Гебёкли-Тепе, или Разговор на погосте

Он жил на погосте среди обломков, там он нашёл своё пристанище, — старая полуразрушенная церковь, едва державшаяся на руинах прошлого и кладбище, забытое людьми десятилетия назад.

Высокий, худой, с длинными вьющимися чёрными волосами, с голубыми глазами, которые на смуглом угловатом лице выглядели до жути не естественно, он казался частью этого, такого же неестественного и забытого мира, обладающего какой-то мощной потусторонней силой. Его взгляд, весёлый и пронзительный, будто проникал сквозь время, а движения были неторопливы, словно он существовал в ином ритме, отличном от привычного деревенского уклада.

Поселился он там пару лет назад и за всё это время к нему наведались только один раз. Два чёрных джипах, пронёсшиеся по нашей деревне, — наделали много шума своим появление— и это событие ещё долго обсуждалось в нашем захолустном селении, состоящем из тридцати полуразвалившихся домов.

Пробыли они у него где-то с час, но разговоров, гипотез и догадок хватило не менее чем на полгода. Кто он? Откуда? Что за люди приезжали к нему на таких машинах? Версии множились, толи бандит, то ли отшельник с тёмным прошлым, толи вовсе не человек.

Как я уже говорил, село у нас небольшое — домов тридцать, и примерно половина, как водится на Руси, пустует. Но мужики ещё остались — человек семь, наверное, наберётся. Наши, вечно пьяные. Сидят у колодца, пьют самогон, перетирают кости соседям и жалуются на жизнь.

И вот в одну такую очередную попойку мы в шестером, решили поколотить его. Обиды никакой — не мешал он никому: сажал картошку, рыбачил, даже завёл кур. В общем, жил так, как и должно жить мужику в деревне — правильно, что ли? От этого он ещё больше бесил. Деревенские бабы всё чаще стали ставить нам его в пример. В общем, накопилось… Повод, конечно, нашёлся: мол, пойдём посмотрим, из какого теста этот праведник сделан.

Шли через кладбище, и даже в пьяном угаре становилось не по себе. Но назад уже было нельзя — слишком много слов сказано, слишком много выпито.

Когда мы подошли к церкви, он стоял на пороге. Одет он был как обычно: в незастёгнутый чёрный, застиранный, пыльный костюм‑тройку, — кажется, вообще без пуговиц, — надетый прямо на потрёпанную серую футболку. На ногах — давно не чищенные чёрные ботинки. Он не двинулся с места, не испугался. Только глаза — эти странные голубые глаза — сверкнули в темноте, и вдруг стало тихо. Даже ветер затих. Мы замерли, а он просто смотрел. И в этом взгляде было столько древней, непостижимой силы, что ноги сами подкосились.

Но отступать мы не собирались. С воинственными криками и руганью мы собрались в кучу, и побежали на своего «обидчика». Что было дальше, я как и все остальные, помню очень смутно. В памяти остались лишь обрывки: резкий толчок в грудь, странный звон в ушах, будто тысячи невидимых колокольчиков зазвучали разом, и… темнота. Не та, что наступает с заходом солнца, а какая‑то иная — густая, осязаемая, словно сама тьма шагнула к нам из полуразрушенной церкви. С угрозами и проклятиями, прижимая ладони к ссадинам и кровоподтёкам, мы ретировались восвояси. Бежали, спотыкаясь о могильные плиты, падали, поднимались и снова бежали, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этого места, от этой нечеловеческой тишины, что давила на уши сильнее любого грохота.

Очнулись мы уже на опушке кладбища. Лица горят, тела ломит, а в голове — туман. Кто‑то стонал, кто‑то пытался подняться, - но ноги не держали. Я потрогал свою руку — она распухла, а под глазом наливался синяк. Остальные выглядели не лучше: разбитые губы, ссадины, кровоподтёки. Но самое страшное — никто не мог вспомнить, как именно получил эти удары. Мы переглядывались, пытаясь найти объяснение, но слова не шли. Только шепот: «Он… он что‑то сделал…» для нас было ясно одно: пока он там мы больше никогда не появимся на этом погосте.

С тех пор мы его не трогали. И даже когда выпивали, больше не вспоминали. Потому что поняли: он — не из нашего мира. Он — часть того, что лежит за гранью понимания.

Наши деревенские бабы, естественно, накинулись на нас, и мы ещё долго жалели о своём воинственно‑пьяном походе на столь нагло захваченный деревенский погост. Мы, естественно, и это проглотили — и жизнь пошла дальше своим обычным пьяным чередом.

Бабы начали его подкармливать. Ходили по двое, но долго там не засиживались — боялись деревенской молвы. Так что проблем от него никаких не возникало.

Прошёл примерно год. Наступило лето. Я искал свою корову и оказался рядом с той самой полуразрушенной церковью. Корова паслась неподалёку.

И вот я, довольный, щурясь от яркого солнечного дня, веду её домой — и сталкиваюсь, что называется, лоб в лоб с теперешним хозяином этого погоста.

Я машинально кивнул и хотел уже было пройти дальше, как вдруг он остановился.

— А давай познакомимся! — весело сказал он и быстро добавил: — Меня зовут Гебёкли, — представился он. — Но можешь просто звать меня Геб.

Я замер на мгновение, удивлённо вглядываясь в его лицо.

— Иван, — представился я.

Мы пожали руки.

— Да мы уже знакомы, — потупив взгляд, сказал я.

Он улыбнулся:

— Ну как же! Вы же приходили вшестером год назад.

— Да, — почесал я затылок и отступил на шаг назад.

— Не бойся, я не в обиде, — ответил он примирительно. — Даже полезно иногда размяться.

— А что это за два больших чёрных джипа позавчера приезжали? — задал я вопрос от всей деревни.

— А это… — теперь почесал затылок он. — Знакомые. Знакомые, — повторил он тихо и безразлично махнул рукой.

— Ясно, — разочарованно промычал я и собрался уже идти назад в деревню.

— Подожди, — остановил он меня. — Может, чаю?

— Давай, — безразлично ответил я. — Всё равно делать нечего.

Мы молча двинулись к полуразрушенной церкви. День был превосходный, и было приятно, когда очередной тёплый, еле заметный порыв ветерка овевал лицо.

— Да, кстати, — вдруг тихо сказал он, — те, которые позавчера приезжали…

Он замолчал и поднял взгляд к небу. Облака медленно плыли, словно не спеша уносили с собой какую‑то тайну. Потом, будто разговаривая сам с собой, медленно и с глухой грустью произнёс:

— Сейчас уже мертвы.

— Все?! — громко, с изумлением вырвалось у меня.

Он резко остановился и уставился на меня — так, словно впервые по‑настоящему увидел. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое: удивление, недоумение, а может, даже тень вины. Затем на лице проступила грустная улыбка. Он ещё раз пристально, вдумчиво посмотрел на меня тихо, и твёрдо повторил:

— Все.

Воздух между нами словно сгустился. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплое солнце над головой.

—Жаль — выдавил я, сам удивляясь тому, насколько чужим звучит мой голос.

Он пожал плечами, будто отмахиваясь от ненужного вопроса, и медленно двинулся дальше.

Ветер снова поднялся, зашелестел травой, взметнул пыль у наших ног. Я невольно зажмурился, а когда открыл глаза, он уже шёл дальше — ровно, размеренно и совершенно спокойно. Так, молча, мы подошли к церкви.

На зелёной лужайке, не далеко от храма, стоял старый деревянный стол. Он опирался на две вкопанные в землю ножки. По бокам, так же, как и сам стол, из грубых старых досок, местами подгнивших, были сколочены две лавки.

Солнце уже стояло в зените, заливая всё вокруг ярким, почти ослепительным светом. Тени от стола и лавок легли короткими тёмными пятнами на траву.Воздух дрожал от зноя, и лишь лёгкий ветерок, время от времени пробегавший по лужайке, приносил слабое облегчение. Я медленно подошёл ближе, провёл рукой по шероховатой поверхности стола. Древесина была тёплой от солнца, но в её трещинах и углублениях ещё таилась прохлада.

Лавки по бокам выглядели не менее ветхими. Одна из них слегка покосилась, будто устала держать на себе груз прошедших лет; её доски потрескались, а в щелях между ними пробивались тонкие травинки. Вторая лавка стояла чуть прямее, но и на ней время оставило свои отметины: потемневшие пятна, трещины, едва заметные следы мха по углам.Я опустился на одну из лавок. Она тихо скрипнула- словно поздоровалась, принимая нового гостя.

Он уверенно направился к дверям церкви. Не сбавляя шага, обернулся и крикнул:

— Я за чаем!

— Ясно! — крикнул я в ответ.

Он скрылся в темноте дверного проёма, а я ещё раз осмотрелся. От стола до церкви было около двухсот метров. Здание в свете яркого солнечного дня, мягко говоря, находилось в очень плачевном состоянии: штукатурка местами обвалилась, крыша покосилась, а деревянное крыльцо выглядело так, будто вот‑вот рассыплется в труху. Но, на удивление, все окна оставались целыми — ни разбитых стёкол, ни трещин, ни следов вандализма.

Я прищурился и зачем- то посмотрел на темнеющую опушку леса в полукилометре от нас. Потом задумчиво перевёл взгляд обратно на церковь.

«А интересно, кто он такой?» — искрой пронеслось в голове.

И тут же подумал:

— Ну и ладно. Посидим, поговорим… И я, конечно, пойму, кто он на самом деле.

И я представил, как приду в деревню, как мужики соберутся вокруг, нальют, и с жадностью выслушают мой рассказ. Воображение тут же нарисовало полупьяные голоса, заинтересованные взгляды, неспешные расспросы — и я, довольный собой, устроился поудобнее и стал ждать. Примерно через минуту он так же бодро вынырнул из дверного проёма с закопчённым чёрным чайником в руке и, весело улыбаясь, пошёл к столу. Подошёл он быстро, легко, весело подмигнул мне, поставил чайник на стол, ловко перекинул правую ногу через лавку и проворно устроился напротив меня. Затем уверенным движением налил чай в стоявшие тут же, неизвестно с каких времён, две железные кружки. Улыбаясь, хлопнул в ладоши, потёр одну о другую и, смеясь, сказал:

— Я могу рассказать тебе немного о законах Вселенной. И чтоб ты мне поверил, скажи, какое чудо мне совершить?

Я весело посмотрел на него, понимая, что в силу его настроения это какая‑то шутка, и стал глупо озираться по сторонам.

— Ну же! — весело подбадривал он.

Я улыбнулся и указал пальцем на здоровенную ель, растущую сразу за моей спиной. Она стояла, наклонясь в нашу сторону, и как будто смотрела мне в спину каким‑то своим невидимым, немигающим взглядом.

— Хочу, чтобы ты поместил её над каким‑нибудь городом моей страны. Пусть она висит там, в ста метрах над землёй! — и представив возможное удивление жителей этого города, я весело рассмеялся.

Геб, улыбаясь и хитро щурясь, перевёл взгляд с меня на ель. Поднял правую руку, соединив большой и безымянный пальцы, щёлкнул.

На мгновение всё замерло. Земля подо мной задрожала едва заметной рябью — и вдруг ель, ещё секунду назад стоявшая за моей спиной, бесшумно оторвалась от земли. Медленно, почти неторопливо она поднялась ввысь, становясь всё меньше и меньше, пока не превратилась в тёмный силуэт на фоне неба.

Я задрал голову, пытаясь уловить, куда именно она направляется. Где‑то вдали, за лесом, за холмами, за линией горизонта, наверняка уже начинали поднимать взгляды люди — кто‑то с удивлением, кто‑то с недоверием, а кто‑то, может быть, и с благоговейным трепетом.

— Ну как? — Геб посмотрел на меня, и в его глазах сверкали озорные искорки. — Достаточно чудесно?

— Э‑э‑э, — запротестовал было я.

— Всё, сделано, — ответил он, весело улыбаясь.

Я больше не смеялся, а сидел с открытым ртом и попеременно смотрел: то на дыру в земле, где ещё недавно росла огромная ель, то в ту сторону, куда улетело дерево.

Смотря на меня, он весело рассмеялся, затем, негромко хлопнув в ладоши и потерев их друг о друга, спросил:

— Ну‑с, начнём. Спрашивай.

— О чём? — всё ещё путаясь в мыслях, спросил я.

А день перестаёт быть томным. Он зачем‑то подмигнул мне. Я вздрогнул, но через секунду пришёл в себя и почувствовал, как внутри закипает злость.

— Ты кто такой?! — зло спросил я. — И какие вопросы?

— Да ты пей чай, — улыбаясь, показал он рукой на мою кружку. — Ну, о Вселенной, о будущем, о прошлом, о Земле, о вас… и так далее.

Он пожал плечами.

— О нас? — тихо переспросил я.

— Ну давай уже, у меня сейчас хорошее настроение.

— О нас… — медленно проговорил я себе под нос. — Ну… в общем, кто мы? То есть люди? Чего мы здесь? — уже с интересом спросил я.

— Хороший вопрос, — улыбнулся он.

Затем, всё ещё улыбаясь, он поднял правую руку вверх, сжал ладонь в кулак и выставил указательный палец. Укоризненно помахав им, с наигранной значительностью басом произнёс:

— Главное, чтоб до милиции не дошло.

После этого он хлопнул себя обеими руками по коленкам, затем, раскачиваясь взад и вперёд, громко заржал. Я смотрел на него с испугом и удивлением, пытаясь заставить себя думать. Как всегда, получалось у меня это плохо. Вдруг он резко оборвал свой громкий смех и, придав голосу наигранную серьёзность, произнёс:

— Ладно, итак, кто мы и чего мы здесь? — он помолчал и уже абсолютно серьёзно продолжил…

Смотри на меня. Кто‑то из вас сможет жить вечно и обретёт смысл существования. Основная масса умрёт… Ну, я не знаю, как сейчас тебе это всё объяснить. Знаешь, я никогда не был в этом силён.

В общем, представь: ты там болтаешься — и он указал пальцем в небо, — ты бесплотен, душа, сгусток что ли. Ты видишь, слышишь… Ты не знаешь, что такое смерть, а потому не знаешь, что такое жизнь. Но ты существуешь. Ты можешь легко быть везде и нигде. В общем, это не надо… В общем, ты можешь в мгновение переместиться хоть в центр вот этого солнца — и ничего тебе не сделается.

И он снова указал пальцем на небо. Затем немного помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Эта пустота… Она постоянна. Но ты существуешь. И со временем, вероятно, проходит не одно тысячелетие. Ты оказываешься у вот такой планеты, и тебе предлагают эмоции — то есть почувствовать, что ты существуешь. То есть вкусить жизнь под страхом смерти.

— Вот для этого мы и создаём эти миры. Но плата… Плату ты знаешь. Ты даже себе не представляешь, как потрясающе получить возможность смеяться! Я обрёл возможность приятно существовать. И оно… то есть риск умереть. Просто поверь: это того стоило.

— Так вот почему ты ржёшь постоянно, — зло подытожил я.

— Это всё, что ты из этого понял? — искренне удивился он.

— Да понял, понял. Я не тупой, — чувствуя неловкость за предыдущий злой выпад, уже примирительно ответил я. — Не могу никак понять, кто ты. Мне иногда кажется, ты слишком весёлый — у нас такие обычно содержатся в специальных заведениях. Но иногда кажешься вполне нормальным.

И я вопросительно и с неподдельным интересом взглянул на него.

— А давай так, — негромко ответил он. — Я отвечу тебе одним стишком… Автору сейчас, скорее всего, уже недолго осталось.

— Как тем в джипах? — быстро перебил я.

Он помолчал, потом ответил:

— Да, как тем джипах. - кивнул он

— Так спаси его, щёлкни пальцами!

— Нет, — грустно ответил Геб. — Он должен пройти свой путь до конца.

— Итак, я отвечаю на твой вопрос, — он приосанился, улыбнулся, сделал наигранно серьёзную мину и прочитал:

Мерою ты меришь мне то,

Что не отмерено совсем.

Кто же скажет и в каком краю

Что-то, что не сказано никем?

— Жаль его, конечно. Как говорится, «и к злодеям причтён»… Так о чём я? Ах, вот. Смотри, у тебя есть дома кот?

— Какой кот? — опешил я.

— Ну, обычный домашний.

— Ну да, у всех в деревне есть, — почему‑то начал оправдываться я.

— А компьютер?

— Есть, правда, не новый. Этакая старая бандура.

-Так вот, для самого эрудированного кота на свете компьютер останется таинственной бандурой: он никогда не проникнет в её устройство и не осознает её подлинного смысла. Это за пределами его разума.

Я аж поперхнулся, чаем.

— Так и я не знаю, как эта бандура устроена, — сказал я, всё ещё откашливаясь.

— Вот! — вскочил он. — Ты понимаешь? — Он развёл руками в стороны, пытаясь охватить этим жестом вселенную. — И я, понимаешь, тоже не понимаю до конца, как эта бандура устроена. Я, как и ты, просто пользуюсь этой… как её… бандурой.