместе с аборигенами и был залит кровью с головы до ног. Ну, разве не ирония? Разве не насмешка вселенной над самой идеей избранности?

Сто семьдесят пять моих предшественников восседали на золотом троне, командовали армиями и повелевали Силой, способной сровнять горы с землей. А я — последний в этой длинной цепочке перерождений не мог зажечь даже свечу и ехал в рабство в провонявшей кровью клетке. Хорош преемник, нечего сказать.

И все же где-то глубоко внутри, за пеленой страха, усталости и отчаяния, тлела упрямая искра. Она не гасла — ни в подвале деревни, ни в пещерах, ни в школе, ни в этой проклятой клетке. Она шептала мне, что все это — не конец, а начало. Что каждое испытание делает меня сильнее. Что Сфера рано или поздно пробудится, и тогда…

Что тогда? Я не знал. Не знал, на что буду способен. Не знал, каким стану. Не знал, оправданы ли смерти жителей пустынного оазиса, погибших из-за меня. Не знал, смогу ли оправдать надежды слепого старика, рискнувшего ради меня всем. Но знал одно: я не сдамся. Не сейчас. Не здесь. Не в этой клетке.

Глава 3 - Невольничий рынок

Путь к столице провинции занял почти неделю. Первые два дня после нападения фера Ван гнал фургон без остановок, словно опасался, что зверь воскреснет и пустится вдогонку. Впрочем, едва ли его пугал мертвый хищник — скорее всего, он просто торопился наверстать время, потерянное из-за стычки. Бафы фыркали и тяжело дышали, но лямку тянули исправно.

Аборигены в передней части клетки сбились в тесную кучку и молчали. После ночного нападения они смотрели на нас с Риз с удвоенным страхом — видимо, решили, что именно мы каким-то образом навлекли на фургон смертоносного зверя. Может, они были правы. Феры, по словам Вана, обычно избегают людей. Но что-то снова привлекло хищника именно к нам, точнее, кто-то. С большой вероятностью это был я.

На третий день пути Ван остановил фургон у небольшого рынка, раскинувшегося на перекрестке нескольких дорог. Это было стихийно возникшее торжище — два десятка прилавков под кривыми навесами, да несколько телег, набитых товаром с сонными торговцами, восседающими поверх него.

Всех аборигенов Ван продал оптом старому работорговцу с белесыми бровями и внимательным взглядом знатока. Он ходил вдоль выстроившихся невольников, щупал мышцы, осматривал зубы — точь-в-точь как староста, который осматривал меня в деревне.

Аборигены стояли понуро, опустив головы, и лишь изредка переглядывались между собой. Бедолаг выставили на продажу прямо здесь, среди прилавков, заполненных мясом, овощами и нехитрым скарбом — поставили в ряд между бочонком соленой рыбы и грудой заросших плесенью тыкв. Рядом орали торговцы, сновали проезжие путешественники, и сладковатый запах подгнивших фруктов смешивался с кислым духом немытых тел.

Ван загрузил в освободившееся пространство фургона связки выделанных шкур лесных зверей. Они воняли мускусом, и казалось, что от едкого запаха сводит скулы щиплет глаза. В развалах этого ароматного богатства мы с Риз и коротали оставшийся путь.

Ван бросал нам еду как зверям — кидал через прутья куски вяленого мяса и толстые лепешки, жесткие как подошва. Иногда садился рядом с клеткой снаружи, опирался плечом о прутья и смотрел на нас с интересом исследователя, наблюдающего за диковинными животными в вольере. В такие минуты он почти всегда говорил, и говорил много.

Я не понимал, зачем он с нами разговаривает, но внимал каждому его слову. Рассказы о жизни в Волде и о порядках, царящих во Внутренних Землях, постепенно добавляли штрихи к картине, сложившейся в моей голове.

— Лес занимает почти все пространство между Внешней и Внутренней стенами, — рассказывал Ван, жуя кусок вяленого мяса и задумчиво глядя в зеленый сумрак. — В отличие от пустыни, воды здесь в избытке. Копни в любом месте на метр — ключ будет. Это тебе не Срединные земли с их сухими степями…

Я молча кивал и слушал. Лес таил не меньше опасностей, чем пустыня, с той лишь разницей, что смертоносные твари обитали здесь не под землей, а на ее поверхности. Ван периодически прерывал свои многословные монологи, поднимал указательный палец вверх и называл животное, чей крик, рык или безумный хохот доносился из-за деревьев.

— Слышите? — он замирал и прислушивался с видом знатока. — Это лурм. Безобидная тварь, если не подходить ближе, чем на десять шагов. А там визжит карат. Он опасен, у него яд в когтях…

В лесу обитало неисчислимое количество живности, и я не запоминал названий большинства животных, которых упоминал Ван в своих байках. Незнакомые слова лились из него нескончаемым потоком — тирт, санга, полосатый деруп, ночная тара — и мгновенно улетучивались из памяти, потому что ни одну упомянутую тварь я никогда в глаза не видел.

— Самая страшная тварь в этих лесах — фер, — сказал Ван и помрачнел. — Вы уже его видели. Тот, который напал на нас, был молодым. Взрослые крупнее. Встреча с матерым фером в лесу — это конец. Без вариантов.

— Так почему он на нас напал? — осторожно спросил я. — Ты же сам говоришь, что они обычно сторонятся людей?!

Ван прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на подозрение, которое он тут же спрятал за усмешкой.

— Молодые — они как вы, — буркнул он. — Дурные и бесстрашные. Я удивляюсь факту нападения, не более того. Феры живут очень скрытно. Людей они обычно обходят стороной. Этот, видно, был голодный и неопытный…

Наверняка дело снова было во мне. В моей Сфере — мертвой, молчащей, но при этом каким-то образом продолжающей будоражить окружающий мир. Как неисправный маяк, который не светит, но все равно что-то излучает — невидимое для людей, но прекрасно различимое для чутких хищников и артефактов древних. Я благоразумно держал свои мысли при себе.

Ван был опытным охотником, ушедшим с Имперской службы по выслуге лет. Не просто охотником — он был бойцом, который провел на этой службе, по его собственным словам, двадцать семь лет. Теперь он промышлял купечеством, перегонял скот из провинции в провинцию и время от времени брался за более прибыльный товар. Живой.

— Джамперы с непробудившейся Сферой попадаются не часто, — откровенничал он, помешивая прутиком угли маленького костерка, который разжигал на привалах. — Три или четыре раза в год. Иногда реже. Но такие встречи всегда выгодны — рынок в Картаже дает за вас хорошую цену. Вы — редкость. Уникальный товар. Понимаете, о чем я?

Многословные монологи Вана постепенно формировали в голове карту незнакомого мира. По сути, Волд находился в эпохе позднего феодализма, а распасться ему не давала имперская армия, сформированная из рядов джамперов.

Общество во Внутренних Землях делилось на три класса: джамперы, сквоты и рабы. Рабовладение для Волда было так же естественно, как демократия для Земли, и, судя по тому, что я видел, не вызывало ни у кого ни малейшего нравственного дискомфорта.

Ван подтвердил слова Риз о том, что джамперы с пробужденной Сферой не могут стать рабами ни при каких обстоятельствах. Это было нечто вроде конституционного права — незыблемого, не подлежащего обсуждению. А вот если Сфера не пробуждена, никаких запретов не существует.

— Вам, кстати, повезло, что я вас выкупил у стражников, — говорил Ван с видом благодетеля. — Имперские солдаты за джампера с непробужденной Сферой платят пятьдесят солнц. А потом забирают в столицу и заставляют тянуть лямку на службе четверть века, а то и больше. А у меня для вас есть предложение получше!

Скабрезно ухмыляясь, он не уставал повторять суть этого предложения, от которого мы не могли отказаться. По его словам, нас с Риз ждала в Картаже хорошая судьба — продажа в дорогой бордель. Не какой-нибудь портовый клоповник, а в заведение высшего класса для состоятельных клиентов. И рано или поздно найдутся покупатели, которые выкупят нас в единоличное пользование.

— Будете жить в тепле и есть досыта, — объяснял он с интонацией доброго дядюшки, просвещающего наивных племянников. — Хозяева таких мест за своим товаром следят. Кормят нормально, лечат если что. Это вам не служба в отдаленном гарнизоне на границе с сетлами. Можно неплохо устроиться, если быть послушными и понятливыми.

Громко смеясь, он показывал, как следует работать языком и двигаться, чтобы угодить будущим хозяевам и заслужить их милость. Риз при этих демонстрациях отворачивалась, а я смотрел на кривляния Вана и почему-то не чувствовал злости по отношению к этому подлецу. Он был продуктом системы — большой, равнодушной, бездушной машины, которая перемалывала всех, кто попадал в ее шестерни.

Я не собирался становиться Дон Кихотом Волда и бороться с ней. Каждый раз, слушая речи, льющиеся из глотки Вана, я представлял, как воткну в нее меч и плюну в залитую кровью рожу. Это было полезно, потому что удерживало злость в управляемых пределах и помогало не впасть в отчаяние.

Мы много общались с Риз. Дни в клетке тянулись медленно, и разговор был единственным способом отвлечься от мыслей о собственном будущем. Риз знала о жизни в Волде гораздо больше, чем я, потому что не сидела в стенах Школы и не пряталась от жары в подземных пещерах. Во Внутренних Землях ее воспоминания не имели никакой практической ценности, но слушать ее было интересно.

Каждый день на рассвете и на закате я садился на мерно раскачивающийся деревянный пол клетки и медитировал. Нырял в темноту за закрытыми веками и мысленно нащупывал то место, где находилась Сфера. Иногда мне казалось, что я чувствую ее, но только казалось. Все попытки пробудить ее были безуспешны. Сфера не отвечала. Концентрация Силы во Внутренних Землях была выше, чем в Срединных, но моя она все так же безмолвствовала.

На пятый день пути встречные повозки начали попадаться все чаще. Сначала редкие — по одной-две в час, потом плотнее. Утром шестого дня дорога наполнилась длинными обозами. Длинные колонны фургонов, груженных товаром, тянулись в обоих направлениях. Погонщики перекрикивались друг с другом, ругались и смеялись, бафы ревели, а охранники с безразличными лицами трусили рядом верхом на трексах.

Утром седьмого дня мы выехали из леса. Это произошло внезапно — фургон обогнул очередной поворот, и деревья расступились. Перед глазами раскинулись поля. Бескрайние, разлинованные изгородями, пышные зеленые пастбища, уходящие к горизонту, а вдали был виден город Картаж.

Запах появился раньше, чем мы подъехали вплотную. Вонь немытых тел, отбросов, нечистот, гниющей органики и запахов готовящейся пищи ударила в нос, хотя после недельного путешествия мы с Риз сами благоухали не лучше.

Городская стена была каменной, высотой в пять или шесть человеческих ростов. К стене жались тысячи лачуг и домишек. Они начинались от самой кромки пастбищ и тянулись к городским воротам плотными, кривыми рядами. Каждый строил, где мог, из того, что было под руками. Результат выглядел соответственно.

Справа от городских ворот раскинулась громада невольничьего рынка.

Ван остановил фургон на стоянке, заполненной самыми разными средствами передвижения на живой тяге. Трексы, бафы, какие-то существа с длинными шеями, которых я раньше не видел — все они стояли в несколько рядов под навесами, фыркали, ревели и равнодушно наблюдали за проезжающими мимо всадниками, телегами и фургонами.

Ван привязал бафов, достал из-под козел прочную веревку, открыл клетку и одной рукой связал наши с Риз запястья.

— Пошли, — сказал он и потянул веревку на себя. — Посмотрим, сколько за вас дадут сегодня.

Торжище было пугающе огромным. Рынком его называли скорее по привычке. Фактически у городской стены возникло самостоятельное поселение — живое, шумное и никогда не умолкающее.

Деревянные дорожки вдоль помостов с живым товаром растянулись на километры, превратив их в улицы. Открытые площадки обзавелись навесами и пристройками, превратившись в торговые лавки, а некоторые выглядели как приличные магазины — с вывесками, аккуратными порогами и стеклянными витринами.

Продавцы громко зазывали покупателей. Те кричали в ответ, торговались, смеялись и возмущались ценами. Свистели кнуты охранников. Стонали рабы. Вспыхивали ссоры и потасовки, которые так же быстро гасли — охрана здесь не зря ела свой хлеб. На небольших ристалищах между рядами проходили сражения — показательные бои рабов для заинтересованных покупателей. Грохот деревянных щитов и мечей органично вплетался в никогда не смолкающую какофонию звуков.

Позабыв о жажде, усталости и веревках, туго стягивающих запястья, я плелся в плотной толпе и отчаянно вертел головой. У меня возникло чувство, что я попал на грандиозный карнавал, поражающий великолепием красок, разнообразием одежд и украшений.

Я с любопытством глазел на рабов и покупателей и мысленно менял их местами. Разряженные в пух и прах посетители рынка оказывались на помостах, а полуобнаженные невольники становились охотниками за живым товаром и важно шествовали по импровизированным улицам, звеня монетами в туго набитых кошельках.

— Эй, недоноски! — раздался зычный голос Вана. — Я привел вас к новому папочке!

Он остановился у одного из помостов — высокой деревянной платформы, по периметру которой стояли столбы с веревками, а наверху стояли полностью обнаженные рабы. Все они выглядели не старше нас с Риз.

Ван быстрым шагом поднялся по крутой деревянной лестнице и потянул нас за собой. На помосте нас встретил широкоплечий седой громила с кнутом на поясе — надзиратель, судя по виду и уверенной манере разгуливать среди рабов. Он разрезал веревки на наших запястьях и пинком направил меня к парням, сгрудившимся у края помоста. С Риз он обращался аккуратнее — деликатно взяв за локоть, препроводил ее к группе девушек, стоявших по другую сторону лестницы.

Ван подмигнул мне и исчез в небольшой крытой пристройке у основания платформы, из которой доносился звон бокалов и взрывы пьяного смеха. Деловая часть для него закончилась. Началась часть праздничная.

— Раздевайтесь! — приказал нам седой надзиратель и для убедительности щелкнул кнутом перед моим носом.

Я сбросил с плеч превратившуюся в вонючую рванину одежду и растворился в толпе одногодок. Судя по лицам, джампером среди них был я один — все остальные имели те характерные черты лиц аборигенов, к которым я уже привык: асимметричные надбровные дуги, глубоко запавшие глаза и массивные подбородки.

Стоя на краю высокой платформы, я растирал затекшие запястья и смотрел вниз, на торговые ряды, покупателей, охранников, рабов в цепях, и детей, снующих под ногами у взрослых. Мне следовало испытывать страх неизвестности, унижение и ярость — что угодно из стандартного набора реакций на подобную ситуацию, но я не чувствовал этого. Меня обуревало необъяснимое желание — стать частью новой реальности, пусть даже в качестве раба. Это был первый шаг, необходимый для того, чтобы сделать второй: обрести свободу.

— Эй, хозяин! — прокричала снизу немолодая грузная женщина и указала на меня веером, зажатым в пухлом кулачке. — Сколько стоит этот немытый красавчик?

Лысый толстяк в кожаной безрукавке, услышав вопрос, выскользнул из-под навеса с видом актера, дождавшегося своего выхода на сцену. На его устах расцвела подобострастная улыбка, и он поднял руку с растопыренными пальцами.

— Сто солнц, красавица, — ответил он, подмигнув. — Хороший товар из-за Стены: здоровый и еще не испорченный городом!

— А на что мне неиспорченный, — громко засмеялась тетка, обмахиваясь веером. — Мне как раз озорник нужен! И почему так дорого? У него, вроде, не до колена…

— Его куплю я.

Голос прозвучал негромко и спокойно, но немолодая покупательница, взглянув на его обладателя, мгновенно умолкла и отступила на шаг.

У края платформы стоял старик. Таких старых джамперов я в Волде еще не видел. Его некогда красивое лицо было изрезано глубокими морщинами, а слегка прищуренные серые глаза смотрели на меня с нескрываемым интересом. Седые волосы, собранные в узел на затылке, переходили в такую же седую бороду, заплетенную в косу.

Старик был широкоплеч и жилист. На нем был надет длинный халат из яркой ткани цвета морской волны, украшенной золотым шитьем. Из красных ножен, висящих на красном же плетеном кожаном поясе, торчала рукоять короткого клинка, инкрустированная разноцветными, сверкающими на солнце камнями.

Он бросил толстяку кожаный мешочек, и тот поймал его с ловкостью профессионального жонглера. Взвесил в руке, и его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Здравствуй, Иса, — сказал он, едва заметно склонив голову. — Опять твои питомцы мрут как мухи? Тебе один нужен или оптом возьмешь?

— Только этот, — старик ткнул длинным костлявым пальцем в мою сторону. — Остальные — пустышки.

Немолодая покупательница пробормотала что-то под нос, развернулась и ушла — атласный веер мелькнул за ее спиной птичьим крылом и пропал в толпе.

— Твои вкусы — это твои проблемы, — хохотнул толстяк и посмотрел на меня. — Иди к своему хозяину!

Чуть помедлив, я начал спускаться по скрипучим ступеням, и ступив на землю, остановился в шаге от старика.

— Иди за мной, — приказал он, пристально посмотрев мне в глаза. — Бежать даже не думай!

Затем развернулся и уверенно пошел вперед по дощатому настилу. Я же, как собачка на поводке, поплелся за ним. О побеге можно было не думать — Иса был джампером. Ни скоростью, ни силой я с ним не сравнюсь, и потому мне оставалось лишь одно — подчиниться.

Разномастная толпа покупателей, надзирателей и рабов непрерывным потоком текла по широким улицам рынка. Не обращая внимания на окружающих, старик двигался в плотном круговороте тел, и казалось, что людская масса покорно расступалась перед ним, образуя неширокий проход. Я шел следом словно на привязи, постоянно сбиваясь с шага и уворачиваясь от чужих локтей, плеч и торговых лотков.

Мощеные деревом улицы рынка сменились грязным, утоптанным тысячами ног трактом. По обеим его сторонам теснились полуразвалившиеся лачуги. По сравнению с ними лавки торговцев на рынке выглядели по меньшей мере дворцами. Между ними сновали плохо одетые люди и бросали на нас быстрые, испуганные взгляды.

Городская стена возвышалась впереди и справа. Я ожидал, что мы направимся к городским воротам, но старик свернул в другую сторону. Страх неизвестности, который на рынке почти утих, вернулся — тихий, но настойчивый. Поднялся из глубины сознания, как осадок со дна стакана.

— Иса, куда мы направляемся? — спросил я и поймал себя на том, что облизываю пересохшие губы.

— Скоро увидишь, — не поворачивая головы, ответил старик. — Это место находится недалеко отсюда.

— Я думал, мы идем в город…

— Как тебя зовут, парень? — спросил старик, затем остановился и повернулся ко мне лицом.

— Лекс, — ответил я, не отводя взгляд.

— Лекс, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты раб, и путь в город тебе заказан. Как, впрочем, и всем, кто живет в этих лачугах.

— Значит, я буду обитать где-то здесь? — я обвел рукой пространство вокруг.

— Нет, — ответил Иса и покачал головой.

— Для чего вы меня купили?

Иса не замедлил шага. Не обернулся. Но ответил — будничным тоном человека, которого спрашивают о чем-то совершенно очевидном:

— У тебя есть способности, о которых ты даже не подозреваешь, — ответил он. — Если сумеешь их использовать, то, возможно, тебя ждет великое будущее. Ждет свобода.

Великое будущее. О нем я уже слышал. От Императорского Посланника Тана, которого сожрал хулд. От старика Берта, убитого сетлами. От Наставника Школы незрячими глазами и пальцами, которые умели читать чужие лица. Все они говорили о моем великом предназначении, и я верил им ровно до того момента, пока не начинал уточнять, как именно я смогу заполучить трон.

— Великое будущее в качестве кого? — все же спросил я.

— Гладиатора на арене, — равнодушно пожал плечами старик, развернулся и направился к ожидающей нас карете.

Глава 4 - Амфитеатр

Как и невольничий рынок, амфитеатр располагался за городской стеной и был огромен — он не уступал размером Доджер-стэдиум. Его парадный вход, к которому нас подвезла карета, блистал роскошью и был достоин называться исторической достопримечательностью. Гладко обтесанные плиты белого известняка, которым был покрыт его фасад, сверкали на солнце и навевали мысли о том, каким мог быть Римский Колизей в далеком прошлом.

Между колоннами, поддерживающими мощные арки, висели пурпурные, зеленые и желтые полотнища, украшенные золотым шитьем. Над парадным входом красовался каменный барельеф — сцена битвы гладиаторов с каким-то зверем, напоминающим фера, и я невольно поежился: встреча с таким на арене означала мучительную, но быструю смерть.

У входа толпились состоятельные зеваки. Нарядные женщины в ярких халатах прятались от солнца под расписными зонтами, держа их так изящно, словно зонт был продолжением их изнеженных рук. Мужчины в богатых одеждах, увешанные самоцветами, громко хохотали, размахивали веерами и поправляли длинные косы, скрепленные серебряными кольцами. Лакеи подносили им прохладительные напитки в маленьких глиняных кувшинчиках, а дети, сопровождаемые чинными нянями, жадно глазели на огромные афиши, на которых были изображены предстоящие представления.

Мне на секунду показалось, что я переместился не в иной мир, а в иную эпоху родной Земли — в императорский Рим, где граждане съезжались на кровавые игры так же буднично, как у нас когда-то ездили на футбольные матчи.

Наша карета обогнула помпезный фасад и остановилась у неприметного проема в высоком каменном заборе. Возница спрыгнул с козел, открыл запыленную дверцу и молча склонил бритую наголо голову.

— Выходи, парень, — сказал Иса, первым ступая на утрамбованную землю. — Здесь начинается твоя новая жизнь.

Задняя часть амфитеатра, отгороженная от зрителей забором в полтора моих роста, куда мы прошли через неприметную, охраняемую дверь, производил весьма тягостное впечатление. Контраст был столь разителен, что я невольно остановился. Двор шикарного, поражающего воображение творения древних зодчих Волда напоминал аргентинские фавеллы, лучшие времена которых прошли столетия назад.

Фасад, на который пожалели туф, был окружена сотнями покосившихся и почерневших от времени лачуг. Крыши, крытые соломой и обломками досок, проседали под собственным весом. Стены, сложенные из чего придется — камней, глиняных кирпичей, бревен с торчащей паклей зияли щелями и дырами, наспех законопаченные тряпками. Воздух был густым, наполненным запахами давно не мытых тел, дыма и прогорклого жира.

Мы с Исой миновали местные трущобы, и остановились у широко распахнутых ворот, ведущих внутрь амфитеатра. Сквозь них была видна арена. Над ней располагалось несколько ярусов скамей для зрителей, а на посыпанном крупным песком поле кипела жизнь. Гладиаторы бились на мечах, подгоняемые криками надсмотрщиков.

Между бойцами метались обезумевшие дикие звери — я разглядел троих крупных черных пантов размером с небольшую лошадь, пару похожих на гиен существ с шипастыми гребнями на спинах и нечто совсем уж невиданное — длинношеее, покрытое чешуей и скалящее ряды острых зубов. Служители с длинными шестами регулировали длину массивных цепей, чтобы хищники могли дотянуться лишь до определенных границ, а сами держались от зверей на расстоянии, точно канатоходцы над пропастью.

У меня возникло стойкое ощущение, что я попал на съемки франшизы «Гладиатор» и вижу репетицию боевых сцен, постановкой которых занимается маэстро Ридли Скотт.

Одну из деревянных, укрепленных металлическими пластинами створок ворот подпирал спиной высокий, бритый наголо воин в кожаных доспехах. Двуручный меч торчал из песка у его ног и доставал лысому до пояса. Широкие плечи воина переходили в загорелую бычью шею, на которой выделялись бело-розовые рубцы старых шрамов.

Он нехотя вышел из тени и склонил голову в приветствии — медленно, с той неохотной почтительностью, какую подчиненные оказывают опостылевшему начальнику.

— Джампера привел? — спросил он и вытер пот с лысины тыльной стороной ладони. — Очередного убогого со спящей Сферой? Опытный хотя бы или опять мясо?

— Сейчас узнаем, — ответил старик, окидывая меня равнодушным взглядом. — Веди его на площадку. Только не убивай сразу, он мне слишком дорого обошелся.

— Сколько? — вяло поинтересовался лысый, прищурившись из-за яркого солнца.

— Не твоего ума дело, Пот, — отрезал Иса, и голос его на мгновение стал холодным и режущим, словно клинок. — Ты знай, маши себе мечом, а считать деньги и думать буду я!

Пот вынул двуручник будто кухонный нож из хлебной мякоти, сплюнул сквозь зубы и вразвалочку подошел ко мне.

Он был выше меня на полголовы и в полтора раза шире в плечах. Некрасивое широкое лицо с небольшим подбородком и запавшими маленькими глазками выдавало в нем уроженца аборигена Волда. Вблизи я заметил, что левое ухо у него было рваным, а на правой щеке серебрилась глубокая отметина — след давнего укола клинком.

Мужик бесцеремонно ощупал мою шею толстыми пальцами, пожал бицепсы, провел ладонью по мышцам пресса, хлопнул по ягодицам, а затем покачал головой со скептической гримасой на лице.

— Ты, конечно, опытный боец, Иса, но в этот раз ошибся, — уверенно заявил Пот, поигрывая двуручником, словно шпагой. — Лучше перепродай пацана в бордель, пока я не изуродовал его смазливую рожу. Шрам — это минус, конечно, но губки с языком целехоньки и задница круглая! А что еще старым грымзам надо?!

Он заржал собственной шутке — громко, раскатисто, так, что на соседней площадке обернулся один из надсмотрщиков. Я стиснул зубы и промолчал. Я мог бы дать хлесткий ответ, но напомнил себе, что стою перед человеком, чья работа заключается в том, чтобы одним ударом превращать чужие лица в антрекот. Молчание было единственной роскошью, которую я мог себе позволить.

— Очень смешно, аж зубы выпали, — с неприязнью ответил Иса. — Идем в подземелье!

— Как прикажешь, господин! — Пот перестал улыбаться и покорно склонил голову.

Пот шагал впереди, неся двуручный меч на плече небрежно, как крестьянин несет косу с сенокоса. Иса шел рядом со мной, молчал и хмурился.

Мы прошли мимо тренирующихся бойцов к широкому проходу, ведущему под трибуны амфитеатра, и спустились по пологой лестнице на три уровня. С каждым пролетом солнечного света становилось меньше, температура понижалась, а в нос все настойчивее лез плотный, вязкий запах, от которого во рту возникал привкус гнили.

На самом нижнем уровне по периметру большой квадратной площадки располагались клетки с рабами и животными. Дневной свет проникал сюда через каменный колодец, расположенный над центром мощенного камнями пространства, и падал вниз ровным, отвесным столбом, в котором медленно кружилась пыль. Зарешеченные ниши оставались в тени, и поначалу я не мог разглядеть, кто там сидит. Потом глаза привыкли к полутьме, и я различил в полумраке множество глаз — человеческих и звериных, которые напряженно следили за каждым нашим шагом.

В воздухе стоял густой, почти осязаемый смрад. Он состоял из десятков оттенков — пахло звериной мочой, свежим и подсохшим навозом, немытыми телами, рвотой и чем-то сладковато-гнилым, что напоминало о протухшем мясе. Ко всему этому примешивался тяжелый, душный запах страха — того самого, который выделяется вместе с потом у приговоренного к смерти. Я дышал неглубоко, ртом, стараясь не втягивать этот воздух носом, и все равно казалось, что он пропитывает одежду, волосы и даже кожу.

Пот остановился у одной из клеток, в которой сидели на полу несколько молодых парней. К воину подбежал служитель — худой, жилистый старичок с гнилыми зубами и кривыми пальцами — и согнулся в подобострастном поклоне так низко, что седые космы свесились до самой земли.

Пот указал мечом на решетку, и старик бросился ее открывать, перебирая ключи на связке со сноровкой и скоростью профессионального гитариста. Он всем весом навалился на ржавую скрипучую дверь, петли скрипнули, и решетка открылась. Рабы вскочили на ноги и сгрудились у дальней стены, прижимаясь друг к другу, стремясь спрятаться за спинами товарищей по несчастью.

— Молодые сгодятся? — нехотя поинтересовался Пот и ткнул мечом в испуганных парней.

— А как ты собираешься его испытывать? — спросил в ответ Иса.

— Это тебе решать, мое дело — махать мечом, — осклабился Пот, и на грубом лице появилось выражение обиды.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Иса, — давай забудем. Просто не люблю, когда кто-то считает мои деньги!

— Главное — чтобы в карман не лазали, — философски заметил Пот и вошел в камеру.

С рабами он особенно не церемонился и выгнал их на площадку с помощью пинков и затрещин. На свету стало заметно, что лица парней были покрыты ссадинами и кровоподтеками. Они бы ли не на шутку испуганы, многие буквально тряслись от страха.

— Вы — отбросы! — с неприязнью сказал Пот, и голос его разнесся по каменному подземелью звучным эхом. — Дерьмо, которое будет жрать дерьмо и сдохнет в дерьме! Если очень повезет, то в собственном! Сейчас вы по очереди сразитесь со мной, и от исхода боя будет зависеть ваша судьба. Те из вас, кто продержатся меньше минуты, выйдут сегодня вечером в массовку, на корм пантам. Те, кто больше — проживут до следующего представления. Если случится чудо, и вы коснетесь моей груди или спины острием меча — будем учить вас драться! Нам нужны гладиаторы, а не сопливые маменькины дочки! Тебя это тоже касается!

Пот выразительно посмотрел на меня и небрежным жестом приказал покинуть центр арены. Я присоединился к группе рабов и взглянул на Ису. Старик отрешенно наблюдал за происходящим, полуприкрыв глаза. Видимо, он уже не раз становился свидетелем подобного шоу, и никакого сочувствия к приговоренным не испытывал.

Я пытался поймать его взгляд — чтобы убедиться, что он помнит о своих планах на мой счет, о тех самых великих перспективах, про которые толковал в карете. Но старик был в эту минуту где-то далеко, словно отключился от происходящего и витал в собственных мыслях.

Рабы в других камерах оживились. Они собрались у решеток и с интересом наблюдали за начавшимся представлением. Среди них я различил и женщин — изможденных, с запавшими глазами, и пожилых мужчин со спутанными бородами, и совсем еще подростков. Все они ждали смерти — как своей собственной, так и чужой. Смерть для них была единственным развлечением, которое могло скрасить бесконечную тоску ожидания.

— Добровольцы есть? Нет? Тогда первым сразишься ты! — Пот показал на самого тщедушного парня. — Бери меч!

Тощий и жилистый мальчишка подошел к корзине, в которой стояли деревянные мечи, и взял один из них в руку. Его пальцы дрожали так сильно, что меч едва не выскользнул из руки. Он неуверенно вышел в центр площадки и остановился перед воином. По разбитому, опухшему лицу катились крупные слезы, смешиваясь с грязью и оставляя на щеках бледные дорожки. Рядом с высоким и мускулистым Потом парень казался изможденным тринадцатилетним подростком.

— Не плачь, девочка, дядя тебя не обидит, — кривляясь, сказал старый воин, отбросил свой двуручник в сторону, и тяжелый клинок с глухим звоном упал на камни. — Нападай!

Скованный страхом раб неловко шагнул вперед и ткнул деревянным мечом в Пота. Тот уклонился с грацией, не вяжущейся с мощным телосложением, мгновенно переместился за спину мальчишки и поманил его к себе пальцем. Пацан неуклюже развернулся и с размаха ударил мечом. Деревянный клинок пронзил пустоту, а Пот вновь оказался позади незадачливого вояки. Он сделал молниеносный бросок вперед, выхватил меч у парня из рук и ударил его рукоятью в затылок. Тело мальчишки рухнуло на пол, и зрители в камерах ответили единодушным вздохом разочарования.

— И минуты не прошло, тащи его к смертникам! — Пот повелительно кивнул служителю и снова обратил взгляд на нашу троицу. — Желающие есть? Нет?! Я так и думал! Следующим будешь...

Пот задумчиво посмотрел вслед старичку, тащившему мальчишку по камням, ухватившись за его ногу, и указал пальцем на стоящего рядом со мной парня. Он дернулся, будто от удара хлыстом, и попятился. Пацана буквально трясло от страха, и я отчетливо слышал, как гнилые зубы отбивают чечетку в такт ударам громко колотящегося сердца. От него пахнуло кислым потом и мочой — страх, копившийся в нем часами, вырвался наружу.

— Еще шаг назад, и я лично брошу тебя в клетку к феру! — прокричал Пот. — Меч бери!

При слове «фер» парень согнулся, словно от удара в живот, и медленно побрел к корзине с мечами, словно на эшафот. Побледневший от ужаса раб вышел на середину площадки и обреченно поднял учебный меч. Он выставил его перед собой и застыл в паре метров от Пота. В клетках стояла гробовая тишина, были слышны лишь приглушенные рыки и возня диких животных.

— Так и будешь ждать? — Пот усмехнулся и шагнул вперед. — Ну давай! Атакуй! Проверь себя перед выходом на арену!

Парень сделал неумелый выпад и почти достал острием улыбающегося Пота. Вояка с трудом увернулся и неуклюже отпрянул назад. Мальчишка приободрился и нанес размашистый боковой удар. Его клинок вновь просвистел в паре сантиметров от кожаного нагрудника. На лице Пота появилось выражение испуга — картинного, театрального, рассчитанного на неискушенного зрителя, и он попятился.

Воодушевленный успехом парень ринулся вперед, но деревянное острие встретило пустоту — Пот молниеносно сдвинулся вправо, развернулся и выбил меч из рук раба. Затем нанес несколько сокрушительных ударов по голове парня огромным кулаком, и тот кулем осел на камни.

В клетках начал нарастать гул недовольных голосов, и Пот развел руками с видом актера, не понимающего, чем он так разочаровал публику.

— Я всем даю фору, у меня даже меча нет! — громко прокричал он и обошел площадку по кругу, насмешливо глядя в глубину зарешеченных ниш. — Понимаю вас, зрелище скучное и неинтересное. Изменим правила боя! Я — воин, и не могу сражаться с деревяшкой в руках, поэтому останусь безоружным. А против меня будут биться сразу двое!

Пот обернулся и поманил нас с соседом к себе. Мы переглянулись. В серых глазах высокого загорелого парня не было страха, лишь обреченность и злость. Решительно, не говоря ни слова, он направился к корзине и взял сразу два меча — по одному в каждую руку. Я же шагнул на площадку с пустыми руками. Я владел клинком, тренировки в Школе кое-чему меня научили, но решил подчеркнуть свой статус.

— Вот даже как, ты вышел без оружия?! — с иронией спросил Пот и склонил голову в шутовском церемониальном поклоне. — Неужели среди всегдашнего сброда попался настоящий воин?

Вместо ответа мой напарник грациозно прокрутил мечи вокруг тела, а затем вскинул их вверх, чем заслужил бурные приветствия от прильнувших к решеткам рабов. Они восторженно закричали и начали синхронно стучать ладонями по железным прутьям.

Морщась от грохота, я поглядывал на партнера. Он стоял, широко расставив ноги и слегка покачиваясь на подушечках стоп, а мечи держал легко, без напряжения. Так действует только тот, кто тренировался с мечом в руках годы напролет.

Пот был искусным воином, и тестировал нас, а не убивал на потеху другим рабам, а это значило, что у нас есть реальный шанс избежать участи корма для хищников.

Я выдохнул и попытался сосредоточиться. Страх, который все это время сидел у меня где-то под ребрами, вдруг начал оттаивать и растекаться по телу — холодной, уже знакомой волной. Я узнал это ощущение: так было перед боем с Касом, так было перед нападением хулда, так было в пустыне в школьном зале перед манекеном, который едва меня не убил.

Мой напарник драться умел. Он по-кошачьи мягко шагнул вперед, сделал выпад одним мечом, потом вторым, но Пот оба раза грациозно увернулся, сдвинув тело ровно настолько, чтобы острие клинка прошло мимо кожаного доспеха.

Парень подпрыгнул и атаковал сразу двумя мечами, перекрестив их ножницами. Пот резко присел и попытался пробить кулаком в грудь. Парень отскочил назад вовремя, но удар был обманным, Пот резко вскинул руки и схватил запястья противника, намереваясь их сломать.

Наступила моя минута славы. Я бросился к Поту и ударил его ногой в голову с разворота. Чак Норрис умер бы от зависти — получилось в самом деле неплохо. Пот не удержал равновесие, навалился на парня, и они двоем рухнули на камни. Рабы в клетках взвыли и заулюлюкали — симпатии зрителей оказались на моей стороне.

Мне было наплевать и на рабов, и на Пота, и на аплодисменты — за свою выходку я вполне мог поплатиться головой. Я застыл на месте, не в силах сделать ни шагу, и пытался сообразить, что делать дальше, потому что мой союзник напоролся на собственный меч и с криком пытался вытащить клинок из собственного живота.

Пот прыжком поднялся на ноги, равнодушно посмотрел на корчащегося от боли парня, а затем одним мощным ударом ноги сломал ему шею. Раздался отвратительный хруст позвоночника, крик оборвался, и наступила тишина, в которой отчетливо звучало мое собственное дыхание.

Рабы в камерах яростно взвыли, словно очнувшись, и начали осыпать Пота проклятиями, хотя в смерти пацана был виновен прежде всего я, а опытный воин лишь оборвал его мучения. Удивительно, но сам я не чувствовал ни ярости по отношению к Поту, ни острого сожаления о погибшем напарнике. Я ощущал странную, холодную сосредоточенность, когда мозг отсекает все лишние эмоции и начинает работать с единственной задачей: выжить.

Мне стало не по себе. Я послужил причиной гибели человека, но чувствовал угрызений совести. Видимо, я зачерствел и уже привык к людским смертям, сопровождающим меня повсюду в этом мире. Я смотрел на приближающегося Пота и желал ему лишь одного — как можно скорее сдохнуть.

Он двигался медленно, будто обдумывая каждый свой шаг, и вдруг остановился. От показного благодушия не осталось и следа: маленькие глазки злобно таращились исподлобья, а кулаки сжались до белых костяшек.

Опытный вояка явно размышлял, как выйти из создавшейся ситуации, не убив меня и не потеряв лицо. Я почти видел, как в его голове вертятся колесики, пытаясь найти оптимальный выход из ситуации.

Я оглянулся на старика. Иса наблюдал за нами скучающим взглядом, словно происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. На старческих устах застыла полуулыбка, с какой дедушки обычно следят за резвящимися в песочнице внуками. Я очень надеялся, что все же останусь в живых, потому что этот дед потратил на меня целый кошель золота, а деньги, как я уже понял, Иса считать умел.

— Послушай меня, парень! — неожиданно спокойно обратился ко мне Пот, и к моему удивлению, в его тоне не было агрессии. — Тебя не сожрут хищники. Сегодня — уж точно, ты выполнил первое условие. Но учеником ты станешь только, если ударишь меня мечом! И мне плевать, сколько заплатил за тебя Иса! Хозяин здесь я!

Пот подошел к лежащему в луже крови телу, уперся в него ногой и с хлюпающим звуком вытащил окровавленный меч. Затем ухмыльнулся и бросил его мне. В лицо полетели брызги чужой крови — теплые, пахнущие ржавым железом, и деревянный муляж упал у моих ног.

Пот шел мне навстречу медленно, будто находясь под водой. Его размашистые движения были заторможены, а крики рабов, доносящиеся из клеток, протяжны и насыщены раскатистыми басами. Пот превосходил меня ростом и шириной плеч, в нем не было ни капли жира, лишь бугрящиеся под кожей мышцы. Он был в два раза тяжелее меня, вышел невредимым из сотен боев и держался с ленивой уверенностью хищника, который давно перестал считать количество жертв.

В двух шагах от меня на камнях лежал огромный двуручник Пота, и я решительно метнулся к нему. Пот понял мой замысел мгновенно — он бросился на меня, словно разъяренный медведь, и я кувырком ушел с линии атаки, почувствовав, как его кулак просвистел над ухом. Схватил холодную гарду двумя руками, взвился в воздух и занес клинок для удара. Двуручник был тяжелым — я почувствовал эту тяжесть всем позвоночником, но благодаря инерции движения клинок послушно взлетел над моей головой.

На лице Пота впервые проявился настоящий страх. Оно мгновенно покрылось капельками пота. Воин попытался уйти из-под удара меча, и я не знаю — получилось бы у него это или нет, потому что мне помешал Иса.

Острие моего клинка коснулось шеи Пота, а затем я почувствовал стальную хватку ладоней на своих плечах и мощный рывок назад. Я пролетел несколько метров, грохнулся спиной на неровный каменный пол и мой затылок взорвался чудовищной болью. Я провалился во тьму под оглушительный рев рабов, беснующихся в клетках.

Глава 5 - Цена свободы

Амфитеатр служил не только местом для проведения гладиаторских боев, театрализованных представлений и скачек, но еще и зоопарком. По его внешнему краю располагались зарешеченные ниши, в которых содержали рабов и животных. Они тянулись по всему периметру в три яруса, связанных между собой узкими каменными лестницами и галереями.

Моя камера находилась на нижнем ярусе, в самой проходной части галереи, и мимо нее тек нескончаемый поток зевак. Аскетичная обстановка камер была полностью открыта для взглядов снаружи, и прогуливающиеся вдоль клеток посетители с любопытством наблюдали за тем, что происходило внутри.

Иса был зол. Он мерял длинными нервными шагами мою камеру и сердито высказывал все, что обо мне думает, не умолкая ни на секунду. Полы яркого халата цвета морской волны мели каменный пол, руки разыгрывали пантомиму, кустистые брови сошлись к переносице, а серые глаза старика метали молнии.

— Ты поступил, как глупый мальчишка! И твоя сила не стоит ничего, если к ней не прилагается голова! Ну, убил бы ты Пота, и что? Тебя отдали бы на растерзание диким зверям или запытали на потеху публике!

— Признаю, я совершил глупость… — начал я примирительно, понимая, что ничем хорошим спор закончиться не может.

— Заткнись и слушай! — прервал меня Иса, и его голос полоснул по ушам, словно удар хлыста. — Отныне ты будешь думать, прежде чем что-то сделать! Или спрашивать меня! Еще один промах — пойдешь отрабатывать сотню золотых в бордель!

Я невольно сглотнул. Перед глазами возникли трупы парней, играючи убитых Потом. Я решил, что обязательно совершу промах, и обязательно не один, но Иса будто прочел мои мысли. Он подошел к моему каменному ложу и сердито посмотрел в глаза, наклонившись так близко, что я почувствовал терпкий запах вина и каких-то восточных пряностей, исходящий от его одежды.

— Я сдам тебя в бордель для извращенцев, и ты станешь там самой популярной шлюхой! — старик криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

Его пальцы — длинные, костлявые, поразительно сильные для столь почтенного возраста даже для джампера, стальной хваткой сжали мои челюсти, не давая ни отвернуться, ни ответить.

— Ты будешь сосать грязные, вонючие члены и подставлять зад до тех пор, пока не отработаешь деньги, которые я на тебя потратил! И поверь мне, это продлится очень и очень долго! Ослушаешься меня хотя бы раз — окажешься в публичном доме! Уяснил?

Я энергично закивал, насколько это позволяла его хватка, и попытался освободиться от болезненного захвата. Скулы заныли и казалось, что кожа на щеках вот-вот треснет под его пальцами.

— Отлично, будем считать, что мы договорились, — Иса отпустил меня, но взгляд не отвел.

Я едва удержался от того, чтобы потереть саднящую челюсть. Делать этого на его глазах было бы признанием слабости, а в этом мире признание слабости равнялось смертному приговору. Я выпрямился и посмотрел ему в глаза так твердо, как мог. Старик чуть прищурился, правильно истолковав мой вид, и уголки его губ поползли вверх.

Старик замолчал, и я понял, что его гнев понемногу стихает. Он брезгливо поморщился и отер пальцы руки, которой держал мое лицо, о полу халата. Кожа на его кистях была покрыта пигментными пятнами и сетью старых шрамов, от тонких, паутинных, до глубоких, белесых рубцов с неровными краями.

— От тебя воняет, как от самки дерупа во время течки! Иди в душ, а я распоряжусь, чтобы нам принесли еды и вина. Расскажешь мне о своих приключениях в Волде. И не вздумай врать, я ложь чую за милю!

Обстановка в камере была небогатой: широкое каменное ложе, накрытое тонким соломенным тюфяком, несколько грубо вытесанных полок в стене, и стол с двумя скамьями, такими же каменными, как и все остальное. Душ располагался в углу, примыкающем к решетке. Скорее всего, это было сделано для удобства наблюдающей за жизнью гладиаторов публики, но я предпочитал не думать об этом.

В стене над «душем» торчал кусок медной трубы, позеленевшей от времени и сырости, а из стены торчал примитивный кран в таком же состоянии. Вода полилась из трубы холодная, ледяная, словно ее зачерпнули прямо из горного ручья. Я стоял под холодными струями и наблюдал за вереницами людей, прогуливающихся мимо клетки. Они также с интересом рассматривали меня и обсуждали, словно какого-нибудь гиббона или гориллу.

— Смотри, мама, какой большой! — пропищал чей-то детский голосок, и я невольно поморщился, сообразив, что речь, скорее всего, шла не о моем росте.

— Не пялься, Тарик, ты еще маленький! — возмущенно ответила женщина и потащила любопытного отпрыска прочь.

Перед решеткой остановилась разодетая в шелка женщина бальзаковского возраста и с интересом уставилась на мою фигуру. На вид ей было около пятидесяти, но богатые украшения, белила и густо подведенные сурьмой глаза были призваны скрывать возраст. Получалось не очень. Зато получалось другое — она вся, от шляпки с покачивающимися перьями до атласных туфелек на пухлых ногах, так и кричала: «У меня есть деньги, и я знаю, чего хочу».

Я решил провести эксперимент и показал себя во всей красе, по очереди напрягая различные группы мышц. Поднял руки, словно пытаясь поймать невидимую птицу. Развернулся вполоборота, демонстрируя пресс. Затем медленно повернулся спиной — так, словно мне в самом деле требовалось ополоснуть лопатки, и снова обернулся к ней. Тренировки в Школе и недели тяжелого пути не прошли даром: мускулы рельефно перекатывались под мокрой кожей, и в полутьме камеры я, должно быть, выглядел, как ожившая скульптура какого-нибудь древнего ваятеля.

— Сколько стоит ночь с тобой, красавчик? — томно произнесла она грудным голосом и поправила украшенную перьями шляпку. — И сколько раз ты сможешь за эту ночь?

— Он выкуплен на месяц вперед, — раздраженно ответил за меня Иса. — Табличку повесить еще не успел!

Женщина разочарованно кивнула и, брезгливо скривив губы, проследовала дальше. На прощание она окинула меня масляным взглядом с головы до ног — медленно, с картинным сожалением, и, недовольно скривив губы, ушла прочь.

Я усмехнулся и начал распутывать свалявшиеся волосы. Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться: я все же оказался в борделе.

— Выходи скорее, мне надоело ждать! — недовольно проворчал старик и зазвенел бокалами. — И зачем я только тебя купил…

Надевать рваные, провонявшие потом лохмотья я не хотел и прошел к столу в чем мать родила. О стеснительности здесь можно было не вспоминать, она лишь мешала. Несколько проходящих мимо женщин одобрительно зашушукались, какой-то юноша свистнул в мой адрес — но я даже ухом не повел.

Я ничего не ел с момента приезда на невольничий рынок, и потому жадно набросился на пищу. После отвратной еды работорговцев местная стряпня казалась на удивление вкусной.

Иса молча наблюдал за мной и довольно улыбался: от его гнева не осталось и следа.

Набив желудок под завязку, я расслабился и облокотился на прохладную каменную стену. По телу растекалась приятная сонная истома сытости, о которой я забыл за неделю, проведенную в клетке Вана.

— Совсем другое дело! — подмигнул Иса. — А теперь поведай мне историю своей жизни — развлеки старика!

Очередную кастрированную версию злоключений в Волде я уже придумал и начал рассказ. Чтобы окончательно не запутаться во вранье, я решил не отклоняться от той версии событий, которую изложил Риз. Отныне она станет единственной для всех. Я говорил спокойно и ровно, сдабривая рассказ подробностями, придающими ему правдивости.

Я появился в Волде недалеко от подземного поселка, жители которого вытащили меня из песков и приютили. Они дали мне имя Лекс, и я стал охотником. Из поселка я ушел с караваном торговцев, на который напали разбойники и продали меня работорговцам.

Я уложился это укладывалось в десяток-другой минут — и за эти минуты на лице Исы не дрогнул ни один мускул. Только глаза, серые, неестественно молодые на старом лице, цепко следили за моими губами, словно он не случал, а считывал движения мимических мышц.

— Забавно — наши с тобой истории похожи как две капли воды, — усмехнулся старик, немного помолчав. — С той лишь разницей, что у разбойников меня отбили работорговцы и бросили умирать на арену…

— Пот сказал, что вы были гладиатором…

— Был, — кивнул Иса, и взгляд его на мгновение затуманился, — и получил свободу из рук самого Императора. Ты, кстати, на него похож, но меня уже зрение подводит…

— А почему вы все еще здесь, среди рабов? — перебил его я, переводя разговор в более безопасное русло.

— Тебе все равно этого не понять, Лекс, — печально улыбнувшись, ответил старик. — Давай лучше обсудим твое будущее.

— А оно у меня есть?

Я задал этот вопрос без всякой иронии. После всего, что произошло за последние сутки — после рынка, амфитеатра, тренировочной арены, после двух убитых на моих мальчишек, мне всерьез казалось, что мое будущее ограничивается ближайшим вечером, в крайнем случае — следующей неделей. Перспективе моего дальнейшего существования выглядела похожей на грубое полотно, в которое в Волде заворачивают мертвецов перед погребением.

— Прежде чем вести великосветские беседы, давай условимся об одной вещи: дискутировать об аморальности рабства мы не будем. Ты для меня — лишь инвестиция, а любая инвестиция должна приносить доход. Свобода бесценна, а в качестве мотивации ей просто нет равных. Я освобожу тебя после того, как ты заработаешь мне десять тысяч.

— Десять тысяч золотых?! — невольно воскликнул я. — Но это же огромная сумма!

— Я знаю и предпочитаю иметь дело с высокодоходными вложениями, — усмехнулся старик.

Он снова откинулся на каменную спинку лавки, скрестил руки на груди и ждал моей следующей реплики со снисходительным интересом учителя, проверяющего сообразительного, но неопытного ученика.

— Скажите честно, это — достижимая цель или иллюзия, которой вы хотите поддерживать мое стремление выживать и побеждать?

— Для начала я обрисую твое незавидное положение, а затем отвечу на вопрос, — сказал Иса и разлил красное вино в мутные стеклянные бокалы. — Угощайся, тебе нужно расслабиться.

Я залпом выпил туманящий разум напиток и скривился: вино было крепким и отдавало брагой. Оно обожгло горло и пищевод, а затем тяжело осело в желудке.

— Когда заработаешь первый золотой, разопьем с тобой бутылочку хорошего выдержанного вина, а не эту мочу, — поморщился старик и поставил недопитый бокал на стол. — Вином лучше не злоупотребляй, ты должен быть в прекрасной физической форме каждый день.

Я молча кивнул. Кислое пойло уже начало лениво расходиться по венам, размывая остроту восприятия. Мысли потекли медленнее, мышцы расслабились, и я с абсолютно неуместным облегчением облокотился спиной на прохладный камень.

— Вы собирались обрисовать мое положение… — напомнил я.

— Слушай меня и не перебивай! Рабство в Волде — привычная часть жизни. Ты уже испытал на собственной шкуре, что раб здесь — вещь, неодушевленный предмет, механизм, жизнь которого стоит ровно столько, сколько за нее готов заплатить свободный человек. Джамперы не могут быть рабами, но ты не джампер, а жалкий калека, потому что твоя Сфера спит, и, возможно, не проснется никогда. Я же даю тебе возможность вновь обрести свободу.

Иса сделал паузу и принялся поглощать красные ягоды, отдаленно напоминающие виноград. Он клал каждую ягоду в рот с таким отрешенным видом, словно действительно дегустировал редкий сорт, а не глотал обычный фрукт со стола в каменной клетке. Он явно испытывал мое терпение, но я молчал и не торопил его. Мимо решетки постоянно ходили люди и с любопытством глазели на нас, показывая на меня пальцами. Старик не обращал на них никакого внимания и, казалось, был полностью поглощен дегустацией фруктов.

— Ты можешь получить свободу либо от меня, либо от Императора, победив в ежегодных гладиаторских играх, — наконец, продолжил он. — В твоем случае эти возможности сливаются в одну. Большие Игры начнутся через два месяца и главный приз — десять тысяч золотых.

— Вы всерьез считаете, что всего за пару месяцев я смогу сравниться с лучшими гладиаторами Волда?

— Бери выше, ты превзойдешь их! — на устах Исы заиграла горделивая улыбка, глаза засияли, а морщины на загорелом лице разгладились.

— Я с детства не верю в Санта-Клауса и чудеса! — запальчиво воскликнул я.

Слово «Санта-Клаус» вылетело прежде, чем я успел его остановить. Иса непонимающе вздернул бровь, на мгновение прищурился, но не стал переспрашивать. Видимо, отнес странное слово к чудачествам подземных охотников, к которым я по легенде принадлежал.

— Лекс, сегодня ты единственный джампер среди гладиаторов, каким когда-то был и я. Ни один из них не обладает и десятой долей твоих возможностей. С помощью Силы ты мог бы разрушить весь этот амфитеатр, не говоря уже о простых победах в сражениях. Но даже распоряжаясь ее крохами, ты можешь стать непобедимым бойцом! Твоя задача — познать ее и себя в совершенстве, и я в этом тебе помогу. Только расскажи, как проявляется твоя Сила?

Я задумался. В очередной раз приходилось балансировать между правдой и ложью, как канатоходцу над пропастью. Сказать слишком мало — Иса не поверит. Сказать слишком много — он начнет копать дальше, и рано или поздно докопается до того, что я предпочел бы срыть даже от самого себя.

Мой рассказ был недолгим. Он свелся к простым тезисам: меня никто ничему не учил, и все умения проявлялись в смертельно опасные моменты. Естественно, я не упомянул ни о мнимой или реальной избранности, ни об обучении в школе, ни о полетах на драке, ни о погружениях в тиары. Описал, как однажды, когда на меня бросился крок в пустыне, мир будто замедлился, а тело само сделало то, чему я никогда не учился. Упомянул, что после таких всплесков Силы я выматывался настолько, что несколько суток не мог встать с лежанки.

Иса долго сверлил меня взглядом, видимо размышляя о том, насколько правдивую историю я поведал. В его глазах, неотрывно следящих за моим лицом, не отражалось никаких эмоций, и мне оставалось лишь догадываться: верит он мне или нет.

— Я уверен, что ты рассказал мне не все, — наконец, сделал вывод старик и хитро прищурился. — Поговорим более откровенно позже, когда ты сможешь доверять мне немного больше. Сейчас тебе нужно срочно наверстывать упущенное. Завтра начнешь готовиться к боям. Развитие твоих навыков владения Силой я возьму на себя, а боевые и силовые тренировки будет вести Пот и его помощники. Ты обязан с ним поладить, это важно в первую очередь для тебя самого.

При имени Пота меня передернуло. Я представил, как этот лысый громила будет «развивать» мои навыки кулаками и тупым концом двуручника, непроизвольно поежился, и кислое вино в желудке неприятно колыхнулось.

— Сражения на арене входят в обязательную программу? — небрежно поинтересовался я и услышал, что мой голос предательски дрогнул.

— Конечно, — кивнул старик, — опыт приобретается только в реальных боях.

— Я должен буду убивать?

Этот вопрос вырвался у меня сам собой, хотя ответ я знал заранее. На рынке, на арене, в каждой клетке этого амфитеатра, в самом воздухе Волда — ответ был всегда один. И все же я не мог не спросить.

— Выбор остается всегда, — Иса усмехнулся и отпил из запотевшего бокала немного вина. — Либо убьешь ты, либо убьют тебя.

Старик пожал плечами с таким видом, словно объяснял ребенку, почему вода мокрая. Все прозвучало логично и правильно — такова арифметика выживания в этом мире, в нет места ни сантиментам, ни сомнениям.

— Вы не боитесь потерять свои инвестиции?

— Любые вложения — всегда риск, запомни это, Лекс! И неважно, о чем идет речь: о деньгах или о времени, которое я потрачу на твое обучение.

Я невольно вспомнил отца, который каждое воскресенье читал «Wall Street Journal» за чашкой кофе и любил рассуждать о волатильности рынков. Иса говорил о моей жизни так же, как он — об акциях очередного биотехнологического стартапа. Мысль о том, что моя жизнь стала строкой в чужом инвестиционном портфеле, была одновременно унизительной и странно отрезвляющей.

— Мое жилище будет здесь? — я обвел взглядом зарешеченный каменный мешок.

— Да, это — традиция, — подтвердил Иса. — Так живут все гладиаторы.

— И никакой возможности уединиться не будет?

Старик отрицательно покачал головой и скрестил руки на груди. Его седая борода, заплетенная в косу, легла поверх скрещенных рук, и на мгновение он стал похож на изваяние какого-нибудь древнего восточного божества, сурового и безразличного к людским жалобам.

— И мимо постоянно будут ходить люди и на меня глазеть?

— Привыкай, — пожал плечами старик. — Они еще и переспать предлагать будут!

— А я обязан соглашаться?

— Да, если я установлю цену. Клиент платит в кассу амфитеатра, и ты поступаешь в его распоряжение на целую ночь…

— Прямо здесь?

Я невольно посмотрел на каменное ложе, и попытался представить, как буду отрабатывать на нем «сделки». Картина получалась настолько мерзкая, что я поспешно выбросил ее из мыслей.

— А где же еще, — усмехнулся Иса. — За этим сюда и приходят.

— И мужчины, и женщины?

— А есть еще варианты? — ответил вопросом на вопрос старик и искренне расмеялся.

Мне стало не по себе. Я никогда не был приверженцем строгих моральных устоев, но становиться универсальной подстилкой, да еще и для мужиков, не желал категорически. Одна только мысль об этом вызывала во мне физическое отвращение.

Я понял, что размышления о гипотетическом выборе борделя вместо арены были импульсивными и бредовыми изначально. Убийство было войной, ужасной, кровавой, но войной — там сражаются на равных. То, что предлагал Иса в качестве альтернативы, было капитуляцией. Полной, окончательной, без надежды на возвращение к привычной жизни. Лучше быть убийцей, чем вещью, которой пользуются за деньги.

— Иса, я уяснил, что являюсь бесправным рабом и вашей инвестицией, и понял, что вы принимаете все риски, связанные с моей возможной смертью. Я не шантажирую, а лишь предупреждаю: первого же вошедшего сюда клиента я убью голыми руками! И мне наплевать, что произойдет со мной после этого!

Я говорил тихо, но твердо, чеканя каждое слово. В моем голосе не было ни истерики, ни бравады — это были не пустые угрозы напуганного раба, а обещания человека, который готов умереть за свои принципы. Иса слушал меня, не перебивая, и улыбался — не насмешливо, а скорее одобрительно.

— Успокойся! — старик улыбнулся, и в его глазах загорелись озорные искорки. — Я не планирую использовать твое тело таким образом, это нерентабельно. Обещаю, что тебя никто не сможет купить. Никто. Даже если ты сам этого захочешь. Ты уверен в своем выборе?

— Абсолютно! — твердо заявил я.

— Вместо секса будешь учиться драться в тиаре, — снова улыбнулся старик. — Я не знаю принципов работы этих устройств, но ты будешь погружаться в другие миры и получать такие же реалистичные ощущения, как и в этом. В них будут наставники, которые научат тебя многим вещам гораздо быстрее, чем я. Рассказывать можно бесконечно, но лучше один раз испытать.

Снова Тиара. Я не стал признаваться, что уже провел в ней десятки часов в Школе, где меня тренировал мой собственный двойник. Иса был уверен, что для меня тиара — новинка, неизведанный аттракцион, и я не собирался его разубеждать.

— Звучит любопытно, — неопределенно ответил я, придав голосу оттенок настороженного интереса. — Я слышал о тиарах в поселке. Говорили, что они есть только у джамперов высоких рангов.

— Не только, но это неважно, — отрезал Иса. — У меня их три, и одну я выделю тебе лично!

Иса замолчал, откинулся на высокую спинку каменного ложа и окинул меня долгим, задумчивым взглядом. Он, кажется, в очередной раз прикидывал, во что именно вложил свои деньги — в выгодного бойца или в очередной труп.

— Ты разумный парень, и я рад, что в тебе не ошибся, — выдержав театральную паузу, продолжил старик. — Не забывай, что находишься под полным моим контролем, и твоя жизнь полностью зависит от меня. На всякий случай напоминаю, что за побег и убийство хозяина раба казнят. И поверь, что казнь эта тебе не понравится, по сравнению с ней бордель для извращенцев покажется раем небесным.

Голос Исы при этих словах изменился. Из лениво-снисходительного он стал ровным, лишенным интонаций, и оттого страшным. Так звучит голос судьи, зачитывающего приговор.

— Спасибо за предупреждение, — поблагодарил я и кивнул, разыгрывая полную покорность. — Я понял, что моя мотивация — собственная свобода, а какова ваша?

— Тщеславие, — усмехнулся старик, — самый тяжкий из грехов.

— Только тщеславие? — не удержался я, слегка опешив. — И ничего больше?

— А ты считаешь, что для дела нужно что-то еще? — Иса посмотрел на меня укоризненно и вскинул брови. — Тщеславие — мощнейший двигатель в мире, мальчишка. Алчность исчезает, когда у человека появляется все, что он хотел купить. Ярость стихает, когда враг уже мертв. А тщеславие не уходит никогда. Сколько бы мне ни было лет, мне всегда будет мало восторженных взглядов, которые бросают на моих учеников, выходящих на арену. И на меня — в момент, когда им вручают победный венок.

Он легко поднялся со скамьи, подошел к решетке и дернул за кисточку шнура, на который я не обратил внимания. На зов Исы пришел стражник — рослый мужик с кривой саблей на поясе, и выпустил его из камеры. Решетка закрылась за стариком с сухим лязгом, который мне показался похожим на щелчок капкана. Только сейчас, оказавшись по разные стороны стальных прутьев, я по-настоящему ощутил, что моя жизнь больше мне не принадлежит.

— Можно задать еще пару вопросов?

— Валяй, — Иса обернулся, стоя уже по другую сторону решетки.

— Почему вы выбрали именно меня? Почему так уверены в успехе? Почему думаете, что я смогу победить в турнире?

— Интуиция, Лекс, просто интуиция. Мне очень много лет, и я замечаю то, что ускользает от внимания других. Особенных ребят я выделяю с первого взгляда, а ты далеко не первый мой ученик…

— А что случилось с моими предшественниками?

— Их всех убили на арене, — ответил старик после небольшой паузы, резко развернулся на каблуках и ушел прочь.

Глава 6 - Первая тренировка

Утро выдалось тяжелым — за ночь я так и не смог уснуть. Амфитеатр отдыхал после бурных оргий, а я мучился от бессонницы. Голова раскалывалась, а перед глазами водили хороводы обрывки вчерашних событий и разговоров. Мысли о них не давали сомкнуть глаза даже сейчас, в спокойной рассветной тишине. Я лежал на жестком соломенном тюфяке и глядел в низкий каменный потолок.

Серый рассвет неохотно сочился сквозь решетку, ложась на плиты пола длинными бледными полосами. Я наблюдал, как одна из них медленно ползет по моему тюфяку, приближаясь к лицу, словно стрелка солнечных часов. Ровно так же, неспешно и неотвратимо, ко мне подползал и предстоящий день и предстоящий же выход на арену.

Я не знал, что делать дальше: вновь плыть по течению или сопротивляться. В воображении я сносил решетку камеры выбросом обретенной Силы, ускорялся, бегом пересекал неширокую прогулочную дорожку, перепрыгивал заросли кустарника и останавливался перед внешней стеной. Еще одним ударом я пробивал брешь в каменном заборе и оказывался перед парадным входом в амфитеатр.

На этом моменте моя фантазия неизменно давала сбой. Куда бежать беглому рабу со свежим клеймом на плече? Я попытался представить карту — ту самую, которую мне показывал Берт, но не мог сопоставить ее с бескрайним лесом, через который Ван привез меня сюда. Внутренние Земли были мне незнакомы, и я судил о них лишь по рассказам Вана, многие из которых походили на сказку. Я не знал, как местные жители отличают свободных людей от рабов, и понятия не имел, где могу скрыться.

Я — раб. Сама мысль об этом вызывала стойкое отвращение, и все мое существо восставало против такого положения вещей. Мне хотелось как можно скорее обрести свободу и избавиться от позорного клейма и в прямом, и в переносном смысле. Оно выжигало глубокую дыру в моей душе, хотя оставалось невидимым и неосязаемым.

Я вспомнил отца, его привычку по утрам читать «Wall Street Journal» за стойкой кухонного острова. Вспомнил мать, которая всегда говорила мне: «Алекс, никогда не позволяй никому решать за тебя, кто ты такой!». Я вообразил, как они смотрят на меня сейчас — голого, заклейменного, лежащего на соломе клетке посреди чужого мира, и от этой мысли свело челюсти, а в уголках глаз защипало.

Нет, я не собирался ныть. Я уже слишком много раз оплакивал себя в Волде, чтобы делать это и сегодня. Я просто решил для себя простую вещь: пока у меня есть выбор, каким бы узким он ни казался, я буду играть по правилам Исы. Но в тот день, когда у меня появится Сила и будет хоть какой-то план, эти каменные стены полетят в пыль вместе с моим клеймом.

Из задумчивости меня вывел громкий удар гонга, от которого завибрировали стены. Я рывком сел на покрытом соломой ложе и заставил себя отвлечься от бесплодных размышлений. За решеткой появился старенький смотритель, который катил перед собой тележку с едой. Он остановился у моей камеры и молча поставил деревянный поднос на предназначенный для него горизонтальный выступ стены.

Меня порадовали перетертой вареной крупой, полосками вяленого мяса и кружкой напитка, напоминающего кофе. Я набил желудок безвкусной пищей и с удовольствием цедил горячее пойло, когда у входа в камеру возник Пот. Он был спокоен, но плотно сжатые губы и тяжелый взгляд маленьких запавших глаз не предвещали ничего хорошего.

— Выходи, красавчик! — сказал он и открыл решетку. — Оденься только — здесь не бордель, по крайней мере, днем!

Шею Пота украшала пропитанная кровью перевязь, и я со злорадством отметил, что ранить его все же успел. Он бросил мне холщовый сверток, в котором оказались набедренная повязка, кожаные сандалии и прямоугольный лоскут с круглым вырезом посередине. Кусок ткани заменил футболку, а с набедренной повязкой я промучился довольно долго. Пот меня не торопил. Он лишь посмеивался, потирая лысину, и зубоскалил с проходящими по дорожке воинами.

Повязка была хитрой штукой: длинная полоса грубой холстины с тесемками по краям и какими-то странными зацепками, назначения которых я не понимал. Я несколько раз обмотал ее вокруг бедер не в ту сторону, потом пару раз завязал узел не там, где надо, но в конце концов справился. Пот наблюдал за моими мучениями с откровенным наслаждением, как зритель в первом ряду какого-нибудь стендапа.

На арену мы шли мимо зарешеченных камер, и я с любопытством заглядывал внутрь. Все они являлись точными копиями моей, а гладиаторов внутри уже не было. Старенькие смотрители убирали следы вчерашних оргий, и я воочию смог оценить масштаб действа, которое не давало уснуть всю ночь.

В одной камере — той, что располагалась через две от моей — на каменном ложе лежали чьи-то кружевные подвязки и сломанный женский веер. На полу темнели бурые потеки, в углу валялась пустая глиняная амфора, и над всем этим висел тошнотворный запах перегара и дешевых благовоний. Старичок-смотритель с деревянным ведром и грязной тряпкой методично возил по плитам, размазывая грязь скорее ровным слоем, чем убирая ее.

В другой камере у самой решетки одинокий гладиатор сидел на корточках и с удивительной нежностью расчесывал волосы сидящей в его постели женщине. Она была заметно старше его, с поплывшим макияжем и подведенными сурьмой глазами. Могучий широкоплечий воин водил по ее седым волосам деревянным гребнем медленно и осторожно, словно боясь поранить.

Я отвел глаза, ощутив странное смущение, как будто подглядел чужую тайну.

— Золото отрабатывает, — сказал Пот заметив мой взгляд и презрительно фыркнул. — Старая дура платит ему сверху, чтобы он еще и косы ей плел поутру. Между нами говоря, бабка хорошая — щедрая, не привередливая. Многим гладиаторам о такой только мечтать приходится…

— Звучит почти романтично, — сухо отозвался я.

— Романтика стоит денег, как и все остальное, — ухмыльнулся Пот. — В Волде бесплатна только смерть, да и та не всегда.

Мы свернули в широкий полутемный коридор и оказались в оружейной. В уши ударил громкий шум голосов, взрывы смеха и приглушенный звон металла. Гладиаторы снимали со стен доспехи, доставали оружие из выемок в полу и разминались, молотя руками и ногами по деревянным колоннам.

Помещение было огромным — гулкий каменный зал с низкими сводами, опирающимися на широкие квадратные столбы. Стены сплошь утыканы коваными крючьями, на которых висели кожаные нагрудники, наручи, поножи, кольчужные сетки, шлемы разных конструкций и форм. Вдоль одной из стен тянулась длинная стойка с деревянными и металлическими мечами, а у дальней — пирамида из круглых щитов, обтянутых тисненой кожей.

Несколько десятков гладиаторов перемещались по всему залу. Кто-то застегивал ремешки, кто-то оттачивал клинок об оселок, кто-то разминался у деревянных колонн, лупя по ним с такой силой, что от ударов старое дерево трещало сыпало под себя труху. Пахло смазкой, потом, мокрой кожей, оружейной ржавчиной и еще чем-то едким, отдаленно напоминающим скипидар.

— Надевай доспехи, — коротко бросил Пот и привалился плечом к стене. — Твоей нянькой я буду только сегодня.

— Какие именно? — я подошел к незанятому участку стены и взял в руки металлический меч.

— Ты никогда не держал в руках ничего тяжелее члена? — Пот скривил губы и вопросительно приподнял брови.

Я тихо выругался и начал снимать с крючьев стандартные части боевого снаряжения. Все они были сделаны из дерева и кожи, и воняли как трекс после скачки галопом. Надевать доспехи в одиночку сложно даже опытному воину, а я был нубом и, косясь на других рабов, обреченно мучился с завязками и защелками. Пот смотрел на мои потуги с откровенным скепсисом, скрестив руки на груди, и, кажется, получал удовольствие от осознания собственного превосходства.

Кожаный нагрудник оказался тяжелым и негнущимся — словно панцирь огромной черепахи. Он давил на ключицы и норовил перекоситься на сторону. Поножи цеплялись за края набедренной повязки, наручи никак не желали застегиваться одной рукой, а ремешки то и дело предательски выскальзывали из пальцев. Я бросал короткие, завистливые взгляды на соседа — рослого, загорелого до черноты гладиатора, который собирал свое снаряжение с ловкостью искусного фокусника.

— Шлем не забудь и защиту на пах, — желчно сказал Пот, и сплюнул на пол. — Иса приказал беречь твои яйца и смазливую рожу как главное достояние Империи.

— Зачем? — спросил я, выискивая взглядом ракушку на стене. — Второй шрам сделает лишь краше!

— На всякий случай, — раскатисто рассмеялся Пот, — вдруг придется сотню золотых задницей отрабатывать!

На языке вертелось множество колкостей, но я решил промолчать, вспомнив о совете Исы поладить со старым воякой.

Я нашел паховую защиту — деревянную чашку, обтянутую кожей и пристегиваемую к набедренной повязке двумя ремешками — и под общий гогот закрепил ее на положенном месте. Шлем оказался кожаным, с нашитыми сверху металлическими пластинами и узкой прорезью для глаз. Он был тяжелым, душным и еще хранил соленый запах предыдущего владельца.

Когда я, наконец, напялил доспехи, все гладиаторы уже покинули оружейную. Они проходили мимо, поигрывая учебным оружием и не обращали на меня никакого внимания. Пот с облегчением вздохнул, привычным жестом протер лысину и махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Я шел за Потом полутемным узким коридором и ощущал на себе лишний вес в десять или двенадцать килограммов. Доспехи давили на тело, цеплялись друг за друга и ограничивали свободу движений. Я понял, что предстоящая тренировка превратится в суровое испытание, и дал зарок восстановить утерянную за время странствий спортивную форму.

Мы вышли на арену амфитеатра через узкий боковой проход, и в глаза ударило яркое солнце. По внешнему контуру овального поля в полном обмундировании бежали гладиаторы. Пот пропустил меня вперед, а затем без лишних слов схватил за шею и вытолкнул в толпу. И я побежал со всеми.

Гладиаторы бежали не спеша, мерным ровным шагом, какой я видел разве что у морпехов в кино. Кто-то перебрасывался короткими фразами, кто-то молчал, но по их тренированным телам и бугрящимся под кожей мышцам было видно, что эти ребята способны бежать так часами.

Кросс в полной боевой выкладке с мечами на поясах под палящим солнцем — испытание не для слабаков. К окончанию дистанции я жадно ловил ртом вдруг ставший сухим и колючим воздух и проклинал Ису. Сотня приседаний и отжиманий довершили дело — грудь вздымалась как кузнечный мех, сердце бешено стучало у горла, а перед глазами плыли красные пятна. Кожаные доспехи были мокры от пота: теперь я понял, почему они так воняли.

Я согнулся пополам, упер ладони в колени и хрипел, пытаясь отдышаться. В горле стоял вкус ржавчины, а в висках стучал постоянно сбоящий камертон. Я был уверен, что меня сейчас вырвет прямо на арену, и эта мысль была единственной, которая удерживала меня от того, чтобы рухнуть на песок и не вставать. Уж лучше блевать стоя, чем валяться у всех на виду.

Гладиаторы разбились по парам, разбрелись по арене и начали тренировку. Я смотрел на клинки, рисовавшие филигранные узоры, на уходы и блоки, достойные балетной сцены, и меня захлестывало отчаяние. Научиться сражаться на таком уровне за два месяца невозможно. И никто не сможет убедить меня в обратном, даже Иса…

Я вспомнил тренировки с Логом, Крисом и Дэвом в школе. Тогда я гордился тем, что научился отличать рубящий удар от колющего и не падать после первого же подставленного блока. Тут же ребята в учебных поединках демонстрировали такое, что мои нехитрые навыки выглядели жалко, если не сказать позорно.

— Ты драться сюда пришел или на полуголых мужиков пялиться? — раздался голос Пота из-за спины, и я обернулся.

— Просто изучаю передовой опыт — хотел бы я когда-нибудь достичь их уровня…

— Начинаем бой! — крикнул Пот и пошел на меня. — Запомни самое важное правило: никогда не разговаривай во время сражения! Каждое произнесенное слово — лишний шаг к смерти!

Тупое лезвие меча с глухим звоном ударило в кожаный наплечник, и руку обожгла боль. Я крутанулся в противоположную сторону и присел. Надо мной промелькнул ботинок Пота. Он бил с разворота, как в дешевом боевике и, видимо, хотел произвести на меня впечатление. Это была ошибка — я бросился вперед и врезался головой в его спину.

Пот упал на землю, но тут же подскочил и достал меч из ножен. Уроки двойника всплыли в памяти автоматически. Ноги на ширину плеч, опорная чуть выступает, корпус развернут боком. Меч в правой руке, она полусогнута и вытянута вперед. Ладонь слегка расслаблена, а острие клинка смотрит в ноги сопернику.

Пот одобрительно кивнул и стремительным рывком пошел в атаку. Он мгновенно оказался передо мной, его клинок размылся в воздухе, и я ощутил, как неведомая сила вырвала меч из моей руки и отбросила его за спину. Левая сторона груди взорвалась болью, я отпрянул назад, не удержал равновесие и приземлился копчиком на утрамбованный песок.

Песок ударил в копчик, боль молнией пронеслась вверх по позвоночнику и осела туманом в затылке. Я невольно открыл рот, пытаясь набрать воздуха, но ребра отказались подчиняться — легкие сделали лишь короткий, прерывистый вдох.

Пот усмехнулся и отступил. Он выставил ладонь тыльной стороной вперед и жестом поманил меня к себе. Поросячьи глазки на одутловатом лице источали высокомерие и уверенность. Я перекатился к мечу, схватил его и вскочил на ноги.

Я медленно пошел навстречу Поту, ловя взглядом каждое его движение. Он расслабленно улыбался, и, казалось, не собирался на меня нападать. Я сделал резкий выпад и почти достал острием его руку, но Пот отпрянул назад, извернулся как кошка и отбил мой клинок к земле. Затем он ударил меня кулаком в правый наплечник и вонзил меч в нагрудник.

Грудь взорвалась от боли, и я снова упал — на этот раз на спину. Пот одним прыжком оказался рядом и буквально исполосовал мои бедра перекрестными ударами клинка. Мне удалось пару раз задеть мечом его поножи, но это не причинило противнику никакого вреда.

Каждый удар отдавался в теле тупой, давящей. Кожаные щитки на бедрах, конечно, гасили часть силы, но импульс уходил глубже, в мышцы, в кости, в самые корни нервных окончаний. Мне казалось, что с каждым ударом внутри разрастается горячая, пульсирующая опухоль.

Пот отошел назад и снисходительно смотрел на меня, крутя меч в правой руке. Все это время он дрался молча, не дрался даже, а демонстрировал мое неумение владеть мечом. Просто избивал в границах дозволенного и ждал просьбы о пощаде. Я решил, что не доставлю ему такого удовольствия и буду сражаться до конца.

Я вспомнил тактику, которую использовал в школе во время первого сражения. Никаких атак, только глухая оборона и уход от ударов. Я встал в защитную стойку и опустил оружие. Пот ожидал моего нападения, и его лицо выражало вселенскую скуку. Он перебрасывал меч из руки в руку, крутил им восьмерки и конусы и смотрел куда угодно, но только не на меня.

Наконец, показательное выступление закончилось, и Пот сделал первый выпад. Я предугадал его, потому что сосредоточил все внимание на движении его глаз. Меч прошел в сантиметре от моего бока, Пот подставился, но я удержался от соблазнительной контратаки и просто переместился в сторону.

Он развернулся и с любопытством посмотрел мне в глаза. Меч в мускулистой руке взвился в воздух и опустился на меня сверху. Я изогнулся, и тупое лезвие ушло вниз, лишь слегка задев наплечник. Открылась прекрасная возможность для атаки, и я ударил руку Пота снизу. Он не смог защититься, прозвучал глухой удар стали о доспех, и мой соперник выронил меч.

На долю секунды на одутловатом лице Пота возникло выражение искреннего недоумения — так смотрит человек, у которого только что увели бумажник прямо из-под носа. Он быстро прогнал это выражение, но эта маленькая победа удивительным образом подкрепила мои силы лучше любого допинга.

Я бросился Поту в ноги, он подпрыгнул, задел сандалиями мой набедренник, разразился ругательствами и повалился на арену. Я перекатился по песку, как когда-то учил меня Крис, и огрел поднимающегося на ноги соперника мечом по спине.

Удар получился сочным — кожаный нагрудник Пота отозвался гулким хлопком, и я почувствовал, как вибрация прошла по запястью и осела в локте.

Пот взревел от возмущения, поднял оброненный меч и бросился на меня, словно разъяренный медведь. Он работал клинком как деревянный тренировочный манекен в школе, тусклая сталь мелькала перед глазами с огромной скоростью, и я не успевал распознать даже направления атак. Удар следовал за ударом, и я пятился, отражая лишь небольшую их часть.

Пот избивал меня расчетливо, метя в разные части тела. Он покрыл тяжелыми ударами нагрудник, несколько раз приложил по наплечникам и изуродовал набедренник, а затем начал намеренно заходить со спины. Я пятился от него по кругу, стараясь не открыть тыл, но он был намного проворнее и опытнее.

Удары сыпались один за другим, и каждый отзывался яркой вспышкой боли в спине. Я вертелся как волчок и молил всех богов, чтобы легкий доспех защитил мой позвоночник. Пот пробивал большую часть моих примитивных блоков, и скоро мышцы под наручами превратились в отбивные.

Я взмок от боли и недостатка кислорода, перед глазами плыли красные пятна, и сражающиеся вокруг гладиаторы казались мне вальсирующими в рваном ритме парами. Я смотрел в глаза Поту, пытаясь угадать направление следующих атак, и единственной моей целью стало минимизировать боль, которую причиняли его удары. А затем свет начал меркнуть, и я ничком упал на песок, напоследок напоровшись животом на тупой меч Пота.

Падение было мягким и почему-то медленным — словно меня уронил в бассейн. Песок не ударил в лицо, а будто принял меня в свои горячие, шершавые объятия. Где-то на грани сознания мелькнула короткая, бесстрастная мысль: «Ну вот, и все, сто семьдесят шестой Император этого сраного мира, ты умер!». А потом не стало ни мыслей, ни боли, ни Пота — только глубокая, обволакивающая темнота.

Я очнулся от сильных шлепков по щекам. Пот ритмично бил меня тыльной стороной ладони, и мою голову безостановочно мотало влево и вправо. Наши взгляды встретились. В маленьких глазках не было ненависти или злобы, он просто играл со мной. Старый вояка улыбался, всем своим видом выказывая презрение к детской забаве, не стоящей выеденного яйца.

Столпившиеся вокруг нас гладиаторы начали расходиться, убедившись, что я остался жив и ничего интересного не предвидится. Я сел и обхватил руками колени. Мир качнулся, и каждая клеточка тела взорвалась от боли. В первое мгновение мне показалось, что я сижу на куче битого стекла — каждое движение отзывалось десятком мелких, ярких уколов в самых неожиданных местах. Болело все: бедра, спина, плечи, ребра, шея и даже пятки.

— Вставай, герой, — добродушным тоном произнес Пот и протянул мне руку.

— Обойдусь, — ответил я, и кривясь от боли, встал на ноги самостоятельно.

— На сегодня тренировка закончилась, идем!

Я расправил плечи и шагнул следом за Потом, но сил хватило только на то, чтобы дойти до оружейной. Там я рухнул на скамью прямо у входа и прислонился к стене. На мне не осталось ни одного живого места, исключая голову и пах, о которых проявил заботу Пот. Тело превратилось в сплошной источник боли, и я сбрасывал с себя доспехи, морщась от каждого движения.

Кожаные ремни оказались мокрыми от пота и теперь не желали поддаваться — пряжки скользили в мокрых пальцах, узлы туго затянулись и резали кожу. Я ковырялся с нагрудником, как пьяный с замком собственной двери, и тихо шипел сквозь зубы. Каждое движение плечом отдавалось в позвоночник острой иглой, каждое сгибание локтя — тупым стуком в ребрах. Я мечтал об одном — снять с себя все эти кожаные доспехи и, наконец, закрыть глаза.

Пот стоял напротив, скрестив руки и смотрел на меня с ядовитой усмешкой на лице. Мне хотелось ударить мечом прямо в его кривую улыбку, но я обещал Исе вести себя осмотрительно, а сейчас отчетливо понял, что сам заинтересован в этом, как никто другой.

Каменный коридор амфитеатра растянулся, казалось, на километры. Путь к камере я проделал словно на ходулях. Суставы ног практически не гнулись, и я переставлял их как палки, ловя равновесие при каждом шаге. Руки повисли безжизненными плетями и болтались, будто привязанные на тонких веревочках. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не зареветь как мальчишка и радовался, что Пот шел следом и не видел моих полных отчаяния глаз.

— Искупайся, — сказал он, толкнув меня в клетку. — Сейчас придет Иса, а он терпеть не может запаха пота.

— Ты мстишь мне за вчерашний поединок? — тихо спросил я, не оборачиваясь.

— Даже не думал, — ответил Пот. — Просто решил показать твою новую жизнь во всей ее красе. Подумай, нужно ли тебе все это дерьмо.

— Разве у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда — сегодня вечером твой первый выход на арену!

Под душ я залез, даже не сняв набедренную повязку. Я сидел на каменном полу и наслаждался струями холодной воды, стекающими по телу. Они притупляли боль и маскировали слезы бессилия, льющиеся из глаз. Мимо ходили первые посетители и с любопытством глазели на синяки, проступающие на моем теле. Но мне было на них наплевать. В голове безостановочно крутилась короткая фраза Пота. Сегодня вечером я впервые выйду на арену местного Колизея!

Глава 7 - Клон в сознании клона

Я перестал пользоваться популярностью среди жаждущих плотских утех посетителей амфитеатра. Едва увидев мое похожее на отбивную тело, они торопливо отводили взгляд и ускоряли шаг. Те самые матроны в шелках, что еще вчера томно облизывали меня глазами, словно леденец на палочке, теперь брезгливо морщились и отворачивались, прикрывая лица расписными веерами.

Я сидел каменном на ложе, впитывал спиной прохладу каменных стен и старался не совершать лишних движений. Каждое из них отзывалось тупой, ноющей болью, расходящейся по телу медленными концентрическими волнами, словно от брошенного в воду камня. Бедра, спина, плечи, ребра, шея — все превратилось в один сплошной, пульсирующий синяк, цветущий всеми оттенками от багрово-красного до иссиня-черного.

Иса молча смотрел на меня исподлобья и вертел в руках тиару. Он зашел в камеру пару минут назад, но еще не произнес ни слова. Тонкие жилистые пальцы старика неторопливо поглаживали металлический обод, ощупывали внутреннюю сторону и перебирали тусклые завитки гравировки. Глаза смотрели не на тиару, а сквозь нее — будто Иса увидел во мне нечто такое, что окончательно отбило у него охоту разговаривать.

Я прокашлялся, и боль отозвалась в ребрах коротким, злым залпом, словно кто-то ткнул в грудь тяжелой дубиной.

— Иса, я слабый боец, но я буду учиться, — начал разговор я и скривился от боли в мышцах шеи.

— Я разочарован, — сказал старик, и уголки его губ поползли вниз. — Ты больше похож на гнилой кусок мяса, чем на подающего надежды бойца!

— Я не владею мечом в совершенстве, как Пот! — с напором возразил я.

— А головой ты владеешь? — громко заорал Иса. — Почему Потус превратил тебя в котлету? Я же просил с ним поладить! Если ты вывел из себя такого спокойного человека, как он, то цена твоим способностям — один медяк в торговый день!

— Это — расплата за вчерашнее, — я решил не передавать старику странные слова Пота о выборе жизненного пути и потупил взгляд. — А сегодня у меня первый выход на арену…

Я нарочно понизил голос на последних словах — чтобы прозвучало жалобнее. Не то, чтобы я полностью симулировал. Боль в теле была настоящей, страх перед ареной — тоже. Но я уже понял: с Исой работают не слезы и мольбы, а демонстрация безысходности. Старик любил, когда от него зависели.

— Выпьешь это перед сражением, — старик перестал возмущенно размахивать руками, остановился, достал из складок халата зеленый фиал размером с солонку и поставил его на стол. — Эликсир уберет боль и на пару часов превратит тебя в человека.

Бутылочка тихо звякнула о камень. Зеленое стекло было настолько мутным, что содержимого не было видно — только слабое свечение, едва заметное в полутьме камеры, словно внутри тлел слабый огонек. Я с любопытством наклонился вперед и попытался разглядеть фиал получше. Кожа на бедре, прижатая к шершавому камню, отозвалась резкой болью, и я невольно поморщился.

— Шансы у меня есть? — невесело усмехнувшись, спросил я.

— Сегодня обычное представление, по сути — театр. Ты будешь в массовке солдат. Сдохнуть будет сложно, даже если захочешь. Помашете мечами, казните нескольких пленных и разойдетесь по камерам. Правда, учитывая твои таланты находить проблемы там, где их нет, случиться может все…

— Я постараюсь не облажаться, — искренне пообещал я и посмотрел на Ису со всей убедительностью, на которую был способен.

Старик был отходчив, и это было несомненным плюсом. Он уже не сердился, о прошедшей вспышке гнева напоминали лишь сурово сдвинутые к переносице брови. Серые глаза смотрели на меня с интересом и толикой сочувствия — той самой, скупой и выверенной, какую инвестор позволяет себе по отношению к своему активу.

— Я не смогу пользоваться Силой на арене, даже если Сфера пробудится, — скорее утверждающе, нежели вопросительно повторил я. — Какой смысл на это надеяться?!

— В этом и есть смысл гладиаторских сражений — биться без применения Силы, — хитро улыбнулся Иса.

— Но вы же купили меня потому, что я владею Силой! — я удивленно уставился на старика. — В чем моя ценность, если на арене я не отличаюсь от остальных?

Я задавал этот вопрос уже не первый раз, но впервые — без раздражения. Если Иса не блефовал, не пытался держать меня в узде сладкой морковкой призрачной свободы, а действительно вкладывал в меня немалые по местным меркам деньги, значит, у него была какая-то стратегия.

— Ценность в том, что твоя Сила может проявляться без пробужденной Сферы, — усмехнулся Иса, и в прищуренных глазах заплясали озорные искорки. — Понимаешь, о чем я?

— Пока не особо, — честно признался я, хотя уже догадался, что ничего хорошего от старика не услышу.

Если речь идет о том, чтобы использовать Силу скрыто, под видом обычных человеческих способностей, то это означало одно: жульничать. Получать преимущество там, где другие сражаются на равных. Убивать тех, у кого нет ни единого шанса. Я мысленно поморщился и попытался отогнать эту мысль, как назойливую муху, но успеха не достиг — она не шла из головы.

— Твоя задача — научиться управлять Силой, но лишь для того, чтобы быть чуть более быстрым, ловким и смертоносным! — тихо сказал Иса, наклонившись к самому моему уху. Дыхание старика пахло вином и какими-то восточными пряностями, корицей и кардамоном. — И поэтому непобедимым!

— Я пробовал применить Силу много раз, но у меня ничего не получилось!

— Поверь мне, эту проблему мы решим! — подмигнул старик и откинулся на спинку скамьи. — А пока твоя задача — тренировки, тренировки и еще раз тренировки.

Он поднес тиару к моим глазам, и я увидел на ее внутренней стороне знакомую аббревиатуру «C.R.O.P».

Одна и та же надпись. Одна и та же тайна. Куда бы ни забрасывала меня судьба в этом проклятом мире, я наталкивался на эти четыре буквы. Они преследовали меня, как рекламный слоган транснациональной корпорации, чьи рекламные плакаты висят на каждой автобусной остановке.

Я постарался придать лицу выражение легкого, отстраненного любопытства — Иса не должен был узнать, что я уже видел эту аббревиатуру десятки раз. Это была одна из тех тайн, которые мне следовало держать при себе как можно дольше.

— Техники боя ты будешь осваивать с помощью этой штуки, — Иса бросил быстрый взгляд на стоящий за стеллажом стол. — Каждый раз я буду находиться возле тебя, чтобы никто не застал тебя врасплох. Рабам запрещено даже держать тиару в руках, за это полагается смертная казнь.

Я помрачнел и вопросительно посмотрел на старика. На его лице сияла такая же счастливая улыбка как у мальчишки, которому только что удалось стащить с прилавка яблоко.

— Не волнуйся, пока ты рядом со мной, тебе ничего не угрожает, — с усмешкой сказал он. — Жесткость законов всегда компенсируется необязательностью их исполнения, а пара золотых и вовсе творит чудеса!

— Я никогда не держал в руках тиару! — уверенно соврал я.

— Тебе пора совершить самое ошеломляющее открытие в жизни после секса, конечно, проходи за стеллаж! — сказал старик и хохотнул.

Я с трудом сполз со своей каменной кровати и мелкими шажками прошел к столу. Боль, терзающая мое тело при каждом движении, только усилилась. Тело будто заржавело и состарилось — казалось, что суставы скрипят и жалуются на жизнь, а мышцы рвутся в клочья одна за другой. Я с облегчением уселся на скамью и облокотился о наклонную спинку. Углубление под голову было сделано точно под мой размер, и я полностью расслабил мышцы шеи.

— Сейчас ты первый раз погрузишься в тиару, в магический мир, — Иса встал рядом и занес древний артефакт над моей головой. — Ничего не бойся и веди себя так же, как в привычной реальности. Помни: что бы ни случилось внутри тиары, здесь это никак на тебе не отразится. Даже разрубленный пополам, на самом деле ты останешься цел и невредим. Готов?

— Да! — ответил я, делая вид, что очень взволнован.

Получилось, кажется, неплохо. Я даже выдохнул с дрожью в голосе, как и положено новичку на пороге неведомого. Иса улыбнулся — снисходительно, почти отечески, но я уловил в этой улыбке тот же недоверчивый прищур, с которым он смотрел на меня все это время. Старик не верил мне ни на грош, но почему-то подыгрывал мне.

— Поехали!

Иса водрузил тиару мне на голову, и по ушам ударила тишина. Свет моргнул, и я оказался в уже знакомом мире. Стены огромного зала по-прежнему украшали гобелены, под ними стояли стойки с оружием, а в центре, как и прежде, стоял он. Мой наставник. Мое второе «я».

Его длинные черные волосы были собраны в хвост широкой лентой того же синего цвета, что и пояс шелкового халата. Парень стоял в боевой стойке, положив правую руку на гарду меча и склонив голову вперед. Выбившиеся из прически густые локоны падали на лицо и не позволяли рассмотреть его черты. Я ответил таким же легким поклоном и ожидал, когда молодой воин обратит свой взор на меня.

Взгляд выразительных синих глаз встретился с моим, и я замер от удивления. Я уже видел этот благородный овал лица, высокий лоб, прямой нос, точеные скулы и волевой подбородок. Мое отражение в школьном зеркале из металла не было столь отчетливым, но показывало ту же картинку. Передо мной снова стоял мой двойник.

Но как это возможно — ведь тиары разные? Или они связаны между собой какой-то невидимой нитью, или мой двойник — это нечто большее, чем плод моего воображения. Обе версии выглядели невероятными, и я не знал, какая из них — больше.

— Привет! — закричал я и сделал шаг вперед.

Двойник закрыл глаза и выставил перед собой открытую ладонь. Я будто натолкнулся на мягкую, пружинящую стену, и меня отбросило назад. Только упав на дощатый пол, я осознал, что не чувствую боли, а мое тело полно сил и энергии.

Это было волшебное ощущение. Несколько мгновений назад каждое движение причиняло мне страдания, тело было заковано в невидимые доспехи из боли. А здесь, в виртуальном мире, я снова был молод, силен и бодр — словно только что встал после крепкого, освежающего сна.

— Алекс, ты неподобающе ведешь себя со своим наставником, — спокойно произнес двойник, не поднимая век. — Твои реакции простительны малому дитя, но никак не парню, который сам готов стать отцом.

— Прошу прощения, — ответил я и склонил голову. — Не сдержался, потому что очень давно вас не видел.

— Надеюсь, что все это время ты усердно тренировался и готов продемонстрировать самые совершенные техники боя?

— Н-нет, — запнувшись, ответил я. — Развивать техники владения мечом возможности не было…

— Тогда зачем ты вернулся?

— Я хочу продолжить обучение, учитель! — я еще раз поклонился и замолчал.

Синие глаза открылись, и двойник смерил меня пронизывающим взглядом. Он сложил ладони в почтительном приветствии и слегка поклонился.

Не задумываясь, я повторил движения и позу своей копии.

— Алекс, ты видишь самого себя в будущем. Именно таким, умелым и сильным воином ты должен стать. Просто открой свой разум и не сопротивляйся в моменты слияния.

— Себя в будущем? Открыть разум? Моменты слияния?

Я впал в ступор и как попугай повторял фразы вслед за двойником, ощущая на себе его невозмутимый взгляд. Он все так же стоял с мечом наизготовку и терпеливо ждал.

— Может быть, ты объяснишь мне, что здесь происходит?

Мой двойник бросился на меня и сделал выпад. Я закрылся мечом, и мы закружились, скрежеща острыми лезвиями и пытаясь продавить защиту друг друга. Клинки пересеклись у самых гард, парень резко ослабил давление, развернулся вокруг меча и оказался у меня за спиной. Я обернулся, выставив защитный блок, но никого не увидел. Мое отражение исчезло.

Несколько секунд я стоял, оборачиваясь то в одну, то в другую сторону. Зал был пуст. Не было ни шороха, ни звука — только потрескивание факелов на стенах и тихое поскрипывание моих собственных кожаных сандалий по гладкому полу. Меч в моей руке вдруг показался непривычно тяжелым, хотя несколько мгновений назад я держал его легко, словно перышко. Что-то изменилось — но что, я еще не понимал.

Ощущение присутствия чужой воли возникло неожиданно. Казалось, что внутри появился какой-то скрытый управляющий механизм, полностью подчинивший меня себе. В разум вторгались чужие мысли. Они были подобны ряби на воде и порождали волны эмоций, которые тонули в непостижимой для меня глубине. Я был собой и одновременно кем-то другим, кем-то, кто в совершенстве владел мечом и управлял чудовищными потоками энергии.

Это было одно из самых странных переживаний в моей жизни. Я по-прежнему оставался Алексом Грином, восемнадцатилетним парнем из Сан-Франциско, который еще полгода назад играл в видеоигры и таскал в сумке учебники, но одновременно я был кем-то старым, опытным и бесконечно искусным в бою.

Кто-то невидимый и спокойный поселился внутри моей черепной коробки и взял на себя управление телом — мягко, ненавязчиво, с тактом профессионального мастера-кукловода. Я ощущал, как этот кто-то разворачивает меня боком к моему вновь появившемуся перед глазами двойнику, как расслабляет хватку на рукояти меча, как чуть подгибает колени и переносит вес на левую ногу. Моя воля при этом не сопротивлялась — она просто отступила, как актер уступает место дублеру в опасной сцене.

Тело получило безмолвную команду встать в боевую стойку, и я принял ее с грацией, которой позавидовали бы балерины Большого Театра. Прозвучал внутренний приказ об атаке, и я совершил молниеносный выпад в сторону противника. Ушел от контратаки, отклонившись вправо, сделал разворот и нанес боковой удар. Присел, пропуская виртуальный клинок над головой, и рубанул по бедру уклоняющегося противника. Как же все просто, как вальс, раз-два-три, раз-два-три…

Я порхал по по тренировочному залу, словно стал персонажем голливудского блокбастера про древних воинов с востока. Меч в правой руке был не оружием, а материализовавшимся продолжением воли. Каждое движение перетекало в следующее с непостижимой для понимания плавностью. Левая нога вперед — выпад. Шаг вправо — уход с линии атаки. Поворот корпуса — рубящий удар в пустоту. И снова, и снова, и снова. Точная, выверенная и смертельно опасная хореография.

Внутренний голос отдал немой приказ повторить последовательность действий самостоятельно. Грация куда-то исчезла, движения стали неуверенными, а выпады — менее точными, но я выполнил комбинацию без ошибок. Следующий повтор был под контролем моего двойника, а затем — опять в одиночку.

Я повторял комбинацию снова и снова, чередуя бесконтрольное и управляемое исполнение. Перерыв случился лишь после того, как разница стала практически незаметной. Я восстанавливал дыхание, вытирая со лба пот, а в голову лезли чужие мысли и наставления.

Искусство боя на мечах сродни шахматам и представляет собой конечный набор готовых схем. Если изучить их все и развить скорость реакций, то бой сводится к простой комбинаторике, и победителем станет тот, кто совершит наименьшее количество ошибок, считывая ходы противника.

Передо мной развернулась предстоящая программа обучения, и мне стало не по себе. Я должен был освоить курс владения мечом за шесть уроков. А еще за два увязать его с техникой управления Силой. Я подтвердил намерение учиться без колебаний.

Шесть уроков для того, чтобы превратиться из жалкого новичка, которого Пот гонял по тренировочной арене, как мальчишку, в воина, способного выйти на гладиаторские игры и победить там лучших бойцов Империи.

Это казалось абсурдом. Если бы не магия тиары, я бы рассмеялся в голос, но она изменила мое восприятие. Комбинация, изучение которой требовало тысяч повторений в реальности, здесь разучивалась за десять. Мышечную память, которую нужно было формировать годами через пот и кровь, можно было получить с помощью наставника, управляющего моим телом. Это был чит-код, и я бы наверняка восхитился, если бы не понимал, что ставка в этой игре — моя голова.

Для примера мы еще повторили уже разученную комбинацию. Была полная иллюзия погружения — я сражался не с воображаемым противником, а с абсолютно реальным. Если я совершал ошибку, его меч, ломая ребра, входил в мое тело. Лилась кровь, я орал от боли не своим голосом, и система перезагружалась. Раны исчезали, мы возвращались в исходное состояние и продолжали тренировку. Если рану наносил я, то же самое происходило с моим двойником. Я поймал себя на мысли, что видеть собственные страдания со стороны в чем-то намного страшнее, чем переживать их.

Все это было лишь знакомством с магическим интерфейсом, но я постиг две очень важные истины, которые вряд ли смог бы принять в реальности. Эти две истины — простые, очевидные, лежащие на поверхности, почему-то никогда раньше не приходили мне в голову.

В фильмах, в книгах, в видеоиграх раны были чем-то внешним, декоративным, не влияющим на ход боя. Герой получал удар в плечо и продолжал танцевать с мечом, словно ничего не произошло. Здесь все было иначе. Любое ранение мгновенно меняло геометрию боя, скорость движений и ясность сознания. Боль была не аксессуаром, а действующим лицом боя — таким же равноправным участником, как и сами противники.

Когда мой клинок входил в тело двойника, я ощущал, как он застревает между ребер. Сухожилия, мышцы, ткани цеплялись за лезвие, как кожаный чехол за гарду меча. Если я не успевал быстро его вытащить, противник использовал эти доли секунды, чтобы провести смертельную контратаку — даже умирая, даже с пробитой грудью, даже с сорванной нижней челюстью. Ранение врага, даже смертельное, не обязательно приводило к победе.

Когда пробный урок завершился, мы поклонились друг другу, и я вывалился из тиары. На этот раз боль была реальной, и перезагрузки не последовало. Тело как будто опустили в кипящее масло, и мышцы болели даже тогда, когда я находился в абсолютной неподвижности. Рядом на скамье дремал Иса. Сейчас я мог бы убить его, даже не используя Силу, прямым ударом пальцев в глаза, но это было равносильно самоубийству.

Я несколько секунд смотрел на старика с тоскливой, грустной злостью, а затем ощутил, что пространство вокруг наполняет странный, накатывающий волнами гул. Звук был слишком низким, скорее он ощущался кожей и грудной клеткой, чем барабанными перепонками. Гул был непрерывным, ритмичным, поднимающимся и опускающимся как океанский прибой, и каменный пол под ногами подрагивал в такт неведомому ритму.

— Ну наконец-то, — сказал проснувшийся Иса и сладко потянулся. — Долго же ты был в тиаре. Она взломанная и дает гораздо более широкие возможности в обучении, чем стандартная из школы джамперов. Кто был твоим учителем?

— Седой воин в шелковом халате, — ответил я, практически не погрешив против истины.

— Самая распространенная опция, — удовлетворенно кивнул мой промоутер. — На самом деле наставника рисует наше подсознание. Если бы ты родился две тысячи лет назад, твоим учителем был бы кто-то вроде Пота.

Он встал, аккуратно снял тиару с моего чела, спрятал ее в одной из многочисленных складок халата и быстрым шагом прошел к решетке. На звук колокольчика явился служитель и, поклонившись, выпустил моего хозяина из клетки.

— Ты слышишь эти восхитительные звуки? — обратился ко мне Иса, обернувшись, и восторженно воздел руки к каменному потолку. — Это ревут трибуны! Пятьдесят тысяч зрителей ждут, когда начнется представление!

Лицо старика приобрело мечтательное выражение, и он стал похож на старого театрала, который в очередной раз пришел на любимую оперу и наслаждается еще не отзвучавшей увертюрой. В этот момент я впервые понял, насколько глубоко арена въелась в его душу. Иса не мог уйти отсюда — не из-за денег, не из-за статуса, а потому что без этого рева трибун, песка и крови он перестал бы быть собой.

— Выход на арену подобен возвышению на новый уровень Силы, это сладость и боль, к которым быстро привыкаешь. Потом, уходя из гладиаторов, ты теряешь эти ощущения навсегда, и стремишься ощутить их вновь всю оставшуюся жизнь! — Иса посмотрел на меня и подмигнул. — Вот почему я не смог покинуть это прекрасное место и постоянно возвращаюсь сюда уже в качестве наставника. Постарайся не разочаровать меня и не сдохнуть во время своего первого представления!

Глава 8 - Кровавый театр

В оружейной было непривычно тихо. Все гладиаторы столпились у вырезанной на торцевой стене схемы Арены. Сверху амфитеатр напоминал футбольный стадион — с огороженным высоким бортиком овальным полем и обрамляющими его рядами зрительских мест. Над схемой кто-то старательно высек резцом имена легендарных бойцов прошлого, и буквы давно затерлись от того, что воины тянулись к ним пальцами на удачу.

Перед нами стоял Урс — тщедушный, похожий на старую седую крысу помощник распорядителя игр. Скрипучим голосом он озвучивал сценарий предстоящего сражения и кое-как заглушал гул, доносящийся с заполненных до отказа трибун.

Я прятался в задних рядах, прижавшись спиной к холодному каменному столбу, и старался дышать как можно реже. Тело отзывалось тупой ноющей болью на каждое движение, и даже зеленый эликсир, который Иса заставил меня выпить полчаса назад, лишь приглушил эту боль, но не вытравил совсем.

Урс прошелся вдоль стены, постукивая узловатой ладонью по каменной кладке. Его шаркающая походка и сгорбленная спина никак не вязались с тем, с каким хищным интересом он оглядывал собравшихся бойцов.

— Сегодня мы устраиваем представления в честь подавления восстания мятежника Ара, которое едва не закончилось гибелью нашего мира. Как вы все хорошо знаете, легионы доблестного императора Александра разбили неприятельский сброд, что позволило сохранить Империю!

— А драков мы как покажем? — спросил кто-то справа от меня.

В оружейной повисла напряженная тишина. Десятки голов повернулись на голос. Я тоже скосил глаза: вопрос задал молодой кудрявый парень с разбитой губой и совершенно бесхитростным выражением на круглом лице.

— Драков не будет, — недовольно скривился Урс, обнажив выпирающие вперед зубы. — Мы опустим ненужные подробности, о которых все давно позабыли. Да и кто их видел, этих летающих ящериц?

— Но Александр уничтожил мятежников, летая на огромном драка...

— Кто у нас здесь такой умный? — старик наклонился вперед и начал подслеповато вглядываться в лица гладиаторов. — Армии мятежников как раз не хватает опытного командира...

Озвучив завуалированную угрозу, Урс подавил бунт на корабле в зародыше и продолжил объяснять диспозицию.

— Войско мятежников выйдет на арену из южных ворот вот здесь, — узловатый старческий палец уткнулся в схему, оставив на белой каменной стене грязно-серую отметину. — Ваша задача — медленно отступая, допустить вонючих разбойников как можно ближе к противоположному краю.

Среди гладиаторов поднялся ропот возмущения. Кто-то громко выругался у меня за спиной, кто-то демонстративно сплюнул на пол. Урс резко взметнул вверх правую руку, и шум разом стих.

— Тихо! Вы слышите дыхание трибун? Мы работаем для них, а не себе на потребу! Если вам хочется просто порубить в капусту каких-нибудь бедолаг, купите пару рабов и вытворяйте с ними все, что вашей душе заблагорассудится! На арену мы выходим, чтобы подарить людям шоу!

Старик сделал паузу и внимательно оглядел притихших воинов. В его глазах вспыхнул азарт, и на миг показалось, что он сбросил с плеч как минимум десяток лет. Сухая фигурка как будто распрямилась, грудь выпятилась вперед, а морщины на лице разгладились.

— Мы остановились на ложном отступлении, — огонек в водянистых глазах померк, и Урс снова сосредоточенно жевал губы. — Вы подпускаете бунтовщиков, вступаете в бой и делаете вид, что они побеждают. Даете шанс почувствовать собственную силу, которой у них нет!

— И как долго? — прозвучал недовольный голос у меня из-за спины.

— В зависимости от реакции зрителей, — усмехнулся Урс, и его щеки пробороздили глубокие морщины. — Когда вы упретесь спинами в самую кромку арены, вам на помощь придут войска Императора. Две оставшиеся группы выйдут из боковых проходов и ударят мятежникам в тыл.

Старик сделал драматическую паузу и снова внимательно оглядел гладиаторов. Я невольно подумал, что в этом мире, где не существует ни кино, ни театра в его привычном земном понимании, кровавая постановка на арене занимает место и того, и другого. Урс был здешним аналогом Ридли Скотаа — режиссером смертельных спектаклей, в которых статисты гибли по-настоящему, а аплодисменты раздавались живые, а не записанные на пленку.

— Вот в этот момент можете начать мясорубку, — глаза Урса сверкнули, и его лицо приобрело зловещее выражение. — Залейте песок кровью этих мятежников! Только вожака не трогайте! Его узнаете по доспехам, он разряжен, как пикс! Поймаете парня в сеть, оттащите в центр арены и там отсечете голову. Дальше все как обычно: выстраиваетесь квадригой, салютуете зрителям и спускаетесь на подземный уровень — мост опустят.

— На этом все? — деловито поинтересовался воин, возвышающийся над всеми на добрых полголовы.

— Нет, еще будет выход на бис. Завалите нескольких зверей. Только не с первого удара! — старик скривил губы в подобие улыбки. — На каждого зверя — минимум четверть часа! Зрители должны реветь от восторга и мучиться ожиданием конца схватки, а не просто смотреть на издыхающих лесных тварей!

Урс опустил руки и сразу сник, превратившись в обычного нищего-замарашку, каких я во множестве видел на невольничьем рынке. Только что в нем горел огонь древнего жреца, а через мгновение он стал похож на тех потрепанных стариков, что просят медяки у ворот рыночной площади.

— Рас! — старик ткнул указательным пальцем в стоящего перед ним громилу. — Отвечаешь за выполнение сценария головой. Если нарушите мои распоряжения, в следующий раз вожаком мятежников будешь ты!

Рас почтительно склонил голову, и Урс, не дожидаясь ответа, пошел прямо на нас. Гладиаторы расступились перед ним, словно волны перед утлым суденышком. Я еще сильнее вжался спиной в столб, отчаянно желая стать невидимым. Но удача в этом мире не взлюбила меня с самого первого дня, и сегодняшний не стал исключением.

Когда старик поравнялся со мной, он вдруг остановился и с недоумением посмотрел мне в лицо. На пару секунд в оружейной стало так тихо, что я различил собственное дыхание и быстрый, частый стук собственного сердца. Урс склонил голову набок, как любопытная птица, разглядывающая блестящего жучка.

— Как тебя зовут, юноша? — спросил он и взял меня за подбородок.

Его пальцы оказались на удивление сильными для столь дряхлой руки — холодные, костлявые и цепкие, словно когти. Я почувствовал, как они впились в кожу под скулами, и невольно стиснул зубы, чтобы не дернуться. От старика пахло пылью, лежалой кожей и какими-то непонятными благовониями — то ли мускусом, то ли ладаном.

— Лекс, — ответил я и понял, что ничем хорошим это знакомство не закончится.

— Ты похож на джампера, — задумчиво произнес старик. — Нарядите его в доспехи Императора Александра, и чтобы шлем был без забрала. Пусть дамы полюбуются на украшенного шрамом красавчика и как следует возбудятся — вечером они принесут вам немало золота! И приставьте к парню пару бойцов, чтобы мятежники не лишили его головы! Нам не простят смерти Императора на арене. Даже случайной!

Старик постоял еще пару секунд в задумчивости, отер пальцы о полу серого, заношенного халата и покинул оружейную, шаркая стоптанными сандалиями по каменному полу. Дверь за ним глухо хлопнула, и в зале сразу стало шумно — словно кто-то отвернул кран.

Гладиаторы окружили меня плотным кольцом и начали рассматривать с праздным интересом, как смотрят посетители зоопарка на новенького лемура. Они со смехом обсуждали мои предполагаемые биологические особенности и строили предположения, скольких женщин я смогу обслужить за ночь.

— Поздравляю! — басовито прогудел Рас и хлопнул меня по плечу тяжелой ручищей. — Ты разжег огонь в старой жопе этого заднеприводного!

От его дружеского хлопка у меня едва не подкосились колени. Эликсир Исы держал боль на расстоянии, но не отменил ее окончательно. Я улыбнулся как можно шире и как можно глупее, разыгрывая роль смазливого олуха, которая, кажется, и спасала мне сейчас жизнь.

— Не дрейфь, парень! — Рас усмехнулся и обнажил неровные щербатые зубы. — Сейчас нарядим тебя, и помяни мое слово: вечером ты будешь прятаться от клиенток!

Он повернулся к разряженному в пух и прах гладиатору и приказал тому сбросить доспехи. Воины со скабрезными шутками стащили с меня обычную латную броню и облачили в раскрашенную эмалью и золотом. Я молча стоял с глупой улыбкой на лице, морщился от боли и радовался, что меня будут охранять, потому что в моем нынешнем состоянии шансы сдохнуть в первом же представлении выросли многократно.

Когда меня нарядили окончательно, толпа гладиаторов одобрительно загудела. Кто-то заявил, что я выгляжу как «петух на навозной куче», кто-то — что «настоящий император и должен быть таким, чтобы любая баба сама штаны спустила». Я с трудом сдерживал нарастающую панику. Если меня сейчас увидит Иса — он сорвет с меня этот разукрашенный перьями шлем и засунет его мне в задницу.

— Урс хочет шоу, и он его получит, — Рас критически осмотрел меня, и на изуродованном шрамами лице появилась кривая усмешка. — Одну из групп поведешь ты, а я буду следовать рядом. Соединяемся в центре, ты поворачиваешься к нам и произносишь речь. Говорить можешь о чем угодно, тебя все равно никто не услышит. Главное — побольше жестикулируй и поворачивай свое смазливое личико к разным секторам трибун, чтобы женщины получше рассмотрели тебя в подзорные трубы. Затем повернешься к сражающимся и выбросишь меч в их сторону. На этом твое руководство сражением закончится. В драку не ввязывайся, просто наблюдай за ней из-за наших спин. А я буду рядом и сыграю роль твоего верного Гефа!

Рас отвернулся от меня и три раза громко хлопнул в ладоши. Меня же пробрала дрожь. Если джамперы с биноклями разглядят мое лицо, то кто-то из них обязательно меня узнает, и тогда жизнь раба в местном Колизее покажется мне настоящим раем. Когда внимание бойцов переключилось на Раса, я взял снятое с шлема забрало со стола и спрятал его под пояс.

— Все слышали этого заморыша Урса? — он прищурился и хищно оглядел толпу гладиаторов. — Не вздумайте заниматься самодеятельностью, если выкинете какой-нибудь фортель, лично кишки на клинок намотаю!

Никто не возразил. Гладиаторы молча разошлись по углам оружейной — затягивать ремни, проверять застежки и точить клинки о камень. От их сосредоточенности веяло жутковатой будничностью. Так в моем родном Сан-Франциско официанты работают перед началом банкета, расставляя тарелки, салфетки и столовые приборы. Только здесь вместо приборов были мечи, а вместо банкета — кровавая баня для сотни рабов.

Амфитеатр шумел словно океан на пляже Эль-Порто во время шторма. Я знал этот звук слишком хорошо — мы с отцом провели там немало выходных, и я часами лежал на песке, слушая, как ревет вода. Только здесь вместо моря бесновались десятки тысяч человек.

Из бокового прохода арена просматривалась почти целиком. Огромный овал, посыпанный мелким желтоватым песком, обнимали кольцом ярусы каменных скамей, поднимавшиеся вверх крутыми ступенями. Над ними, повыше, виднелись затянутые цветными полотнищами ложи — для богатых ценителей крови. Между секторами тянулись узкие галереи, в которых сновали разносчики с глиняными кувшинами и подносами лепешек.

Шестерых пантов, не уступающих размером земным пантерам, на которых они были очень похожи, выпустили из люков, равномерно расположенных вдоль внешнего периметра арены. Звери были голодны, они с остервенением и злостью бросались на несчастных рабов, в ужасе сгрудившихся в центре. Жертв кровавой охоты спасали лишь толстые цепи, которые удерживали огромных кошек и не давали им полной свободы.

Гладиаторы равнодушно наблюдали за происходящим на арене, а стоящие рядом снисходительно похлопывали меня по плечу. Кто-то даже сказал, что я еще привыкну — мол, в первый раз всех мутит, а потом нормально, главное не смотреть в глаза умирающим.

Я промолчал. Объяснять им, что в моем мире на школьную травлю смотрели как на преступление, а здесь травля называется «общественным развлечением», я не собирался. Эти ребята все равно бы меня не поняли.

Постепенно шум на трибунах начал стихать, и я вновь обратил взор на поверхность арены. Она была залита кровью и завалена ошметками тел несчастных рабов. Отчаянно рвущихся с поводков пантов затащили под землю, люки закрылись, и на арену высыпали уборщики и жонглеры с гимнастами. Пока первые собирали лопатами человеческие останки и грузили их в небольшие деревянные ящики, вторые подбрасывали горящие факелы, совершали акробатические трюки и всячески развлекали вмиг заскучавшую толпу.

Когда следы кровавого побоища были засыпаны свежим песком, на арене появился распорядитель игр. Он был облачен в черный плащ до щиколоток и при ходьбе опирался на витой посох. Длинные седые волосы и борода развевались на ветру и делали его похожим на волшебника Гендальфа из фильма «Властелин Колец». Если бы старик еще достал из-за пазухи серого ястреба и завернулся в плащ покрасивее, эффект был бы окончательным.

— Почтеннейшая публика, мы приветствуем вас на Арене! — маленькая фигурка согнулась в поклоне, и трибуны ответили овациями. — Сегодня вы увидите древнюю, как наш мир, историю о победе Императора Александра над предателями, желавшими погубить Империю. Воздадим же честь и хвалу доблестным воинам древности, спасшим наш мир от падения во тьму!

Распорядитель снова поклонился, развернулся и под бурные приветствия зрителей покинул арену. Из-под противоположных трибун арену начали заполнять участники представления. С одной стороны, чеканя шаг, на поле боя вышли гладиаторы в парадных доспехах, а с другой высыпала разношерстная толпа их противников. На фоне закованных в латы мечников, одетые в холщовые и кожаные лохмотья и лишенные боевой брони рабы смотрелись жалко, но это не мешало зрителям неистовствовать от восторга.

Я смотрел на эту картину из тени бокового прохода, и мне казалось, что я вижу финальный эпизод какой-то жуткой компьютерной игры. Гладиаторы шли ровной шеренгой, и солнце отражалось в их начищенных нагрудниках, превращая строй в живую серебряную ленту. Рабы передвигались как обреченное стадо: кто-то спотыкался, кто-то всхлипывал, кто-то истово что-то шептал — может быть, молитвы, может быть, имена родных, которых они уже никогда не увидят.

Разглядывая трибуны, оборванцы в панике жались друг к другу и прикрывали глаза от яркого солнечного света. Гладиаторы выстроились в шеренгу напротив. Они не размыкали строй и терпеливо ждали атаки «мятежников». Рабы, согнанные в амфитеатр с дальних границ Империи, не желали идти на верную смерть и, сгрудившись в кучу, угрюмо поглядывали на воинов. Озвученный Урсом сценарий явно нуждался в корректировке.

Я почти физически почувствовал, как меняется настроение трибун. Только что зрители были в восторге, кричали и махали платками, а уже через минуту в воздухе разлилось разочарование. Толпе не нравились оборванцы, не желающие умирать. Толпа платила за зрелище, а ее лишали этого зрелища двести немытых, перепуганных мальчишек из глухих провинций.

Трибуны сменили милость на гнев. Вместо бурных оваций чаша амфитеатра наполнилась недовольными возгласами и свистом. Рас витиевато ругался и клял идиота Урса на чем свет стоит. Когда от громкого рева толпы начали вибрировать камни, люки позади рабов открылись, и по наклонным платформам на арену вновь выбежали панты.

Какое-то время оборванцы пятились от них, выставив перед собой мечи, а затем развернулись и с отчаянными криками побежали на гладиаторов. Они врезались в защищенный щитами строй, и он подался назад. Бойцы вяло отражали неуклюжие выпады нападавших и постепенно растягивали шеренгу. Рабы обреченно ломились вперед и уже не оглядывались на бьющихся в цепях зверей.

— Мы просто актеры, понимаешь? — обратился ко мне Рас и подмигнул. — Относись к этому кровавому театру именно так, иначе свихнешься прямо посреди сражения.

— Но это — не сражение, это — избиение! — возразил я.

— Радуйся, что ты оказался на правильной стороне! — Рас положил мне на плечо тяжелую лапищу. — Скоро наш выход. Действуем согласно плана. Не высовывайся и держись рядом со мной!

Мы выбежали на арену, когда воодушевленные неожиданным успехом мятежники прижали одетых в броню воинов вплотную к каменной ограде. Нападающих было в несколько раз больше, чем обороняющихся, и это создавало ложную иллюзию перевеса в силе. Я оказался в самом центре нашего строя, в окружении трех широкоплечих воинов, и трибуны взорвались таким ревом, что у меня заложило уши.

Мы оказались на узкой полоске песка между ними и рвущимися с привязи пантами. Зрители на трибунах ревели в ожидании кровавой развязки, но мы намеренно не спешили. Как и было оговорено, я встал перед обеими группами гладиаторов и, размахивая мечом, пересказал им план атаки на мятежников. Забрало надежно скрывало мое лицо, и мне оставалось лишь надеяться, что Урс не вспомнит об этой мелочи.

Я не стоял на месте ни секунды, чтобы казалось, что зрителям казалось, что они видят выступление Императора перед верными солдатами. На самом же деле я молчал и красиво размахивал руками и поворачивал царственный профиль к разным секторам трибун, как и приказывал Рас. Дамы с подзорными трубами должны были увидеть только героическую позу и алый плюмаж.

Рас подал мне знак, я развернулся и побежал в атаку на рабов во главе объединенного отряда. Это шло вразрез с наставлениями командира, но поступить иначе мне не позволили остатки совести. Меня быстро догнали, взяли в клещи и технично задержали, пропуская вперед основную массу воинов. За схваткой я наблюдал из-за их спин, как и положено истинному монарху.

Передо мной развернулась картина, которую я, наверное, не смогу забыть до конца своих дней. Рабы поняли, что умрут несмотря на все обещания, и теперь сражались, не щадя себя и стараясь подороже продать собственную жизнь. Видимо, в этом и заключался план Урса. Для того чтобы подарить посетителям реалистичное зрелище, нужно было заставить рабов сражаться по-настоящему, а не вяло отмахиваться мечами в ожидании неизбежной смерти.

Гладиаторы играли в поддавки. Для меня это было совершенно очевидно, но зрители уже стояли на скамьях амфитеатра и болели за сражающихся как на финале Чемпионата по бейсболу. Бойцы специально пропускали удары, били нападающих кулаками, а не клинками, и мечи в ход не пускали. Они создавали кровавое шоу и добросовестно тянули время, постепенно увеличивая натиск.

Через некоторое время гладиаторы начали сражаться, не щадя противников, и уже через десять или пятнадцать минут все было кончено. Глядя на разгулявшееся пиршество смерти, я кусал губы от бессилия и клял этот мир на чем только свет стоит.

Из всех рабов в живых остался лишь один — исполнитель роли их вождя. Его поймали в сеть и подтащили ко мне на середину арены. Отчаянно извивающегося парня слегка оглушили, освободили из плена и бросили к моим ногам. Когда с него сорвали шлем, я увидел перед собой стоящего на коленях мальчишку, которого разрядили в пух и прах так же, как и меня. Вот только роль ему назначили другую.

Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Парню было не больше шестнадцати. Тонкое лицо, высокие скулы, чуть раскосые зеленые глаза, светлая, едва пробивающаяся щетина на подбородке. Доспехи на нем были такие же золоченые, как мои, только украшения попроще: вместо плюмажа на шлеме — простой алый султан, а вместо инкрустированного нагрудника — гладкий.

Я обхватил гарду ладонью и замер от ужаса. Мое сердце пустилось в галоп, тело покрылось испариной — я не был готов собственноручно казнить невиновного человека. Взгляд парня был наполнен отчаянием и мольбой, я смотрел в его зеленые глаза, а в голове звучали пророческие слова Исы: «Выбор есть всегда: либо убьешь ты, либо убьют тебя!». Обнаженный клинок моего меча казался мне безжалостным острием косы самой смерти.

От невеселых размышлений отвлекла окутавшая Арену тишина. Рас слегка толкнул меня плечом и кивком головы указал на императорскую ложу. Наместник провинции стоял у ее края, вытянув правую руку вперед. Он намеренно медлил, усиливая интригу. С трибун послышались крики: «Убей!». Сначала они звучали одиночными возгласами, но постепенно слились в непрекращающийся рев. Наконец, наместник поднял большой палец вверх, и зрители восторженно взвыли.

Я перевел взгляд с императорской ложи обратно на парня. какое я видел у нашего лабрадора Бакса в тот день, когда отец вез его в ветклинику усыплять. Тогда я плакал на заднем сиденье и обнимал собаку за шею, а Бакс смотрел на меня вот такими же глазами. И вот сегодня, в проклятом Волде, в позолоченных доспехах поддельного императора, я снова видел эти глаза. Снова — и снова я ничего не мог объяснить тому, кто на меня смотрел.

Я вздохнул с облегчением, решив, что избежал необходимости казнить пленника, и посмотрел на него. Парень, кажется, даже не понял, произошло. Видимо, в той дыре, откуда его пригнали, не учили распознавать древние знаки высочайшей милости. Выражение мольбы на скуластом лице