Семимирье - 5. Пробуждение Гидроманта

ГЛАВА 1

Холод. Влажность. Шёпот.

Я стоял босыми ногами на каменном полу. Ледяная сырость впивалась в кожу. Воздух был густым от запаха искария – въевшегося в стены, в одежду, в сами лёгкие. А под ним едва различимо сквозила основа – запах старой породы и подземной сырости. Запах гробницы.

Я приложил ладонь к стене. Камень был шершавым, живым. Он испещрён трещинами. И он дрожал. Не от машин. От собственного, глухого напряжения.

И вода в них звенела. Тонко, настойчиво, словно треснувшая струна. Она кричала мне не о жилах руды, а о пустоте. О движении. О сжатии породы, готовой рухнуть.

Я прикрыл глаза. Позволил шёпоту течь внутрь, переводить его на язык давления, кристаллической решётки, сдвиговых напряжений. «Южная часть, – перевёл я шёпот в цифры в своей голове, – где двенадцать человек с утренней смены начали проходку нового тоннеля. Два часа семь минут. Плюс-минус пять…» Не просто звук. Привкус мелкой пыли в горле, который будет после обрушения. Холодок от сквозняка, который потянется из нового, ничем не задержанного разлома.

Я открыл глаза, отряхнул руку. Вода с кожи тут же впиталась в пыльный, неподвижный воздух. Решение принял мгновенно, как всегда. Логика была проста, как удар киркой.

Если я промолчу – погибнут люди. И шахта «Глухарь», наш главный насос искария для Бастиона, потеряет жилу минимум на неделю, пока будут разбирать завал и хоронить тела. Начальство будет недовольно. А я для них – не человек. Я – прибор. Дорогой, точный, с гарантией в виде моей шкуры. Прибор должен работать. Иначе его выбрасывают за стену, в объятия тварей или на разборку запчастей. Логика выживания в Бастионе железная. Я выучил её за пять лет.

Мне не понадобилось искать начальника смены, Гракса. Он сам нашёл меня, когда я шёл к подъёмнику, постукивая металлическим карабином по перилам. Его фигура, широкая и коренастая в промасленном комбинезоне, перекрывала жёлтый, слепящий свет фонаря на кронштейне. Тень его ложилась на меня, длинная и уродливая.

– Кай. Новости? – его голос был хриплым от угольной пыли, но в нём не было тревоги. Только ожидание. Как будто я должен был сообщить о погоде.

– Южная галерея. Два часа, – сказал я, не останавливаясь. Продолжал движение, вынуждая его отступить на шаг или столкнуться.

Он, не отрываясь от электронной схемы в планшете, хмыкнул. Пальцем провёл по экрану, увеличивая участок.

– Точность?

– Девяносто пять. Вода уже поёт по-иному. Слышен треск. Не каменный – структурный. Клин входит.

Гракс выругался, коротко и беззлобно, как будто констатировал погоду. «Демон подери». Схватил потрёпанную артефактную трубку связи, вбил код длинным, грязным пальцем. Через тридцать секунд в штольне завыла сирена – не резкая, а густая, давящая, как рёв подземного зверя. Сигнал «немедленная эвакуация». Голос из динамиков, металлический и бесстрастный, повторил приказ дважды. Вокруг зашевелились тени шахтёров, послышался лязг инструментов, заскрипели колёса вагонеток по рельсам.

Я не ждал благодарности. Не видел в ней смысла. Развернулся и пошёл к выходу, к грузовому лифту, за спиной чувствуя нарастающую суету. Мне нужно было на поверхность. Закончить смену, получить паёк, лечь спать. Цикл. Как дыхание. Как шум воды в трубах, который никогда не прекращался и был моим постоянным саундтреком.

Лифт, скрипя изношенными тросами, пополз вверх. Я прислонился к холодной железной решётке, чувствуя её вибрацию. Глаза закрыл. Не от усталости. Чтобы не видеть, как исчезают тёмные, влажные стены шахты, сменяясь серым, испещрённым трещинами бетоном укреплений Бастиона. Эта смена декораций никогда не приносила облегчения. Только другую форму давления.

Бастион. Наш дом-ловушка. Красивое название для каменного мешка.

Меня зовут Кай. Мне двадцать один год. Я гидромант. И уже пять с лишним лет заперт на Ульбранте. Не в тюрьме. В ловушке из чистого воздуха, зелёных лесов и слишком дорогих билетов даже на внутримировые порталы, не говоря о межмировых. Ловушка из пайка и относительной безопасности. Безопасность здесь покупалась. Моим даром. Моим молчанием. Моим согласием быть инструментом.

Дар мой был нашей главной удачей, когда пять лет назад земля затряслась, а из разломов полезли твари. Мутировавшие насекомые, размером с собаку, а то и с телёнка. Блох, мух, комаров, жуков в первый момент дезориентированных жители оперативно выкинули за пределы стен.

Твари не лезут к нам за высокие стены Бастиона, выложенные по периметру резонаторами, генерирующими высокочастотный вой. Но выйти за периметр без оружия и бронированной группы – верная смерть. Или хуже – заражение симбиотом и утилизация по программе, без сантиментов и шансов.

А я чувствую воду. Любую. Подземную реку, капли конденсата, влагу в воздухе за сутки до ливня. И воду, которая точит камень изнутри, готовя обвал. Благодаря мне Бастион стоит на твёрдой скале, а не на карстовой пустоте. Благодаря мне шахта «Глухарь» до сих пор не похоронила под завалами всех рабочих и продолжает качать искарий – синеватый минерал содержащий высокую концентрацию магической энергии, питающий наши щиты и генераторы.

Лифт остановился с глухим стуком, будто ударившись о потолок мира. Я вышел в предзащитный блок. Здесь пахло оружием, смазкой, металлом и человеческим потом – густым, кислым запахом постоянного напряжения. Стражники на КПП, двое в лёгкой полимерной броне, кивнули мне почти синхронно – пропускали без проверки. Моё лицо было пропуском. Лицо Вещего Кая. Кто слышит голос камня. Кто спасает жизни и рудники. И кто, как они все думали, не представляет угрозы. Удобный.

Я прошёл через шлюз с тяжёлыми стальными дверями, которые закрывались с таким звуком, будто гроб захлопывается. И на меня дунул ветер. Чистый, резкий, с игольчатым запахом хвои и влажной земли после недавнего дождя. После подземной вони этот воздух казался почти болезненным, слишком свежим.

Ульбрант был красивым миром. Слишком красивым для такой напасти. Небо – глубокое голубое, без единого облачка сейчас. Трава за стеной – ярко-зелёная, сочная. Вода в ручьях – прозрачная, как слёзы. Идеальная картинка, испорченная ползающими по ней уродливыми тварями с хитином цвета запёкшейся крови. И стенами, которые эту картинку прятали, разрезая пейзаж на куски обыденного, но безопасного и красивого, но смертельно опасного.

Мой барак стоял на самой окраине жилого сектора, вплотную к внутренней стене, которая отделяла нас от промзоны. Небольшое, прочное здание из серого местного камня, похожее на крепостную башню в миниатюре. Окна узкие, как бойницы. Я зашёл внутрь, в полумрак, где пахло пылью, старостью и затхлостью. Скинул мокрую от пота и подземной сырости робу, бросил её в жестяной таз. Упал на койку, не раздеваясь дальше. Пружины жалобно скрипнули, просели. Сквозь хлипкий, свалявшийся матрац и куцую подушку затылком чувствовал жёсткие, некрашеные доски настила.

Но это было лучше, чем камень в шахте. Лучше, чем холодная решётка лифта. Здесь был мой угол. Моя клетка.

Сны приходили сразу. Не сны. Воспоминания. Яркие, острые, как вчера. И всегда начинались с одного и того же – с запаха дождя на Рестанге и голоса сестры. Она была первой ниточкой, за которую цеплялась память, чтобы вытащить весь клубок боли.

Воспоминание…

Дождь на Рестанге был не таким как на Ульбранте. Он не омывал, а впивался. Холодные, колющие иглы стучали по тёмным базальтовым плитам дворика дома, который мы с Лианой не могли назвать своим. Нашим был только узкий каменный козырек, под которым мы сидели, поджав ноги, глядя, как капли выбивают мутные лужи в пыли. Воздух пахнет озоном и мокрым камнем – чистый, резкий запах.

Мне и Лиане было по десять. Её рыжие волосы, всегда непослушные, лежали мокрыми прядями на бледных щеках. Она обхватила колени, подбородок положила на них. Взгляд был прикован к падающим струям.

– Кай, – прошептала она, не отрывая взгляда от дождя. Голос её был тихим, задумчивым. – Куда они девают воду?

– В цистерны. Потом фильтруют. Для оранжерей, для машин, – автоматически ответил я, повторяя слова деда, услышанные когда-то.

– Нет. Не эту. Ту, что внутри. Мама говорила, у каждого мага внутри есть своё море. Своя стихия. Куда оно девается, когда человек умирает? Испаряется? Утекает в землю?

Она про магию. У меня не было ответа. Мама исчезла шесть лет назад. «Не вернулась из экспедиции» – стандартная формулировка для тех, кто задал не те вопросы или увидел не то. От неё какое-то время оставался только призрачный запах лаванды в её комнате, который с годами выветрился, и это странное, сказочное правило про «внутреннее море». Я ещё не знал тогда, что мой дар – это и есть эхо того самого моря, его канал наружу.

– Не знаю, – честно сказал я, чувствуя неуютную пустоту там, где должен быть ответ старшего брата близнеца.

– Думаешь, она его забрала с собой? Своё море?

– Может быть.

Скрип двери. Резкий, как скрежет костей. Из дома вышел дед. Калвин Хеллион. Не родной. Брат нашей бабки по матери. Сухой, костлявый, с вечно подёргивающимся левым глазом – нервным тиком, который с годами только усилился. Его пальцы, длинные и цепкие, перебирали чётки из тёмного, почти чёрного дерева – гладкие бусины, стучавшие одна о другой с монотонным, раздражающим щелчком.

– Что за праздные разговоры? – его голос скрипел, как несмазанная дверь, выдавливая из себя слова. – Девочка, твои гримуары ждут. Основы символьной защиты. На сегодня – страница двадцать седьмая, нужно вызубрить принципы тройного замыкания. Мальчик, в мастерскую. Новую партию кристаллов с Восточного разреза нужно рассортировать по чистоте и проводимости. И не мешкай. Время – деньги, а ваше время – мои инвестиции.

Мы молча встали, отряхивая штаны. Его слово было законом. Он дал кров после исчезновения матери. Вернее переехал в наш дом став попечителем.

Он считал что этим неудобством заплатил за нашу будущую полезность. Мы были для него живым товаром на складе, который нужно было проверить, оценить и вовремя выставить на торги. Я понимал это смутно тогда, но чувствовал кожей – холод его расчёта.

Мастерская деда была тёмной, заставленной до потолка полками с минералами, сырыми самоцветами, пыльными геодезическими картами свёрнутыми в тугие трубки. Воздух пах пылью, камнем и кисловатым, едким запахом магических реактивов, стоявших в склянках под вытяжкой.

Моя работа – сортировать добытое в его маленьких, полулегальных рудниках сырьё. По весу, по чистоте, по магической проводимости, которую я учился определять на ощупь.

Скучная, монотонная работа, от которой немели пальцы и слезились глаза. Но именно здесь, касаясь холодных, шершавых или гладких кристаллов, я впервые почувствовал воду. Не в них. Вокруг них. В них самих. Микроскопические включения, следы древних потоков, запертые в камне на миллионы лет. Они пели мне. Тихо, едва слышно. Жалобно, как призраки. Это и напугало, и заворожило. Я никому не сказал. Инстинкт самосохранения, дремучий, детский, но верный.

В тот день, закончив работу, я задержался. Искал старый латунный компас матери – просто хотел потрогать что-то своё, не дедово, чьё-то тёплое, живое. Залез в дальний ящик старого бюро, заваленный папками с расчётными листами, квитанциями, техническими мануалами. Компаса не нашёл. Вместо него пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, обтянутое кожей.

Нашёл папку. Тонкую, но плотную, из жёсткой, пожелтевшей от времени кожи. На обложке – печать Дома, которого я не знал. Две скрещённые молнии над щитом, и вокруг щита – стилизованные волны. Печать была не оттиснута, а выжжена, и от неё веяло слабым, леденящим холодом, как от куска льда. Магия, старая и сильная, застывшая в знаке.

Любопытство пересилило осторожность. Я оглянулся на дверь – тишина. Открыл застёжку. Кожа хрустнула.

Внутри – документы. Контракты. Отчёты. Сухие, канцелярские формулировки, печати, подписи. И… два свидетельства о рождении. Моё и Лианы. Но не те, что я видел раньше – помятые копии из местного архива. Это были официальные бланки, с гербовой печатью Совета Виртонгов, с водяными знаками, проступающими на дорогой бумаге. Документы из самого центра системы.

Я пробежал глазами по знакомым именам. Даты. Место рождения – Клиника Чистых Родов в столичном Арконе. Потом – по графе «родители». И мир перевернулся, опрокинулся в бездну.

Отец: Аррион вер Дарк, виртонг, чистокровный. Статус: действующий член Совета по энергетическим ресурсам. Мать: Лиана Хеллион (первая), маг-натуралист. Статус: подопытный субъект программы «Наследственность-7».

Ниже, жирным, безжалостным шрифтом, шло примечание: «Близнецы, разнополые. Рождены в нарушение Кодекса Чистоты, пункт 7.4. (Запрет на двойное наследование магического потенциала в смешанных парах, повышенный статистический риск проявления уродств и ментальной нестабильности у женской особи). Решение медицинско-этической комиссии: утилизация женского младенца, стерилизация матери, передача мужского младенца в Дом отца для оценки потенциальной полезности…»

Мои пальцы онемели. Я не мог оторваться от слов «утилизация», «стерилизация», «подопытный субъект». Они горели на бумаге, впивались в сетчатку. Значит, мы не были просто несчастными сиротами. Мы были браком. Ошибкой природы. Незаконченным экспериментом, поставленным на отсроченное уничтожение.

Ниже – резолюция другим, размашистым и уверенным почерком: «Решение приостановлено по запросу куратора проекта. Интерес представляет уникальный адаптивный потенциал матери. Детей изолировать под постоянное внешнее наблюдение. Калвину Хеллиону (двоюродный брат матери, лоялен, имеет долги) передать на воспитание и первичную подготовку. Отчётность – ежеквартально, по форме «Дельта». В случае проявления физических уродств, ментальных отклонений или неконтролируемых, опасных талантов – немедленная ликвидация обоих субъектов с сохранением биоматериала для дальнейших исследований».

Подпись. Неразборчивая закорючка. Печать Дара – того самого, с молниями. Дата – за месяц до нашего появления на свет. Они всё решили ещё до нашего первого вдоха и крика.

В ушах зазвенело. Я не дышал. Воздух в мастерской стал густым, как сироп, им невозможно было надышаться. Мы не были просто нежеланными сиротами. Мы были браком. Ошибкой. Экспериментом на отсроченное уничтожение. А дед…

Он был не благодетелем. Надсмотрщиком. Тюремщиком, выращивающим нас, как скот на убой, и аккуратно отчитывающимся перед теми, кто изначально приказал убить Лиану в колыбели. И меня – оставить «на оценку». Холод проник под кожу, в кости, поселился где-то глубоко в груди.

Шаги. Тяжёлые, размеренные, знакомые. Я сунул папку на место, захлопнул ящик так, что дерево глухо стукнуло. Сердце колотилось так бешено, так громко, что я боялся, его стук услышат сквозь толщу камня и дерева.

В мастерскую вошёл дед. Он остановился на пороге, его глаз дёрнулся дважды, быстро. Взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моему лицу, потом опустился к ящику бюро, потом снова ко мне.

– Что ты здесь делаешь после отбоя? – голос был ровным, без интонаций, плоским. Это было страшнее любого крика. В нём читалась готовность к действию.

– Искал мамин компас, – голос предательски дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь. – Хотел посмотреть.

– Компас пропал. Как и твоя мать. Нечего рыться в прошлом. Прошлое – это груз, балласт. А мы, – он сделал паузу, давая словам впитаться, – мы должны быть не усложняющими жизнь. Полезными. Быстро окупаемыми. Понял, мальчик?

– Понял.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то… не жалость. Никогда не жалость. Расчёт. Оценка угрозы, пересмотр рисков. Он почуял, что я что-то узнал, что щит неведения дал трещину. Но не стал давить. Пока. Давление могло испортить товар. Он просто медленно повернулся и ушёл, оставив меня одного в тёмной, душной мастерской с холодом, который теперь жил глубоко внутри, под рёбрами, и с знанием, которое было тяжелее любого камня.

ГЛАВА 2

С того дня мир раскололся на «до» и «после». Каждый взгляд деда, каждое его слово я читал по-новому, через призму той папки. Его скупость – не бережливость, а накопление прибыли с живого товара. Его уроки по магии и наукам – не забота об образовании, а калибровка инструмента, проверка его качеств. Его презрительные замечания о слабом, «некоммерческом» даре Лианы – не разочарование родственника, а холодная констатация брака, который не окупит вложений.

А потом пришла регулярная «оценка». И всё стало окончательно, кристально ясно.

Раз в полгода, как по расписанию, к нам приезжал «гость». Маг из Дома Дарк, аристократ в дорогой, но нарочито неброской одежде цвета пыли и пепла, от которой всегда пахло морозом. Его звали Валтор. Его глаза, холодные и безразличные, как озёрный лёд в середине зимы, скользили по Лиане не как по человеку, а как по образцу ткани или свежеспиленному куску мрамора. Он задавал нам вопросы – сухие, теоретические. Заставлял демонстрировать магию в специально отведённой, заглушённой комнате.

Лиана старалась изо всех сил, из кожи вон лезла. Её дар был слабым, почти игрушечным – оживление увядших цветов, ускорение роста ростков. Она сажала в глиняный горшок засохший, почти рассыпавшийся стебель, касалась его кончиками пальцев, сосредотачивалась до бледности. И на стебле, с мучительным усилием, проклёвывался бледный, дрожащий, но живой росток. Её лицо в такие моменты светилось надеждой и гордостью. Она смотрела на Валтора, ища одобрения, признания.

Валтор записывал что-то в маленький, кожаный блокнот тонким серебряным стилусом. Ни одобрения, ни осуждения. Только цифры, графики, пометки. Его лицо было маской.

Мою очередь. Мои способности были утилитарнее. Я находил спрятанный в дальнем углу двора, за старыми бочками, глиняный кувшин, наполненный дождевой водой. Не глядя на него, по едва уловимой вибрации в воздухе, я определял точный уровень воды, температуру, наличие примесей. Потом, по команде, заставлял воду замёрзнуть в странные, угловатые скульптуры или, наоборот, вскипятить её без огня. Валтор кивал, делал ещё одну запись. Его оценки мне были не важны. Я видел, как он смотрит на Лиану. Взгляд бухгалтера, подсчитывающего убытки.

После его отъезда, вечером, когда в доме воцарялась гнетущая тишина, я подслушал разговор в кабинете деда. Прижавшись ухом к холодной, массивной деревянной двери, я слышал каждый звук, каждую паузу.

– …девочка, – говорил Валтор, и в его голосе не было ничего, кроме констатации факта, как о погоде или цене на зерно. – Потенциал стабильно ниже критического порога. Цветоводство – это милая пародия на магию жизни, не более. Для целей Дома, для каких-либо серьёзных вложений, она абсолютно непригодна. Рекомендация: реализация по стандартной схеме B-4. По достижении половой зрелости – передача в Центр репродукции для выполнения первичной функции. После первой успешной беременности и отъёма плода – утилизация, как источник дефектных, слабых генов. Экономически целесообразно.

В животе у меня всё сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Горло перехватило. «Утилизация». После «использования». Мою сестру, мою Лиану с её смехом и тихими вопросами, собирались… использовать, как инкубатор, а потом выбросить в помойку, как пустую, отработавшую скорлупу.

– А мальчик? – голос деда был подобострастным, жадным, я слышал, как он потирает руки. – Его показатели?

– Гидромантия… примитивно, но стабильно. Уровень восприятия высокий, контроль средний. Может быть полезен на рудниках или на мелиоративных работах в аграрных анклавах. Он виртонг по крови. Но не воспитанию. Не представляет стратегической ценности, но подлежит сохранению и дальнейшей эксплуатации. Требуется усиленный контроль и изоляция от сестры. Наблюдается эмоциональная привязанность, которая снижает дисциплину и может привести к неадекватным поведенческим реакциям.

Я отшатнулся от двери, будто меня ударили. В глазах потемнело, в ушах загудел белый шум. «Реализация по стандартной схеме». «Утилизация». «Эксплуатация». Это были не слова, это были приговоры. И дед знал. Знал с самого начала, с той самой папки, ещё до нашего рождения. И просто ждал своего часа, чтобы получить мзду за «удачное» воспитание и сдать нас с Лианой, как ягнят на убой, без тени сомнения, без жалости.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Сидел на своей жёсткой кровати, сжав кулаки так, что короткие, обкусанные ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Внутри бушевало, кипело то самое «море», о котором говорила мама. Оно рвалось наружу, требуя смыть всё это: этот проклятый дом, этого деда-палача, ледяного гостя, весь этот прогнивший, бесчеловечный мир. Я чувствовал, как вода в кувшине под моей кроватью начинает вибрировать в такт моему бешеному пульсу.

Я посмотрел на тонкую перегородку, за которой спала Лиана. Её дыхание было ровным, безмятежным. Она всё ещё верила в сказки, в то, что усердие будет вознаграждено, что дед, хоть и строгий, желает нам добра. Она мечтала поступить в академия, увидеть другие миры хотя бы в книгах академической библиотеки.

Именно тогда, в той кромешной тьме, я поклялся себе, тихо, но со всей яростью отчаяния: будущее у неё будет. Настоящее. Даже если для этого мне придётся сжечь наше прошлое дотла. И этого деда-палача, этого надсмотрщика – в первую очередь.

Я стал копить. Не на учёбу, как наивно мечтала Лиана. На побег. На спасение. Каждую монету, каждый грош от подработок в порту, где я таскал ящики и слушал разговоры контрабандистов. Я выискивал слухи в грязных кабаках за портом, искал тенистых, неразговорчивых людей с пустыми глазами, которые «решают проблемы». И нашёл. Цена была чудовищной – моя свобода, отданная в долг на неопределённый срок. Контракт с дьяволом, где расплатой был я сам. Но это был единственный шанс вырвать её из пасти системы. Спасти хоть одну из нас двоих.

А потом пришёл день, который дед назвал «передачей для собеседования». Он вызвал Лиану в кабинет, сказал собирать вещи – «поедешь на собеседование в хорошее место, возможно, тебя возьмут в ученицы». В его глазах, когда он смотрел на неё, я увидел не притворную суровость, а чистое, неприкрытое торжество и жадность. Он наконец-то тяпнул свою наживу. Скоро получит плату за свои «труды».

Мы бежали той же ночью. У нас не было артефактов, еды, только мой потрёпанный кожаный мешок с монетами, и кое-какими вещами оттягивающий плечо, и её высушенный первый цветок в кармане платья, как талисман. Мы пробирались, как тени, по задворкам, к заброшенному ритуальному колодцу на самой окраине владений – месту с остаточной, дикой, никому не подконтрольной магией, о котором шептались старые слуги. Наш последний, отчаянный шанс.

И когда погоня почти настигла нас у самых древних, замшелых камней колодца, когда арканы стражей сверкнули в лунном свете, как серебряные змеи, я схватил Лиану за обе руки. Её ладони были холодными и маленькими. И вложил в это прикосновение ВСЁ. Весь накопленный годами страх, всю ярость, всю свою дикую, неконтролируемую силу, которую я прятал и боялся, не зная, как её выпустить.

– УЙДИ ОТСЮДА! ДАЛЕКО! – мой рёв вырвался нечеловеческим, сотканным из отчаяния, любви и слепой магии. Я не целился. Не ставил конечных пунктов. Я просто выплеснул всё наружу, в колодец, в воду, в саму ткань мира.

Мой дар ударил не в воду. Он ударил в саму реальность через воду. Колодец не плеснул и не засветился. Он схлопнулся внутрь себя, образовав на мгновение чёрную, беззвучную воронку в никуда. Воздух вокруг затрещал, запахло озоном и горелой плотью пространства. Лиану вырвало из моих рук с такой силой, что у меня хрустнули костяшки пальцев. Её тело метнулось в эту чёрную дыру, как щепка в водоворот, и исчезло.

На последней, растянутой до предела секунде, прежде чем её засосало, я поймал её взгляд. Не страх. Шок. Глубокое, животное непонимание. И что-то ещё… упрёк? Потом её не стало. Рядом не стало.

В ушах остался только звон. И свист чего-то тяжёлого, летящего в голову. Я рванулся в сторону, упал в колючие кусты, чувствуя, как ветки царапают лицо. Кто-то крикнул: «Держи его! Живым!»

Я не думал о деде. Не думал о позоре для рода, которого не осталось. Думал только об одном: если меня поймают сейчас, живым, – нас всё равно всех казнят. Меня, деда, всех дальних и ближних родственников, кто носит нашу кровь. Чтобы другим неповадно было нарушать Кодекс.

Лиана, возможно, спаслась отправившись в куда-то, главное чтобы не в никуда. Я должен был дать ей этот шанс, даже ценой собственной гибели. Но умереть здесь значило перечеркнуть всё.

Я бежал. К реке, к условленному месту, кусая губу до крови, чтобы не кричать от боли и ужаса. К людям, которые ждали свою плату в виде живого, сломанного мага.

Контрабандисты взяли меня не из жалости. Увидели в моих глазах дикое отчаяние и почуяли смутный, но сильный потенциал. Маг, даже юный, даже перепуганный до полусмерти – это актив. На будущее. Пригодится, предъявят счет. Их порталист, тщедушный старик с лихорадочным блеском в запавших глазах, провёл грязный, быстрый ритуал прямо в вонючем подвале притона. Воздух рвануло, как от взрыва. Я почувствовал, как что-то ломается внутри – может, последние защиты мира Рестанга, может, что-то в моём собственном нутре, какая-то связь с родной землёй.

Потом меня вырвало в ледяной холод и под незнакомые, слишком яркие звёзды чужого неба.

Ульбрант. Сначала – как спасение. Потом – как новая, более просторная тюрьма.

Настоящее.

Я очнулся на койке в бараке. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Во рту стоял знакомый вкус меди, страха и пыли. Сквозь тонкие, промерзающие стены доносился привычный, монотонный шум Бастиона: приглушённый гул магических генераторов где-то вдали, далёкие, едва различимые голоса на плацу, шелест ночного ветра, гуляющего в щелях между плитами. И под всем этим, как вечный бас, – тихий, непрекращающийся шёпот воды в трубах отопления и водоснабжения. Мой постоянный спутник. Мой тюремщик, сообщающий о каждом повороте крана в радиусе квартала. Мой единственный, верный инструмент, который и кормил, и держал на цепи.

Я повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла пылью, потом и безысходностью. Лиана. Я не знал, куда её выбросило. Жива ли она. Вода, которую я чувствовал здесь, на Ульбранте, не знала ответа. Она была глуха к призывам о другом мире, о другом человеке, неведомой ей сестре. Она шептала только о здешних, сиюминутных делах: о подземных потоках, о давлении в магистральных трубах, о нарастающей влажности в штольне номер три, о крошечной течи в фундаменте северной стены. Осязаемые, полезные, но ничего не подсказывающие в ответ о наболевшем вопросе сведения.

Пять лет. Пять долгих лет я был в этой ловушке. Сначала – в золотой, относительно комфортной, когда Ульбрант был цел и процветал, и мне платили хорошие, честные деньги за поиск артезианских вод для новых поселений. Потом – в ловушке из чистого страха и голой необходимости, когда мир рухнул за одну ночь, и мой дар из коммерческого преимущества превратился в вопрос жизни и смерти для тех, кто остался за стенами. Теперь я был не наёмным специалистом, а прикреплённым активом. Собственностью Бастиона. Как генератор, как магомёт на охранной вышке.

Я поднялся, сел на койке, потер ладонью лицо. Кожа была шершавой, под глазами – помятость от усталости. За окном окончательно стемнело. На стене напротив света уличного фонаря отбрасывались резкие тени от решётки. Скоро ночная смена в шахте, но меня туда не пошлют – после предупреждения об обвале давали сутки отсыпной, по техники безопасности. Цикл. Предсказуемый, как часы.

Я потянулся к жестяной, помятой кружке на табуретке, сделал глубокий глоток тёплой, пресной, отстоявшейся воды. Она была безвкусной, мёртвой. Отфильтрованной, простерилизованной, усмирённой. Совсем не такой, какой она вырвалась из меня в ту ночь, сметая сестру в неизвестность. Я вырвал её из пасти одной системы, чтобы швырнуть в пасть другой – в хаотичную бездну между мирами. Иногда мне снилось, что она не исчезла, а разбилась, как капля о каменный пол реальности. И это был мой дар. Мой «спасительный» дар.

Я снова лёг, уставившись в потолок, где от несущей балки расходилась трещина – лучистая звезда, которую я наблюдал каждый вечер. Она не росла. Но и не исчезала. Завтра всё повторится. Ранний подъём. Шахта. Стены. Шёпот воды. Бесконечная, знакомая до тошноты ловушка.

Шум затих. Даже вечный шёпот в трубах на миг замер, будто затаив дыхание. В наступившей тишине звук прозвучал с абсолютной, леденящей ясностью.

Три отчётливых, не суетливых стука в дверь. Не костяшками пальцев по старому дереву. Металлический звук перстня по железу петли.

Я не знал, что уже через несколько часов, глубокой ночью, эта привычная, серая ловушка даст первую трещину. И в неё просунутся не пальцы судьбы, а пальцы в тонких, серых перчатках, с холодным, вежливым стуком в мою дверь. С предложением, от которого в условиях Бастиона нельзя было отказаться. Предложением, которое выглядело как контракт, а на деле было билетом в один конец в ад по имени Пальнора. И одновременно – единственной, призрачной дорогой к надежде, к шансу когда-нибудь вырваться из всех ловушек разом. Или умереть, пытаясь.

Стук в дверь вырвал меня из полудрёмы. Не три вежливых постукивания – два отрывистых, властных удара. Звук, не терпящий промедления. Древесина вскрикнула коротко и сухо.

Я вздрогнул всем телом, сел на койке. По спине пробежала знакомая волна адреналина – короткая, острая, как укол льда в основание черепа. Не страх. Бдительность. В Бастионе так стучали только стража или начальство. Простые люди будили друг друга голосом. Этот стук был приказом.

– Войдите.

Дверь, не скрипнув, отворилась. На пороге стояли двое. И сразу стало ясно – это не по поводу вчерашнего обвала. Воздух в комнату втянуло вместе с ними – холодный, чистый, пахнущий металлом и снегом снаружи, перебив затхлость моей каморки.

Первый – Йорген, начальник охраны Бастиона. Его я знал. Суровый, седой как лунь, со шрамом от клешни твари через всё лицо – от виска до угла челюсти. Шрам был не красным, а белым, блестящим, как фарфор, и тянул кожу в странную, неподвижную улыбку. Он не носил стандартную форму, а предпочитал поношенный, но безупречно начищенный кожаный доспех поверх зелёной, выцветшей от времени куртки. Его присутствие означало серьёзность, превышающую обычные шахтные разборки.

Но всё моё внимание притянул второй. Незнакомец. Женщина.

Лет пятидесяти, но выглядела на все шестьдесят – не от возраста, а от груза, от тяжести полномочий, которые висели на её плечах невидимым плащом. Высокая, прямая, как штык, в строгом тёмно-сером комбинезоне без единой нашивки, складки или пятна. Ткань была плотной, утилитарной, но сшитой безупречно.

Волосы, цвета стали с проседью, собраны в тугой, бескомпромиссный пучок на затылке. Лицо – узкое, с тонкими, плотно сжатыми губами и высокими, резкими скулами. Оно было лишено даже намёка на усталость или сочувствие. Оно напоминало не лицо, а отчётливо выполненный чертёж человека – всё на своих местах, всё функционально, всё для дела.

Но главное – глаза. Серые, холодные, как ледники Ульбранта в глубине зимы. Они осмотрели меня, мою каморку, жалкую койку и жестяную кружку на табуретке за одну секунду. Без осуждения, без интереса, без жалости. Как инженер осматривает механизм перед стресс-тестом, оценивая его пригодность к нагрузке.

– Кай, – кивнул Йорген. Его голос был хриплым, как всегда, но сегодня в нём не было привычной усталой грубости. Была официальная, отстранённая сдержанность. – Это советник Вейл. Из Центрального Совета по выживанию. Поговорить.

Я встал. Ноги сами выпрямились, спина автоматически расправилась. Кивнул в ответ. Правила вежливости в Бастионе были просты: с начальством – минимально, но достаточно, чтобы не сочли за дерзость. Сердце, только что успокоившееся после ночного кошмара, замерло в груди, а потом застучало глухо и тяжело.

ГЛАВА 3

Совет… они никогда не спускались в наш, шахтёрский сектор, в эти бараки, пропахшие потом и плесенью. Их мир – это укреплённое ядро Бастиона, портальная станция с её стерильным воздухом, архивы за стальными дверьми. Их визит, да ещё в таком составе, означал только одно: большую проблему. Или задачу, равносильную проблеме.

– Чем могу служить? – спросил я нейтрально, заставляя голос звучать ровно, беззвучно сглотнув комок в горле. Губы были сухими.

Вейл сделала шаг вперёд. Её движения были экономичными, лишёнными суеты, будто каждое мышечное сокращение было просчитано. Она несла с собой в комнату ауру тишины и давления, как перед грозой, когда воздух становится густым и трудно дышать.

– Твои отчёты по стабильности шахты и прогнозы обвалов впечатляют, Кай, – начала она. Голос был ровным, низким, без эмоциональной окраски. Чистый инструмент для передачи информации. – За последние два года – сорок семь предупреждений. Сорок три подтвердились с точностью выше девяноста процентов. В наших условиях это показатель, близкий к чуду. Это бесценно.

Я молчал, опустив взгляд куда-то в район её сапог. Кожа на них была чёрной, матовой, без царапин. Комплименты от Совета были опаснее любой критики. За ними всегда, неизбежно, следовало «но». И это «но» обычно стоило людям здоровья, рассудка или жизни.

– У Совета есть задача, – продолжила она, как бы подтверждая мою мысль. Слова падали чёткими, отмеренными порциями. – Очень опасная. Требуются люди с уникальными, нешаблонными навыками выживания и анализа обстановки. Такие как ты.

«Нешаблонными». Вежливый, канцелярский способ сказать «ненормальными», «не вписывающимися в строй». Маги и сенситивы, чьи дары слишком специфичны для фронтовой службы на стенах, но слишком ценны, чтобы просто выбрасывать за борт. Их использовали. Как расходный, но высокоточный инструмент.

– Какая задача? – спросил я, хотя ответ уже висел в воздухе.

«Опасная. Уникальные навыки». В голове щёлкнуло. Вариантов было не так много. Очень не много.

– Пальнора. Затонувший Пояс.

Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как свинец. Даже Йорген, казалось, затаил дыхание. Я почувствовал, как подошвы ступней холодеют, будто земля под Бастионом на миг превратилась в лёд и жар Пальноры.

Пальнора. Мир-катастрофа. Мир, где магия сходила с ума и убивала своих носителей, а земля пожирала всё живое. Туда отправляли либо добровольцев-смертников за безумные, баснословные деньги, либо приговорённых к высшей мере – в качестве каторги с призрачным шансом на помилование. Ни те, ни другие обычно не возвращались. Оттуда приходили только обрывочные, зашифрованные донесения да дикие слухи, которые шептались в самых тёмных углах портовых кабаков: о ядовитых туманах, съедающих лёгкие за три вдоха, о плотоядной растительности, которая копошится в темноте, о земле, которая дышит и шевелится под ногами, готовясь поглотить.

– Там есть объект, – голос Вейл, ровный и неумолимый, вернул меня в реальность барака, в жёсткий свет лампы. – Старая, докризисная исследовательская станция «Абисс-7». Данные, хранящиеся в её защищённых, возможно, нетронутых ядрах памяти, могут быть ключом к пониманию нашей… общей проблемы. К поиску способа бороться с мутацией на Ульбранте на фундаментальном уровне.

Она сделала небольшую, но значимую паузу, изучая мою реакцию. Я не подал виду, не дрогнул, но внутри всё сжалось в тугой, холодный, болезненный узел. Пальнора… это не просто очередная опасная вылазка за стену, на охоту или в разведку. Это другой мир. Портал. Выход за пределы этой планеты. И одновременно – шанс. Дикий, смертельный, но шанс.

– Почему я? – спросил, заставив слова выйти наружу. Голос прозвучал чуть хриплее, чем хотелось, будто пересохло в горле от того самого мысленного ядовитого тумана.

– Лучше тебя на Ульбранте нет, – просто, без пафоса, сказал Йорген, перехватывая инициативу. Его взгляд, из-под нависших седых бровей, говорил яснее слов: «Не умничай, парень. Ты и так всё прекрасно понял. Не заставляй нас это проговаривать». – Никто не чувствует воду так, как ты. И время есть, но в обрез. Окно для стабильного портала на Пальнору открывается через трое суток. Дольше ждать нельзя. Следующее – неизвестно когда.

– А если я откажусь?

Вейл не моргнула. Её серые, ледяные глаза впились в меня, будто пытаясь измерить глубину сопротивления.

– Тогда ты откажешься. Ты – вольный специалист, Кай. Работаешь по контракту с Бастионом, а не по призыву. Мы не можем тебя заставить. Угрожать, – она слегка, почти незаметно повернула голову в сторону Йоргена.

Тот, не меняясь в лице, извлёк из-за спины небольшой, но толстый кожаный мешочек, потёртый до блеска на углах, с тугой завязкой. Мешочек упал на единственный стол в комнате, рядом с моей койкой, с глухим, увесистым, многообещающим стуком. Звук был красноречивее любых угроз.

– Но мы можем предложить тебе контракт. Взгляни, – предложила женщина.

Йорген пододвинул мешочек ко мне по грубой поверхности стола, как будто подсовывая взрывчатку с часовым механизмом. Я медленно, чтобы руки не дрожали, развязал туго затянутый шнурок. Кожа была прохладной и гладкой на ощупь. Внутри, тускло поблёскивая в жёлтом свете одинокой лампы, лежали кредитные слитки. Не бумажные обязательства, не цифры на счётном кристалле. Настоящие, физические. Слитки из сплава серебра и искария, с вычеканенным гербом Совета Ульбранта – стилизованная гора, пронзённая молнией.

Я взял один. Холодный, тяжелый. От него пахло холодным огнём чеканки и озоном магической аутентификации – запах абсолютной, безличной ценности. Быстрым, отработанным движением я прикинул вес и чистоту по тому, как он лежит, по отзвуку металла.

Сумма была… немыслимой. За один такой слиток на Ульбранте можно было купить не просто дом, а целый небольшой особняк в элитном, самом безопасном секторе, у самого ядра Бастиона.

За весь мешочек – целый, хорошо укреплённый, самостоятельный анклав на десять семей. Или оплатить услуги лучших следопытов, архивных копателей и информаторов Семимирья на десятилетия вперёд. Или… наконец-то начать настоящие, не ограниченные стенами и скудными средствами, поиски. Рассылать запросы. Нанять специалистов. Купить доступ к закрытым базам данных.

– Это аванс, – голос Вейл, ровный и чёткий, вернул меня из мира головокружительных цифр и возможностей. – Десять процентов от общей суммы контракта. Остальное – по возвращении, после успешного выполнения миссии и передачи данных. Наличными или переводом на любой указанный тобой счёт в любой банковской системе Семимирья.

Она сделала паузу, давая цифрам врезаться в сознание. Потом продолжила, и следующая её фраза была выверена, взвешена и брошена как удар скальпеля – точный и безжалостный:

– Кроме того, тебе будет немедленно, по факту согласия, предоставлен временный, но полный статус полноправного специалиста Совета по чрезвычайным ситуациям Семимирья. Со всеми правами и, что важнее, с правом приоритетного, неограниченного доступа к межмировым архивным сводкам. Ко всем несекретным и части секретных данных, которые у нас есть. Включая отчёты о магических аномалиях, спонтанных портальных разрывах и неклассифицированных объектах за последние пятьдесят лет.

Она произнесла это ровно, без изменения интонации, будто зачитывала пункт из технического мануала. Но её взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в меня, не отпуская. Будто она знала. Будто она видела насквозь и прекрасно понимала, что для меня, для Кая, который пять лет рылся в обрывках слухов и платил гроши за клочки информации, значат эти слова.

У меня перехватило дыхание. На секунду мне показалось, будто я уже чувствую шершавую бумагу тех отчётов под пальцами, вижу строчки, набранные машинным шрифтом… В глазах поплыло, свет лампы расплылся в жёлтое пятно. В ушах зазвенело.

Деньги. Невероятные, меняющие жизнь деньги. И доступ. Прямой, законный доступ к архивам. К тем самым пыльным, засекреченным архивам, где могут лежать отчёты о магических аномалиях двадцатилетней давности, о спонтанных портальных разрывах на границах миров, о необъяснимых перемещениях объектов и живых существ. О том, куда в день Катаклизма на Верайне, или в любой другой проклятый день, могло выбросить подростка с Рестанга.

Это был не просто шанс. Это был единственный шанс. Вырваться с Ульбранта не просто физически, на один прыжок, а получить инструменты. Ресурсы. Легальные основания копать. Начать искать по-настоящему, не как беглый раб, а как специалист на важном задании.

Я опустил слиток обратно в мешочек. Металл мягко, но звонко звякнул о собратьев. Этот звук был похож на погребальный колокольчик, отбивающий такт новой, смертельно опасной жизни.

Я поднял глаза на Вейл. Её лицо было каменным. Ждать.

– Кто командир? – спросил я, и мой голос прозвучал чуждо, отстранённо.

– Инструктор Горн. Коренной пальнорец. Он возглавит группу на месте. Знает мир, как свои пять пальцев. Твоя задача – геориски и вода. Всё, что связано с подземными полостями, устойчивостью грунта, поиском источников. Его задача – чтобы вы все вернулись оттуда живыми. Или хотя бы с данными.

– Когда отправка?

– Послезавтра на рассвете. Эбайком доставят до портальной станции «Утёс». Оттуда – прыжок на Пальнору, на точку «Крепость». Группа уже формируется.

Я медленно кивнул, один раз. Раздумывать было не о чем. Всё было решено. Не из героизма или желания спасти Ульбрант. Не из долга перед Бастионом, который был мне лишь удобной, надёжной клеткой. Из холодного, чёткого, безжалостного расчёта. Из того самого шахтёрского и беглого прагматизма, которому научили меня годы в темноте и годы за стенами. Цена – моя жизнь, с высокой вероятностью смерти. Плата – всё, о чём я мог мечтать для поисков. Шанс – один из миллиона. Но это был шанс.

– Я согласен.

Вейл едва заметно кивнула – движение подбородком вниз ровно на сантиметр. Йорген хмыкнул, коротко и глухо – видимо, ожидал именно такого исхода с самого начала, как только мешочек стукнул по столу.

– Мешочек твой, – сказала Вейл. – Аванс не изымается, даже если передумаешь до вылета. Но если передумаешь после брифинга – статус аннулируется. Остальное снаряжение – броня, оружие, полевое оборудование – получишь на станции «Утёс». Явись завтра в штаб Совета, блок «Дельта», ровно в восемь утра для подробного брифинга. Не опаздывай.

Она сделала микропаузу, и её следующий взгляд стал абсолютно ледяным.

– Опоздание будет расценено как отказ. Чисто. Без вариантов. Как обрушение породы – или ты уже на безопасном расстоянии, или тебя нет.

Они развернулись – сначала Вейл, потом Йорген – и вышли, не оглядываясь. Дверь закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком замка.

Я остался один. Внезапная, абсолютная тишина после их ухода была оглушающей, давила на барабанные перепонки. Я прислушался, пытаясь ухватиться за что-то знакомое. Сквозь тонкие стены доносился привычный, ночной шум Бастиона: отдалённый, монотонный гул генераторов, сдавленный, пьяный смех из соседнего барака, скрип колёс патрульной телеги по булыжнику. И под всем этим, как вечный, назойливый фон – тихий, непрекращающийся шёпот и журчание воды в трубах отопления и водоснабжения. Он звучал теперь по-другому. Не как голос тюрьмы, монотонно сообщающий о её размерах. Как дорога. Как мощное, неостановимое течение, уходящее куда-то далеко, в другие миры, в другие реальности. Оно звало за собой.

Я снова стал инструментом. Но на этот раз дорогим. И на этот раз я сам взял себя в руки, чтобы вскрыть нужную мне дверь.

Взял мешочек со слитками. Он был холодным и невероятно, почти символически тяжёлым. Я сунул его под тонкий, продавленный матрац, почувствовав, как тот прогибается под весом металла, образуя неестественную выпуклость. Потом снова лёг на спину, уставившись в потолок, в ту самую, давно знакомую трещину-звезду. Она казалась теперь не просто дефектом штукатурки, а картой. Картой неизвестного мира, куда мне предстояло лететь.

Лиана. Я не знаю, где ты. Жива ли. Но теперь у меня есть билет. Билет в самый страшный, самый ядовитый ад, который только есть в Семимирье. И плата за проход. Самая высокая, какую только могли предложить. Я иду. Пусть даже мне придётся пройти через весь этот кошмар Пальноры, через её кислотные туманы и шевелящуюся землю. Чтобы найти дорогу. Чтобы получить ключи. Чтобы наконец-то начать искать тебя не вслепую, а с картой в руках.

Я зажмурился, но образы не ушли. Воду я чувствовал даже сейчас, сквозь камень, бетон и расстояние. Она текла где-то глубоко под Бастионом, в тёмных, неисследованных подземных морях, уходя в непознанные пласты. И я теперь знал – скоро я последую за ней. Не вниз, в глубины Ульбранта. А вовне. В бездну другого мира.

И где-то на самом краю сознания, слабее, чем шёпот труб, но упорно, против всех законов физики и магии, зазвучало далёкое, забытое эхо. Не воды. Того самого дикого, спонтанного разрыва между мирами у колодца на Рестанге. Оно было едва уловимым, как царапина на стекле реальности, как фантомная боль в ампутированной конечности. Но оно было. И теперь, когда я принял решение, словно снова схватил Лиану за руку у края колодца, это эхо стало чуть громче. Чуть навязчивее. Будто давно потерянная связь дрогнула, почувствовав, как я делаю шаг в бездну. Но на этот раз – намеренно.

Штаб пах старым деревом, металлом и пылью. Запах бюрократии, оказалось, был универсальным – он витал в воздухе даже в конце света, в сердце крепости, борющейся за выживание. Я вдыхал этот запах, стоя на пороге, и чувствовал, как он цепляется за одежду, въедается в лёгкие. Он был таким же густым и невыветриваемым, как запах сырой породы в шахте, только безвкусным и мёртвым. Воздух был густ не только от пыли – его наполнял гул организованного отчаяния.

На соседнем столе нагромоздились горы донесений в пёстрых папках, некоторые с тревожными красными пометками. В углу мерцал потухший экран какого-то прибора с паутиной трещин на стекле. Из-за притворённой двери в соседнее помещение доносился приглушённый, напряжённый разговор по рации, прерываемый треском помех: «…повторяю, патруль «Вепрь» на связь не вышел, разрешите выдвинуть…» Голос сорвался, был заглушён шипением. Хаос, приведённый к виду строгой, усталой необходимости.

Советник Вейл сидела за массивным дубовым столом, разложив перед собой карты. Свет от керосиновой лампы, стоящей на углу, дрожал, отбрасывая колышущиеся тени на бумагу и на её неподвижные, сухие руки. На одной карте – знакомые контуры Ульбранта с жёсткой чёткостью, как на хирургическом столе: пятна уцелевших анклавов. Вид с высоты, лишённый жизни, только геометрия выживания. На другой – бесформенное, тревожное пятно с готическим шрифтом: «ПАЛЬНОРА. ЗАТОНУВШИЙ ПОЯС». Карта была испещрена контурными линиями, значками, похожими на предупреждающие символы об радиации или биологической угрозе, и пометками от руки, которые уже успели выцвести, будто кровь на старом бинте.

Я позволил глазам скользнуть по этим пометкам. Они говорили больше, чем любые брифинги. «Здесь пропал отряд «Вепрь»» – и дата, всего три недели назад. «Кислотный туман, не проходим» – и жирная, яростная черта, перечёркивающая целый каньон. Рядом с другим значком, изображавшим пещеру, сломанный кончик карандаша вмёрз в бумагу, а чуть ниже растекалось бурое пятно, по консистенции и цвету напоминающее высохшую кровь или нечто худшее. Карта дышала историей, и каждая история здесь заканчивалась тире и молчанием.

Йоргена не было. Видимо, его часть работы – найти и склонить меня – была выполнена. Остальное лежало на столе и в холодных глазах женщины.

– Садись, Кай, – Вейл не подняла глаз от карт. Её пальцы, длинные и сухие, без единого кольца или украшения, водили по воображаемой линии, ведущей от условного знака портала вглубь «Пояса». Движение было точным, как у хирурга, намечающего разрез.

Я сел на стул напротив. Дерево скрипнуло подо мной, протестуя против веса и внезапного движения. Ожидание повисло в воздухе, густое, как туман над болотом, пронизанное тиканьем старых настенных часов где-то в углу.

– Твоя задача, – начала она наконец, ткнув указательным пальцем прямо в центр пятна Пальноры. Ноготь был коротко и ровно подстрижен, без цвета, – вести группу по этому сектору к координатам объекта «Абисс-7», – палец переместился к крошечному, почти невидимому значку, похожему на башню или буровую вышку. – Тебя не интересуют твари, плотоядные споры или погодные аномалии. Твоя цель – вода. Подземные потоки, уровень грунтовых вод, химический состав выбросов, стабильность породы под ногами. Ты предупреждаешь об опасности. Выбираешь путь. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я, и голос прозвучал глухо в этой тихой комнате.

Это была моя работа последние пять лет. Только масштаб другой. И цена ошибки – не потеря жилы или нескольких рабочих, а потеря всей группы, включая меня самого. На Пальноре, судя по слухам, не ошибались дважды. Там не было запасного выхода, убежища за стеной. Там была только земля под ногами и ядовитое небо над головой.

ГЛАВА 4

– Группа из десяти человек. Трое наших – лучшие скауты и стрелки из пограничных патрулей. Знают, как работать в паре с магом, как прикрывать и не мешать. Остальные – с Пальноры, во главе с Горном. Они знают местную фауну, всё про выживание и то, как не сойти с ума в их… экосистеме, – она произнесла последнее слово с лёгкой, ледяной усмешкой, не меняя выражения лица. – Ты – специалист по георискам. На тебя будут смотреть как на необходимую обузу, на лишний рот, который нужно кормить и охранять, – она наконец подняла на меня взгляд. Серые глаза были острыми, как скальпель, готовым вскрыть любую ложь, любой намёк на неуверенность. – Докажи, что ты больше, чем живой прибор. Докажи, что ты можешь думать, а не только слышать.

Она положила передо мной тонкую стопку бумаг в папке из синего, выцветшего картона. Документы. Формально – контракт на оказание услуг особой категории сложности и риска. Я пробежался глазами по пунктам, не особо вчитываясь. Сухой, удушливый юридический язык, пункты об обязательном страховании (смехотворная сумма, которая едва покроет стоимость похорон и уведомления родственников, которых у меня нет), об ответственности за утерю имущества Совета, о полной конфиденциальности на срок в пятьдесят лет…

И там, в середине, чёрным по белому, жирным шрифтом: «…при успешном завершении миссии и предоставлении всех данных Исполнителю присваивается статус полноправного сотрудника Службы чрезвычайных ситуаций Семимирья с постоянным уровнем доступа «Гамма-7» и соответствующими правами, включая, но не ограничиваясь…»

Дальше шёл список. Право на приоритетное жильё в любом анклаве Семимирья. Право на медицинское обслуживание высшего уровня. Право на доступ к закрытым архивам межмировых портальных регистраций, отчётам об аномальных явлениях, базам данных по неопознанным объектам и лицам. Уровень доступа «Гамма-7». Архивы. Межмировые базы. Ключ, который я пытался подобрать годами, лежал тут, среди скучных параграфов, пахнущих пылью и чернилами. Ключ от всех дверей, за которыми могла быть информация о Лиане.

– Подпиши, – сказала Вейл, протягивая массивную, холодную перьевую ручку с серебряным пером. Чернильница стояла рядом, чёрная и глубокая, как колодец в забытой деревне.

Я взял ручку. Деревянная рукоять была гладкой от тысяч таких же прикосновений, холодной и чужой. Холод металла на секунду слился в памяти с холодом ободок колодца на Рестанге, за который я цеплялся, создавая разрыв. В носу снова запахло озоном и страхом. Я подписал, не читая дальше, даже не глядя на итоговую сумму вознаграждения. Под этим именем. Снова убегая. Чернила легли на бумагу густо, впитались в волокна, оставив жирный, несмываемый, окончательный след. К. Хеллион.

Договор с дьяволом был скреплён. И в тот же миг в висках ударило – не звук, а его полная противоположность, беззвучный разрыв самой ткани мира. Сухой, рвущий пространство хлопок портала, что унёс нас с Лианой прочь от Рестанга. Запах озона и испуга. Подпись стала таким же прыжком в пустоту.

Мой жизненный путь теперь вёл через этот контракт прямо в адский пояс.

– Снаряжение получай на складе №3. Стандартный полевой набор плюс твоё спецоборудование. Всё, что сочтёшь нужным для работы. Сумма неограниченна, но вес – нет. Эбайки поднимут только необходимое. Вылет завтра на рассвете. Точку сбора сообщат за два часа, – она встала, её тень резко легла на карту Пальноры, накрыв злосчастный значок «Абисс-7». Жест давал понять, что разговор окончен.

– Вейл, – остановил её я, заставив себя произнести имя. Она обернулась, брови чуть приподняты в вопросе, но во взгляде не было удивления, будто она ждала этого. – Почему именно я? Вы сказали – лучший. Но на Ульбранте должны быть другие гидросенсоры. Хотя бы в других анклавах. Более опытные. Семьи которых Совет может… мотивировать.

Она пару секунд смотрела на меня, словно взвешивая на невидимых весах, сколько правды мне выдать, чтобы я не передумал, но и не возомнил о себе лишнего. Потом её губы, тонкие и бескровные, сложились в едва уловимую, абсолютно безрадостную складку, которая должна была изображать что-то вроде понимания.

– Другие есть. Не хуже. Иногда лучше. Но они… привязаны, – она произнесла слово с лёгким оттенком брезгливости. – Семьи, дети, долги, собственность, обязательства перед своими общинами. Их можно заставить. Но связанный человек думает о связях. Он оглядывается. Он берёт лишние риски, чтобы вернуться, или, наоборот, недорискует, боясь не вернуться.

Она сделала паузу, давая мне осознать. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моей поношенной куртке, задержался на пустых, ничем не примечательных руках.

– Ты, Кай, ни к чему не привязан. У тебя здесь нет семьи. Нет дома, кроме барака. Нет долгов, кроме этого контракта. У тебя даже воспоминания, судя по всему, слишком остры, чтобы быть уютными. Ты не хранишь прошлое. Ты просто… есть. И ты очень, очень хочешь улететь с Ульбранта. Это делает тебя предсказуемым. Рассчитываемым. Идеальной пустотой, которую можно наполнить одной-единственной целью. В данной ситуации – идеальным инструментом.

Она вышла, не дожидаясь ответа, оставив дверь приоткрытой. Я остался наедине с картами, на которых было нарисовано моё возможное будущее. Или могила.

Её слова висели в тяжёлом, пыльном воздухе: «Ни к чему не привязан». Это была правда, высказанная вслух, и от этого она стала ещё острее. Бастион был не домом, а укрытием, каменным коконом. Люди вокруг – не семьёй, а соседями по осаде, чужими тенями в коридорах.

Всё, что держало меня здесь – стены да непрерывный, навязчивый шёпот воды в трубах. И теперь я менял одни стены на другие, а один шёпот – на иной, ядовитый и незнакомый. Шаг вперёд был шагом в пустоту. Но в пустоте, как я теперь понимал, и была моя сила.

Склад №3 оказался полуразрушенным ангаром на самом краю лётного поля, подпертым с одной стороны грудами мешков с песком, будто его пытались удержать от окончательного развала. Крыша проседала, сквозь щиты проглядывали клочки грязного пасмурного неба. Внутри царил организованный хаос, пахший оружием, кожей, машинным маслом, пылью и сухим, пресным запахом концентратов.

Стеллажи, гнущиеся под тяжестью ящиков, стопки термоодеял, свёрнутых в тугие рулоны, бочки с непонятной маркировкой. И одинокий кладовщик – сутулый мужчина лет пятидесяти с одним глазом (второй прикрыт чёрной кожаной повязкой), в промасленном, выцветшем до неопределённого серого цвета комбинезоне. Он что-то ковырял отвёрткой в разобранном механизме на столе, не глядя на вход.

– Кай? – хрипло спросил он, услышав шаги, и лишь боком взглянул на планшет на потрёпанном клипборде, приколотый к стене. – Гидромант? Бери по списку, что положено. Что-то особенное, нестандартное – спрашивай. Но без фанатизма, парень. Мы тут не в магазине для искателей приключений.

«Особенное». У меня был свой, выстраданный набор инструментов. Не магических – практических, продление рук для моего дара. Я собирал его годами, по крупицам, меняя, дополняя, оттачивая до совершенства.

– Мне нужен прочный рюкзак с наружным каркасом. Не магический стабилизатор, сломается в зоне подавления, обычный, кожаный или плотный брезент. Водонепроницаемые мешки, с закаткой, не на застёжках. Пятьсот метров тонкой, но крепкой верёвки, капроновой, на разрыв не меньше двухсот кило. Два стальных карабина с муфтой. Молоток геолога, не тяжёлый, с длинной рукоятью. Набор щупов разной длины – вот таких, – я набросал на клочке обёрточной бумаги знакомые мне размеры, от полуметра для поверхностного зондирования до двух – для глубоких трещин. – И компас. Не магнитный, он там с ума сойдёт. Гироскопический, если есть.

Кладовщик покосился на список, потом на меня, прищурив единственный глаз, в котором мелькнула искорка чего-то вроде профессионального интереса.

– Щупы найду, благо народ тут разный бывает, любители поковыряться в земле. Компас гироскопический – одна штука в запасе, для особых поручений, с инерциальной подвеской. Тебе пойдёт, если не разобьёшь, – он хрипло хохотнул, глядя куда-то поверх моего плеча, в темноту ангара. – Эх, и везёт же вам, магам. Сходил на прогулку в ад, вернулся – и тебе уже и статус, и пайка убойная, и девки из «Увеселений» смотрят иначе. А мы тут, простые, с этими тварями у своих же стен воюем. В прошлом месяце парнишку одного принесли… Молодого совсем… укус симбиота пропустили, думали, царапина. Так он, бедолага, своих же на КПП чуть не порешил. Открыть пытался. Пришлось… утилизировать.

Он махнул рукой, и в жесте была усталая, привычная горечь.

– Бери давай, не задерживай. Возвращайся – расскажешь, как там наше старое добро показало себя. Я б послушал. А то тут одно и то же: стены, твари, паёк. Остальное – вот в тех стеллажах, в дальнем углу. Комплектуйся сам, на глаз. Вес – не больше сорока килограмм на человека, включая личное оружие, паёк и воду. Эбайк не тяжеловоз, чтоб всю кладовку к порталу тащить. Сорок – и ни грамма больше. Удачи, парень. Возвращайся – расскажешь, как там наше старое добро показало себя.

Я кивнул и направился в указанный угол, пробираясь между штабелями ящиков. Оружие… я взял компактный, складной арбалет с полимерной ложей и двадцатью болтами с разными наконечниками в отдельном тубусе (бронебойные с твёрдосплавным сердечником, расщепляющиеся с зазубринами, два сигнальных). Тихо, точно, не зависит от погоды, влажности и магических помех, которые на Пальноре, по слухам, могли отключить любой заряд. И длинный, тяжёлый нож в ножнах на бедро – больше как инструмент для рубки веток, копания и разделки, чем оружие ближнего боя.

Для ближнего боя у меня были кулаки. И камень под ногами. Если доживу.

Паёк взял на три недели, с запасом в полторы. Сухие концентраты в вакуумной упаковке, энергетические батончики с орехами и сухофруктами, брикетированный чай.

Одежду – термостойкий комплект из плотной, пропитанной специальным составом ткани, цвета грязи и пепла, два сменных белья из мягкой, впитывающей влагу материи.

Аптечку стандартную, но добавил побольше антисептика в спреях, стерильных бинтов, стимуляторов сердечной деятельности и мощного, неопиоидного обезболивающего в шприц-тюбиках.

Потом нашёл свой инструментарий, сложенный в отдельный, запылённый ящик.

Щупы. Шесть стержней из чёрного, плотного сланца разной длины, отполированных временем и моими же руками до состояния зеркала, холодные на ощупь даже в тепле. Их я привёз с собой ещё с Рестанга, спрятав в подкладке плаща при побеге, обмотав тряпьём. Они были моим первым, самым простым и верным инструментом, проводником между моим даром и миром, мостами, по которым шёпот воды доходил до сознания. Теперь они выглядели древними, почти ритуальными реликвиями на фоне суровой, утилитарной маготехники Ульбранта, странными и немного жуткими.

Гироскопический компас оказался тяжёлой, кряжистой штуковиной в прочном алюминиевом корпусе с толстым, небьющимся стеклом. Он показывал не на северный магнитный полюс, а на отклонение от исходной, зафиксированной точки. В лабиринтах под землёй, в пещерах и каньонах, где магнетизм мог сбиться, исказиться или его не было вовсе, эта стрелка, живущая по законам инерции, спасёт жизнь. Если, конечно, не разобьётся при падении.

Я упаковал всё в новый, пахнущий кожей, смолой и новизной рюкзак с алюминиевым каркасом, с множеством лямок и креплений. Он сидел на плечах непривычно, но прочно, распределяя вес по спине и бёдрам. Сорок килограмм… я уложился в тридцать пять, тщательно взвешивая каждый предмет на ручных весах.

Остальное место занял НЗ – ещё один, сверхкомпактный паёк на неделю, плоский баллон с чистой водой, запасные шерстяные носки, пара перчаток, кремень, огниво, моток рыболовной лески с крючками. Мелочи, о которых узнаёшь только после первой серьёзной вылазки за стену, когда понимаешь, что сухая пара носков или возможность развести огонь без магии ценнее любого золотого слитка.

Кладовщик взвесил рюкзак на ржавых, но точных безменах, повешенных на балке, кивнул одобрительно.

– Тридцать семь. Молодец, не стал тащить всякую хрень. Готово. Завтра в пять утра, ясное дело, здесь, у ангара. Водители будут. Опоздаешь хоть на минуту – эбайки улетят без тебя. Им окно грузового портала ждать не положено, оно открывается по расписанию звёзд, а не по нашему хотению.

Вот и всё…

Я вышел закинув рюкзак на одно плечо. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, искажённые, багровые тени от ангаров, вышек с прожекторами и ржавых остовов неисправной маготехники. Воздух стал холоднее, резче.

Где-то вдалеке, за стеной, на самой границе слышимости, проскрежетала тварь. Одинокий, тоскливый, протяжный звук, не похожий ни на волчий вой, ни на рык медведя, ни на что известное.

Здесь, внутри, в этот предвечерний час было тихо. Слишком тихо. Тишина напряжённого ожидания, когда сгущаются сумерки и твари за стеной, в лесах и полях, просыпаются, становятся активнее, голоднее. Хотя по мне это людям всё так воспринимают. Просто ночью страшнее. Видимость хуже, звуки громче…

На этот раз пошёл не в барак, не к столовой. Я поднялся по узкой, крутой лестнице на северную стену Бастиона, на смотровую площадку у одной из сторожевых башен, где обычно дежурили двое стрелков. Они кивнули мне, узнав, но не заговорили. Оттуда открывался вид на кусок «дикой» земли – поле, поросшее жёсткой бурой, пожухлой травой, а дальше, у горизонта, – тёмная стена леса. Зелёного, густого, живого. И смертельно опасного.

Воздух здесь, наверху, был чистым, холодным, колючим, пахнущим снегом с далёких гор. Таким, каким я впервые вдохнул его шесть лет назад, вывалившись из контрабандистского портала в придорожную канаву у стен ещё строящегося, тогда ещё просто «Укрепрайона №7».

Воспоминание нахлынуло, резкое и ясное, будто это было вчера.

Тогда Ульбрант был другим. Спокойным, почти идиллическим, миром, где можно было дышать полной грудью, не оглядываясь на тени. Я выбрался из канавы, отряхнул потрёпанную дорожную одежду, ощупал себя – цел. В кармане – жалкие гроши, которые удалось урвать перед побегом, несколько мелких монет Рестанга. Сокровище, все сбережения и вещи я сунул в руки сестре перед тем как отправил её в неизвестность. Зато со мной были щупы, твёрдые и надёжные, они лежали за пазухой.

Первые дни я провёл в ближайшем городке, в дешёвой ночлежке, искал любую работу. Моя магия была слишком специфична для случайных подработок – разгрузки барж или ремонта крыш. Но я знал, что гидроманты, даже примитивные, всегда нужны в геологоразведке, в поиске источников для новых поселений, которые тогда росли как грибы. Пошёл в контору, занимавшуюся как раз этим.

Меня взяли без лишних вопросов, почти без разговоров. Никто не спросил документы, происхождение. Посмотрели на мои руки (уже тогда в мозолях и царапинах), на странные щупы, дали простой, примитивный тест – найти воду на пустом, каменистом, на первый взгляд абсолютно сухом участке за городом.

Я тогда вышел на поле, воткнул щуп, прислушался. И нашёл. И не просто нашёл – сказал, на какой глубине, какой примерный объём в час и даже примерную минерализацию – горьковатую, с железом. Меня взяли в полевую партию, выдали аванс и кинули в дальний рейд на север.

Жизнь, странно сказать, наладилась. Платили хорошо, честно. Я снял маленькую, но чистую комнату в доме у пожилой пары, потерявшей сына на рудниках. Они смотрели на меня с тихой грустью и кормили обедами. Купил нормальную, прочную одежду, инструменты получше – настоящий геологический молоток, рулетку, блокнот. Начал потихоньку узнавать мир, его обычаи, его непривычную простоту.

Ульбрант был… приятным. Доброжелательным. Здесь не делили на виртонгов, людей-магов и скот. Здесь делили на тех, кто работает, и тех, кто платит. На тех, кто может что-то сделать, и на тех, кто пользуется результатами. Я был из первых, и это давало чувство странной, непривычной, почти головокружительной свободы. Я мог идти куда хочу (в разумных пределах), говорить что думаю (если это не касалось начальства), тратить деньги на что угодно. После Рестанга это было как глоток чистого воздуха после угарного подвала.

ГЛАВА 5

Идиллия длилась месяцами. Я помню один день, незадолго до конца. Возвращался с полевых работ раньше, солнце ещё было высоко. На базарной площади купил у старушки связку только что сорванных, тёплых от солнца ягод. Они лопались во рту, сладкие и терпкие, сок тек по пальцам. Дети бегали вокруг фонтана, смеясь. Кто-то играл на струнном инструменте под раскидистым деревом. Воздух пах пылью, зеленью и обещанием простого, понятного завтра.

Я стоял, жевал ягоды и чувствовал, как что-то в груди, долго сжатое в комок, начинает потихоньку расправляться. Может, здесь можно пустить корни. Может, здесь можно начать искать Лиану не как беглец, а как свободный человек с деньгами и связями.

Помню подслушал разговор в таверне – двое учёных в дорогих плащах говорили о странных сигналах с какого-то исследовательского комплекса на севере, о сбоях в портальной сети. Это было похоже на аномалию. На то, за что могли платить хорошие деньги специалисту по воде и земле. Я уже строил планы, как нанять через знакомых следопыта, может, даже купить доступ к архивным справкам через чёрный рынок информации… А через неделю этой почти совершенной жизни… всё закончилось. Начался Катаклизм. И моя новая жизнь рухнула вместе с городами, фонтанами и надеждами в непроглядную темную задницу. Иных слов для описнаия этого нет.

А ещё были мысли о деде. О том, что я натворил, сбежав. Я не видел его казни, не слышал криков. Но через пару месяцев после прибытия, в одной из грязных, шумных таверн услышал разговор двух таких же как и я беглецов с Рестанга. Они сидели в углу, пили крепкий, пахнущий травами ликёр и говорили, растягивая гласные, думая, что их никто не поймёт среди гвалта.

– …род Хеллионов, слышал? Полностью вычистили. От мала до велика.

– За что такая немилость? Старик что, в политику полез?

– Какая там политика. Старик, глава рода, что-то там устроил с контрактами. Попытку сорвать сделку с Домом Вернот… Вскрылось. Скандал на весь Совет. Его, всех родственников, даже дальних, седьмую воду на киселе – на плаху, без суда, по упрощёнке. Имущество конфисковали в казну. Чтобы другим неповадно было нарушать субординацию и обманывать власть.

Я сидел в тени, за следующим столом. Слова ударили, как обухом. В ушах зазвенело, а во рту вдруг стало сухо и горько, будто я наглотался песка. Я сжимал кружку с плохим, кислым пивом так, что пальцы побелели и костяшки выступили наружу, но не чувствовал ни дерева, ни холода. Хеллион. Это девичья фамилия моей матери. И деда.

Он забрал нас на якобы воспитание. Маме, проявившей магический дар и не успевшей поступить в академию до совершеннолетия, по закону вменили обязанность предоставить своё тело для зачатия виртонгу. Ритуал – половой акт. Чужак. Не отец, всего лишь имя в приказе. После родов – мать должны были выдать замуж, а ребёнка, одного мальчика, отдать Дому для которого производили зачатие.

Но получились мы.

Двойня. Мальчик и девочка. Брак. Нарушение кода. Неслыханно! Мать, как источник сбоя, стерилизовали сразу. А нас… нас, бракованный генетический материал, в «милость» отдали её дяде. Моему деду. Наблюдать. И если что не так – истребить.

Мы росли под надзором. Не дети. Живой залог благ, или смертный приговор в его собственном доме.

А потом мы сбежали. Покинули Рестанг. Это – табу. Наказание – казнь. Тебя не будут искать. Ты отрезанный ломоть за пределами мира. Казнят весь род. Под корень. Чтоб и памяти не осталось. В назидание.

Его казнили не за аферы. Его казнили за нас. За то, что мы, его подопечные, посмели нарушить закон. Благо другой родни уже не было.

Значит, и имя сестры теперь в списках мёртвых. Лиана умерла для всех, ещё до того, как я её потерял. Остался искать её только я. Такой же призрак.

Я не чувствовал ни радости, ни печали, ни торжества справедливости. Только холодную, тяжёлую, как свинец, пустоту в груди, как ту, что сейчас висела надо мной на стене Бастиона, глядя на угасающий день.

Я не спас Лиану. Я, возможно, отправил её в неизвестность, на верную гибель. Я уничтожил всё, что осталось от нашей семьи, пусть и гнилой, пусть и лживой. Я был один. Абсолютно, безоговорочно, навсегда один.

И теперь, стоя на этой стене и глядя на багровеющий горизонт, я понимал – это одиночество, эта пустота и были моим единственным активом, моей силой. Ни семьи, которую нужно защищать. Ни долгов, которые нужно отдавать. Ни собственности, которую нужно хранить. Только я, мой дар, вина, которая гнала меня вперёд, как бич, и странный, давний шёпот эха того разрыва у колодца, который с некоторых пор стал чуть слышнее, навязчивее, будто настраивался на моё решение. Будто проклятое место звало меня обратно, или вперёд – к другому такому же месту.

Внизу, у ангара, зажглись огни – тусклые, красные точки ходовых огней. Не эбайков, а обычных грузовиков. Сами эбайки – их было три – стояли в стороне, накрытые брезентом. С виду они напоминали нечто типа мотоцикла с картинок о далеком мире Терры – лёгкий каркас из тёмного металла, два огромных, загнутых назад стабилизатора, колёса, сложная система магических рун, вытравленных прямо на раме.

Говорили, это были экспериментальные модели, найденные в заброшенных военных ангарах ещё до Катаклизма. Они летали, а не ехали, за счёт магии левитации и миниатюрных импульсных двигателей на магической тяге. Не самое надёжное средство, но для быстрых перебросок через опасную местность – незаменимое. Механики снимали брезент, проверяли рунные цепи, заливали в баки густое, пахнущее мёдом и металлом магическое топливо.

Завтра я сяду на один из них. И эта стена, этот Бастион, весь Ульбрант с его зеленью, опасностями и скудной безопасностью вскоре останутся позади. Навсегда. Либо я вернусь сюда другим человеком, с ключами в руках, либо не вернусь вовсе. Здесь меня действительно ничто не держит.

Я спустился со стены, чувствуя, как каменные ступени холодят подошвы. Вместо того чтобы идти в барак, я свернул в сторону жилого сектора, к центру. К «Дому Увеселений». Меня туда звали не раз, особенно после удачных вылазок, когда в кармане звенели монеты. Шахтёры, стрелки, торговцы – все туда ходили. Я всегда отказывался. Казалось, что тратить время и деньги на тусклый свет, громкую музыку и дешёвый алкоголь – глупость.

А ещё там были женщины. К ним у меня после Рестанга и нашей жизни в уединении выработалось стойкое, почти физическое отторжение. Но сегодня… сегодня было другое. Перед прыжком в бездну хотелось в первый и последний раз ткнуть пальцем в это гнилое, живое, вонючее человеческое гнездо. Убедиться, что я не жалею о том, что покидаю и его тоже.

«Дом» оказался большим, одноэтажным, сколоченным из грубых досок зданием, из щелей которого лился громкий, дребезжащий звук музыки – что-то с мощным ритмом и визгливыми струнами. Воздух вокруг пах перегаром, потом и дешёвыми духами. Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Шум ударил по ушам. Полумрак, прокуренный до сизого марева. Барная стойка, за которой суетился толстый, лысый мужик. Несколько столов, за ними люди – кто-то пил, кто-то играл в кости, кто-то громко спорил. В углу, на крошечной, подсвеченной тусклым светом сцене, девушка в блёстках и перьях монотонно крутилась вокруг шеста, её лицо было пустым, как маска, с приклеенной, застывшей улыбкой. Всё это было убого, грязно и безнадёжно.

Мой дар, вечное проклятие чуткого слуха, выхватывал из какофонии отдельные звуки: хлюпающий звук пьяного поцелуя за бархатной занавеской, всхлип, быстро подавленный, откуда-то из-за кулис, надсадный, разрывающий лёгкие кашель старого курильщика в углу. Не просто шум. Симфония отчаяния, которую я буквально слышал.

Я подошёл к бару, заказал крепкий самогон, без закуски. Бармен, не глядя, налил из грязной бутылки в запотевшую кружку. Я присел на свободный табурет у стены, отхлебнул. Жидкость обожгла горло, ударила в голову. Я сидел и смотрел. Смотрел, как люди смеются слишком громко, как они хватают друг друга за плечи, как пытаются ухватить кусок иллюзорного счастья в этой помойной яме. Ничего общего с изысканными развлечениями картэнской аристократии или даже с грубыми, но осмысленными ритуалами Рестанга. Это была просто… животная попытка забыться.

Ко мне подсела девушка. Рыжая, как Лиана. Я сразу внутренне сжался.

– Скучно один, красавчик? – прошептала она, пытаясь обнять за плечо.

– Отвали, – сказал я тихо, но так, что она отпрянула, будто её толкнули.

Она скривилась и ушла, бросив через плечо: «Сам дурак».

Я допил самогон, поставил кружку. В голове гудело, но не от опьянения, а от диссонанса. Я ожидал… не знаю чего. Какого-то озарения. Прощания с человеческим. А увидел просто ещё одну клетку, ещё более тесную. Люди там за стенами умирали от тварей. А здесь, внутри, они умирали от скуки и отчаяния, даже не замечая этого.

Я встал и пошёл к выходу. У самой двери кто-то сильно раскашлялся – пьяный детина в рваной куртке. Он пошатнулся и упал прямо передо мной, выронив из каркаса небольшой, тёмный камень. Камень покатился, остановился у моей ноги. Я наклонился, поднял его автоматически. Он был гладким, тёплым, с едва заметным внутренним свечением – дешёвый амулет удачи, массового производства. Детина лежал и храпел, не обращая ни на кого внимания.

Повертел камень в пальцах, потом просто положил его обратно в карман бесчувственного владельца. Удача. Смешное понятие. А чужого мне не надо.

Вышел на улицу. Ночной воздух после духоты «Дома» показался чистейшим, почти целебным. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие очищаются от чада, табака и фальши. Никакого прощания не получилось. Получилось лишь подтверждение – я был чужим здесь. Всегда был. И это было нормально.

Я пошёл к себе, в барак. Внутри было пусто и тихо – соседи ещё на вечерней смене или в столовой, но кто-то тут был, глухо говорили за стеной. Я зашёл в свою каморку, сел на койку, скинул рюкзак. Достал из-под тонкого, продавленного матраца тот самый кожаный мешочек. Развязал шнурок, высыпал один слиток на ладонь.

Он был холодным, неожиданно тяжёлым, почти враждебным в своей материальности, в своей однозначной ценности. На нём был вычеканен герб Совета Ульбранта – гора и молния. Символ мира, который выстоял, который сломался, но не пал. Мира, который стал для меня удобной, надёжной клеткой на шесть долгих лет. Я взвесил слиток на ладони. Это была не плата. Это был якорь, который я брал с собой в бурю. Не чтобы удержаться, а чтобы знать – если выбросит на берег, было чем начать всё с нуля. В очередной раз.

Я уберу эти слитки в самый глубинный, потайной, прошитый металлической нитью карман рюкзака. Вес превысить не должен. Пусть будет. На чёрный день. На поиски. Эти деньги были не наградой, не платой за риск. Они были авансом за мою жизнь, выданным вперед. И я собирался этот аванс отработать. Не для Совета, не для Ульбранта. Для себя. Чтобы купить себе не свободу от стен – возможность. Возможность найти один-единственный потерянный голос в бесконечном, равнодушном шёпоте воды вселенной.

Я лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза, положив руку на боковой карман рюкзака, где теперь лежали слитки. Засыпая, в промежутке между явью и сном, я снова услышал шёпот. Но на этот раз это был не голос подземных вод Ульбранта, не гул труб. Это было что-то другое. Давнее. Глубокое. Эхо того самого дикого, спонтанного разрыва у колодца на Рестанге, который я создал в панике и отчаянии. Оно звучало тихо-тихо, будто из другого конца тёмной, бесконечной вселенной, сквозь толщу миров и лет.

Этот шёпот был знаком. Он звучал в такт моему собственному сердцебиению в самые тихие ночи. Раньше я думал, это эхо моего дара, память воды о том колодце. Теперь, в преддверии ухода с Пальноры, он звучал иначе – не воспоминанием, а зовом. Как будто та трещина в реальности не закрылась, а лишь протянула нить через миры, и теперь другой её конец лежал там, куда я направлялся. И на том конце кто-то… или что-то… тоже прислушивалось.

И в нём, едва уловимо, чудился знакомый, почти забытый оттенок вибрации. Оттенок… зелени, живой, сочной листвы, чего-то застывшего, спящего и ждущего своего часа в кромешной тьме.

Я не знал, что это. Не понимал. Может, это была просто галлюцинация уставшего мозга. Но я знал одно: теперь у меня есть шанс это выяснить. Добраться до источников странных сигналов, прочитать архивы, нанять специалистов. Ценой, которую я был готов заплатить. Ценой похода в ад.

Ангар на рассвете гудел, как гигантский, заражённый железной лихорадкой улей. Механики в промасленных, засаленных комбинезонах сновали вокруг девяти эбайков, теперь полностью расконсервированных.

Лёгкие, ажурные машины на низких подставках действительно напоминали мотоциклы с картинок. Два длинных, изогнутых назад стабилизатора из матово-чёрного металла, сиденье, руль, рама, покрытая причудливыми, мерцающими в полумраке руническими цепями. От них пахло озоном и статикой. Воздух вибрировал от низкого, нарастающего гула, исходящего не от двигателя, а от самой рамы – магия левитации набирала силу.

Я стоял в стороне, прислонившись спиной к ящику с запасными частями, и наблюдал за сбором группы. Нас было десять человек, не считая пилотов. И уже с первого взгляда, с первой позы, было видно, кто есть кто, из какого теста слеплен.

Трое ульбрантцев выделялись сразу. Жёсткие, подтянутые, с привычным, немного отстранённым взглядом людей, которые слишком часто смотрели в лицо смерти и научились не моргать, не отводить глаз. Их движения были плавными, экономными.

Старший – Марк, рослый, широкоплечий брюнет со свежим, розовым шрамом на скуле, похожим на след от когтя какой-то твари. Он кивнул мне сухо, без интереса, оценивающе скользнув взглядом по моему рюкзаку, по торчащим из-за плеча щупам, по арбалету на бедро.

Я был не вояка, не стрелок. Я был «спец». Лишний, хрупкий, непонятный груз в их чёткой, военной картине мира. Его подчинённый, молодой, вертлявый стрелок, уже успел буркнуть что-то насчёт «хлама» и «учёных крыс», но Марк его резко, беззвучным жестом осадил, даже не повернув головы. Но парень не унимался.

– Лис, его голова на кону первая, если в чём-то просчитается, – отрезал Марк тихо, но так, что слова прозвучали ясно, как команда. – Молчи и делай своё дело. Прикрывать его – твоя задача. Мы и так сразу в ад прыгнем всей ордой.

Сразу? Всей?

Выходит, финальный сбор будет не на выходе на Пальноре, а тут? На Ульбранте? Значит, там всё совсем плохо… И во что я вписался?

Тем временем подошли ещё несколько человек.

Явно – пальнорцы. Их было шестеро. И они были… другими. Не по виду – походная одежда из прочной, немаркой ткани, оружие разнокалиберное, но явно пристрелянное, всё как у всех. По тому, как они стояли. Не стойка «смирно», не поза готовности. Поза. Расслабленная, почти небрежная, чуть сутулая, но в любой миллисекунду готовая взорваться движением, как сжатая до предела стальная пружина.

Их глаза не сосредотачивались на одной точке, не следили за начальством. Они постоянно, бесшумно сканировали пространство, тени в углах ангара, друг друга, нас, новичков.

Эти люди выживали не за стенами, а среди самого хаоса. Хаос был их домом на протяжении нескольких десятилетий, и они знали каждый его закоулок. До поры до времени. Однако что-то выгнало их из родного мира.

Их вёл тот самый Горн. Я узнал его сразу, хотя никогда не видел прежде и не слышал описаний. Просто понял. Невысокий, коренастый, приземистый, с телом, собранным из сухожилий, жил и чистого, каменного упрямства, будто вытесанным из базальта. Лицо обветренное, потрескавшееся, с сетью мелких, глубоких морщин и шрамов, которые не портили, а дополняли его, как годовые кольца на древнем дубе.

Глаза – цвета мокрого речного булыжника, серо-зелёные, непрозрачные, ничего не отражающие. Он негромко, отрывисто разговаривал с одним из своих, не повышая голоса, но каждый его жест, поворот головы, взгляд был чёток, ясен и моментально понимаем подчинёнными. Это был непререкаемый авторитет, выкованный не званием на погонах, а опытом, выживанием и, вероятно, спасёнными благодаря ему жизнями.

Он почувствовал мой пристальный взгляд и повернул голову, будто его тронули за плечо. Наши глаза встретились на секунду. В его взгляде не было ни оценки, ни презрения, ни любопытства. Была простая констатация факта: «А, гидромант. Инструмент. Посмотрим, насколько полезный, насколько хрупкий». Он кивнул едва заметно, движением подбородка вниз, и мгновенно вернулся к разговору, вычеркнув меня из поля внимания.

ГЛАВА 6

Ко мне подошёл один из пальнорцев – не Горн. Худощавый, жилистый, с умными, шустро бегающими, как у горной птицы, глазами и лёгкой, ехидной ухмылкой на лице. Казалось он знал какую-то грязную шутку, которую пока не время рассказывать окружающим.

– Слышал, ты водяной, – сказал он с лёгким, растягивающим слова, певучим акцентом, который я никогда не слышал – ни на Рестанге, ни на Ульбранте.

– Гидромант, – поправил я автоматически, чувствуя, как этот термин звучит здесь, среди этой суровой реальности, излишне наукообразно.

– Ну да, да. Всяко лучше, чем «мокрый», – ухмыльнулся он. – А я Келлан. Следопыт, глаза и уши.

Он оглядел мои щупы, торчащие из-за плеча, как копья.

– А это что за палки? Удочки для ловли Пальнорских протухших угрей в кислотных лужах? Не советую, мясо ядовитое, даже после вымачивания.

– Щупы. Чувствую через них вибрацию. Что под землёй. Пустоты, вода, движение.

– Ух ты, – беззлобно, но с явным интересом покрутил он пальцем у подбородка. – Магия через палку. У нас свой каменщик есть, тоже из ваших, пришлых. В смысле с Ульбранта. Тарэн. Он землю чувствует. Прямо кожей, ступнями. Говорит, камень ему шепчет. Вы, наверное, поладите. Два слухача. Или передерётесь, кому что важнее – вода или камень. Вам решать.

Я внутренне насторожился. Геомант? Значит, я не единственный «слухач», не единственный живой прибор в группе. Зачем тогда два? Для перекрёстной проверки? Или один – запасной, на случай если первый сломается, не выдержит, сойдёт с ума?

Вопрос повис в воздухе, острый и неприятный, но задавать его Келлану, этому хитрому следопыту, не имело смысла. Он явно получал садистское удовольствие от того, что держал меня в лёгком недоумении, подбрасывая информацию по кусочкам.

Раздалась команда Горна, короткая, резкая, как выстрел, перекрывающая нарастающий гул магических цепей и голоса:

– Группа, построиться! Тишина!

Мы выстроились перед ним в две неровные шеренги. Пальнорцы – чётко, мгновенно, молча, как по отточенной годами линейке, заняли правый фланг. Ульбрантцы – с лёгкой, но отточенной небрежностью профессионалов, знающих себе цену, встали слева. Я, после секунды замешательства, встал с краю, между мирами, не принадлежа ни тем, ни другим. Я был третьим лишним.

Горн обвёл нас медленным, тяжёлым взглядом, будто вбивая каждого в память. Его голос, низкий, хриплый, прорезал воздух, не нужно было напрягаться, чтобы его услышать даже над гулом.

– Кратко. Цель – объект «Абисс-7» в секторе «Дельта» Затонувшего Пояса Пальноры. Картэнская научная группа присоединится к нам на портальной станции «Утёс». Мы обеспечиваем их безопасность и прохождение до объекта и обратно. Гидромант Кай и геомант Тарэн – наши глаза под ногами. Их слово по их части – закон. Оспариваете, считаете, что они ошибаются – можете остаться здесь и до конца дней чистить сортиры. Понятно?

Он сделал паузу, дав холодным, жёстким словам впитаться, осесть в сознании. Во внезапно наступившей тишине ангара едва различимо гудели только магические контуры эбайков, и этот звук казался теперь отсчётом времени.

– Пальнора не Ульбрант. Там нет чётких правил, уставов, расписаний. Особенно теперь. Там есть угрозы, которые мы знаем, и те, о которых не знаем. Которые узнаем, только когда они вцепятся нам в глотку. Дисциплина. Абсолютное внимание. Взаимовыручка, даже если терпеть не можете соседа. Без этого – вы мертвы. Вы – балласт, нагрузка для других. А мёртвый груз на Пальноре сбрасывают, чтобы спасти живых. Вопросы?

Вопросов не было. Все и так всё прекрасно поняли. Понимал и я. Меня только что официально, при всех, поставили в одну связку с неким Тарэном. Два специалиста. Два разных, возможно, конфликтующих чувства. Вода и камень. Два мнения, которые могут разойтись. И потенциальная точка конфликта, слабое место в группе. Горн это знал. И всё равно сделал так.

– Тогда по машинам. Взлёт через двадцать минут. Не отставать.

Мы разошлись к назначенным эбайкам. На каждый транспорт – пилот и один пассажир с грузом. Мне указали на среднюю. Пилот – ульбрантец с каменным лицом – уже сидел в седле, проверяя какие-то показания на маленьком экране, встроенном в руль. Я забрался на пассажирское место сзади, пристегнул ремни, приналег на спинку. Рюкзак пришлось поставить вертикально перед собой, зажав ногами. Эбайк вибрировал, как живой, готовый сорваться с места.

Горн, проверив всех, сел на свой эбайк, поднял руку. И резко опустил её вперёд.

Звук изменился – низкий гул перешёл в высокое, пронзительное жужжание. Эбайки один за другим плавно развернулись. И рванули вперёд, вылетая из открытых ворот ангара прямо в предрассветную мглу. Ветер ударил в лицо, завыл в ушах.

Мы неслись над землёй, оставляя позади стены Бастиона, не поднимаясь слишком высоко. Под нами мелькали поля, кусты, овраги. Я видел, как внизу что-то тёмное и большое шевельнулось в кустах, услышал негромкий, злобный визг, но мы уже пронеслись мимо. Скорость была головокружительной. Эбайк лихо закладывал виражи, огибая особо высокие холмы, деревья. Пилот управлял им с холодной, бесстрастной точностью.

Через полчаса бешеной полёта вдали показалось центральное поселение. Тут я не бывал, но слышал что там расположена Ульбрантская академия, и межмировой портал «Утёс». Портальная станция, огромная чёрная арка. Мы приземлились на площадке перед ней, заглушив работу эбайков. Мои ноги немного дрожали от непривычной вибрации и адреналина.

Рядом уже стояли несколько других эбайка, чуть более изящных. Без спинок и ремней безопасности. Обтекаемой формы. От них как раз отходили люди. Четверо. Одежда дорогая, сшитая на заказ, практичного кроя, но явно не для долгих походов по аду – скорее, для экспедиции в безопасные, изученные зоны.

Лица – молодые, сосредоточенные, с выражением «задраного носа», уверенности в своих знаниях и лёгкого пренебрежения к реальности. Такое бывает у тех, кто слишком много читал теорий и слишком мало видел крови и грязи. Явно Картэнцы. Учёные, аристократы от науки. Именно так описывают их те, кто встречался с выходцами из благополучного мира.

Среди них, однако, выделялся один. Парень лет двадцати, сверстник или чуть младше меня. Тёмные волосы, резкие, аристократические, скульптурные черты лица, высокие скулы, тонкий нос. Я бы сказал – виртонг, будь мы на Рестанге. Но чистокровкам, а не отбраковке, как я, нет смысла бежать из родного мира.

Его объёмный рюкзак нёс один из спутников, здоровенный детина, похожий на охранника. Сам же он шёл легко, почти небрежно расставив руки, но его глаза… его глаза смотрели не на людей, не на небо, не на впечатлившую меня арку. Они были прикованы к земле под ногами, к камням площадки, к трещинам в скале, к пыли между плитами. Взгляд был отрешённым, погружённым глубоко внутрь себя, внутрь земли. Взгляд слушающего. Взгляд геоманта. Вот ты какой Тарэн.

Он почувствовал мой пристальный, оценивающий взгляд и поднял голову. Наши глаза встретились через немалое расстояние площадки. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни враждебности, ни даже простого интереса к новому человеку. Было холодное, профессиональное, аналитическое любопытство, смешанное с глубокой, хронической усталостью, которая сидела глубже, чем физическое утомление. Он оценил меня за секунду, как я его – по стойке, по снаряжению, по глазам. Потом кивнул – едва заметное, почти вежливое движение подбородка. «Вижу тебя. Знаю, кто ты. Потом поговорим, если будет нужно и время».

Я ответил тем же, чуть более выраженным кивком. Разговор был начат без слов.

Горн, не теряя времени, подошёл к картэнцам. Он коротко, без прелюдий, поговорил с их старшим – тощим, суетливым мужчиной в безупречном, но непрактичном полевом костюме, с лицом учёного-фанатика, горящим внутренним огнём одержимости.

Тот что-то горячо доказывал, размахивая планшетом с картами и схемами, тыча пальцем в экран. Горн слушал, не перебивая, стоя неподвижно, как скала, потом сказал одну короткую, отрывистую фразу. Учёный (Крейн, как я позже узнал) смолк, покраснев до корней волос, и лишь беспомощно, почти по-детски, сжал дорогой планшет в руках, будто хотел его раздавить.

– Группа, сбор у арки! – крикнул Горн, окинув всех нас взглядом, который сам по себе был приказом. – Через десять минут – проход. Последняя проверка. Амулеты связи на шею, не в карманы. Оружие у кого имеется – на предохранитель, но под рукой. Снаряжение закрепить, ничего не болтается. На той стороне будет сухо, жарко, душно и предельно враждебно. Готовьтесь к немедленному, быстрому движению от точки выхода. Расслабляться некогда.

Я потрогал амулет на шее. Плоский, тёплый от тела обсидиановый камень с вырезанным знаком групповой связи. Он должен был работать на коротких дистанциях даже в условиях сильных магических помех, передавая импульсы, а не слова.

Потом перепроверил крепления рюкзака, потрогал арбалет у бедра, засунул руку за спину, чтобы убедиться, что там удобно висит щуп-полуметровка. Сердце билось ровно, но сильно, с каждым ударом выталкивая в кровь холодный, чистый, обостряющий чувства адреналин. Страха не было. Была собранность. Точка невозврата была пройдена у стола Вейл.

Межмировой портал не гудел, как я ожидал. Он просто был. Фиолетовый туман внутри арки закрутился, замелькал, образовав в центре мерцающую, пульсирующую воронку, уходящую в никуда. Свет вокруг померк, будто сумерки наступили за секунду, поглотив утреннее солнце.

Тарэн, отсоединившись от своей группы, подошёл ко мне. Он был на полголовы выше, шире в плечах. Подошёл близко, чтобы говорить шёпотом, но не нарушая личного пространства – выверенное расстояние профессионала.

– Кай? Гидромант? – спросил он. Голос был низким, спокойным, без эмоций, но не глухим.

– Да.

– Тарэн. Геомант.

Он помолчал, его взгляд скользнул по моим щупам, потом вернулся к моему лицу.

– Горн говорит, ты чувствуешь воду. Даже сквозь камень, через толщу.

– Да. Вибрацию, давление, химию. Всё, что с ней связано.

– Хорошо. Я чувствую камень. Его напряжение, сжатие, пустоты, песок и глину под твёрдой плитой, дрожь от далёких толчков.

Он снова взглянул на бурлящую воронку портала, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой грусти.

– Я был там. Там вода… обманчива. Она может течь там, где её не должно быть. Исчезать там, где была вчера. Нести в себе… не то. Состав… Будешь слышать что-то странное, нелогичное, слишком громкое или слишком тихое – дай знать сразу. Не геройствуй, не пытайся разобраться в одиночку. Умирать там можно и от собственной глупости, и от излишней уверенности.

– Правило взаимное, – сказал я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой я сам не ожидал. – Если камень начнёт врать, или шептать не то – тоже дай сигнал.

Он почти улыбнулся. Почти. Только уголок рта дрогнул на мгновение, образовав новую, временную морщинку.

– Договорились. Держим уши открытыми.

Горн поднял руку, его фигура на фоне сияющего, фиолетового хаоса портала казалась вырезанной из чёрного, непроницаемого камня, монолитом противостоящей безумию.

– Группа! На проход! В колонну по одному! Держите дистанцию два шага! В портале и на выходе не оглядываться, не останавливаться! ВПЕРЁД! По ситуации.

Первыми, без тени сомнения, как в обычную, ежедневно используемую дверь, шагнули в сияние пальнорцы во главе с Горном. Они растворились в свете, не издав ни единого звука.

Потом, после короткой паузы, – ульбрантцы, чётким строем.

Потом картэнцы, чуть замешкавшись, неуверенно, но подталкиваемые невидимым давлением необходимости.

Я сделал шаг вперёд, встал последним в цепочке. На миг, на одно короткое, украденное у времени мгновение, задержался на самом пороге. Оглянулся. На Ульбрант.

На серое, низкое сегодня небо, на ряды одноэтажных частных домов, на стену. За которой, скрылся уже невидный за холмами силуэт Бастиона. На свою старую, надёжную ловушку. На шесть лет жизни, страха, работы, одиночества, которые теперь казались лишь долгой, изнурительной подготовкой к этому шагу в портал.

Потом я развернулся к свету, к воронке, к беззвучному гулу. И шагнул вперёд, в ослепительную, фиолетовую вспышку.

Холод пронзил насквозь – не физический, а какой-то глубинный, экзистенциальный, выворачивающий душу наизнанку. Давление в ушах, в висках, в глазных яблоках. Ощущение бесконечного падения в полной, абсолютной темноте и тишине, где нет ни верха, ни низа, ни времени.

И затем – резкий, сухой, обжигающий жар, ударивший в лицо, как из распахнутой дверцы домны, и запах. Сложный, многослойный, удушливый запах. Гари, как после глобального пожара. Серы, острый и едкий. Гниения и распада органики. И чего-то ещё – кислого, сладковато-приторного, невыносимо тошнотворного, как запах разложившегося плода, смешанный с химикатами. Этот запах впился в ноздри, в горло, въелся в одежду мгновенно.

Я открыл глаза, отшатнувшись от слепящего света портала, который схлопнулся за спиной с тихим хлопком. Мы стояли на небольшом каменном пятачке, окружённом со всех сторон высокими стенами из ржавого металла, непонятных, оплавленных, искореженных конструкций, обломков машин, не то древних, не то иномирных. Воздух висел тяжёлым, неподвижным, едким пологом, колючим для лёгких, каждый вдох обжигал.

И над нами было небо. Но не голубое, не серое. Персиковое, абрикосовое, с фиолетовыми, синюшными, багровыми прожилками и разводами, как гигантский, гноящийся нарыв на теле умирающего гиганта. Ни солнца, ни облаков – только это больное, пульсирующее марево.

Мы были на Пальноре. В Затонувшем Поясе. В аду.

Горн, уже стоявший на самом краю площадки, спиной к хаосу обломков, обернулся. Его лицо в этом ядовитом, неестественном свете казалось вырезанным из тёмного, пористого, вулканического камня, лишённым возраста и эмоций.

Он медленно обвёл взглядом всех, выходящих из шока портального перехода. Задержался на бледных, потерянных лицах картэнцев, на напряжённой, собранной фигуре Тарэна, который уже стоял, опустив руку к земле, на мне, последнем.

– Добро пожаловать в Затонувший Пояс, – сказал он без тени улыбки или иронии, его голос, хриплый и ровный, резал плотный, мёртвый воздух, как нож масло. – Теперь вы дома. На ближайшие две недели. Или навсегда. Цепочку не рвать. За мной. Движемся к точке сбора. Первый переход – пять километров. На Пальноре есть уже мирная территория. Но нам не туда. А здесь всё жаждет вас убить. Внимание под ногами и вокруг.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, в узкий проход между двумя громадными, покрытыми ржавыми наплывами плитами. Мы, как стадо, потянулись за ним, в глубь этого нового, чужого, враждебного мира. Шаг за шагом. Отправная точка была пройдена. Обратного пути не было.

Горн исчез в проходе. За ним – его люди, беззвучные тени. Потом, после мгновенной нерешительности, картэнцы. Тарэн бросил на меня последний оценивающий взгляд и шагнул следом, его спина напряглась, будто он уже чувствовал тяжесть чужого мира через подошвы.

Я остался последним на дрожащей от остаточной энергии платформе. За спиной – лишь холодная стена и следы портала, уже заснувшего. Впереди – узкая щель, ведущая в неизвестность. Я вдохнул полной грудью едкий воздух, ощутил его вкус на языке – пепел, металл, тлен. И под этим – едва уловимый, знакомый шёпот. Не воды Пальноры. Какого-то эха. Оно вибрировало здесь, в этом больном месте, громче, чем где-либо.

Я сделал шаг. Потом другой. Камень под ногами хрустнул по-особенному, не так, как на Ульбранте или дома. Я вошёл в тень прохода, и последний отсвет персикового неба скрылся за рваным краем металла. Темнота сомкнулась вокруг, нарушаемая только прыгающими лучами фонарей впереди. Начинался путь. Первый из многих. Или последний.

ГЛАВА 7

Жара. Не та, что обжигает кожу солнцем. Та, что ложится на лёгкие влажным, тяжёлым одеялом, высасывая кислород и заменяя его сладковатой отравой. Каждый вдох на Пальноре был испытанием – воздух вязкий, густой, с привкусом гари, распада и чего-то металлического, будто ты глотал ржавую воду из прокисшего котла. Он оседал в горле пленкой, обволакивал нёбо, и с каждым движением грудной клетки казалось, что ты не набираешь силы, а теряешь её.

В ушах до сих пор стоял звук того, как погас портал погас с глухим, окончательным хлопком, оставив лишь слегка дрожащий, перегретый воздух и чувство окончательной, бесповоротной отрезанности. Как ловушка захлопнулась. Теперь только вперёд, через весь этот ад, или вниз, в эту жёлтую жижу.

Мы остановились на небольшой металлической платформе, встроенной в стену гигантского каньона или, скорее, расщелины, оставшейся от чего-то титанического. Словно гигантский клинок разрезал скалу, а потом ржавчина и время довершили начатое. Стены вокруг были ржавыми, изъеденными кислотными дождями до состояния кружева, покрытыми наплывами непонятной минерализации, переливавшейся ядовитыми, неестественными цветами – сизым, бурым, лиловым, как синяки на трупе. На ощупь они были шершавыми, хрупкими, осыпались мелкой, едкой пылью.

Внизу, в десятках метров под нами, клубился туман. Но не водяной, не белый и пушистый. Густой, желтоватый, жирный, как гнойный экссудат, скрывавший дно. Оттуда доносился звук – не шелест, не гул. Множество мелких, частых, сухих щелчков, сливавшихся в непрерывный, зловещий, монотонный стрекот. Будто что-то огромное и невидимое в этой жиже… дышало. И щёлкало бесчисленными челюстями, перемалывая камни, металл и, возможно, кости.

Горн уже отдавал приказы, его голос резал ядовитый, плотный воздух без напряжения, ровно и чётко, как будто он говорил в уютной, проветренной комнате, а не на краю ядовитой бездны.

– Келлан, на разведку по верхнему ярусу, триста метров вперёд по карнизу. Ищи след старой транспортной линии, любой маркер. Марк, прикрой его с тыла, держи дистанцию. Остальные – проверка периметра платформы, сбор в тени у стены. Быстро. Мы здесь как на ладони для всего, что ползает, летает или просто смотрит.

Люди бросились выполнять, чётко, без лишних движений. Пальнорцы растворились в полумраке, среди ржавых конструкций, ульбрантцы заняли позиции, прикрывая фланги.

Картэнцы же стояли, задрав головы, с выражением не ужаса, а напряжённого, почти восторженного любопытства на лицах. Их взгляды скользили по ядовитым разводам на скалах, задерживались на клубящемся жёлтом тумане, словно пытались разложить этот хаос на схемы и формулы. Крейн, учёный, втянул носом воздух, и его лицо исказила не гримаса отвращения, а гримаса азартного анализа, будто он унюхал не вонь, а редчайший аромат.

– Концентрация сернистых соединений и летучих органических токсинов превышает теоретически допустимый для биосферы порог в двадцать раз! – выпалил он, тыкая пальцем в планшет, и в его голосе звучало не беспокойство, а торжество первооткрывателя, нашедшего идеальный образец хаоса. – Фантастично! Нестабильные цепочки, спонтанная полимеризация… Это же чистая, незамутнённая лаборатория распада, созданная природой! Данные будут бесценны!

Горн неодобрительно окинул ученого взглядом, буркнув:

– Его ничто не учит. Мало прошлого раза?..

Один из его молодых помощников, бледный, но с горящими глазами, робко протянул руку к странному, пузырящемуся наплыву на стене.

– Профессор, а этот изотопный след… он ведь мог образоваться только при…

– Не трогать! – рявкнул Горн, не оборачиваясь, его голос, как бич, разрезал учёный восторг. – Следующий, кто тронет что-либо без приказа, останется здесь навсегда. В виде пятна. Поняли?

Картэнцы вздрогнули, но скорее от резкости тона, чем от осознания угрозы. В их глазах всё ещё читался не угасающий интерес. Они видели не смертельную ловушку, а невероятную, запретную научную игровую площадку.

– Запишите это в свой дневник наблюдений, профессор, – сухо, не оборачиваясь, бросил Горн, его внимание было приковано к Келлану, исчезавшему в тени. – Можете начать с первого пункта: «Мы в жопе мира. Опять. Не тяни руки, иначе сдохнут все». Тарэн, Кай. Ко мне. Сейчас.

Мы подошли. Тарэн стоял чуть впереди, его взгляд, острый и аналитический, скользил по стенам, по платформе под ногами. Парень впитывал информацию не только глазами, а всей кожей, пятками, ладонями, будто пытаясь просканировать каждый сантиметр. Я же прикрыл глаза на секунду, отстраняясь от навязчивых запахов, пугающей картинки и давящего чувства клаустрофобии, и погрузился в своё чувство. В воду. В ту единственную стихию, что могла здесь быть проводником и спасителем, или убийцей.

Она была. Глубоко. Очень глубоко. Не чистый, звонкий, живительный поток, а что-то вязкое, медленное, тяжёлое, отравленное, будто гниющая кровь в венах мира. И ещё… ближе к поверхности. Мелкие, разрозненные, но активные очаги. Лужицы, карманы, насыщенные кислотой и бог весть какой ещё гадостью. Жидкой. Но не водой. И где-то прямо под нами, под этой металлической плитой – слабое, но постоянное, настойчивое движение. Подземный ручей? Или токсичный дренаж, стекающий в ту самую жёлтую жижу? Вибрация была нездоровой, прерывистой.

– Отчёт, – потребовал Горн.

Его каменное лицо было обращено к нам, но один глаз следил за периметром.

– Что под нами? Конкретно.

Тарэн первым отреагировал. Он опустился на одно колено, не глядя, снял перчатку и прижал обнажённую ладонь прямо к ржавой, холодной металлической плите пола. Его лицо стало абсолютно сосредоточенным, отрешённым, глаза потеряли фокус, уставившись в никуда. Он дышал ровно, медленно.

– Основание платформы… держится на скальном выступе. Сам выступ монолитен. Твёрдый базальт. Но… – он поморщился, будто прислушиваясь к чему-то неприятному, – есть расслоение. На глубине примерно пятнадцать метров под нами. Пустота. Или слой менее плотной, рыхлой породы, возможно, песчаника. Не критично для статической нагрузки. Но если будет сильная вибрация, удар, взрывная волна… платформа может просесть. Не обрушиться сразу, а накрениться, дать трещину.

Он открыл глаза, и в них промелькнула тень беспокойства. Посмотрел на меня. Моя очередь.

Я опустился рядом, тоже снял перчатку. Не к металлу – к стыку плиты и влажной, прохладной каменной стены самого каньона. Холод металла, шершавая, почти живая фактура камня. И сквозь них, как сквозь плохой фильтр, пробивался слабый, отдалённый, но настойчивый гул. Не равномерный. Пульсирующий. Как стук сердца умирающего, захлёбывающегося великана.

– Вода, – сказал я тихо. – Глубоко. Очень грязная, химически активная, с высоким содержанием… чего-то едкого. И есть выходы ближе к поверхности. Там, – я кивнул на противоположную, залитую ядовитыми разводами стену каньона, метрах в пятидесяти, – и там, под нами, слева. Источники. Но пить из них нельзя. Скорее всего, это чистая кислота или раствор, отравленный тяжёлыми металлами. От них исходит… жар. Химическая реакция.

– Обвалы? От воды? – спросил Горн.

Его взгляд переключался между нами, как у судьи на корте.

– Не от воды напрямую. Порода здесь слишком плотная, чтобы размыть. Но если Тарэн прав про расслоение… – я сделал паузу, собирая ощущения воедино, – то вода могла вымыть опору под этим рыхлым слоем. Получается, платформа держится на своеобразном «каменном мосту», а под мостом – пустота, подмытая кислотными стоками. Если мост рухнет – мы полетим вниз вместе с этой ржавой тарелкой.

– Оценка времени? Когда этот мост может рухнуть?

Я снова прислушался, углубившись в шёпот, в гул. Вода не пела, она стонала. Но её давление было постоянным, не нарастающим катастрофически.

– Дни. Не часы. Если ничего не встряхнёт. Землетрясения, крупный обвал рядом, мощный взрыв…

– Примем к сведению, – отрезал Горн. – Тарэн, твоя задача номер один – вести нас по максимально устойчивым участкам. Избегать зон с рыхлым грунтом, трещинами, признаками недавних подвижек. Кай – твоя задача: обходить подземные воды, особенно те, что близко к поверхности. Если почувствуешь резкое изменение давления, всплеск, изменение химического состава, странные вибрации – сигналь немедленно. Мгновенно. Поняли?

Мы оба кивнули, почти синхронно. Горн, убедившись, что мы усвоили, развернулся и пошёл отдавать новые распоряжения остальным, его фигура чётко выделялась на фоне больного неба. Я поднялся, отряхивая колени от едкой пыли. Тарэн встал рядом, его взгляд был прикован к моим рукам, к тому, как я непроизвольно потирал пальцы, будто пытаясь стереть с них ощущение грязной влаги.

– Ты слышишь разницу? – спросил он тихо. – Между просто водой, даже грязной, и… вот этим? Заражённой?

– Да, – ответил я, не видя смысла скрывать очевидное. – Чистая, даже минеральная вода имеет… гармонию. Она поёт, пусть и тихо. Эта… шипит. Словно змея, запертая в камне. И пахнет через вибрацию… не просто ржавчиной. Гнилью. Разложением чего-то, чего не должно было разлагаться.

Он коротко, беззвучно хмыкнул, и в этом звуке было что-то вроде понимания.

– У меня камень кричит, когда его ломают. Рвут. Здесь… он стонет. Постоянно, не умолкая. Будто всё время находится под чудовищным, невидимым давлением. Будто мир здесь не сломался один раз, а ломается каждую секунду.

Мы помолчали, слушая мир вокруг, пытаясь разделить его голоса. Тишины не было и не могло быть. Был далёкий, гудящий фон – возможно, движение глубинных потоков, скрежет тектонических плит. Был шелест чего-то мелкого и множественного по камню где-то выше. Был тот самый мерзкий, всепроникающий стрекот снизу, из тумана. И редкие, скрипучие, жалобные звуки металла, остывающего и нагревающегося в этом неестественном климате, будто сама конструкция мира агонизировала.

– Откуда ты? – вдруг, неожиданно, спросил Тарэн.

Не из праздного любопытства, не для поддержания беседы. Его вопрос был выверенным, острым, как зонд. Из желания понять, с кем ему придётся делить ответственность за жизни в этом аду.

– Ульбрант, – ответил я уклончиво, коротко, надеясь, что это закроет тему.

– Вижу по снаряжению, по… выправке, – кивнул он, не настаивая. – На Картэне гидромантов почти нет. Считается слишком приземлённой, утилитарной специализацией. Некрасиво. Недостаточно… возвышенно для аристократии. Хотя дар не выбирают, но выбирают спутников от кого принести потомство. Мы с тобой не будем самыми ценными трофеями на брачном рынке.

– Зато полезно, – парировал я, чувствуя знакомую, глухую раздражённость. – Особенно когда под ногами оказывается не салон, а вот это.

– Не спорю, – Тарэн сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, изучающим. – Я видел, как ты вышел из портала. Ты оглянулся. Не на мир, не на небо. На сам портал. На точку, где он только что был. Как будто мост сжигали за тобой, и ты хотел убедиться, что он сгорел дотла.

Я ничего не ответил. Сжал губы. Он был чертовски наблюдателен. Слишком. Это могло быть как преимуществом, так и угрозой.

– Ладно, – Тарэн махнул рукой, видя, что я не собираюсь делиться сокровенным с малознакомым геомантом в первые же минуты на краю света. – Не твоё дело, не моё. Работа есть работа. Держи ухо востро. Здесь, предупреждаю, даже камень может предать, согнуться или рассыпаться в самый неподходящий момент. А вода… – он бросил взгляд в сторону жёлтого тумана, – вода здесь, я чувствую, ещё коварнее.

Келлан вернулся так же бесшумно, как и ушёл, скользя между ржавыми балками и наплывами породы, как тень, рождённая этим полумраком.

– Нашёл, – его голос был приглушён респиратором, но слова долетели чётко. – Старая рельсовая ветка, как и говорили. Половина в обрыве, свисает в эту желтую дрянь. Но есть участок метров двести – целый, идёт по карнизу. Ведёт в сторону по нашим координатам. Но впереди завал. Не обрушение, а словно что-то намеренно натащило хлама. Проход есть, но узкий. Очень. И пахнет там… нехорошо.

– Идём, – скомандовал Горн, не давая никому времени на лишние вопросы или раздумья. – Келлан в голове дозора. Марк, замыкай. Остальные – колонна по одному, дистанция три метра. Тишина.

Мы двинулись. Пальнорцы, как часть единого организма, заняли позиции впереди и сзади колонны. Картэнцы, всё ещё бледные, были втиснуты в самую середину, как драгоценный и хрупкий груз. Мы с Тарэном оказались сразу за головным дозором Келлана – наша задача начиналась прямо сейчас.

Маршрут вёл по узкому, полуразрушенному, местами совсем отсутствующему карнизу, вьющемуся по стене каньона, над самой бездной. Под ногами скрипела окалина, хрустели какие-то странные, похожие на чёрное вулканическое стекло, но слишком лёгкие образования, которые рассыпались при нажатии. Воздух не менялся – всё та же удушающая, сладковато-едкая смесь, заставлявшая глаза слезиться даже сквозь защитные очки.

Я шёл, наполовину погружённый в своё чувство, отгородившись от внешнего мира тонкой, но прочной стеной концентрации. Вода была здесь везде. Но не как единый, спокойный горизонт. Как сеть ядовитых, больных, воспалённых жил, пронизывающих камень на разной глубине, переплетающихся, иногда сливающихся, иногда иссякающих.

Карта подземных вод этого места была похожа на гниющую кровеносную систему прокажённого. Иногда одна из этих жил подходила опасно близко к поверхности, к самому карнизу, размывая его изнутри, – и я поднимал руку, сжатую в тугой кулак, сигнал «стоп». Колонна замирала. Потом я показывал направление в обход, на более устойчивый, на мой слух, участок.

Никто не спорил, не задавал вопросов. Цена ошибки здесь была наглядной, осязаемой – внизу, в десятке метров, плескалась, поблёскивая масляными разводами, та самая жёлтая жижа, и стрекот оттуда доносился теперь громче.

Тарэн делал то же самое, синхронно, как будто мы репетировали этот танец годами. Его рука взлетала, предупреждая о зыбком, сыпучем грунте под тонким слоем камня, о глубокой трещине, готовой превратиться в пропасть, о способном обвалиться каменном навесе из спёкшейся, пористой породы, который дрожал от наших шагов.

Мы работали, почти не пересекаясь, не мешая друг другу. Два разных чувства, два разных мира под ногами, два потока информации сливались в одну, чёрно-белую карту опасностей: «можно идти» и «нельзя». Было что-то гипнотическое, почти медитативное в этой синхронности, в этом молчаливом, глубинном понимании. Мы были двумя половинками одного механизма выживания.

Так прошёл час. Может, больше. Время здесь текло иначе, растягиваясь в тягучих минутах ожидания и сжимаясь в секундах концентрации. Келлан, шедший в пятнадцати метрах впереди, внезапно поднял сжатый кулак. Вся колонна замерла, прижавшись к стене, затаив дыхание. Через несколько мгновений он вынырнул из-за очередного поворота карниза, его лицо за респиратором было напряжённым, брови сдвинуты.

– Впереди перекрытие. Полный обвал. Рельсы уходят прямо под груду камня и металлолома. Проход есть, вижу щель. Но узкая. Очень. И темно. Фонарь дальше пары метров не пробивает.

Горн подошёл, за ним мы с Тарэном. Он изучал груду камней, искореженных металлических балок, обломков бетона, перекрывающую тоннель, в который, судя по всему, и упирался наш карниз. Завал выглядел старым, но не естественным. Слишком много металла, слишком хаотично навалено, будто что-то огромное проломило свод и натащило сюда хлама.

– Тарэн? – Горн кивнул на груду.