Царская Фрейлина

Глава 1

Санкт-Петербург, 1744 год

- Осип, подай воды.

Рука молодого мужчины, распростертого на смятых простынях широкой кровати, безжизненно свесилась вниз.

- Поворачивайся, тетеха! Горит внутри!

- Держите, барин. – Жилистый, отменного здоровья малый, тридцати пяти лет отроду, в застегнутой на все пуговицы ливрее денщика, пряча осуждающую ухмылку, поднес, обтерев рукой дно, полный ковш. - Водица студеная, прямо из колодца.

- Сейчас поднимусь! – Мужчина, опираясь на ладони, попытался встать, но, не удержавшись, с глухим стоном рухнул назад.

- Эко, вас, Никита Сергеевич! Погодьте, подмогну. – Отставив ковш в сторону, Осип подскочил к хозяину.

- Я сам! – отмахнулся тот и неуклюже перевернулся на живот. – Не подмогну, болван, а по-мо-гу. Сколько тебя учить! – Не сумев подняться, отчитал он денщика.

- Дык, словами кидать – не саблей рубать!

- В этом ты мастак. Но говорить научу, – прижав щеку к подушке, не открывая глаз, продолжал ворчать Никита, набираясь сил, чтобы встать с постели. - Найму учителя словесности.

- Пошто такое наказание, барин? Не ребятенок какой, умишко понапрасну напрягать.

- Не перечь. Как-никак, у князя в услужении.

- Премного тем возрадован, ваше сиятельство, об ином и не помышляю.

- То-то же! Денщик гвардейского капитана многое уметь должен.

- Чай, не шибко покудова провинился! – обиделся слуга.

- Споришь по любому поводу.

- Сами отвечать велите! – снова не сдержался Осип.

- Какая необходимость так вопить? Канонада от тебя в ушах! – со стоном повернул голову Никита. – У-у-ух! Затяни окно – слепит, глазам больно.

- Может, яблочков моченых, аль ряженки? Верное средство, – без особого сочувствия предложил Осип, но приказ исполнил: задернул тяжелый занавес наполовину, так, чтобы солнечные лучи не хозяйничали на подушке с обессиленной головой.

- Довольно болтать, подай же воды! – Никита, наконец, уселся на край кровати, оттолкнув руку денщика, бросившегося помогать, свесил ноги и жадно приник к посудине.

- Хороша водица! Убери. – Он вернул слуге наполовину опустошенный ковш. – Нет, погоди! Еще напиться.

- Пойду яблочков принесу.

- Пустое. – Никита плеснул на лицо остатки воды. - Сказывай!

- Че сказывать-то?

- А то не знаешь! Мне из тебя клещами тащить?

- Зачем клещами? Вот, пожалуйте. – Осип, стянув с плеча полотенце, протянул его хозяину.

- Ну? – утираясь, потребовал тот. - Больно нерасторопен. Муштра по тебе плачет!

- Я, вашбродь, ту науку сполна ужо прошел!

- Могу батогами угостить, - для красного словца припугнул хозяин. - Говорят тебе, сказывай!

Услышав нетерпеливый окрик, денщик принялся докладывать:

- Стало быть так: аккурат к тому часу, как на улице кучерский галдеж да скрип господских саней, с балов по домам возвращающихся, стих, приволок вас на своем плече здоровенный басурман, весь чернявый, с кинжалом на боку. Вас тащить, барин, недюжинная силища надобна. А человече тот крепкий малый оказался, однова справился.

- Значит, под утро... Знатная была попойка, - довольно крякнул капитан. - Дато – верный товарищ и храбрый солдат, справно службу несет. Хоть и горец, а почище тебя по-русски говорит. – Он пытливо уставился на слугу: - Поведал что человек тебе?

- Не с руки мне лясы точить с пришлым, - взбрыкнул Осип. - Басурман, он и есть басурман. Ввалился, без всякого разговору, скинул вас на постелю, подушку подправил, да ушел восвояси. Правда, велел, будто без него не разумеют, присмотреть за капитаном.

- Так и должен поступать ординарец со своим командиром, - удовлетворенно кивнул Никита и прищурился. – А ты, братец, смотрю, жутко знатным заделался. С людьми и говорить тебе не с руки. Гордыню-то поубавь! Али, помочь?

- Чего вы гневаетесь понапрасну, помалкивал я, как и наказывали.

- Вот и теперь помолчи. Помоги одеться!

Не менее двух часов ушло, чтобы привести в порядок взлохмаченного гуляку в надлежащий гвардейскому офицеру вид. Завершающим штрихом Осип потянулся за напудренным париком, но князь отстранил его со словами:

- Чай не барышня аллонжи наверчивать. Да и ты не камеристка. Оставь как есть. – Он взбил пятерней непокорные пряди. Обойдусь треуголкой. Тащи. Да поторапливайся.

Хоть и покрикивал на слугу молодой хозяин, но жаловал его за расторопность: тот, как истый служака, успевал управляться с делами лакея, привратника, конюха, вестового, при надобности - кухарки и плотника.

- Хорош, Никита Сергеевич! – оценил бравую выправку капитана денщик, напоследок пройдя щеткой по мундиру. - Хоть сейчас под венец!

- А вот хомут надевать на меня не спеши, - приосанился Никита, поправляя бахрому на эполетах. - Непозволительная то для меня роскошь, точнее сказать, каторжная обуза.

- Посыльный от Дарьи Капитоновны давеча приходил, - поспешил доложить Осип. - Просили к вечеру быть. Одёжу какую готовить?

- На вечер у меня другие планы.

- Вы бы женились ужо, барин, сладу нету с этими посыльными. Вон опять гора эпистолярий.

- Надушенные, с бантиками?

- Ведомо, - закатил глаза денщик.

- Других нет?

- Никак нет! С сердечками есть.

- Выброси! Ну, или сожги в печке.

- И не глянете?

- Там ничего нового. Сплошь галиматья!

- Говорю, жениться вам надоть, - сев на своего конька, нараспев продолжил увещевания Осип. – Ни об чем не беспокоясь, осядете в родовом гнезде, приведете в избу молодую княгиню, обзаведетесь, как положено, наследником, чем потрафите вашему почтенному батюшке и станете самым что ни на есть настояшным сиятельным князем. Тогдась и …

- Вот ведь настырный! - прервал разглагольствования денщика капитан. – Ишь, как тебя понесло сладкоголосого! Будешь докучать, перво-наперво тебя обженю.

- А я чем виноватый? – как ужаленный, подскочил слуга. Глаза его, казалось, вылезут из орбит: – Чем, скажите на милость, не угодил хозяину грозному?

- На досуге и пораскинь умишком своим, - принимая на плечи епанчу, назидательно поднял палец князь.

- Мне жениться, барин, не положено. Я человек служивый.

- Вот и я на государевой службе! – и, более не рассуждая, коротко бросил: - Я - в полк! Буду поздно.

Выйдя на крыльцо казенного деревянного дома на Васильевском острове, закрепленного за их фамилией еще императором Петром, младший князь Галицкий вдохнул полной грудью. День выдался ясный, безветренный, воздух был чистый, без промозглости. Колокол Андреевской церкви пробил дважды. Запряженные сани с обитым красным сукном сиденьем уже поджидали. Сидевший на облучке кучер Никифор из отставных солдат, служивший до ранения в войне со шведами конюшим при кавалерийском полку, привстал с места, салютуя хлыстом молодому господину. В другое время князь с большим удовольствием проехался бы верхом, но недавняя оттепель вкупе с последовавшими за ней холодами превратила укатанные полозьями дороги столицы в сплошной каток, чересчур опасный для ног его породистых скакунов, коих насчитывалось уже три головы.

С недавних пор Никита загорелся мыслью иметь собственные конюшни с непременно лучшими лошадьми. Увлечение не из дешевых, но в средствах он не был стеснен. К тому же, привезенные из Пруссии тракененский жеребец и кобылки, великолепной своей статью не шли ни в какое сравнение с деревенскими тяжеловозами, резвыми степными лошадками гусарского полка или кирасирскими голштинцами, к коим привыкла петербургская публика. Сумей он получить от них потомство, выгоду обретет немалую. А там, глядишь, и улучшит кровь скрестив новое поколение с бербером, арабом, или даже ахалтекинцем!

- Да! Безусловно, ахалтекинцем! – воскликнул князь вслух, и, поймав удивленный взгляд Никифора, расположился в санях, велев трогать.

Никите Сергеевичу Галицкому, наследнику старинного рода, пришлась по душе военная служба, куда он подался по настоянию отца, верно служившего царю Петру. Старик считал, что не выйдет из Никитки, смазливой рожей дурманившего баб, толку, покуда не хлебнет солдатской муштры, и едва отпрыску минуло девятнадцать лет, направил его в Петербург под присмотр генерал-лейтенанта Ушакова, ведавшего Тайной канцелярией. За год с небольшим молодой Галицкий поднаторел в розыскных делах, но мечтал о настоящих боевых подвигах с ристалищами да победными маршами. Ушаков не стал препятствовать сметливому пареньку и, пророча ему блестящую карьеру, выхлопотал место поручика в гвардейский полк, где тот вскорости за особые заслуги получил повышение до капитана.

Удалось Галицкому проявить себя и на полях сражений. В августе сорок второго года бил шведов в составе сводного гвардейского отряда армии фельдмаршала Ласси. Особых военных наград за этот поход преображенцам не выдали, зато в полку за молодым капитаном закрепилась репутация, но отважного и доблестного офицера, пусть горячего, порой неукротимого, но надежного товарища. Те, кто видел его в деле уважительно отмечали: Где Галицкий встал - неприятелю крест целовать. А рядовые солдаты рассказывали друг-дружке всяческие байки, отмечая, что в бою капитан - лютый зверь, а на привале – душа человек.

Не желая обременять себя семейными узами, двадцатитрехлетний потомок благородной фамилии надеялся вне службы как можно дольше предаваться беззаботной холостяцкой жизни, которая радовала отсутствием всяких условностей, опасными приключениями, бравурными похождениями и шалостями. Не гнушался капитан, прославившийся молодецкой удалью, и дружеских, нередко со знатными потасовками попоек, картежных баталий до утра и сладостно-жарких ночей в женских объятьях.

Исправно посещая светские собрания, удалой князь становился центром магнетического притяжения. По тому, как благоговейный шепот сменял праздные разговоры в присутственных местах, становилось понятно – Галицкий явился. Исполинский рост и широкий разворот плеч выделяли его из толпы; выразительные глаза, меняющие цвет от небесной голубизны до морской синевы, и невероятно обаятельная улыбка делали его неотразимым. Грива золотых волос, которую он из чистого бунтарства не прикрывал париком и оттенял камзолами исключительно темного бархата, вопреки модным красному, лазоревому, или розовому, сияла медовой приманкой для многочисленных особ женского пола, которые, точно пчелки, слетались к нему со всех сторон. Незамужние девицы, томно вздыхая, стайкой кружили подле. Вдовы, да и замужние женщины оказывали бравому гвардейцу особые знаки, порой довольно откровенные и даже бесстыдные.

Галицкий не был похотливым сластолюбцем, но и воздержанием не отличался. Полюбовниц своих не бил, на ласковые речи не скупился, одаривал разными драгоценными побрякушками, но без сожаления расставался, быстро уставая от их назойливого внимания и требований, потому и прослыл среди дворянской братии ветреным гулякой, балагуром-сердцеедом. Однако называть его повесой, бесцельно прожигающим жизнь на деньги богатого родителя, не приходилось. Верность долгу Никита Сергеевич соблюдал неукоснительно, чтил величие и незапятнанность княжеского титула, хотя продолжить славный род Галицких не спешил.

Не доезжая до ледовой переправы через Неву, ведущей в сторону расположения Лейб-гвардии Преображенского полка на углу Миллионной улицы и Зимней канавки, Галицкий велел Никифору свернуть к Зданию Двенадцати коллегий. Среди прочих строений оно выделялось не только внушительными размерами, но и густым карминным оттенком фасада, который в народе именовали не иначе как цвет раздавленной блохи. Отсчитав слева-направо шесть корпусов, Никита проследовал в нужный ему седьмой. Он, как уговорился на днях, направлялся к своему давнему другу, потомственному дворянину Льву Нарышкину. Тот не единожды укорял, что негоже князю, пусть молодому да холостому, срамить знатную фамилию неподобающе скромным домишком, и обещался помочь подобрать приличный особняк, непременно каменный и в центре столицы. Хотя муштра вверенных ему людей, рейды, дежурство во дворце занимали все время Галицкого, и он привык к строгому быту, не тяготился отсутствием в доме роскоши и кучи слуг, все же решил прислушаться к словам друга, сведущего в светских приличиях столицы.

Приоткрыв дверь отдельного кабинета Льва Александровича Нарышкина, в который тот, получив должность при Юстиц-коллегии, въехал менее недели назад. Никита, просунув голову, по-свойски обратился к другу:

- Можно к тебе?

- Входи, Никита Сергеевич!

- Желаю здравствовать, Лев Александрович!

Наследный князь почтенного русского рода, несмотря на молодость усердной службой снискал признание царицы и ее советников как сведущий, рассудительный, оригинально мыслящий подданный, и досрочно был жалован чином коллежского асессора.

Друзья обменялись крепким рукопожатием.

- Не успел до конца обустроиться, спешное дело появилось, - перехватив удивленный взгляд, брошенный на груду талмудов в кожаных переплетах и исписанных манускриптов, заметил хозяин кабинета и быстро добавил: - Я за тобой посылал.

- Значит, разминулись. - Никита взялся за спинку стула: - Сегодня ожидается большая игра с крупными ставками. Вельможная знать подоставала кубышки - решила побаловать себя азартным вечерочком. Компания собирается весьма и весьма добропорядочная. Наши сиятельства, - иронично подчеркнул он, - среди заявленных приглашенных. Заехать за тобой?

- Придется отложить. Мы в этот раз не сможем разделить игру, так что на солидный куш не рассчитывай.

- Причина? – не ожидая отказа, присел на стул Галицкий.

Нарышкин не стал томить друга пространными объяснениями:

- Государыня наша Елизавета Петровна самым серьезным образом намерена женить племянника. Выбор пал на Пруссию.

- Известная ярмарка невест, королевских кровей, но бедных, - со знанием дела заметил Галицкий. – Вот и мои лошадки оттуда доставлены, – фривольно пошутил он, но Нарышкин не удостоил репризу вниманием.

- Ее величество самолично устраивает смотрины. В столицу едет невеста для престолонаследника Петра Федоровича - прусская принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская.

- Громко звучит.

- Близкие называют просто Фике.

- К слову сказать, какая по счету претендентка? – вальяжно облокотился локтями на стол Никита. – Впрочем, напрягаться в подсчетах не станем, скажем попросту, очередная, - снова неудачно пошутил он.

Теперь уже укоризненный взгляд коллежского асессора дал понять, что подобные вольности в его кабинете неуместны и недозволительны. Шутник виновато развел руками, молча признавая свою оплошность.

- Капитан Галицкий! - Нарышкин принял надлежащий случаю тон, Никита, не совсем понимая причину перемены в голосе друга, мгновенно поднялся и вытянулся во фрунт. - Вам приказано возглавить отряд сопровождения гостевого обоза, следующего из Пруссии. Его необходимо принять у самой границы, обеспечить надлежащую охрану и всяческое внимание в пути от Риги до Санкт-Петербурга. У въезда в столицу прусскую принцессу встретят с надлежащими почестями и без промедления и лишних проволочек доставят в царский дворец. Ознакомьтесь с инструкциями, капитан, и действуйте в строгом соответствии. Время не терпит, засветло - в путь.

Ошарашенный Галицкий принял пакет и, издав протяжный свист, опустился на стул. Нарышкин, усаживаясь напротив, усмехнулся такой реакции друга: Никиту он знал детства и удивить того было не так-то просто.

- Не ожидал, небось, получить дело государственной важности в кабинете простого асессора?

- Признаться, и помыслить не мог.

- Тебе не впервой выполнять особые поручения. На нынешнее задание твою фигуру, как умного, отважного и надежного офицера, лично рекомендовал генерал-аншеф Ушаков Андрей Иванович и получил высочайшее согласие императрицы. Не забыла государыня, на чьих плечах в Зимний дворец въехала.

Перед глазами Галицкого пронеслись события трехлетней давности.

Ноябрь 1741 года. Он, недавно заступивший на службу гвардеец, с факелом в руках в числе гренадеров Преображенского полка сопровождает дщерь Петрову Елизавету возвращать отцовскую корону. Факел в поднятой к небу руке разгоняет темноту ночи и сулит долгожданное торжество справедливости. Обернувшись на своих полковых товарищей, Никита видит, как следует за ними статная красавица в кавалерийской кирасе, силится сравняться с широким гвардейским шагом, да не поспевает в тяжелой амуниции, но достоинство царское держит упрямо: порода петровская сквозит в каждом движении.

«Невыдающееся выходит зрелище: негоже царственной пассионарии позади свиты плестись», - думает Галицкий, и громко восклицает:

- Чего ж это мы, братцы, Елизавете Петровне спинами солдатскими дорогу к трону застим? А ну, вознесем матушку-императрицу, как то от верных ее величества подданных требуется!

И, далее не сомневаясь, преклоняет колено перед законной престолонаследницей, передает ей факел и, подняв на руки, со товарищи вносит ее во дворец.

Нарышкин требовательно постучал по столу, привлекая внимание Галицкого, чьи глаза подернулись дымкой воспоминаний. Дождавшись обращенного к нему осмысленного взгляда, продолжил:

- О предстоящем деле мне известно немного: вояж претендентки ведется в строжайшей секретности, скромный обоз следует по прусской земле тайно, имена путников изменены. Потому и поставить перед тобой задачу поручено мне.

- С чем связаны подобные предосторожности?

- Думаю, дабы не привлекать излишнего внимания завистников или скрытых врагов.

- А коль не придется ко двору заморская невеста, тайна и не раскроется.

- Есть у меня подозрение, что прусский король озабочен влиянием на царицу, да не в его пользу, некоего нашего высокого чина, недовольного отношениями стран. Не исключаю и шпионские намерения.

- Главное, чтобы границу без происшествий пересекли. А здесь уж мы встретим подобающим образом. - Готов отправиться незамедлительно и приступить к выполнению предписания.

- Щелкнув каблуками, капитан Галицкий круто развернулся и направился к выходу.

- Никита! - остановил его Нарышкин. - Задержись!

- Слушаю, Лев.

- Не сомневаюсь, Никита Сергеевич, ты с поручением государственной важности справишься в лучшем виде. И все же очень прошу, будь осторожен. Дороги нынче не самые безопасные, да и погодка зимняя может не на шутку разгуляться.

- Спасибо, друг. Я буду предельно внимателен. С пути не собьюсь! Миссия моя такова – может статься, будущая государыня Российской империи под мою охрану вверена. Как знать, авось, судьба улыбнется прусской принцессе, - молодцевато отсалютовал гвардеец, но не удержался и, закатив глаза, добавил: - Об одном душа свербит, дорогой Лев Александрович, кабы не пришлось от женских капризов гикнуться. Выдерживать сие крайне обременительно.

- В этом-то, господин сердцеед, затруднений не предвижу, - поддержал иронию Нарышкин. – Опасаюсь другого: чрезмерных воздыханий да обмороков иноземных красавиц при виде русского богатыря.

- Не скажу, что буду опечален, ежели такое случится, - веселые чертики заплясали в посиневших омутах глаз. – Но бояться нет оснований, пошалил бы я витиеватостью сладких речей, да языка их не знаю. В одном твердо заверяю: русский офицер не привык совращать невинных и не путает амуры с делами службы.

- Тогда и переживать не о чем, - остановил шутливое славословие Нарышкин. - Обещание свое, друг мой, помню. Вернешься – предъявлю тебе особняк на выбор, есть у меня на примете пара-тройка интересных предложений. Теперь ступай с богом!

- Прощайте, ваше высокоблагородие!

Коллежский асессор вернулся к массивному дубовому шкафу, чтобы взять канцелярскую книгу. Он более не волновался.

Глава 2

- Уходишь, Никита? - Дарья Капитоновна, любовница Галицкого, наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц. Она лежала на боку, подложив руку под щеку, тяжёлые волосы рассыпались по кружеву подушки. Сорочка из тонкого полотна спустилась, оголив округлое плечико, которое он ласкал всего несколько мгновений назад.

- Куда спешишь, сокол мой? Еще и светать-то не начало. Даже извозчики покамест не проснулись.

- Полк извозчиков не ждет, Дарья Капитоновна. Служба.

Она нарочито медленно потянулась, позволяя сорочке сползти еще ниже, и села на постели, поджав под себя ноги.

- Служба… - протянула она. - Слыхала я эту песню. Уж полгода пою, да подпеваю. Ты хоть раз ушёл от меня не на рассвете? Хоть раз позволил проснуться рядом?

Галицкий усмехнулся уголком губ, но не обернулся, продолжая застегивать мундир. Он знал, что если посмотрит на нее сейчас - растрёпанную, манкую, с вызывающим блеском в глазах, - то покинет эту комнату не скоро. А медлить было нельзя.

- Долг, Дарья. - Он наконец посмотрел на нее. Лицо его было спокойно, но непреклонно. - Ты знала, на что шла.

- Я никуда не шла, Никита Сергеевич. - Женщина, запрокинув голову, натужно засмеялась: - Это ты ко мне приходишь полуночным гостем. Явишься, согреешься и уйдёшь… А я остаюсь… до следующей ночки.

Любовница, отбросив обиду, легко соскочила с кровати и босиком подошла к нему вплотную, провела пальцем по золотому галуну, слегка надавив на грудь.

- Останься, - шепнула Дарья Капитоновна, глядя снизу вверх. - Ну что твоя служба? Подумаешь, вахтпарад какой. Твои поручики и без тебя управятся. А я… - она привстала на цыпочки, коснувшись губами его шеи, - я велю заложить сани к обеду. Поедем кататься. Надену ту алую шубку, что ты подарил, а под шубкой…

Изящные пальчики перебежали с груди к пуговицам, пытаясь расстегнуть мундир. Никита перехватил её запястье:

- Дарья! - Властные нотки, от которых прежде так сладко замирало сердце, сейчас прозвучали слишком резко: - Перестань!

Женщина надула губы, точно обдумывая, как далеко князь позволит ей зайти в своих капризах. Наконец, решилась:

- Перестать? - переспросила она, вырывая руку и делая шаг назад. - Перестать желать тебя? Или перестать ждать? Или, может, перестать надеяться, что однажды ты проснёшься в моей постели не как солдат по тревоге, а как… - она запнулась, подыскивая слово, и смолкла, так его не найдя.

Дарья Капитоновна отошла к туалетному столику, взяла гребень и, успокаиваясь, принялась медленно расчёсывать длинные волосы.

- Скажи хотя бы, куда ты едешь? Опять в эти скучные казармы? - Она бросила на него взгляд через плечо: - Может, тебя посылают в Москву? Ах, как бы я хотела в Москву! Говорят, там теперь всё по-новому, весь двор туда поехал.

- Не в Москву, - коротко бросил Никита, надевая треуголку.

Он не имел права говорить. То, что принцесса едет из Цербста в Россию через всю Европу, знали немногие. Разглашение могло стоить ему эполет.

- А куда же? - Она отложила гребень и вновь подошла, обвивая руками его шею. - Неужто так трудно сказать? Я же не шпионка. Или к другой едешь?

Последние слова она произнесла с притворным ужасом, но в глубине глаз мелькнула ревность.

- Была бы другая, сказал бы не таясь, как заранее уговорено. Не сомневайся, дела службы, и только.

Любовница прижалась к Никите всем телом, чувствуя под пальцами жёсткое сукно мундира, холод металла аксельбантов, а под всем этим - крепкое, горячее тело мужчины, которого она теряла утром и каждый раз изыскивала все новые ухищрения завоевать вечером.

- Вези меня с собой. - прошептала она в его шею. Я буду тихой. Буду ждать в санях, сколько скажешь. Только не оставляй.

Дарья Капитоновна повела плечом, сорочка окончательно соскользнула, обнажив грудь. Она не стеснялась своей наготы – это оружие еще не знало осечек.

Галицкий глубоко вздохнул. Мгновение он колебался: представился шелк постели, дурманящий запах страсти и возможность забыть о службе, политике, о том, что в Россию едет немецкая принцесса. Но долг перевесил.

Он аккуратно, но решительно отстранил её, вернув сорочку обратно на плечо. Пальцы его задержались на миг на её ключице - прощальная ласка.

- Нельзя, Дарьюшка, - голос звучал как ласковый приказ, - Я буду через пару недель. Но сейчас… - Он подхватил с кресла тяжёлую епанчу и накинул на плечи. - Сейчас прощай.

Оставленная любовница застыла посреди комнаты, кусая губы. В голове эхом отдавались шаги, стук входной двери, звон шпор о каменные ступени.

Дарья Капитоновна бросилась к окну и отодвинула занавес. Никита даже не поднял глаз. Тронул коня и, подняв облако снежной пыли, исчез за поворотом набережной.

Отряд Галицкого выступил из Петербурга засветло, когда город ещё только отряхивал с себя ночную мглу. Снег, выпавший накануне, лежал ровно, и полозья саней, нагруженных провиантом и фуражом, резали его с мерным, убаюкивающим скрипом, дыхание людей и лошадей вырывалось изо рта белыми клубами.

Никита ехал в голове верховой колонны гвардейцев и был сосредоточен на предстоящем деле. Людей взял самых проверенных, неболтливых. Пусть о невесте наследника пока не говорили, слухи по Петербургу ползли быстрее, чем фельдъегеря скакали. В полученном пакете с инструкциями приказано по прибытию в Ригу, явиться к князю Владимиру Петровичу Долгорукову, местному вице-губернатору, и ждать дальнейших распоряжений.

Город показался на третий день к полудню. Над белой равниной высились шпили Домского собора и церкви Святого Петра, острыми копьями пронзая низкое небо. Застава встретила запахом дыма, конского навоза и копчёной рыбы - вечным духом старого торгового города. Часовой в зелёном мундире с алым воротником взял на караул, узнав гвардейскую кокарду на шапке головного.

- Где резиденция князя Долгорукова? - спросил Никита, натягивая поводья.

- На Замковой горе, ваше благородие. Прикажете проводить?

- Сам найду. Передай офицерам, пусть помогут отряд разместить. – распорядился Галицкий и по главной улице, мощенной булыжником, направился к Рижскому замку – обнесенному крепостной стеной зданию, где прежде квартировали шведские губернаторы, ныне уступившие место российским.

Адъютант у ворот, молодой поручик с ясными глазами, принял поводья скакуна Галицкого и передал их подскочившему слуге.

- Приказано провести вас немедленно, капитан. – сказал он и повел Никиту по анфиладе замковых комнат.

Не без интереса Никита разглядывал высокие каменные своды и узкие бойничные окна. Внутри было холодно, несмотря на изразцовые печи, аромат воска смешивался с запахом сырости и старых бумаг.

- Капитан Преображенского полка Никита Сергеевич Галицкий, - доложил адъютант, приотворив дверь кабинета вице-губернатора.

Генерал-майор Долгоруков, сидя в кресле за письменным столом, пристально оглядел вошедшего.

- Слыхал о тебе, князь. Отличился под Гельсингфорсом.

- Дело прошлое, ваше сиятельство, война, слава богу уже кончилась. - Никита поклонился, но не сел без приглашения.

- Нынешняя забота, конечно, не война, но хлопот не меньше. - Долгоруков кивнул на стул. - Садись. Приказания в столице получил?

- В общих чертах. Сопровождать высокую персону от Риги до Петербурга. Подробности велено получить от вас.

Долгоруков потер переносицу и отодвинул от себя бумаги:

- Принцесса София Ангальт-Цербстская прибудет в Ригу, по последним сведениям, не сегодня - завтра. Её сопровождают мать, принцесса Иоганна-Елизавета, и небольшая свита. Путь был долгий через Берлин, Данциг, Кёнигсберг, Мемель. Теперь эстафета за нами. Из тех посланий, что получены мной от вице-канцлера Бестужева, очевидно, что государыня Елизавета Петровна относится к этому делу предельно серьезно. Цесаревич Пётр Фёдорович человек недурной, но слабый, и брак этот должен укрепить престол, желательно рождением наследника, потому встречать принцессу надлежит с подобающим блеском, но без излишней шумихи. Здесь, в Риге, я сам приму её с бургомистрами и городскими старшинами. Поднесу хлеб-соль, устроим приём в замке, салюты наготове держим. Почетный караул - из местного гарнизона. Твоих же гвардейцев я пока не хочу выставлять напоказ. Встанешь отрядом на западной окраине, у Карлсбадских ворот, за городским валом. Как принцесса отбудет из замка, ты её встречаешь, принимаешь, сопровождаешь. До Нарвы, а там, сменят или дадут новые распоряжения. Вопросы есть?

- Никак нет, ваше сиятельство. Только одно: сколько времени пробудет принцесса в Риге?

- День-два, не более. Она должна быть в Петербурге к концу месяца, а там уже - смотрины, сватовство, всё по порядку. - Долгоруков поморщился: - Бабы, они бабы и есть. Станут наряжаться, прихорашиваться. Мать её, говорят, женщина беспокойная, любит, чтобы вокруг неё суетились. Твоё дело - не суетиться, а охранять. Ясно?

- Так точно, ваше сиятельство.

- Вот и славно. Завтра утром пришлю тебе список всех, кто в свите для дорожных бумаг. Гвардейцев размести в деревне у заставы, у тамошнего старосты. - Долгоруков взялся за перо, давая понять, что аудиенция окончена.

Выходя, Никита задержался у порога.

- Позвольте спросить, ваше сиятельство. Венчание - дело решенное?

Долгоруков обратил на него острый взгляд. На миг показалось, что он рассердится, но потом в уголках губ мелькнуло подобие улыбки:

- Всему своё время, капитан. Пока что для всех она - принцесса София, очередная претендентка. А там, как Господь управит. Ступай.

Место для стоянки отряда Галицкий выбрал с солдатской сметкой: недалеко от тракта, на возвышенности, откуда дорога просматривалась на добрую версту. Деревня, прилепившаяся к городскому валу, состояла из десятка домов с черепичными крышами. Никита разместил людей в просторной риге, принадлежавшей местному старосте, велев постелить на земляной пол свежей соломы.

Два дня прошли в томительном ожидании. Капитан объезжал окрестности, самолично осмотрел мост через Двину, прикидывая, выдержит ли он кареты со свитой. На третий день, под вечер, прискакал вестовой из замка:

- Завтра на рассвете выезд, ваше благородие. Вице-губернатор велел передать: встречать у ворот в восьмом часу.

Никита кивнул, чувствуя привычное перед ответственной задачей спокойствие. Он отдал приказы: проверить конскую амуницию оружие, вычистить мундиры. Сам до глубокой ночи сидел над картой, отмечая ямские станции, места для ночлега и опасные места, где дорога петляла средь леса.

На востоке уже занималась заря, когда он в последний раз обошёл лагерь. Снег под ногами скрипел звонко, небо было чистым - добрый знак для дальней дороги. Часовой, кутая нос в ворот тулупа, похлопывая рукавицами и приплясывая на утреннем морозце, вглядывался в пустынную дорогу особо внимательно, чтобы, как приказано, загодя подать сигнал капитану. Наконец, в утренней дымке появились верховые, за ними – кареты и легко груженые повозки.

Представившись по форме командиру небольшого военного сопровождения, приняв от него полномочия по дальнейшему эскорту и охране особ королевских кровей, Галицкий вместе с помощником придирчиво осмотрел все подводы, сменил чужеземных кучеров на своих солдат, без проволочек выправил дорожные грамоты и, не желая задерживаться, зычно скомандовал авангарду:

- Трогай!

Обоз медленно покатил по заснеженным русским дорогам, оставив за кордоном наблюдающих всадников.

- Однако, бравый капитан взял нас под свое командование, - прильнув к окошку, весело заметила Фике, - надо было выйти поприветствовать его, - но прикусила губу, наткнувшись на недовольный взгляд матери.

Курфюрстина Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторпская всю дорогу педантично наставляла дочь неукоснительному следованию этикету и на этот раз сурово осадила ее:

- Молодой особе надлежит быть более воздержанной, существует множество способов высказать свое мнение, не обязательно кричать. Вы не станете далее распространяться о своем впечатлении простым офицером. Учитесь скромности, София Фредерика Августа. Русская царица строга, не терпит фривольностей и крайне придирчиво относится к претенденткам. Если вы хотите добиться успеха, держите глаза опущенными, уста запечатанными.

Девушке сразу стало душно в и без того тесной карете.

- Благодарю за науку, ваше высочество, так и поступлю, - проговорила Фике и смиренно опустила глазки, надеясь, что на этом нудные поучения закончатся, но надежды оказались напрасны.

- Ваш высокий титул обязывает соблюдать правила. Чрезмерная простота манер - удел простолюдинов, - надменно произнесла Иоганна.

- Прошу прощения, вы заставляете меня терзаться чувством вины. Я всегда прислушиваюсь к совету старших и впредь постараюсь не проявлять своих чувств.

- Я буду делать то, что сочту нужным, - чопорный голос зазвучал угрожающе. – Упоминать же возраст женщины – дурной тон. Когда вы это поймете?

Фике вдруг стало противно. Вспомнились пощечины, которые мать с детства, чтобы превратить ее в образцовую дочь, ежедневно ей отвешивала, цинично приговаривая, что делает это исключительно в благих целях, ибо девушка, родившаяся уродиной, должна неустанно, с особым усердием развивать в себе сверхнравственные качества. Как и раньше, сейчас выразить свое недовольство София Августа не могла: «Злобная гарпия. Настоящая мегера, самая властная и бессердечная из тех, кого знаю. - И ехидно подумала: - Увидишь, муттер, как я утру твой заносчивый нос», - а вслух вежливо произнесла:

- Дорога оказалась на редкость долгая и монотонная. Вы, верно, матушка, утомились. Не желаете немного отдохнуть? И чтобы не тревожить ваш чуткий сон, с вашего позволения, я могла бы на некоторое время переместиться в повозку Александры.

- Об этом не может быть и речи, - прошипело в ответ.

- Но почему? Она моя подруга, и я волнуюсь за нее. К сожалению, на последней станции ей нездоровилось. Возможно Алекс нуждается в помощи.

- Это не ваша забота. У вас не может быть подруг! Не дай бог, подхватите какую заразу. Я не могу этого допустить. В палатах царского дворца при высочайшей особе вы чихать не посмеете, - выговаривала нервным голосом курфюрстина.

- О, простите великодушно. Я хотела, как лучше, - смиренно пролепетала принцесса, борясь с кипящим внутри негодованием.

- Я знаю свой долг и не нарушу его, - вскинулась Иоганна. - Надеюсь, это понятно? Не нужно повторять?

Фике потухшими от унизительных нотаций глазами уставилась в окно мерно покачивающейся кареты, вглядываясь в бесконечные снежные просторы: «Ни единой живой души. Как грустно».

Первую остановку, как предписывала инструкция, сделали близ Митавы. Хозяин постоялого двора рядом с почтовым разъездом вышел в лисьей шубе, дабы со всем почтением и в подобающем виде принять важных особ, направляющихся в столицу к самой императрице.

Курфюрстина Иоганна, оглядев жарко натопленное помещение с чистыми полами и обильно накрытыми разносолами столами, зарделась от удовольствия, но, сморщив нос, вздохнула. Пренебрежительно взглянув на простодушное лицо гостеприимно приглашающего к трапезе хозяина, проронила сквозь зубы:

- Придется воспользоваться лишь этим скромным приемом.

Фике возмущенно ойкнула и, отвернувшись, склонилась к уху Александры:

- Какое лицемерие! Скажите, какая привередливая! Это много лучше, чем те клоповники, жилища почтмейстеров, похожие на свинарники, где и отдохнуть нельзя было от дорожных тягот, непролазной грязи да ледяного ветра. - Она едва удержалась от детского желания показать матери язык.

- А мы не станем жеманиться и отведаем угощения, - бодро поддержала подругу Алекс. – Надо привыкать к русским кушаньям.

Когда, наконец, всех расселили в отведенные комнаты, Галицкий, самолично расставив охрану, облегченно выдохнул: - Теперь можно и стопочку опрокинуть. Налей-ка мне, братец, - обратился он к половому.

Тот услужливо подал поднос с до краев наполненной стопкой, соленым огурчиком и кусочком сальца на тарелке.

- Хороша! – смачно сглотнув, одобрил Никита.

- Еще, господин?

Капитан отрицательно мотнул головой:

– Передай хозяину, чтобы с рассветом разбудил меня.

Ранним утром, не слушая стенаний недовольных неурочным пробуждением женщин, он решительно скомандовал:

- Через час обоз отправляется. У меня четкое предписание. Задержки не допущу.

Тем временем принцесса, стоя на крыльце и исподволь наблюдая за русским офицером, шепнула подруге:

- Алекс, заметила, какой красавец наш капитан?

- Не успела. И тебе не советую. Ты ведь невеста.

- Знаю. «Если вы хотите добиться успеха, держите глаза опущенными», - передразнила она свою надзирательницу. – Должен же хоть на чем-то глаз отдохнуть! А Кавалер весьма хорош, не находишь?

- Осторожность в речах тебе не помешает, Фике. Фрау Иоганна молнии мечет.

- Я привыкла к ним, но больше не могу видеть эту ворчливую, вечно насупленную зануду. Ах, почему в сопровождении нет ни одной моей наставницы: ни фрау Магдалины, что учила нравиться людям, ни милой Елизаветы Кордель? Она так любит читать, мы могли скрасить бесконечную дорогу беседами о книгах. А взамен…

- Потерпи, дорогая, мы уже в России. Думай лишь о том, как предстанешь перед ее императорским величеством.

- Я уже давно все продумала. Покажусь благовоспитанной фройляйн – скромной и бессловесной. Вызвать неудовольствие царицы умными и пространными речами, хуже того, свободомыслием, крайне опасно - крах мечтам. А этого я никогда себе не прощу!

- Нельзя терять надежду и… веру.

- Пока же давай немного пройдемся. И поупражняемся в языке.

Прижавшись друг к дружке, обе девушки медленно двинулись вдоль повозок, поочередно повторяя вновь выученные русские слова. Весело смеялись, поправляя друг дружку, когда неправильно делали ударения, или ошибались в произношении. Тем не менее, не отпускавшее Фике напряжение не укрылось от Алекс, и она заботливо поинтересовалась:

- Что тебя так беспокоит?

- Неужели заметно? Опять на лице все написано? Какая досада! Я так и не научилась скрывать свои чувства, но больше не могу сдерживаться.

- Торопишься вырваться из-под тирании принцессы Иоганны?

- Ты ведь знаешь, наши отношения складывались не просто. Я в полной мере испила горькую чашу взросления, но не сломалась, теперь мечтаю сама преподать урок «обожаемой» матери. Я хочу, чтобы выбрали меня для цесаревича. Очень хочу.

- А почему должно быть по-другому? В тебе кровь прусских королей, молода, образованна, воспитана, языками владеешь.

- Так ведь и претенденток немало! Чего стоят инфанта французского королевского рода, или красавица-дочь польского короля.

- Помнится, русская императрица сама тебя пригласила. Уверяю, дорогая, ты очаруешь ее безупречными манерами, – Алекс обнадеживающе похлопала принцессу по руке.

- О, майн гот! Она непредсказуема! Наслышана, что утопает в роскоши, питает слабость к маскарадам, однако, доносили, дочь Великого Петра вспыльчива, не в меру капризна и самолюбива. А я хочу жить в России, в этой огромной, могущественной и загадочной стране! Посмотри, какой здесь простор!

- И далеко от королевского дворца.

- И нищего дома, где ветер гуляет по мрачным коридорам.

- Принцесса, позвольте сопроводить вас до кареты. – Подошедший Галицкий был подтянут, почтителен, согласно особому пункту инструкции, немногословен. - Обоз отправляется. Битте зер.

- Данке шон. Благодарю, капитан. Мы готовы продолжить путь! - вежливо откликнулась София Фредерика на предложение, помахала ручкой Александре и вздохнула: - Снова бесконечные мили… снеги…

- И ведут они в Санкт-Петербург, город русских императоров, - распахнул дверцу кареты Никита.

«Как и любая невеста полна радужных надежд. Пусть с моей легкой руки добьется успеха. Глазки у нее умные», - подумал Галицкий и мельком взглянул вслед второй девушке, которая, не дожидаясь помощи офицера, быстро побежала к своей повозке. Никита просто пожал плечами.

Завьюжило. Злой зимний ветер, швырял в лицо колючую крупу, слепил глаза, стирал очертания старого торгового тракта. Обоз замедлил ход, но не остановился – солдтаты по приказу капитана спешились и шли впереди, разгребая снежные наносы. Галицкий, верхом объезжая процессию, не досчитался одной повозки.

- Проклятье! – выругался он. Клубы пара вырвались изо рта. – Где застряла? Дорога прямая - не свернуть, не заблудиться. Куда могла подеваться?

Отдав поручику распоряжение следовать по маршруту, Никита развернул коня и помчался назад, стараясь засветло обнаружить пропажу. Зимний день короток, а в этой глуши, где по обе стороны тракта стеной стоит лес, тьма подбирается незаметно, и бог весть, что может случиться с отставшими.

Он проскакал с версту, когда уловил впереди неясный протяжный вой. Галицкий насторожился:

- То ли ветер расходился, то ли волки затянули голодную песню.

Придержав коня, капитан извлек из-за пояса заряженный с вечера кремневый пистолет, проверил пальцем, плотно ли сидит пуля в стволе, не выскочила ли от тряски. Левой рукой поправил за голенищем сапога широкий, обоюдоострый охотничий нож, который всегда брал на задания, и пришпорил рысака.

- Мать честная! – выдохнул он, вылетев из-за поворота и осадив коня.

Карета с отвалившимся колесом завязла в сугробе и, опасно накренившись, стояла на обочине. На крыше, вцепившись в примотанные к верху багажные сундуки, сидел бледный, как полотно, кучер. По глубокому снегу, с подветренной стороны к упряжным тяжеловозам – коренникам, не чуявшим беду из-за надетых на глаза шор, осторожно подбирались три крупных волка. Двое из них, матерые, с вздыбленными загривками в густой подпалой шерсти, медленно приближались к цели, третий - молодой переярок, скалил клыки, рычал и явно нервничал, перед каждым шагом пробуя снег лапой, пока не завыл, не выдержав напряжения стайной охоты.

- Пошли вон! Геть! Геть, шелудивые псы! – истошно завопил кучер, молотя сапогом по крыше, свистя и стуча нагайкой по железному ободу, надеясь шумом отпугнуть зверье. Лошади в упряжке, обезумев от страха, принялись рвать постромки и биться в оглоблях, грозя переломать себе ноги.

Волки, более не таясь, изготовились к броску, один из них уже припал на задние лапы, метясь в горло ближайшей лошади.

- Врешь, волчара, не возьмешь солдата!

Рысак Галицкого, хоть и храпел, и пятился, не смел ослушаться воли хозяина. Никита бросил повод, приказав скакуну стоять и, молясь, чтобы хищники не учуяли его раньше времени, вскинул пистолет. Раздался сухой щелчок кремня о кресало, высекший сноп искр, и оглушительный выстрел спугнул притаившихся в деревьях ворон. Клубы едкого дыма заволокли обзор, но капитан уже видел, как вожак, сраженный пулей в голову, рухнул в снег, даже не взвизгнув.

Не теряя хладнокровия, Галицкий, не успевая перезарядиться, отшвырнул ставшее бесполезным оружие, соскользнул с коня и кувырком ушел влево, одновременно рванув из-за голенища нож. Второй волк, круто развернувшись, метнулся к нему. В последний момент Никита отпрянул в сторону и, вложив всю силу военной выучки в удар, вонзил нож в сердце разъяренного зверя. Волк, оставляя багровый след на снегу, дернулся и затих.

Переярок, поджав хвост и, взвизгнув, стремительно умчался обратно в черноту леса.

«Не подвела рука гвардейца», - похвалил себя капитан.

Поспешив к карете, он, насколько смог, ногами припорошил снегом трупы хищников. Рванув на себя дверцу, Никита увидел трех насмерть перепуганных девиц. Две из них судорожно рыдали в объятьях третьей, которая отважно удерживалась от слез, хотя руки ее заметно дрожали. Взглянув на спасителя, сияющего неотразимой улыбкой, она картаво произнесла по-русски:

- Благодарю вас, отважный рыцарь.

«Вот немчура, ни бельмеса не понимает. Какой я тебе рыцарь?»

- Не извольте беспокоиться, сударыни, - как можно мягче произнес Галицкий, - опасность миновала. Сейчас скоренько вернем колесо на место и поедем. А пока можете размять ножки, коли охота есть.

Девицы, завидев русского великана, вмиг присмирели, не способные произнести ни звука, и, утирая носы и хлопая глазами, остались сидеть неподвижно.

- Вот бессловесные куклы! – буркнул Никита.

- Они вас не понимают, герр офицер, - спрыгнула с подножки та, у которой хватило смелости заговорить. – Страх! Волки! – взмахнула она руками.

- Вы, значит, одна храбрая. - Нагнувшись за оброненной муфтой, он снизу-вверх посмотрел на нее, успев заметить: «Хорошенькая фройляйн! Глазастая и совсем молоденькая». - Не испугались клыкастых, – и, ободряюще подмигнув, подал ей муфту.

- Я тоже, как это, испуглива, - сморщила маленький носик девушка.

- Испугалась, - подсказал Никита, стараясь спиной прикрыть кровавые следы на снегу, опасаясь обморока нежной барышни.

- Момент! Я мало-мало знаю по-русски. Очень много испугалась.

- Волки сами от страха трусливо убежали, - не обнаружив следов паники на лице, зачем-то сморозил глупость Галицкий, любуясь отважной красавицей, чьи глаза искрились гранями снежинок. Она стояла среди разгулявшейся поземки, будто вырастая из снежной круговерти.

«Первая яркая картинка за все путешествие», - хмыкнул Галицкий.

Глянув через плечо на кучера, с трудом вытаскивающего из снега колесо, Никита извинился:

- Вынужден покинуть вас, фройляйн. Надо помочь, иначе дотемна провозимся. Пусть и подруги ваши выбираются наружу, облегчим работу возничему. Не волнуйтесь, скоро тронемся. - Он слегка поклонился и отошел, стараясь не оглянуться.

Вскоре карета догнала процессию, которая, делая небольшие остановки в ожидании капитана, медленно приближалась к придорожному трактиру. Здесь женщин накормили, дали немного отдохнуть, и, когда вьюга улеглась, пересадили в утепленные дормезы на прочных полозьях, которые легко заскользили по зимней дороге.

Гостевой обоз без серьезных задержек и приключений, если не считать двух незначительных поломок, потери подковы одной из лошадей, простудный кашель у девиц в последней повозке, благополучно добрался до Петербурга.

Капитан Галицкий с чувством исправно выполненного долга отправился домой в недельный отпуск. Сбегая по мраморной лестнице, он столкнулся с глазастой храброй потеряшкой, которая "мало-мало знает по-русски", и, приставив руку полям треуголки, по привычке подмигнул:

- Желаю удачи, красавица! Ауфидерзейн! Прощайте!

Девушка от неожиданности споткнулась и покраснела, но под негодующим взглядом курфюрстины Иоганны ничего не ответила и поспешила наверх.

- Наслаждайтесь жизнью, милая фройляйн! - крикнул вдогонку Никита и, беспечно насвистывая, покинул царский дворец. Он был свободен от службы на целых семь дней!

Первым делом Галицкий намеревался встретиться с Нарышкиным: «Пора заняться княжеским чертогом!»

Глава 3

Принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербская стояла у распахнутого окна своих покоев и разглядывала парадный двор, или, как он именовался на французский манер, курдонер – двор чести. Площадь была заполнена аристократами, совершающими обязательный вечерний променад. Здесь они передавали друг другу последние сплетни, особенно смаковали пикантные подробности чужих амурных похождений, не боясь, что, те, отраженные эхом дворцовых стен, достигнут ушей императрицы и вызовут высочайшее порицание.

- Ах, все эти судари и сударыни так забавны! Ты не находишь, Алекс? -обратилась София принцесса к своей единственной в России подруге. - Расшаркиваются, давят улыбки, делают поклоны и реверансы, хотя, готова держать пари, у половины за пазухой нож, который они готовы вонзить в первого встречного, если это принесет им хоть какую-то выгоду.

- Одумайся, ведь мы их совсем не знаем. Уверена, среди придворных много хороших людей. Мне кажется, ты несправедлива, Фике. – Александра обняла ее за плечи.

- Как можем мы завести знакомства, если нас никуда не выпускают без ведома самодержицы. В бани, и те отправляемся с царского дозволения.

- Ее величество к тебе благосклонна. Осыпает подарками, – Алекс кивнула на доставленный только вчера сундук, наполненный отрезами шелка, парчи, глазета для нового гардероба будущей великой княгини.

- Наряжает, как куклу, –насупилась Фике, - и все для того, чтобы я, наконец, понравилась престолонаследнику, но тщетно, - она вздохнула. - Так уж вышло, что родилась я довольно невзрачной. - Ее рука взметнулась в протестующем жесте. - Не смей возражать, ты знаешь, что я права и не приму от тебя лести. Мою некрасивость не спасают даже бриллианты императрицы - Петр Федорович не проявляет ко мне никаких чувств, кроме дружеских, да и те вынужденные. Сам признался, что влюблен в некую фрейлину своей тетушки. Разве это не есть оскорбление?

Алекс не нашлась, что сказать. Она видела, как подругу терзают сомнения относительно будущего с человеком, ничем не примечательным и, по правде говоря, ничуть не достойным умницы Софии-Фредерики. Не дождавшись ответа, Фике подтвердила ее мысли.

- Но я изобрела для него месть, - она хитро прищурилась, - и буду продолжать мстить до тех пор, пока он не увидит во мне, женщину, свою будущую супругу.

Алекс в немом вопросе захлопала ресницами, в точности как жеманницы из свиты императрицы.

- Я говорю с ним по-русски! – торжествующе заявила принцесса. – Оцени мое коварство, дражайшая Александра: Петр, или уместнее сказать Карл Петер Ульрих, настолько чужд всего русского, что так и не может освоить этот прекрасный язык. А я с каждым разом делаю успехи. Не счесть ночей, которые провели мы за изучением новых слов. - Она благодарно сжала запястья подруги. - Вот и сейчас, если ты не заметила, вир шпрехен руссиш, - София намеренно перешла на родной язык, чтобы подчеркнуть разницу в речи.

Александра согласно кивнула, но тут же осторожно заметила:

- Не боишься навлечь гнев жениха подобным пренебрежением?

- И как же это? – вскинулась Фике, скрестив руки на груди. - Не моя забота, что будущий император тяготится, как он считает, навязанной ему страной и все еще мечтает о престоле Швеции, которая видится ему более цивилизованной. Преклоняется перед всем западным, а все русское ему чуждо. Пойдем! –София потянула Алекс к окну – Смотри! - воскликнула она, указывая на горизонт.

Сезон северных ночей уже завершился, и заходящее солнце пурпурным позументом расчертило границу между землей и затянутым тучами небом.

- Видишь, вон он, тот Запад – закат, предвещающий тьму, а солнце там, - она повернула раскрытую кверху ладонь в противоположную сторону, - там, где ждет нас заря нового утра! Пока оно скрыто сумерками, и будущее туманно, но знаю наверное, за тем горизонтом - еще один горизонт, за ним -новый и новый. Широкая бескрайняя даль, и все это моя…

Она не договорила, но подруга и без слов поняла, какая большая мечта живет в маленькой прусской принцессе.

- Ты красавица! – восхищенно прошептала Алекс, ничуть не кривя душой. Удивительные глаза Софии – серые с агатовыми искрами пылали невиданным воодушевлением, вздернутый подбородок, казавшийся злопыхателям чрезмерно длинным, добавлял хрупкой фигурке роста, безупречная кожа сияла изнутри. – Какой же он болван, что этого не замечает, – в сердцах воскликнула она, и осеклась, боясь, что сболтнула лишнего.

Фике, однако, лишь рассмеялась:

- Брыдлый мордофиля! – Заметив недоуменный взгляд Алекс, она пояснила: – О! Это новое ругательство. Не знаю точно, что оно означает, но уверена, что-то жутко ядовитое. Я услышала его утром, когда водовоз, распекал неудачно подвернувшегося пажа, из-за которого расплескал добрую половину бочки. Видишь, я становлюсь совсем русской!

- Уже завтра! – Алекс вдруг всполошилась, вспомнив, какой важный день ожидает невесту наследника, которой предстояло таинство православного крещения.

- Да. – Принцесса сделалась серьезной. – Завтра мы навсегда попрощаемся с Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербской навсегда.

- Для меня, ты навсегда останешься дорогой Фике.

- Позволю тебе себя так называть, - улыбнулась София, - в память о прошлом… но… только наедине

- Интересно, каким будет новое имя?

- Сие есть строжайшая тайна. Моя крестная, Елизавета Петровна, хоть и царица, женщина исключительной набожности, вслух наречет меня лишь на самой церемонии.

- Полагаю, оставит как есть – София.

- На русский манер, стало быть, Софья, - оживилась Фике и подошла к напольному венецианскому зеркалу. – Добро пожаловать, Софья Иоанновна, - поздоровалась она со своим отражением, отвесив поясной поклон. – Выпрямилась, наморщив носик: - Хотя, это вряд ли… царевна Софья приходилась императрице родной теткой, и, если верить слухам, особой была не самой приятной.

- Но, согласись, светлое имя, теплое, как весеннее солнце. А что, если, - Алекс задумалась, вспоминая: - Твой ментор господин Адодуров, часто упоминает великую княгиню Ольгу, ту, что примерно наказала древлян.

Фике круто развернулась на каблучках спиной к зеркалу и посмотрела на Александру, стараясь придать лицу самое надменное выражение. Подруга тотчас включилась в игру и бухнулась на колени.

- Живота прошу, матушка Ольга Васильевна, живота!

- Признаешь мою власть, дщерь иноземная? – входя в роль, грозно проговорила принцесса.

- Как есть, признаю, - едва сдерживая смех, вскричала Алекс и, изображая подобострастное рвение, поползла вперед, силясь ухватить воображаемую княгиню за подол платья.

Фике царственно кивнула головой, глядя сверху вниз на распростертую ниц подданную, и через мгновение, отчаянно хохоча, рухнула рядом на застланный пушистым ковром пол. Обе перевернулись на спины и мечтательно уставились в крытый лазурью потолок.

- А что, если, - приподнялась на локте Александра,– Анна?

- В честь Анны Ярославны королевы Франции? – Алекс кивнула. – Ну, это вряд ли, - протянула Фике. - Ни к чему рядом держать напоминание о регентстве Анны Леопольдовны. Ужаснейшая была несправедливость, и правильно, что Елизавете Петровне достало смелости взять власть в свои руки и взойти на законный престол. Знаешь, я искренне ею восхищаюсь.

В покоях стало совсем темно. Алекс поднялась, взяла огниво с латунного подноса, запалила трут, раздула огонь, зажгла свечу и вернулась к принцессе.

Девушки уселись, скрестив ноги по-турецки.

- Анна… придумаешь тоже! Однако… Я-рос-лав-на, - нараспев произнесла Фике. - Знаю, что это отчество, но непременно должно быть такое женское имя! Уж больно оно благозвучно!

- Ярославна, – повторила за ней Александра, пробуя необычное имя на вкус… Действительно, очень красиво! Впрочем, не станем больше гадать, завтра все узнаем.

- Я жду этого и страшусь, - спрятав лицо в ладонях призналась София Фредерика.

- Что случилось? Фике, ты меня пугаешь.

- Ты должна понять. В нашей жизни все будет меняться: лица, имена, союзники, враги. Мне предвижу, чтобы выжить и утвердиться при царском дворе, придется притворяться и лгать. Этот двор ты видела. Вчерашний друг завтра становится доносчиком. Любовь сменяет ненависть быстрее, чем карты в ломберной игре. Им может понадобиться нас разлучить, или унизить, или… или однажды я сама попрошу тебя сделать то, что будет против твоей совести.

- Почему ты рисуешь будущее в мрачных тонах? - Александра почувствовала, как холодок бежит по спине.

- Я не знаю, что ждет нас. Но хочу, чтобы между нами сохранилось то, что сильнее превратностей судьбы.

Александра согласно кивнула.

- Помнишь старика Крамера? - спросила Фике.

- Пастора, что учил тебя латыни?

- Да. Он был строг и говорил всегда тихо. Когда я пожаловалась, что не могу запомнить спряжения, он сказал мне одну вещь, – София отпустила руки подошла к небольшому дорожному ларцу, стоявшему в углу. Она достала из него старую потрепанную книгу в кожаном переплете. - Вот. Это его подарок. Овидий. На первой учитель написал: «Memento quid sis» - Помни, кто ты. Он утверждал говорил, что, если человек помнит, кто он есть, чужая власть не сделает его рабом, а собственное могущество - зверем.

- Memento… - повторила Александра - Помни.

- Мы с тобой знаем, кто мы есть. Ни титулы, ни звания, ни то, кем нам прикажут быть, этого не изменят. Клянусь. Таков мой обет.

Фике протянула Алекс согнутый мизинец, и та обхватила его своим, чувствуя, как сдавило горло и защипало в глазах.

- Клянусь.

Принцесса, подчиняясь порыву, взяла свечу, и капля воска упала на тыльную сторону ладони.

- Memento, Алекс.

Александра приняла огарок и повторила ритуал:

- Memento, Фике.

Расплавленный воск ожогом скрепил девичьи клятвы.

Где-то в коридоре часы пробили одиннадцать. Из распахнутого окна потянуло грозовой свежестью, молния рассекла ночное небо, и следом ее извечный кавалер - гром торжествующими литаврами возвестил начало дождя.

Ночная гроза вместо долгожданного облегчения от июньского зноя на серебряных хвостах молний принесла неожиданную напасть. В паре верст от дворца загорелся торфяник. С раннего утра едва стал заметен поднимавшийся с болот дым, на подступах к летней императорской резиденции царила невообразимая суета.

- Почему так много людей с лопатами? – поинтересовалась Алекс, помогая пожилой монахине залеплять стыки между окнами и стеной лоскутами, смоченными водой из медной лохани.

- Так, знамо дело, сударыня, пожарище тушить снарядились. Торф, он ить понизу горит. Ежели полоз огненный под землей тропку сыщет, сколь поверху воды ни налей, все ему нипочем. Пыхнет дымком, да знай себе, далее продвигается. Не ровен час, и до нас доберется. Вот люди и торопятся канавы рыть, да отвалы сыпать.

Алекс посмотрела в окно. Откуда-то слева в сторону дворца плыло бесформенное белесое облако, самое обычное с виду, но таившее в себе нешуточную угрозу.

Несмотря на жару, Александре вдруг стало зябко.

- Могу я быть как-то полезна? – спросила она.

- Лопату найти?

- Да, - не совсем уверенно кивнула девушка.

- Удивляюсь вам, барышня, дворцовые фрейлины, они не такие – те руки ломят, от страха трепещут, а вы боевая, хоть сейчас с огненным змеем воевать готовы. Невестушкаа наша иноземная тоже из таких.

- Вы ее видели?

- А то как же! – похвалилась монахиня, - Повели ясоньку в церкву домовую. Идет кроткая, личико белое, глазки долу опустила, а токма сестру Прасковью, так меня величают, не проведешь: всего разок царевна очами своими прошлась поверх голов, склоненных пред государыней, а в очах тех такое пламя счастьем полыхнуло - видать, на роду ей написано на троне русском подле мужа восседать. Не зря императрица-матушка из далей заморских ее выписала. Как окрестят, свечу за нее поставлю. Уж шибко по нраву пришлась.

- Понравилась? – уточнила Алекс.

- Истинно так, - подтвердила словоохотливая монахиня, - Во взгляде брошенном ни капельки презрения не увидела, добрая будет правительница, не чета матери ейной спесивой.

- Вы о курфюрстине Иоганне?

- О ней, нечестивице чужеродной. С самого приезда то ей не так, это не эдак, всю кровушку слугам выпила, чисто, прости господи, упырица. Вот и сегодня гневалась, что в церкву ее не взяли, а я так считаю: неча иноверцам в храме христианском делать. – Прасковья подоткнула за пояс остатки тряпичных лоскутов и ухватилась за лохань.

- Я другой веры, - не зная, стоит ли обижаться на слова божьей служительницы, прошептала Алекс.

Прасковья, задумалась, вглядываясь в окно, и проговорила:

- Я так скажу: душа русская - не торф болотный, какие окопы не рой, рано или поздно в сердечке закрепится. Ежели землю нашу полюбите, то и веру ее без сомнения примете. – Монахиня вдруг охнула. – Простите, барышня, что я так по-свойски вам отвечаю, так-то мы люди тихие, незаметные, а вы вот к себе такое расположение вызвали, что я и разболталась не в меру. Пойду я, а вы уж на меня не серчайте!