Зеланир. Память о Грядущем. Книга третья

Зеланир. Память о Грядущем. Книга третья.

Пролог.

В мире, чьи просторы могли вместить легионы цивилизаций, где под поверхностью и в облаках обитали миллионы форм жизни, – даже здесь, на крошечном пятачке освоенной земли, развернулась безжалостная битва за право на существование. Воздух, густой от спор и запаха влажной почвы, гудел от миллионов голосов чужой биосферы, непрекращающейся симфонии хищничества и роста.

Это был не просто планета, а космический котел, кипящий жизнью и смертельной угрозой. Планета, чья колоссальная масса и гравитационный танец с многочисленными спутниками создали уникальную, непредсказуемую и агрессивную биосферу. Мир, который в сотни раз превосходил старую Землю по размерам, где человечеству приходилось отвоевывать себе просторы у других живых существ и доказывать, день за днем, свое право на жизнь. Они строили стены не от других людей, а от самой планеты.

Этот дикий, удивительный мир, изобилующий невиданными ресурсами и обещающий райские условия для развития, всегда требовал противодействия. Ибо благоденствие здесь всегда было лишь тонкой коркой над бездной, и каждый прожитый день ощущался как хрупкая победа.

Росток человеческого общества, укоренившийся на этой чужой почве, сталкивался с испытаниями, которые меняли саму суть человека. Они не просто колонизировали, они мутировали. Их ДНК, под давлением самой природы и гравитации, тихо переписывала себя.

После таинственной энергетической вспышки, что погасила свет в Зеферионе и пробудила к сиянию древний Камень Связи, для большинства жизнь вернулась в привычное русло – с надеждой и осторожным оптимизмом. Ремонтные бригады гомонили на улицах, доносился запах горячего полимера из фабрик, спешащих наверстать упущенное.

Но только один человек, Роберт, нёс в себе бремя абсолютного знания. Ему было показано не возможное будущее, а неотвратимая гибель, которую он пережил как воспоминание о собственном прошлом. Этот фантомный ужас, принесенный из Камня, отравлял каждый его вдох, каждую секунду его бодрствования. ВО время сна он просыпался с солёным вкусом пепла на губах и ощущением, будто его кости вот-вот рассыплются в прах под взглядом бездны.

Именно этот цикл стал поворотной точкой. Роберт, ведомый призраками грядущего, должен был подготовить человечество к испытанию, чтобы пророчество никогда не сбылось. Его дни превратились в напряжённый поиск ответов.

Город жил, но под его поверхностью что-то менялось. Из криокапсул пробуждались новые жители, свежие, с ещё земным блеском в глазах и неуверенностью в движениях. И с каждым прибывшим шаттлом с криокапсулами контраст становился всё очевиднее, разительнее. На сколько местная жизнь меняет людей ментально и физически.

Те, кто провели на Зеланире несколько сезонов, первопроходцы, становились сильнее, крепче, выносливее. Это было не просто закалкой духа; это была физическая трансформация. Их тела адаптировались к окружающему миру: зрение обострялось, различая тепловые следы в густом подлеске, физические показатели – фиксируемые в армейских троеборьях – в полтора-два раза превышали земные рекорды.

Само существование на Зеланире даровало эту невероятную силу, что было видно по всему: от исполинских, медленно движущихся растений, охотящихся на животных с помощью ядовитых шипов, до металлически блестящих насекомых размером с птиц, ставших местным деликатесом для смелых. Всё здесь было сильнее, быстрее, опаснее.

И в этом витальном, но смертоносном мире жили гульмиды – хищники, стоящие особняком от местной пищевой цепи, развивающиеся по своей, чуждой эволюции. Они были напоминанием, что даже для этого адаптированного человечества в экосистеме Зеланира оставались тёмные, неосвоенные ниши.

Природа здесь не дарила подарки. Она лишь натачивала свои клинки, один из которых – он сам – уже видел свою заточку в зеркале пророчества. Тишина в его кабинете после докладов давила тяжелее гравитации планеты, и в этой тишине ответ был ясен: это была не развитие. Это была мобилизация.

Часть 1.

Что-то изменилось в Роберте, что-то фундаментальное. Он начал уединяться в Центре и мог циклами не выходить на связь, не реагируя на личные вызовы. Центр, расположенный в самой центре части города, стал его коконом, местом, где он мог обрабатывать лавину информации, не будучи видимым, не отвлекаясь на чужие лица.

Раньше его донгл всегда был активен в линк-сети, и он лично контролировал задачи, вникая в каждую мелочь; теперь он словно ушёл в тень, оставив после себя лишь краткие сообщения.

– Как ты думаешь, Эйстейн, что с ним? – сказал Генри, когда они стояли вдвоем у перил смотровой платформы на стене, видели, как Роберт, погруженный в свои мысли, шёл в Центр, не глядя по сторонам, как делал обычно. Генри провел рукой по щетине. – Он словно призрак ходит, Эйстейн. Я видел, как он смотрит на меня вчера в столовой – взгляд сквозь тебя, будто ты уже часть пейзажа, который скоро сгорит дотла. Он даже не кивнул.

Эйстейн пожал плечами, хотя его обычно невозмутимое, словно высеченное из гранита лицо, отражало легкое, но настойчивое беспокойство

– Наверное, надумал что-то, вот и размышляет. Хотя так долго он обычно не обдумывает, – ответил Эйстейн, медленно качая головой. Он считал, что Генри зря беспокоится, но и собственное спокойствие начало давать трещины. – Скоро он к нам вернётся, не бери в голову. Ему просто нужно время переварить информацию. Камень Связи… это не голографический отчёт, его не так просто проанализировать.

Но даже в его ровном, низком голосе сквозила неуверенность. Тень, отброшенная Робертом, казалась слишком плотной, слишком материальной. Она была не просто тенью от тела, а проступающим мраком предчувствия, которое начинало заражать и других.

Наши планерки – короткие оперативные совещания – продолжались, и вёл их по-прежнему Роберт, механически слушая доклады. Но многие заметили, что он не вникал в детали, его взгляд был отстранённым, устремлённым в точку где-то за спиной докладчика, словно он присутствовал здесь физически, но мысли его витали в другом измерении, в том самом, где ему было показано будущее. Иногда он вдруг резко спрашивал о чём-то второстепенном, пропустив суть, и Ганеш лишь переглядывался с Алимом, беспомощно пожимая плечами.

Он был с нами, но его сознание уже стояло на передовой грядущей Войны, которую он видел так ясно, как мы видели стены этого помещения. Внутренний монолог Роберта был непрерывным, изматывающим списком тактических просчетов, невыполненных задач, точек отказа. Он видел не Генри, говорящего о дефиците металла, а разбитую технику на улицах города; не Эйстейна, докладывающего о готовности патрулей, а дымящиеся руины обсерватории и молчаливые тела в странных позах.

И вот, на одной из таких летучек, Роберт словно пробудился от долгого сна. Он резко выпрямился в кресле, перебив доклад Айминь о карантинных мерах, и взял инициативу, вернув руль после долгого «автопилотирования». В его голосе вновь появилась та самая сталь, которая когда-то заставила их всех поверить в этот безумный проект.

Он предложил нечто неожиданное: создать единый Свод Законов для города, где чётко и недвусмысленно были бы прописаны многие спорные решения, от распределения ресурсов до протоколов чрезвычайных ситуаций. Эти спорные моменты, как ржавчина, начали копиться, возникая каждый раз, когда одна из сторон конфликта была недовольна вердиктом. Это требовало кардинального, системного решения.

Предложение повисло в воздухе, вызывая лёгкий шок. Это было нехарактерно для него. Ведь то общество, которое он здесь с такой болью взращивал, основывалось на принципе общины, на доверии, где решения принимались путём долгих дискуссий, взаимного согласия и хрупких компромиссов у общего стола. Теперь же появлялась третья сторона – безликий, но непоколебимый Закон, который должен был разрешать споры быстро и без эмоций. Роберт понимал, что в моменты катастрофы, когда счёт идёт на секунды, право на ошибку и демократическую дискуссию должно быть изъято, а приказ должен быть абсолютным. Он сознательно совершал акт самопредательства, ломая свой же идеал, чтобы спасти саму его суть – жизни всех этих людей.

Чтобы законы заработали, требовалось их легитимное принятие народом. Населения города стало достаточно большим, и его уже нельзя было собрать на площади, как в первые месяцы, для прямого общения. Глава города Роберт Желанный для многих, создал серию роликов, которые транслировались в соц-сети «Квантум», в главной группе новостей. В последнем, самом подробном, он, глядя прямо в камеру с непривычной суровой прямотой, объяснил все преимущества создания закона, показал на схемах проблемные моменты из архива споров и то, как чёткие правила помогли бы их разрешить. "Свобода рождается в порядке, – сказал он, и его слова прозвучали как аксиома. – Хаос – это роскошь, которую мы больше не можем себе позволить". Он предложил всем участвовать в голосовании. Было принято решение провести обязательное голосование по линк-сети, а также выбрать членов в Парламент – совет, который и будет впредь утверждать и согласовывать новые законы.

Данное задание по технической организации выборов поручили Ганешу, главному системному архитектору. Тот лишь кивнул, бросив быстрый, оценивающий взгляд на Роберта: "Интересный вектор, шеф. Будет сделано".

Это было удивительно – Роберт пошёл по пути, от которого сам бежал, создавая формальную управляющую структуру, ту самую бюрократическую вертикаль, которую он всегда презирал на ЭОН. Но все, уставшие от бесконечных споров о том, кому достанется последняя партия сверхпрочных сплавов для куполов или чья очередь дежурить в шторм, в глубине души согласились. Ведь это действительно могло решить многие назревшие вопросы. Уже тогда в воздухе, между строк обсуждений, витала не озвученная мысль: Роберт не строит утопическую общину. Он строит крепость на осадном положении. А крепостям нужны чёткие уставы, часовые и безоговорочно признаваемые командиры.

Выборы прошли без особых проблем, с почти пугающей эффективностью. В линк-сеть для голосования можно было зайти только по тату-метке – биометрическому идентификатору, вживлённому каждому колонисту. Система, настроенная Ганешем, отслеживала, кто ещё не участвовал, и мягко, но настойчиво уведомляла жителей, что обеспечило явку в 99%. Тихая, техническая неотвратимость процесса была по-своему более внушительной, чем любая пламенная речь.

В итоге в Парламент вошли, как и ожидалось, ядро руководства: Роберт, Генри, Эйстейн, Сулейман и Алим. Прогнозы, что в него войдут в основном ранговые – те, кто прибыл в первой волне – подтвердились, ведь они, по сути, вели свои команды весь этот трудный путь и пользовались естественным доверием. Не вошли только Ролан, что было объяснимо (он был больше технарем и производственником, чурающимся политики), и Айминь. Она как главврач могла бы пройти, но медиков было меньше всего в нашем обществе, отсюда и результат. "Мои законы – анатомия и клятва Гиппократа, – сухо прокомментировала она, узнав итоги. – Остальное – ваша головная боль". Ганеш сам отказался на этапе выборов.

Однако, неожиданностью для многих стал Сулейман. Его тихая, непоказная сила и почти мистическая способность чувствовать "настроение" окружающего мира, сделали его значимой, уважаемой фигурой во многих группах. Его младший брат, Саладин, хоть и был видной фигурой у армейцев, сам не стремился к власти и, как все знали, даже если бы его выбрали, отказался бы.

Парламент был собран, в количестве пяти человек. Те кто будет создавать законы данного города. Это был наш новый, хотя и не совсем добровольный, орган власти, готовый к грядущему, природу которого чувствовал лишь один из нас. Первые законы были стандартными, почти робкими, и мало отличались от тех, что действовали на космолётах во время перелёта. Они касались регулирования потребления воды, распределения смен и предотвращения мелких бытовых конфликтов, но все ощущали – это было лишь начало, разминка.

Многие, в том числе и некоторые ранговые, в приватных беседах недоумевали: зачем это нужно сейчас, ведь было полно других, насущных проблем – тот же периметр, который требовал постоянного укрепления, а создание Парламента выглядело как появление ещё одной бюрократической структуры на ровном месте.

Но Роберт был непоколебим, как скала. Он ясно дал понять на первом же заседании Парламента, зажигая голографическую схему города: "Эта система должна заработать как часы. Сейчас, пока у нас есть время на настройку. Потом его не будет". Зная, чувствуя костями, что он делает это не из жажды власти, а для какой-то конкретной, высшей цели (которую он не озвучивал, но которую, как тяжёлый магнит, чувствовали его ближайшие соратники), они помогали ему запустить сложный механизм нового управления.

Роберт не просто создавал свод правил и законов; он ковал инструмент абсолютной координации, единую нервную систему для колонии, готовя город к тому, что не сможет простить ни малейших ошибок, ни секундных разногласий. Он строил не общество мечты. Он собирал армию выживших, даже если они сами ещё не знали, против кого им предстоит воевать.

Часть 2.

Погодные условия продолжали меняться с тревожной неспешностью. Мы наблюдали эти перемены на датчиках и кожей: знакомый спутник планеты, Орантис, его оранжевый цвет, грел не только теплом но самим его видом, он больше всего напоминал нам так давно потерянный старый мир, где жизнь давало звезда по имени Солнце, начал удаляться по своей траектории, и с каждым новым циклом на земле ложились всё более длинные, холодные тени, будто сам мир вытягивался в ожидании чего-то. Воздух, ещё недавно густой и тёплый, стал тоньше, в нём появилась металлическая, острая нотка.

Мы ждали следующего крупного спутника – нашего старого знакомого Тайю, именно под его огромным, испещрённым трещинами началось всё наше путешествие на этой планете. Однако Тайю, по данным обсерватории, сильно отставал от расчётного графика. По всем прогнозам, нас ждал большой, неопределённый промежуток времени, когда над нами будет чистое, тёмное небо, без крупного светила над головой. Эта перспектива безлуния, странная и пугающая, висела над городом тяжелее низких облаков.

Это потенциально таило множество проблем. Во-первых, температура могла понизиться вплоть до минусовых значений. А это означало не просто дискомфорт: необходимость экстренного запуска систем отопления помещений, пересчёта всех запасов пропитания, проверки каждого шва и пошива элементарной тёплой одежды из местных материалов. С точки зрения земной, уютной астрономии, мы ждали зимы.

Но на самой планете этому не было никаких видимых, логичных подтверждений: растения в джунглях за периметром продолжали буйно расти, не сбрасывая плоды и семена, как это бывает поздним летом или ранней осенью у разумной флоры. Животные не мигрировали и не запасались пропитанием в норах; напротив, активность хищников даже возросла. Наши учёные, во главе с ворчливым геофизиком Ларсеном, и прогнозы нейросетей катастрофически разнились, ведь единственная база для сравнения, с чем мы могли сопоставить эти процессы, была библиотека знаний о планете Земля. И с каждым днём становилось всё очевиднее, что это общее, земное мировоззрение здесь не работало. Зеланир с равнодушием монумента отбрасывал наши старые знания, требуя нового, радикального понимания своих законов, написанных на языке гравитации и хаоса.

После общей планерки с ранговыми, и отдельного, горячего совещания с учёными, мы так и не нашли точки соприкосновения по этому вопросу. "Данные противоречивы, Генри, – развёл руками, указывая на голограмму с десятком конфликтующих графиков. – Либо наши сенсоры врут, либо у этой планеты нет понятия "сезон" в нашем смысле. Есть лишь бесконечная, непредсказуемая вариация". Было решено в авральном порядке собрать ещё больше данных с удалённых метеостанций и проброшенных вглубь континента зондов – время, казалось, ещё позволяло, чтобы принять окончательное, взвешенное решение. Но в тишине после совещания это «казалось» висело в воздухе самым ненадёжным из допущений.

Я давно не заглядывал в свой личный донгл с доступом к «Архивариусу» – сырой, но могучей базе данных, стянутой когда-то с серверов ЭОН, и по уведомлениям там скопилось много нового, помеченного флажками автономных исследовательских программ. Донгл запускается, проецируя в воздухе столбцы цифр и орбитальные схемы. И предварительные данные от астрономического модуля заставили кровь похолодеть. Количество спутников Зеланира было значительно больше, чем предполагалось изначальными. Вокруг планеты, словно рой безумных пчёл, летало от 12 до 18 спутников разного размера и с радикально разными свойствами – от ледяных глыб до каменных горошин, насыщенных тяжёлыми металлами.

Их ключевая особенность заключалась в том, что почти все они вращались вокруг оси Зеланира, но по разным, постоянно меняющимся, хаотичным траекториям. Это был не упорядоченный балет, как в Солнечной системе, а гравитационный танец безумия, где партнёры сталкивались и толкали друг друга. Более крупные спутники, вроде Тайю, своим мощным притяжением заставляли более мелкие объекты «колебаться» и постоянно менять курс, создавая непредсказуемые гравитационные возмущения. Все эти сырые данные кричали об одном: пока что мы, со всем нашим интеллектом, не способны отследить точное движение этого в этом танце и, соответственно, вычислить их совокупное влияние на планету – на её приливы, тектонику, атмосферу. Небо Зеланира было сложным, кинетическим хаосом, а не предсказуемой системой по учебнику. Благо что притяжения относительно стабильное на планете, и сразу отпадает вопросы такой сильное возмущение в магнитосфере.

Я задумался, откинувшись на спинку кресла, и мысль эта была ледяной иглой: это значит, что погода на этой планете может меняться случайным образом, подчиняясь прихоти пролетающего мимо спутника, и при этом никогда не повторяться в точности. Даже прожив календарный круг, следующий может кардинально отличаться. Интересно, предполагалось ли вообще изучать эти особенности планеты перед её заселением теми, кто нас сюда отправил? Мы прилетели сюда по уверениям ЭОН, что это «новый Марс, но с воздухом и щадящей гравитацией». Однако это оказался живой, дышащий, абсолютно непредсказуемый монстр. Или, кроме наличия воздуха, воды и условно тёплой погоды на момент высадки, остальное никого не волновало? Тревожная мысль обрела форму чёткого, горького осознания: нас бросили в систему, которую сами до конца не понимали и не потрудились изучить.

Я решил пойти до конца и проверить сами фундаментальные основы. В Солнечной системе главной, дирижирующей силой является Солнце; есть ли такое центральное, стабильное светило в этой космической системе Зеланира? Поиск по глубинным астрофизическим отчётам, помеченным грифом «Теоретические модели». Согласно последним, обрывочным данным, траектория Зеланира эллипсообразная, и планета действительно крутится не вокруг звезды, а вокруг некоей массивной, тёмной точки в пространстве. Но на всех собранных спутниковых снимках и спектрограммах планеты-светила нет. Только холодная чернота.

И тогда я наткнулся на гипотезу, выдвинутую одним из бортовых ИИ ещё во время полёта и затерянную в ворохе данных. Предположительно, вся эта странная система планет и обломков крутится вокруг молодой, чрезвычайно активной чёрной дыры звездной массы, которая образовалась после взрыва нейтронной звезды. Её осколки, насыщенные экзотической материей, разлетелись по ближайшему космическому пространству, словно шрапнель, разбивая и захватывая на свои орбиты ближайшие протопланеты. Многие из этих осколков прилетели и к Зеланиру, став его многочисленными, неугомонными спутниками.

Значит, наш новый дом, этот буйный, изобильный мир, вращался вокруг Бездны. Ощущение было такое, словно ты с таким трудом построил дом, вырастил сад, а потом обнаружил, что стоишь на самом краю титанической пропасти, невидимой, но ощутимой в каждом искажённом гравитацией луче света.

– Если Зеланир летает вокруг чёрной дыры, её не должно затянуть в неё? – прошептал я про себя, ощущая лёгкий, внутренний озноб.

Я углубился в расчёты. По всем доступным моделям, текущая траектория Зеланира почти не изменяется на масштабах миллионов лет, что показывает отсутствие значительных приливных сил, которые бы неумолимо тянули её внутрь. Мы были на стабильной, хоть и безумной, орбите. По самым пессимистичным прогнозам, планета может пересечь «горизонт событий» – последнюю границу – через 15 миллиардов земных лет. Цифра была настолько огромной, что теряла всякий смысл.

«Надеюсь, хоть в этом прогнозы учёных не ошиблись. Не хочется после стольких усилий покидать эту планету так внезапно», – усмехнулся я про себя, и смешок прозвучал сухо и пусто.

В целом, если отбросить леденящий душу контекст, сама планета являла собой изобилие всего: уникальных, сверхплотных ресурсов, необычных животных с биологией, бросающей вызов учебникам. Даже её исполинские размеры и повышенная гравитация, которые когда-то казались лишь испытанием, теперь виделись как часть гениального, чудовищного механизма. Всё это вместе – гравитация, ресурсы, хаос спутников – породило такую невероятную, агрессивную и плодородную природу. Озарение было простым и жутким: если бы не было всего этого, если бы планета оказалась «бедной» и спокойной, как Марс, то и эволюция шла бы по другой, более привычной, скучной линии. Живя на Красной планете до этого, мы это знали на своей шкуре – там борьба шла за каждую каплю воды, здесь же борьба шла за право не быть раздавленным самим изобилием.

С такими мыслями, в окружении мерцающих голограмм с данными о далёких, искажённых гравитацией звёздах и безумном танце спутников, я наконец уснул в своей кровати, не сняв даже ботинок. Свет Орантиса, который пробивался сквозь плотные, но не идеальные жалюзи, казался теперь издевательски ярким.

Часть 3.

Тень воспоминания о будущем сделала Роберта неумолимым, отчеканила его душу в новой, безжалостной форме. Он более не был тем мягким, терпеливым лидером общины, ищущим компромисс и всеобщего согласия; его воля была теперь отлита из легированной стали и требовала немедленных, осязаемых результатов, как стук метронома, отсчитывающего время до прилива. Время, которого у них не было, стало его личным, ненавистным врагом, и эта внутренняя спешка проявлялась в его растущей, нехарактерной, леденящей ярости.

– Генри, каждый раз на планёрке ты обещаешь, что найдёшь месторождения металла, – голос Роберта прорезал воздух на совещании, холодный и плоский, как лезвие. – Это наш главный конструкционный материал! Мы не можем строить укрепления периметра, каркасы новых укрытий из синтетических тканей или полимеров, которые ты так красиво рекламируешь! Ты сам, лучше меня, знаешь, как замерли десятки проектов. А результатов – всё нет. Возможно, это непосильная задача для твоих текущих ресурсов, и пора уже рассматривать варианты перераспределения ответственности, найти более… перспективного координатора?

Он не повышал голос, но каждое слово падало в гробовой тишине зала, как кусок льда на каменный пол. Из его уст, которые прежде говорили о совместном будущем, начали исходить прямые угрозы отстранения от должности, чего он никогда себе не позволял ранее. Это был голос не лидера, а полководца, который уже видит в бинокль пыль от колонн приближающегося врага и не намерен терпеть нерадивость тыловиков.

– Босс, – Генри официально обратился к нему, осознавая, что привычные панибратские «Роберт» теперь неуместны. Он выпрямился, стараясь выглядеть непоколебимо, но кончики его пальцев, лежащие на сенсорной панели стола, слегка подрагивали, выдавая напряжение. – Наши шаттлы и наземные группы без остановки обследуют обозначенный периметр. Прогнозы, основанные на первичном сканировании, не оправдались: мы предполагали, что металлические руды можно найти в поверхностных слоях, но, похоже, все значительные залежи скрыты глубоко под корой, а для их разведки и добычи требуется другое оборудование, которого у нас в наличии нет. Нам нужны буровые установки планетарного класса, сейсмические сканеры глубинного действия, защищённые оболочки для геоботов. Наши текущие модели геологоразведчиков… они не способны на это.

– И что конкретно, по пунктам, вам нужно, чтобы начать копать? – спросил я, сжимая кулак под столом, пытаясь совладать с волной раздражения, поднимавшейся из желудка.

Генри начал быстро перечислять, сбиваясь: адаптивные буровые головы, термостойкие полимерные уплотнители, шахтные подъемники… – Стоп. Хватит, – резко оборвал я его. – Лучше перешли мне полный, детализированный список с технико-экономическими обоснованиями, что и для чего нужно, по линк-сети до конца этого цикла. Я был глубоко недоволен. Это не время полагаться на удачу. Нужны конкретные результаты, а не отчёты о препятствиях. Впереди ждала грандиозная, титаническая работа, и для неё требовался прочный, стальной фундамент, а не обещания.

Я смотрел на Генри неумолимым, тяжёлым взглядом, который, казалось, взвешивал его ценность на невидимых весах. И Генри, хорошо знавший Роберта старого, понял: если сейчас дать ему остыть, отступить, вернуться к этой теме будет втрое сложнее. Надо бить сейчас.

– Босс, вы спрашиваете только о металлах, – начал он, меняя тактику с обороны на мягкое наступление, – но моя команда совершила открытия, которые уже сейчас, в реальном времени, приносят немедленную, ощутимую пользу всему городу. – Он быстро активировал центральную голографическую проекцию, выведя на неё сверкающую в лучах прожекторов аквамариновую гладь.

Я жестом, полным скепсиса, показал, чтобы он продолжал, демонстрируя мимикой, что вряд ли его рассказ сможет меня удивить. Внутренне я чувствовал, что никакое открытие, кроме залежей титана или вольфрама, не сможет погасить во мне этот холодный огонь недовольства.

– Мы нашли озеро. Очень необычное. Оно полностью заполнено сжиженным газом – настолько плотным и концентрированным, что его легко спутать с жидкостью. Мы назвали его Алмазол, потому что он структурно чист и универсален в применении, как ограненный алмаз. Но не в этом суть. Его химический состав – это готовый кладезь, из которого можно производить практически всё: от сверхпрочной синтетической ткани до лёгкой мебели. И при этом побочные фракции можно использовать как высокоэффективное горючее. Думаете, откуда у нас последние партии новой униформы, посуды, модульной мебели в общежитиях? Мы наладили производство целого спектра пластиков, полипропиленов, полиэфиров. Даже прозрачные панели, аналогичные стеклу, делаем из него. Это чистая, универсальная, фактически самовоспроизводящаяся материя. Мы получили реальную независимость от поставок сырья, Босс. Это огромный, стратегический шаг.

Я молча поставил пометку в донгле, чтобы изучить детали позже. Генри мастерски сбил остриё моей ярости, но не снял основной, давящей проблемы. Ирония ситуации была горькой: мы могли производить высокотехнологичные полимеры, достойные орбитальных верфей, но не могли отлить и смонтировать обычную стальную балку для укрепления ворот.

Решив сменить курс, я перевёл разговор на другую, не менее важную тему.

– Что у нас с ранее обнаруженными залежами громидия? Тот основной пласт.

– То, что мы нашли в секторе «Дельта», пока остается единственной находкой такого масштаба, – оживился Генри. – Все остальные проявления в разы меньше, но мы уже сейчас готовы точечную добычу и сбор кристаллов на центральный склад.

– А какая практическая, сиюминутная польза от него на сегодняшний день? – отчеканил я, выделяя голосом последние слова, требуя не абстрактной перспективы, а конкретной, сегодняшней выгоды.

Генри не растерялся. Похоже, он ждал этого вопроса. Он быстро вывел на главный экран сложную инженерную схему. Проект выглядел продуманным, законченным.

– Суть в следующем: из-за сложного, оползневого рельефа местности физически вывозить громидий из основной жилы нерентабельно и опасно. Но мы можем воспользоваться его свойствами уже сейчас, так как пласт является, по сути, 'гигантской природной батареей'. Нет необходимости его извлекать; достаточно пробурить к нему доступные шахты, протянуть высоковольтные кабели и через каскад инверторов дозировать получаемую энергию. Расчёты показывают, мы можем запитать до восьмидесяти процентов текущего энергопотребления города от этой одной подземной жилы. Это снимает нагрузку с основных реакторов.

В моих глазах на мгновение мелькнул проблеск надежды, острый, как луч лазера.

– И что конкретно нужно для реализации? Какие ресурсы, сроки? – спросил я, уже мысленно просчитывая возможности.

И здесь Генри выложил все карты, все недостатки, которые держали проект на бумаге.

– Диаметр требуемых кабелей и их общая длина – это тонны высокопроводящего металла. Но, кроме сложности изготовления, есть фундаментальная проблема: обычная сталь здесь не подойдёт. Сопротивление будет слишком высоким. По расчётам, нужны более экзотические, сверхпроводящие в данных условиях сплавы.

– Говори, как есть, Генри, не трать моё время, – приказал я, ускоряя его; он, как всегда, любил добавить ненужного драматизма в подачу плохих новостей.

Он вздохнул.

– В идеале – кабели из золота, с примесью иттрия для стабилизации структуры. Или, в крайнем случае, из чистейшей меди. Иначе, для передачи той же мощности их сечение должно быть втрое больше, и потери на нагрев убьют всю эффективность. Всё сгорит в первой же нагрузочной пробе, босс.

Я задумался, и горечь снова заполнила рот. Золото. Планета изобилия, гигантских возможностей, а мы спотыкаемся о самый базовый, проклятый драгоценный металл старой Земли.

Но Генри, сделав паузу, решил озадачить меня ещё одной, более коварной проблемой, которая висела над проектом: «гигантскую батарейку», даже если подключить, нужен способ её заряжать. Без этого она – лишь ограниченный резервуар, который мы медленно опустошим. Нам нужен постоянный, мощный внешний источник энергии, чтобы "накачивать" громидий, делая его стабильным буфером, а не разовой находкой.

И здесь, наконец, я понял истинную причину, почему этот гениальный, многообещающий проект тихо пылился в архивах. Но сама идея, масштаб замысла, меня зацепили, хотя готового решения я не видел. Источником мог бы быть ториевый реактор, но выбить стационарный образец у ЭОН сейчас было равносильно чуду.

– Генри, – сказал я, уже спокойнее, – весь пакет документов по проекту «Геобатарея» перекинь в общий доступ линк-сети, с пометкой «Приоритет: анализ». Пока оставим в стадии предпроекта.

Мы плавно, с облегчением, перешли к другим ранговым, которые отчитывались по своим, более рутинным, но не менее важным зонам ответственности: Айминь – о карантинных мерах для новых партий колонистов, Алим – о патрулировании расширенного периметра.

Когда все, наконец, разошлись, и все насущные дела этого бесконечно длинного цикла были формально решены, я, чувствуя тяжесть в висках, решил перед сном просмотреть данные через «Архивариус» в донгле. Я всегда предпочитал визуально воспринимать информацию; как я любил напоминать себе, мои собственные мысли, озвученные моим внутренним голосом, и так не дают мне покоя, ещё один голос в ушах, даже искусственный, окончательно сведёт с ума.

Донгл. Запуск. Холодное сияние интерфейса.

Какие пометки ставил сегодня? Ах, да, сжиженный газ, «Алмазол».

Текст, выхваченный из глубин базы, был сух и точен:

«АЛМАЗОЛ – сверхчистая, многофункциональная топливная и сырьевая фракция, полученная путем глубокой каталитической переработки углеводородного сырья с применением технологий молекулярного инжиниринга и низкотемпературного фракционирования. Представляет собой жидкий газ при комнатной температуре и умеренном давлении (близком к атмосферному), что делает его невероятно удобным для хранения и транспортировки (в отличие от обычного СПГ, требующего криогенных температур). Применяется в химической промышленности как базовое сырьё для производства широкого спектра пластиков, полимеров (полиэтилен, полипропилен, полистирол, ПВХ), синтетического каучука, резины, синтетических тканей (полиэстер, нейлон)…»

Генри и вправду проделал хорошую, даже блестящую работу. Он подарил городу технологическую автономию, бытовой комфорт, надежду на развитие. Но этого, как я знал с леденящей душу уверенностью, было катастрофически недостаточно, чтобы остановить то, что надвигалось – безликую, всесокрушающую Волну.

С этой мыслью, тяжёлой, как плита, я, хранитель неизбежного, единственный свидетель грядущего апокалипсиса, погрузился в короткий, тревожный и безрадостный сон.

Часть 4.

Я продолжал методично собирать ранговых на планерке, где мы обсуждали в основном текущие технические вопросы и оперативный вектор развития города. Эти совещания, как часовой механизм, занимали много времени, иногда растягиваясь на полсмены. Но для меня, для того Роберта, что видел таймер обратного отсчёта в каждом мерцании света, этого было катастрофически недостаточно.

Второй, не менее важный вектор, который требовал тотального внимания, был культурно-законодательный, работа над дисциплиной и духом. Для этого мы начали проводить отдельные, закрытые «заседания» – само это слово стало для нас триггером, чётко сигнализирующим о смене темы и тональности. На этих заседаниях обсуждались исключительно нормативы, дисциплинарные кодексы, планы обучения и мобилизационные директивы. Я решил не смешивать эти потоки, хотя участники в обоих случаях были почти одни и те же, но их роли – отличались, в доном случае На заседания приходили кого выбрали в парламент где рассматривались законы, в другом случае на планерки приходили ранговые, где обсуждались текущие насущные дела. Я прекрасно понимал по мере роста населения и усложнения структуры правления, все новые избранные люди, уже не буду пересекаться в должности.

На одном из таких заседаний, в атмосфере намеренной сухости, было принято решение, которое отозвалось тихим ропотом по всему городу: возобновить старую военную практику обязательного всеобщего обучения. Каждый житель, от техника до учёного, должен был уметь пользоваться штатным стрелковым оружием. Более того, в календарь каждого через линк-сеть было выставлено обязательное, не подлежащее обсуждению время для посещения полигона. Введены были жёсткие нормативы и экзамены, за успешную сдачу которых полагались дополнительные пайки и приоритет в жилищной очереди, а за провал – штрафные смены на общественных работах и снижение рейтинга.

Население восприняло это с непониманием и глухим раздражением, но открыто, перед лицом закона, никто не стал возражать. Понятно, большинство, никогда не видевшее гульмида вживую, а лишь слышавшее о них в страшных рассказах, не осознавало всей смертельной опасности, спящей в джунглях. Для них это было очередной причудой всё более отдаляющегося руководства.

Вообще, многие вещи, которые мы строили с лихорадочной поспешностью – новые стены с бойницами вокруг города, башни с автоматическими турелями, и даже законсервированная корабельная пушка-плазмомёт, всё ещё стоящая на той самой позиции, где произвела свой единственный, спасительный выстрел при первом нападении – вызывали у людей тихое недоумение. Они видели вокруг себя процветающий, растущий город, символ победы над дикой природой. А я видел лишь временный, уязвимый гарнизон, готовящийся к последней, самой страшной осаде.

После последнего доклада Эйстейна о том, что все основные стены и вооружения установлены по периметру, мы втроём – я, Эйстейн и Сулейман – решили пройтись вдоль укреплений, осматривая ключевые позиции, где в будущем должны будут размещаться бойцы. Тяжёлый, влажный воздух, пропитанный запахом свежей смазки, окисленного металла и влажной почвы, плотно окружал нас. Эйстейн, как всегда детальный и точный, рассказывал, что и как сделано, тыкая пальцем в сварные швы и объясняя принципы работы каждого импровизированного укрепления.

Я же больше задавал вопросы, короткие и острые, пытаясь найти уязвимые места, слабые звенья в этой цепи обороны. Сулейман просто молча шёл за нами. Он двигался тихо, почти неслышно, и его взгляд скользил не по стенам и турелям, а по самой земле, по корням агрессивной растительности у подножия укреплений, словно он прислушивался не к нашим словам, а к низкочастотному гулу самой планеты. Он присутствовал здесь не как строитель, а как стратег, поскольку, помимо прочего, руководил отделом по разработке перспективного оружия на основе местных материалов.

– Эйстейн, я понял основную концепцию оборонительного огня: первым эшелоном мы отстреливаемся энергометами, импульсниками – короче, всем, что потребляет электричество из сети, – начал я, останавливаясь у одной из турелей. – Если напряжение падает переходим на кинеметы, баллистические пушки, гатлинги. Это стандартный протокол оборонительной тактики. Проблема не в тактике, а в логистике. Вопрос: сколько у нас физически патронов для кинетического оружия и на сколько их должно хватить при непрерывном, интенсивном бое?

– Вопрос непростой, Роберт, – Эйстейн почесал подбородок. – Надо понимать, против кого мы вообще готовимся воевать в таких масштабах. Против тех же Гульмидов? Сейчас, на глаз, я думаю, запаса патронов хватит на неделю, ну, может, пять дней плотного контакта, – ответил он, основываясь больше на своём боевом опыте, чем на точных, скучных подсчётах. В его голосе звучала профессиональная, успокаивающая уверенность ветерана.

Я не ждал от него точного ответа, так как у меня уже были нужные цифры, это результат прогнозов ИИ агента, на основе моей модели нападения. Благодаря моему доступу к складским базам и расчётам, которые я поручил провести втихаря, патронов для основного стрелкового вооружения хватит не больше чем на четыре цикла при максимальной интенсивности огня. Это был критически важный, симулированный провал, о котором я не мог говорить вслух. Более того, я провёл тактическую симуляцию, добавив в модель всех зафиксированных гульмидов, размножив их по худшему сценарию и бросив на стены. Симуляция показала устойчивую оборону ровно четыре цикла, а на пятый начинался прорыв. Как будет на практике, не знал никто. Эйстейн об этом не знал, и я не стал грузить его точными цифрами, но суть – катастрофическую нехватку – он уловил.

– Допустим, через неделю у нас закончатся патроны, – продолжил я давить, глядя ему прямо в глаза. – Дальше, что будем делать? Стрелять проклятиями?

– Значит, нам нужна постоянная доставка боеприпасов. Обычно их привозят с тыла, – ответил Эйстейн, слегка нахмурившись. – В нашем же, уникальном случае, думаю, нам поможет ЭОН, отправит грузовой модуль. У них должны быть запасы.

Было видно, что он не думал об этом сценарии всерьёз и отвечал через призму стандартного, военного мышления, где ты всегда связан с метрополией. И вопрос снабжения не была его головной болью. Сейчас его должность состоит не только вести команду в бой, а за безопасность всего города. Я ему показал картину шире и чтоб он учился на своих ошибках, здесь а не во время битвы.

– ЭОН, – повторил я без интонации. – Небесная сила, висящая где-то на орбите. Если его по какой-то причине не станет, или связь прервётся, или им будет просто не до нас в критический момент, что мы будем делать? – настаивал я, сужая пространство для манёвра, для ложных надежд. Мой тон стал жёстче, отсекая любые иллюзии на внешнюю помощь.

Здесь в разговор, тихо и чётко, вклинился Сулейман, всё это время молчавший:

– Значит, надо на месте создавать патроны. Полный цикл, от руды до готового изделия.

Я резко повернулся к нему. Из-за узости дорожки вдоль бойниц Сулейман шёл позади и всё слушал. Теперь он стоял, скрестив руки, его лицо, обычно отрешённое, было сосредоточенным, глаза сузились, будто он уже видел перед собой чертежи станков.

– Именно. Я тоже так думаю. Вот и займись этим вопросом, Сулейман. Мне нужно не просто «подумать», а получить детальный план. Какое конкретно оборудование нужно, какие станки, какое сырьё для производства пороха, гильз, сердечников. И ключевое условие: всё сырьё должно добываться на этой планете. Никаких поставок с орбиты. Мы не должны зависеть от их логистики ни на секунду.

Сулейман, не проронив ни слова, кивнул и сделал быструю пометку в своём весткоме, закреплённом на запястье. Я мельком заметил, что устройство выглядит потрёпанным, явно собранным из нескольких сломанных, со следами самостоятельного ремонта. Это был идеальный образец его личности: постоянная, тихая работа над сутью вещей и полное пренебрежение к внешнему виду. Я мысленно добавил пометку в донгле, чтобы мой личный ИИ-ассистент, Адаптоид, подсветил эту информацию позже – чтобы запросить у ЭОН новый, служебный вестком для Сулеймана под благовидным предлогом.

– Сулейман, и ещё: мне нужно не просто наладить производство, – продолжил я, возвращая его внимание. – Мне нужно, чтобы ты просчитал, в каком количестве патроны должны производиться на единицу времени, с учётом полной загруженности всех бойниц и модели постоянных, волновых атак. – Моё задание требовало от него не просто инженерии, а холодной, расчётливой логистики тотальной войны.

Он на секунду удивился, редкая эмоция мелькнула в его глазах, но, вспомнив, каким я вышел из Камня Связи, что несу в себе, всё понял без лишних вопросов и снова записал.

– Можешь идти, Сулейман. Приступай. Как будет готов предварительный план, скинь мне в линк-сеть, в зашифрованный канал.

– Хорошо, Босс, – коротко ответил Сулейман и, не прощаясь, развернулся и зашагал прочь, уже погружённый в решение новой, чудовищной по масштабу задачи.

Эйстейн молча наблюдал за этим. Он понял, что я не просто так отправил Сулеймана; я хотел поговорить с ним наедине, без лишних свидетелей, даже таких. Он знал, что я ценю уникальную способность Сулеймана воспринимать мир, но не хочу, чтобы он, с его обострённой чувствительностью, ощущал токсичный фон моей тревоги, слышал то, что не предназначено для чужих ушей.

Мы давно знали друг друга, прошли через слишком многое, и понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда.

– Слушай, Эйстейн, – начал я, когда шаги Сулеймана затихли, и мы снова двинулись вдоль стены, теперь уже под низким, багровым светом заходящего Орантиса. – Помнишь тот разрушенный город? Как там всё произошло?

Я говорил тихим, почти доверительным тоном, но каждое слово было нагружено сталью.

– Сколько бы мы ни укреплялись за стенами, если будет массовый прорыв, если враг окажется внутри, нас ЭОН не пожалеет. И не спасёт. Их протоколы по карантинным зонам ты знаешь. Нам нужно врагов встречать и уничтожать как можно дальше от жилых модулей, а не отбиваться у самых стен. Подумай, как это лучше сделать. Мобильные группы? Засады на подступах? Минирование коридоров в джунглях?

Всё, что мы втроём обсуждали сейчас, – это последняя, отчаянная линия обороны, рассчитанная на длительную осаду. Но настоящая стратегия – воевать вдали от города. Нам нужны вынесенные аванпосты, способные продержаться достаточно долго, чтобы дать городу время на мобилизацию или эвакуацию.

– Роберт, – Эйстейн тяжело вздохнул, остановившись. – Я подумаю над этим, составлю варианты. Но скажи честно… зачем столько усилий? Мы уже научились воевать с гульмидами, у нас есть тактика, и мы неплохо справляемся. Мы уже укрепились больше, чем когда-либо. Иногда кажется, что ты готовишься к войне со всей планетой сразу.

– Поверь мне, – я положил руку ему на плечо, и в этом жесте была тяжесть всей моей непроизнесённой правды, – этого ещё недостаточно. Нужно больше. Просто доверься мне в этом. – Сказал я как другу, а потом, отняв руку, перешёл на холодный, официальный тон полководца. – Жду от тебя в течение двух циклов концептуальный план по решению данного вопроса. С вариантами и оценкой ресурсов.

К вечеру цикла, выйдя на редкую, уединённую прогулку по спящим улицам города, я шёл и видел свою длинную, искажённую тень, отбрасываемую уходящим за горизонт спутником Орантис. Понимание, ледяное и неотвратимое, сжимало горло: времени осталось мало. А ещё я вдруг, с болезненной остротой, осознал, что забыл, как выглядят настоящие звёзды. Не эти одинокие, яркие спутники, а россыпь бесчисленных точек на чёрном бархате космоса. По земным, уже теряющим смысл меркам, шёл 5-й или 7-й месяц, как над нами было вечно светло от того или иного светила.

В начале, помнится, мне даже нравились эти странные местные «луны», ведь они так отличались от тусклого Фобоса над марсианскими равнинами, и по ним я с тоской вспоминал, что нахожусь в другой, неизведанной части Вселенной. А сейчас я, к своему удивлению, даже соскучился по настоящей, глубокой, всепоглощающей тьме и по честному звёздному небу. Та тьма казалась мне теперь честнее, чем этот вечный, обманчивый, вымученный свет Зеланира.

Проходя рядом с полигоном, откуда доносились редкие, уже вечерние выстрелы, я решил туда зайти. Давно не видел Саладина; все знали, что он, живая легенда гарнизона, постоянно тренируется, оттачивая мастерство. Если его нигде нет, значит, он здесь. Но к моему удивлению, на стрельбище его не было. Несколько бойцов, чистивших оружие, на мой вопрос лишь переглянулись. По их словам, после полного восстановления от ран он заходит только в своё строгое расписание, а всё оставшееся время проводит в медпункте, у своей подруги, фельдшера Мии.

Меня это неожиданно, тепло порадовало где-то глубоко внутри. Похоже, такого сурового, закалённого в боях зверя может усмирить и приручить только тихая, хрупкая на вид девушка с добрыми руками. Красота и человеческая привязанность – страшная, необъяснимая сила. Это была необходимая, хрупкая, но такая важная победа обычной человечности в мире, который я неумолимо готовил к тотальной войне.

«Пойду домой, – решил я, направляясь к своему модулю. – Приготовлю ужин, порадую Айминь». Мы уже давно, почти с первых дней, были вместе, но скрывали это, боясь, что наши отношения станут предметом пересудов или, что хуже, политическим инструментом. По городу уже ходили слухи, и пора было вывести это в свет, перестать смущённо отводить глаза, когда перед всеми мы пытаемся говорить друг с другом официально, как начальник и главный врач.

Думаю, я и без помощи кухонного синтета сегодня справлюсь. Пусть будет что-то простое, но своё. Даже перед лицом грядущего апокалипсиса, даже будучи хранителем страшного знания, нужно было цепляться, как за якорь, за это простое человеческое тепло, за тихий ужин на двоих в центре крепости, обречённой на битву.

Часть 5.

Данные от Сулеймана пришли первыми и были, на мой удивление, обнадёживающими, почти оптимистичными. Фактически, по сырью для производства боеприпасов у нас имелось почти всё необходимое для создания взрывчатого вещества. Планета, как оказалось, была щедрой на необходимые элементы: местные грибницы концентрировали в своих корнях нужные нитраты и серу, а наши химики-биологи уже нашли подходящие, бурно растущие аналоги. Мы могли синтезировать порох и даже более мощные составы в промышленных масштабах. Не хватало лишь одного, но самого ключевого: специализированных станков и высокопрочных, устойчивых к коррозии сплавов для создания точных, не дающих осечек гильз и оболочек для пуль. Мы могли синтезировать смерть, но не могли её надёжно упаковать, отправить точно в цель. Именно в этой точке вся наша гордость за ресурсную автономию терпела сокрушительный крах.

Чуть позже, как эхо, пришёл подробный доклад от Генри по проекту «Геобатарея». По нему, теоретически, тоже можно было решить энергетический вопрос относительно просто, используя феноменальную ёмкость громидия. Но проблема упёрлась в ту же стену, что и у Сулеймана: для прокладки магистральных высоковольтных линий от жилы к городу требовался металл, способный выдержать чудовищные нагрузки без перегрева и потерь. Обычная сталь или алюминий, даже самые лучшие марки, сгорели бы, как бумага, в первые же минуты полной нагрузки. Нужны были сверхпроводники или их ближайшие аналоги, которых у нас не было.

И последнее, что я с тревогой и надеждой ждал, – это видение Эйстейна по поводу внешней, вынесенной обороны. Для его обсуждения он пригласил меня на поездку на вездеходе-багги за пределы города, под предлогом «инспекции дальних сенсоров». Естественно, нас на расстоянии сопровождала пара бойцов на лёгких бронетранспортёрах. Багги подпрыгивал и скрипел на каменистой, неровной почве предгорий, а в прохладном воздухе стоял характерный, горьковатый запах полевых трав, смешанный с озоном после недавнего короткого дождя.

Пока мы мчались по открытой равнине, Эйстейн, крепко держась за поручень, говорил, повышая голос над рёвом двигателя:

– Босс, мы не знаем, с какой конкретно стороны ждать массированного нападения, и не знаем точного числа. Но мы можем предугадать их вероятные маршруты. Они идут по пути наименьшего сопротивления, как вода. Но есть несколько мест, стратегически выгодных для расположения аванпостов, – он ткнул пальцем в планшет с картой. – Вот здесь, на этих трёх возвышенностях, и здесь, в узком проходе между скалами. Если разместить в этих точках укреплённые огневые точки, они существенно задержат любую крупную группу, а возможно, и вовсе остановят на первом рубеже, заставив искать обход. Кроме того, это даст нам своевременное предупреждение, информацию о количестве и даже, по поведению, о вооружённости врагов.

Он показывал рукой на реальные холмы, идеально подходящие для обстрела открытой местности, и на естественные «ворота» к городу – высохшие русла рек и проходы в скалах. Ведь гульмиды, при всей их дикости, скорее всего, пойдут по готовым, удобным дорогам, а не станут продираться через непроходимые кислотные заросли и леса заросшими лианами. Там, в местах схождения этих путей, по его плану, необходимо было установить два усиленных, взаимно прикрывающих друг друга аванпоста. Мы проехали почти весь дальний периметр, останавливаясь, выходя и обсуждая каждую потенциальную точку дислокации, отмечая их в общей тактической сети.

Когда, покрытые пылью и усталые, мы вернулись в Зеферион, к обсуждению присоединился Сулейман, уже изучивший наш маршрутный отчёт. В итоге, после жарких дебатов, было решено: посты должны быть полностью автономными. Мы не можем зависеть от городских энергосетей или трубопроводов, которые могут быть перерезаны в первые же минуты атаки. Каждый аванпост – это маленькая, самообеспечиваемая крепость. Но для создания таких усиленных, энергетически независимых форпостов с собственными генераторами на алмазоле, системами рециркуляции воздуха и бурильным оборудованием на случай осады требовалось колоссальное количество не просто металла, а готовых, сложных инженерных заготовок, бронеплит, сплавов с особыми свойствами.

Это привело меня к ясному, неотвратимому осознанию: для реализации всех трёх ключевых проектов – производство боеприпасов, «геобатарея» и внешняя оборона – нужен был не просто абстрактный «металлический рудник», а готовые, высокотехнологичные заготовки и узкоспециализированные сплавы, которые мы физически не могли произвести с нуля за оставшееся время.

Я молча поставил пометку в донгле, которая светилась в моём сознании ярче всего: «Приоритет 0: Металл. Готовые изделия. Немедленно.»

Мы ещё, почти на автомате, обсудили возможность организации отстрела с воздуха – ударных дронов или даже лёгких шаттлов с подвесным вооружением, для фактически безнаказанного уничтожения врага на дальних подступах. И последнее, что решили теоретически применить в самом крайнем случае, – это тяжёлую артиллерию, способную накрывать огнём по площадям целые сектора. Наблюдая, как Эйстейн, увлечённо рисуя схемы, рассказывает об этих запредельных для нашей колонии мерах, я видел в его глазах глубинное недоверие, сомнение в собственной адекватности: он сам, опытный солдат, не верил, что мы на полном серьёзе, с цифрами и картами, обсуждаем, как будем уничтожать полчища мутантов-насекомых, с которыми сейчас справлялся один хорошо вооружённый отряд. Но я на это сознательно не обращал внимания: время придёт, и оно принесёт с собой леденящее понимание. А пока нужно было готовить инструменты для той войны, которую никто, кроме меня, ещё не видел.

Я дал добро на проработку концептов воздушного флота и артиллерии – пусть считают это абстрактным упражнением. Но мне нужен был уже завтра конкретный список необходимого оборудования, чертежей и, опять же, материалов для оснащения города по новому плану.

– Металл, металл, металл… – навязчиво проговаривал я вслух, оставшись один в кабинете после того, как все, уставшие, разошлись. Даже если Генри завтра найдёт жилу, пока мы построим шахты, наладим выплавку и обработку, пройдёт времени больше, чем, возможно, было отпущено. Нужен был готовый вариант, кладезь, склад. И он был.

Нужно было лететь в разрушенный город. Каннибализм мёртвой цивилизации. Это была единственная мысль, кристально ясная и безупречная в своей чудовищной логике. Это был наш единственный шанс. По городу давно ходили слухи, что это место проклято, что оно забрало жизни многих первых исследователей. Но выбора, по сути, не оставалось. Нужно было лететь и под ноль разбирать его, вырезать ещё тёплые органы из трупа чужой истории, чтобы дать шанс на будущее своей, едва родившейся.

В общей соцсети «Квантум» появилась большая, официальная статья от имени Парламента о том, что городу для «дальнейшего устойчивого развития и обеспечения безопасности» требуется значительное количество специфического сырья. Это был завуалированный призыв к мобилизации, но сформулированный в мягкой, обтекаемой форме, чтобы не сеять преждевременную панику. Между строк же читался приказ.

Началась лихорадочная подготовка к срочной, масштабной экспедиции. Всем, кому в линк-сеть пришло персональное уведомление с грифом «Обязательно», предписывалось в течение двух циклов явиться в свои рабочие зоны для инструктажа и подготовки. На всё про всё было отведено три цикла – срок, заставлявший работать на пределе. Большое количество ключевых квалифицированных специалистов – инженеры, строители, геологи, врачи, пилоты – были временно отстранены от основной работы и зачислены в экспедиционный корпус.

В кратчайшие сроки были мобилизованы и подготовлены все доступные синтеты и боты разного назначения, от простых грузовых платформ до промышленных «грызунов», предназначенных для резки металлоконструкций и демонтажа. График полётов почти всего шаттлового парка был перетряхнут, включая те аппараты, что Генри отчаянно резервировал для своих поисковых миссий. В эту импровизированную армаду, летящую к руинам за спасением, из ранговых полетел, по своей и моей воле, только Ролан – гениальный техник и практик, а не стратег. Он нёс с собой в весткоме огромный, детализированный список конкретных деталей и сырья, который читался как молитва от отчаяния: от высоковольтных кабелей специфического сечения и инверторов до дефицитных олова, свинца и титановых сплавов.

Я тоже не сидел сложа руки. Пока город суетился, готовясь к грабежу прошлого, я решил, что пришло время для другого, не менее рискованного визита. Нужно было слетать на «ЭОН». Запрос на личную встречу с Советом был отправлен через главную вышку связи в особо вежливых, но настойчивых выражениях. Зная их бюрократическую медлительность, я не стал ждать ответа и решил проработать ещё один слабый участок нашей обороны.

Придя в лабораторию Сулеймана, я застал там обоих братьев. Они что-то оживлённо, для них, обсуждали, склонившись над столом.

– Саладин, я тебе сделал «новую игрушку», – Сулейман показал кавычки в воздухе пальцами, пытаясь заинтересовать брата, что давалось ему нелегко. – Думаю, тебе понравится. Я взял материалы из стратегических запасов Эйстейна. Это тебе замена твоим палашам. Более эффективно.

– Да зачем мне это сейчас надо? – Саладин буркнул, отводя взгляд. – Я и со старыми клинками хорошо справляюсь. Вообще, я даже не помню, когда последний раз их доставал, они уже, наверное, пылью покрылись. Давай в следующий раз, – отмахнулся он. Увидев меня на пороге, он резко выпрямился, бросил на брата быстрый взгляд и сказал: – Мне пора. Дежурство.

– Добрый день, Босс! – бросил Саладин на ходу, не останавливаясь и направляясь к выходу. Его движения были по-прежнему быстрыми и грациозными, но в них исчезла та хищная, готовность к броску, что была в нём раньше.

– Как у тебя дела? – спросил я вдогонку, решив проверить его реакцию.

– Всё в порядке, – отозвался он, уже почти у двери, и продолжил движение.

– И я решил спросить напоследок, – не унимался я, чувствуя странное желание подразнить этого всегда серьёзного бойца. – Как у вас с Мией дела идут?

Он замер, но не повернулся. Видно было, как напряглись его плечи под тканью униформы. Раздумывая пару секунд, он ответил, глядя в стену:

– Думаю, так же… нормально, как у Вас с доктором Айминь, – произнёс он наконец и, не дав мне опомниться, вышел. Дверь за ним закрылась с едва слышным, но характерным шипением пневматики.

Меня это неожиданно позабавило, и уголок рта сам дрогнул в улыбке. Если уж Саладин, далёкий от сплетен, знает об этом, значит, все, кто любит слухи, уже давно в курсе. Что ж, тем лучше. Теперь это можно считать официальным. Думаю, Мия, с её открытым и добрым характером, ему обо всём и рассказала.

Обернувшись к Сулейману, чтобы поймать его внимание, я заметил, что он даже слегка смутился от прямого ответа брата, избегая моего взгляда. Чтобы разрядить обстановку, я решил сразу перейти к причине своего визита.

– Мне нужно знать, как вы подготовлены от атак гульмидов из-под земли? Твоя сила чувствует вибрации, и я хочу знать, что конкретно нас защищает на этом направлении. Какие есть слабые места?

– А, ммм, мы с Эйстейном над этим думали и давно уже выработали план, но лучше я покажу на экране, – оживился Сулейман, с явным облегчением переключаясь на техническую тему.

Он вывел на большой экран сложную схему сенсорного поля вокруг города. Ознакомившись с ней, я увидел, что в принципе, на первый взгляд, все ключевые моменты учтены: сеть глубинных геофонов, способных уловить движение крупного тела в грунте, и система локальных защитных полей на основе генераторов статики, готовых активироваться при малейшем сдвиге, отпугивая или дезориентируя подземного хищника. Я молча одобрил проект, который, как оказалось, уже частично работал в тестовом режиме.

И напоследок, уже направляясь к выходу, я решил удовлетворить любопытство.

– Что это ты хотел подарить брату, от чего он так отказался?

Лицо Сулеймана снова озарилось энтузиазмом изобретателя.

– Босс, это классная штука! Я это подсмотрел в принципах работы робота Волтана и, соединив с нашими наработками по компактным энергоячейкам, получил вот это. – Он достал из-под стола длинную, узкую коробку и открыл её. Внутри на мягкой подложке лежало оружие. Принцип комбинированного удара. Это не в пример эффективнее двух мачете, которые он с пафосом называет палашами.

– Выглядит серьёзно. Хороший апгрейд. Эйстейн в курсе, что ты для прототипа берёшь компоненты из неприкосновенного запаса тория? – поинтересовался я, называя дорогой и строго учтённый компонент.

– Ну, это только прототип, опытный образец, и его надо ещё испытывать, хотя бы на стандартных аккумуляторах, – немного смутился Сулейман. – Сами видите, Саладин сейчас… утонул в других заботах, – констатировал он. Он произнёс это без тени зависти, скорее с лёгкой, почти отеческой улыбкой.

– И это хорошо или как? – решил я открытым вопросом вытянуть его мысли. У меня не было его способности чувствовать эмоциональные поля, и порой его тихое восприятие мира было для меня загадкой.

– Конечно, хорошо, – ответил Сулейман, глядя в ту сторону, куда ушёл брат. – Он стал другим, взрослее. Теперь в нём нет той слепой ярости, с которой он раньше лез в любую драку, той безбашенности, что пугала даже своих. Сейчас он… научился ценить спокойствие, жить, а не бежать туда, где можно получить очередную дозу адреналина или вписать в свой мифический кодекс ещё одну победу. Но упрямство его, – Сулейман усмехнулся, – почему-то не исчезло. Никуда не делось. Его способность видеть ауру, чувствовать потоки энергии, позволяла ему читать брата лучше, чем тот читал сам себя.

– Понятно. Когда у тебя появится своя «Мия», всё сам поймёшь на практике, – заключил я, уже открывая дверь. – Хорошей смены. Пока.

– Пока, Босс.

Часть 6.

По последним сводкам, поступавшим с грузовыми шаттлами, у Ролана все шло по плану – если планом можно было назвать организованный грабёж разрушенного города. Они основались на окраине и развернули полномасштабную «стройку», или, правильнее сказать, хирургическую разборку. Благо, что радиация и биологическая угроза были на минимуме, а главное – там никого не было: ни гульмидов, ни вольтанов. За этим участком мы следили с момента последнего визита и были уверены в его пустоте; разведка на месте лишь подтвердила это. Связи с экспедицией в реальном времени не было – все коммуникации проходили через шаттлы, которые теперь летали туда-сюда, как пчёлы, без остановки, привозя полезный груз: балки, панели, узлы механизмов, катушки с проводкой. Это была «Жатва мёртвых», и каждый рейс был урожаем отчаяния.

Весь добытый ресурс немедленно направлялся на строительство аванпостов под руководством Эйстейна. И здесь мы столкнулись с неожиданной проблемой: без Ролана и его инженерного опыта, умения видеть конструкцию в целом, Эйстейну было сложно организовать эффективную стройку. Эйстейн был блестящим тактиком и военным, но никак не технологом или прорабом. Благо, современные строительные нейросети частично компенсировали пробелы и спасали его от грубых ошибок в расчётах нагрузок. А в его распоряжении были толковые техники и строители со своими боевыми и инженерными ботами, которые на практике помогали воплощать замыслы. Ему поначалу было сложно довериться, ведь, по его военному кодексу, это выглядело так, словно сержант пытался командовать генералом. Хорошо, что он быстро понял свою некомпетентность в конкретных вопросах и стал прислушиваться к специалистам, которых в спешке подобрал и оставил ему Ролан.

Я тогда подумал, что Ролан – как та самая незаметная шестерёнка или крошечная звёздочка в большом механизме, на которую никто не обращает внимания, пока всё работает. Но стоит её изъять – и весь сложный агрегат начинает скрипеть, давать сбои, рискуя остановиться.

Каждый цикл, выходя в одно и то же время на смотровую площадку, я поднимал руку, отмечая точку на горизонте, и видел, как моя тень, отбрасываемая угасающим Орантисом, становилась длиннее, тоньше, призрачнее. И это зримое свидетельство уходящего света ускоряло мой пульс, сжимало желудок: нужно всё успеть. Ещё есть время. Но его всё меньше.

От башни связи по-прежнему не было внятного ответа, когда Совет сможет принять меня на «ЭОН». Мне отчаянно нужно было связаться с ними напрямую; именно они, со своими орбитальными верфями и складами, могли на порядок ускорить реализацию моих планов, предоставив готовые решения. Со стороны могло выглядеть, что они просто игнорируют запросы главы захолустной колонии. Но любой, кто был хоть небольшим руководителем, должен был понимать: если я требую срочной встречи, игнорируя все протоколы, на то есть веские причины. Ведь на текущий момент численность населения и инфраструктура «ЭОН» превосходили наш город в десятки раз, не считая тех, кто спал в криокапсулах. И при этом этот город в космосе нёс несравнимо большие задачи по поддержанию флота. Свои, глобальные задачи они, безусловно, будут решать в первую очередь. Моя же тревога была для них, вероятно, всего лишь фоновым шумом.

На очередном закрытом заседании Парламента по обсуждению законов города, помимо сухих нормативов и поправок, немало времени ушло на тревожный анализ эмоционального фона населения. Данные брались из анонимных опросов и автоматического анализа соцсети «Квантум». И выяснилось, что в последнее время многие начали открыто сомневаться, что глава Роберт Желанный ведёт город к светлому будущему. Их не устраивало тотальное ужесточение нормативов по физподготовке, увеличение обязательных часов на полигоне, постоянный рост плановых показателей. При этом все ресурсы, которые ранее вкладывались в развитие жилых кварталов, научных лабораторий и комфорта, теперь шли на строительство защитных сооружений или складировались «про запас». И при этом не было ни одного внятного публичного объяснения, ни факта, ни доказательства в необходимости такой милитаризации.

– Босс, это перерастает в большую проблему, – тихо, но настойчиво сказал Генри, когда обсуждение закончилось. – Ты же сам знаешь, что наши внутренние законы действуют здесь, но никак не отменяют Устав Звёздного Флота. А в нём чётко прописано: если более 50% населения колонии на легитимном референдуме выскажется за отставку руководителя, тогда верховное командование (а в нашем случае – Совет «ЭОН») имеет право и обязано его сместить без лишних вопросов. Им не нужно будет даже вникать в причины.

– Я Устав Флота помню и чту, – холодно парировал я. – И все мои действия имеют одну цель: сохранение города и каждого в нём. То, что в соцсетях обсуждают мой авторитарный стиль, показывает лишь рост беспокойства и непонимания, но никак не решительность и готовность к открытому бунту или юридическому свержению. Пока что. Не будем останавливаться на этом.

Меня моё положение не сильно беспокоило в абстрактном смысле. Потому что я знал жёсткую арифметику: если город не будет готов к обороне в срок, то независимо от того, кто будет им руководить – я или кто-то другой, – он падет. И тогда все эти политические игры потеряют всякий смысл.

На этом же заседании, начавшемся с плохих новостей, к его концу я протолкнул ещё один закон, который должен был окончательно добить мою и без того шаткую репутацию в глазах обывателей. Был утверждён «Закон об обязательном базовом освоении военной техники», с последующей жёсткой аттестацией. Со стороны это выглядело как самоубийство: глава сам себе роет яму, нагнетая и без того недовольство. Но Роберт искал и закрывал все проблемные точки, пока они не успели превратиться в фатальные бреши. Анализ, проведённый Ганешем, выявил, что количество квалифицированных специалистов, способных управлять шагоходами, боевыми экзокостюмами, обслуживать артиллерийские и зенитные системы, в городе исчезающе мало. До сих пор по утверждённой программе всех учили только стрелковому оружию и гранатомётам. Теперь же программа радикально расширялась, что приводило к увеличению обязательных учебных часов, а эти часы безжалостно вычитались из личного времени населения. Ведь никто не отменял основную работу на фабриках, в лабораториях. Время на отдых, на семью, на простые человеческие радости сжималось, как шагреневая кожа. Несмотря на мрачные лица и сдержанные возражения даже внутри Парламента, закон был утверждён моим решающим голосом.

А через пару циклов, на очередном шаттле из разрушенного города, пришла странная, иррациональная новость, которая всколыхнула даже меня. Сначала это были лишь слухи, передаваемые шепотом среди вернувшихся рабочих: мол, тот город проклят, он живой и просит, чтобы люди ушли. Об этом, с нехарактерным для него беспокойством, доложил лично Ролан, специально прилетевший для этого. Его обычно уверенные, умелые руки слегка дрожали, когда он ставил на стол чашку, а глаза были расширены, в них читалось недоумение, граничащее с суеверным страхом.

– Что за бред ты несёшь, Ролан? Как город может говорить? Ты же технарь, материалист. Расскажи подробнее, без эмоций, – с плохо скрываемым раздражением и непониманием начал я расспрашивать его.

– Так люди говорят. Не все, но несколько человек из разных бригад. Они слышат… голоса. В разных, удалённых друг от друга точках города. Тихие, настойчивые. Они произносят фразы на сапиний: «Уходите. Это наш дом. Оставьте нас в покое». Я сам этого не слышал, я и вглубь города почти не выхожу, координирую работы с периметра, – отвечал Ролан, его голос был непривычно тихим.

– И что, ты, инженер с многолетним стажем, в это веришь? И ради этих сказок ты бросил объект и примчался сюда? – продолжил я, чувствуя, как накатывает новая волна усталости от этой абсурдной проблемы.

– Конечно, не верю в привидения! – вспыхнул Ролан. – Но, босс, когда несколько взрослых, трезвых мужиков, не склонных к фантазиям, с круглыми от ужаса глазами, приходят и говорят одно и то же, веря в это на полном серьёзе, начинаешь… задумываться. Ты бы видел их глаза. Люди боятся выходить на смену, рабочий график срывается. Надо это как-то решать. И быстро.

«У меня и без этого дел по горло, а тут нашли проблему на ровном месте. Вроде взрослые, здравомыслящие люди», – подумал я про себя, с досадой потирая переносицу. Это ощущение было горьким и знакомым: очередная непредвиденная помеха, отвлекающая силы и внимание от главного.

– Хорошо, – сказал я, сдаваясь под его настойчивым взглядом. – Мы с тобой отправим на следующем шаттле отряд армейцев со «спецоборудованием» по поиску сверхъестественного, если такое вообще существует. Я схожу к Сулейману, посмотрим, что он скажет.

– А можно, чтобы Сулейман с нами полетел? – живо спросил Ролан. – Он там всё чувствует, его аура или что-то там… Может, он сразу найдёт источник этой ерунды.

– Сулейман остаётся здесь, – твёрдо и без колебаний сказал я. – У него свои, не менее важные задачи. Без него мы не сдвинемся с мёртвой точки по другим направлениям.

Не дожидаясь новых аргументов, я направился в лабораторию Сулеймана. Тот как раз проводил эксперименты с «Шаблоном» – тем самым прирученным гульмидом, который за последнее время разжирели заметно подрос, стал напоминать скорее ленивую, странную корову, чем смертоносного хищника.

– Роберт, привет! Смотри, короче, я выяснил кое-что важное… – начал он, но я его перебил.

– Привет. Потом, обязательно. Сейчас у меня к тебе странная, даже глупая просьба. – Мы с ним в последнее время действительно много общались, и наше неформальное общение незаметно перешло на «ты».

Я вкратце, без прикрас, изложил историю Ролана. Мне показалось, что Сулейман чуть не фыркнул от смешка. Но, видя моё серьёзное, уставшее лицо и тёмные круги под глазами, он сдержался.

– Ну… – растянул он, почесав затылок. – У меня нет такого оборудования в каталоге, чтобы создать оружие против приведений или детектор потусторонних голосов.

– Я и не знаю, что именно нужно, – вздохнул я. – Но, если Ролан лично примчался с такой… глупостью, её надо решать. Технически. Придумай какой-нибудь сканер. Хоть для видимости. Или, лучше, отпугиватель. Главное – эффект плацебо, понимаешь? Чтобы люди поверили в прибор, а не в чушь из своих голов. Хорошо?

– Хорошо, – кивнул Сулейман, уже мысленно перебирая варианты. – Я понял, сделаю что-нибудь внушительное на вид. Подожди… но ты сказал, что голоса слышали несколько человек в разных частях города. Это не может быть массовой галлюцинацией или простым совпадением. У всех же есть штатные видеофиксаторы на шлемах. Если кто-то или что-то говорило, значит, должна остаться аудиозапись. Пусть пришлют эти записи. Хочу посмотреть спектрограмму, прежде чем собирать «отпугиватель духов».

– Будет тебе записи, – пообещал я. – С прибором не затягивай. Узнай у Ролана, когда отлёт, к этому времени чтоб был готов прототип.

– Я понял, босс. Будет готов.

Выйдя из лаборатории, я мысленно составил список дел. «Так, осталось у Эйстейна людей попросить для этого цирка. Не буду писать в общий линк-сеть, чтоб этот бред не сохранился в архивах навсегда. Лучше при личной встрече всё объясню.»

В итоге с Роланом обратно улетел отряд из 15 проверенных армейцев, вооружённых, помимо обычного оружия, громоздкими ящиками со «спецоборудованием» сомнительного назначения от Сулеймана.

Да, что-то я устал в последнее время. Очень. Но пока рано отдыхать. Отдых – это роскошь для тех, у кого впереди есть будущее.

Часть 7.

Наконец-то! Мысль пронзила сознание с хрустальной, почти болезненной ясностью, когда на экране донгла всплыло официальное уведомление с гербом ЭОН. Ожидание длилось мучительно долго – каждый пропущенный цикл ощущался как потерянная кровь из раны, медленно ослабляющей тело. За это время накопилась гора критически важных тем, решить которые можно было только на уровне Совета. Каждая неутверждённая спецификация, каждый запрос на ресурсы висели гирями на всех наших начинаниях, парализуя прогресс.

Уведомление прислал старый знакомый, с которым мы так и не смогли найти общий язык, но обстоятельства вновь сводили нас. Командор Вэйн. Слухи доносили, что его восстановили в должности после некоего «испытательного срока», искупив прежние промахи где-то на периферии систем. Давно о нём не было слышно. Его голос в кратком аудиосообщении звучал нарочито безупречно и сухо, как устав. «Совет готов принять вас. Сигнал рассмотрен. Являюсь вашим куратором по связи. Жду к указанному сроку». Задержка, скорее всего, была связана с его личными интересами – принять наш запрос последним, давая понять, кто здесь держит кнопку. «Командор, – ответил я в тексте, стараясь, чтобы яд капельками просочился сквозь вежливость, – рад, что вы снова в строю. Ваш опыт, несомненно, неоценим для таких деликатных процедур. Надеюсь, восстановление прошло… продуктивно». Через минуту пришёл ответ, столь же гладкий и острый: «Благодарю за заботу, глава города. Моя продуктивность, как и ваша настойчивость, находится под пристальным вниманием Совета. Ждём вас. Не опаздывайте». Обмен любезностями был завершён. Ритуал соблюдён.

Чем дольше откладывался этот момент, тем сильнее стопорились все наши планы. И вот он настал.

Очередной цикл заканчивался, и, следуя своему странному ритуалу, я вышел на смотровую площадку. Ноги сами нашли знакомые потертости на металлическом полу. Я встал на привычную метку и поднял руку, словно давая клятву или пытаясь ощупать невидимый барьер. Моя тень, отбрасываемая угасающим Орантисом, безмолвно и неумолимо тянулась вдаль, сливаясь с темнотой наступающей ночи. Это был не просто оптический эффект. Это был зримый таймер, отсчитывающий песчинки времени. Каждый день тень становилась чуть длиннее, чуть чёрнее, словно сама тьма медленно ползла к моим пяткам. Сам свет спутника казался теперь не светом, а жидким, убегающим через пальцы мерцанием циферблата. В его багровых отсветах городские строения выглядели как окаменевшие внутренности какого-то гигантского существа.

Нас, колонистов, не наделяли персональными космокатерами, и это бюрократическое ограничение теперь раздражало особенно остро. Ведь именно этот транспорт давал нам ту самую свободу, позволяя без разрешений и задержек летать к кораблям на орбите или даже теоретически в другие точки планеты. Сейчас же это было лишь мелкое, но символичное напоминание о нашей подчинённости. Дискомфорт, не более. Ведь цели были куда масштабнее.

Когда за мной прилетел служебный катер, я даже не стал надевать парадную форму – зная весь ритуал. Стандартный челнок, маркировка «ЭОН-Транзит», пилот даже не вышел из кабины, лишь дистанционно открыл шлюз. На корабле, после жёсткой, выжигающей поры и запахи дезинфекции, у меня всё равно отнимут всю одежду и выдадут стерильный, безликий комбинезон. Так и произошло. Холодный воздух дезокамеры, беззвучное движение роботизированных манипуляторов, складывающих мою одежду в камеру для облучения – всё это было частью спектакля, подчёркивавшего: здесь ты не личность, а заявка, временно облечённая в плоть. Через час я уже стоял в том самом зале.

Тот же зал. Холодный, просторный, с глухими стенами цвета шифера, без намёка на лишние детали или украшения. Даже воздух здесь стоял фильтрованной стерильностью и статическим электричеством. И передо мной – те же пять фигур, правители «ЭОН»: Элиас Вортекс, Серафина Люминере, Дарриан Скайворт, Кассиан Оростель, Лира Эклипсис. Все в том же порядке, что и в прошлый раз, даже, казалось, в той же одежде. Они сидели за полукруглым столом, как высеченные из льда статуи, излучая не власть, а холодную, отлаженную бюрократическую эффективность. Их взгляды, лишённые тепла, скользили по мне, словно сканеры, оценивающие целостность груза.

Разговор начала, как всегда, Серафина Люминере, её голос был гладким, как полированный металл, лишённым каких-либо обертонов.

– Глава Роберт. Благодарим за своевременное прибытие. Ваш список вопросов получен и изучен. Приступим. – Она произнесла это без улыбки, лишь слегка склонив голову, и я почувствовал, как напрягаются мышцы спины. Мы обсудили все наши замороженные проекты. Я детально, с цифрами и графиками, выведенными на центральный голограммный проектор, изложил идею превращения залежей громидия в гигантский аккумулятор проект «Геобатарея» для города и уперся в проблему: для этого нужны высоковольтные кабели особого состава, которых на планете нет. Но у «ЭОН» есть своя орбитальная плавильня, которая как раз и занимается выплавкой всего необходимого из захваченных астероидов. Дарриан Скайворт, представитель научного кластера, едва заметно кивнул, когда я говорил о принципе работы буфера. Я даже увидел в их взглядах мимолётное одобрение – идея была здравая с инженерной точки зрения. Они понимали проблему: ториевые энергоустановки, наши основные источники, вырабатывают постоянную мощность, которую нельзя мгновенно увеличить в пиковый момент. А для аккумуляции энергии от источника до потребителя всегда нужен буфер. В нашем городе не было отдельной ёмкости для сбора избытка. В случае резкого скачка потребления напряжение просаживалось, и за баланс отвечал ИИ-агент, который в авральном режиме отключал «лишних» потребителей. Пока, после всех восстановительных работ, таких кризисов не было, но расчёты показывали, что мы уже на грани. Аккумулятор из громидия решил бы вопрос. Но парадокс: текущее потребление съедало всё, и у нас просто не оставалось излишков, чтобы его зарядить. Для этого нужен был дополнительный, стационарный реактор.

– Запрос на реактор ториевого цикла отклонён, – сухо констатировал Элиас Вортекс. – Ресурсы данного типа являются стратегическими и не подлежат децентрализации». К сожалению, в этом мне было вежливо, но твёрдо отказано. Проект они готовы были «взять на рассмотрение» при одном условии: если мы найдём на планете источник, которым можно заменить дефицитный торий.

– Предоставьте образцы, доказательства запасов, и мы откроем линию технической поддержки, – завершила Люминере, и в её тоне прозвучала окончательность.

Я мысленно, через нейроинтерфейс донгла, поставил пометку: «Генри. Добавить в поиск: торий, уран, плутоний, аналоги. Срочно. Приоритет – максимальный». Генри тут же откликнулся текстовой смайлой-гримасой, но без лишних слов – он понял степень важности. Когда по этой теме мы пришли к туманным промежуточным договорённостям о «технической консультации», я перешёл к следующему, самому важному блоку.

Оборона города. Я отчитался о текущих проектах, о строительстве аванпостов, показав схемы расположения и тактические расчёты зон поражения, и плавно подвёл к необходимости создания собственного воздушного флота – лёгких ударных дронов или боевые шаттлы для атаки с воздуха. Я настаивал, что техника должна базироваться у нас, а не вызываться по запросу с орбиты с неизбежной задержкой.

– Время реакции при локальной угрозе критично, – подчеркнул я. – Орбитальный удар – это молот, но иногда нужен скальпель, находящийся прямо в руках хирурга.

К сожалению, мне не дали развернуть эту тему. Кассиан Оростель, представитель флота, с первого слова перебив меня, сухо парировал: – Мы не будем распылять боевую мощь, выдавая её каждому, кто просит. Это противоречит стратегической логистике и принципу единого командования. – Его плоское, как у змеи, лицо не выражало ничего, кроме холодного презрения к самой идее. Вместо этого мне предложили «отдельный, приоритетный канал связи», по которому они обещали реагировать «без промедления». «Канал будет зашифрован и выведен напрямую на мой терминал, минуя общие очереди», – уточнил Оростель, словно делая великое одолжение. Это был вежливый, но абсолютно твёрдый отказ, лишь подтверждавший их железное желание держать колонию в полной зависимости от орбитального кулака.

То, что дали приоритетный канал связи, было хорошо лишь тем, что исключало звено в лице командора Вэйна. Теперь он не мог саботировать или задерживать запросы – его обязанностью становилось немедленное их ретранслирование. Маленькая, но реальная победа в этой войне на истощение.

Понимая, что здесь я вряд ли добьюсь своего, я, не теряя темпа, прошёлся по остальным пунктам списка: артиллерия, тяжёлая военная техника, боевые роботы, расширенный арсенал оружия… Реакция была предсказуемой: вежливое внимание, уточняющие вопросы от Скайворта, обещания «изучить» и «предоставить заключение», которые звучали как эпитафии. Единственное, что сдвинулось с мёртвой точки – это согласие на поставку стандартных комплектующих для стационарных оборонительных башен на наши аванпосты. То, что мы и так уже строили из утиля, но теперь могли получить в заводском исполнении. «Списки совместимости пришлём в течение цикла», – бросила Люминере, не глядя на меня, погрузившись в изучение данных на своём терминале.

Пока мы не могли сами производить боеприпасы, я запросил больше, чем полагалось по регламенту. Регламент определял, что боеприпасов должно быть не больше определенного процента от количества населения. Я знал, что стоит мне только озвучить цифру, как в их личные донглы тут же поступит автоматическая рекомендация отказать согласно своду законов. Я подготовился и, едва завидев, как пальцы Оростеля потянулись к экрану, предложил альтернативу: «Если количество лиц, прошедших сертификацию по боевому уставу и имеющих статус военного резервиста, превышает текущие нормы снабжения, то лимит логично скорректировать. Иначе обучение теряет смысл». Серафина Люминере замерла, её взгляд стал аналитическим. Со мной согласились с этим аргументом. «Разумно, – кивнул Вортекс. – Предоставьте актуальные данные по сертифицированному резерву. Лимит будет увеличен пропорционально, с периодической проверкой». Это хорошо действовало на примере для военной базы. И они дали добро и согласовали увеличение лимита по мере увеличения военных в городе. Я уже готовился к этому и заранее начал готовить все население города для сдачи экзамена на получение статуса военного резервиста. Что, согласно законам, не возбранялось, а теперь давало нам легальную лазейку для наращивания боезапаса.

Наше общение растянулось на несколько часов, и меня так просто не отпустили. Они интересовались всем: динамикой роста населения, успехами в адаптации сельского хозяйства, даже психологическим климатом. «Есть ли признаки коллективной апатии или, напротив, повышенной нервозности?» – спросила вдруг Лира Эклипсис, её тихий голос был похож на шелест страниц. Даже получая тонны автоматических отчётов, им было важно лично услышать, насколько я погружён в деятельность города, оценить мою реакцию, измерить уровень контроля. Я отвечал чётко, с цифрами, но чувствовал себя как под микроскопом – каждое слово, каждая пауза анализировались. Под конец, когда воздух в зале стал казаться густым от неозвученных отказов, было решено, что «такую продуктивную встречу» стоит повторить в ближайшем будущем, «по мере прояснения некоторых технических моментов». Циничная формулировка, означавшая, что ни один из наших ключевых проектов не сдвинется, пока они не сочтут нужным.

В этот цикл я был выжат морально досуха, и в обратном полёте на катере едва не уснул, уставившись в чёрный иллюминатор, где отражалось моё измождённое лицо. По прилёту в Зеферион, хотя по лицам встречавших – Генри кивнул коротко и жестко,– было видно, что здесь кипят свои страсти, мне дали выспаться несколько драгоценных часов. А после сна меня ждала новая, предсказуемая, но от того не менее неприятная новость.

Оказалось, что пока я был на орбите, недовольные элементы среди населения оформились в открытую оппозицию. Их лидером стал Леон Фальк, бывший геолог, человек с ораторскими способностями и непоколебимой верой в демократические процедуры. Они уже готовили список своих кандидатов «на роль ответственного правительства» на случай проведения голосования по отзыву. Это означало, что они теперь действовали не в тени, а открыто, демонстрируя растущее недовольство. И если их поддержка превысит 50%, Устав Звёздного Флота обяжет Совет «ЭОН» провести внутренний референдум. Люди были недовольны всем: изматывающими физическими нормативами (особенно те, кто недавно вышел из криосна), постоянным обучением, увеличением рабочих смен, отменой праздников и переносом отпусков. «Мы колонисты, а не солдаты на вечных учениях!» – эту фразу, как сообщали информаторы, Фальк повторял чаще всего. Воздух в городе был густ от усталости и раздражения.

Было решено провести встречу с лидерами оппозиции для «конструктивного диалога». Как они сами пафосно заявляли, они «несут голос народа».

На встречу с моей стороны пришли Генри, чья угрюмая решимость служила лучшим аргументом против всякой болтовни, Сулейман, чья логика могла разбить любые эмоциональные доводы, и я. Остальные вряд ли помогли бы в таком тонком деле. И я не хотел отвлекать их от основных задач.

Я видел всё это, слушал их аргументы о «необоснованной милитаризации» и «потере гуманистических идеалов», которые Леон Фальк излагал пламенно и искренне, и понимал каждой клеткой своего тела, насколько всё это неважно. Ведь скоро все эти споры и претензии покажутся смешными мелочами на фоне того, что надвигалось. Но я не мог сказать им правду. Если бы я вышел и заявил о грядущей Волне, о видениях из Камня, все решили бы, что это бред сумасшедшего диктатора, цепляющегося за власть. Я сидел, стиснув челюсти, пока Генри отвечал на технические претензии сухими цифрами производительности, а Сулейман разбирал логистическую необходимость каждого «непопулярного» решения. Эта политическая возня лишь отвлекала драгоценные силы и время от по-настоящему важных дел. Я даже не помню, как шёл разговор и к чему мы пришли. Но по словам Сулеймана, который вышел со мной, вытирая платком лоб, что я убедил их в обоснованности всех действий, и они согласились не разжигать у народа идею смены власти «до получения дополнительных данных о внешних угрозах». Это была пустая уступка, но она давала нам немного времени. После он сразу пригласил к себе в лабораторию, и в его глазах я увидел не политическую усталость, а острое, почти лихорадочное возбуждение исследователя.

– Что случилось? – спросил я, переступая порог. Лаборатория была погружена в полумрак, освещали её только экраны. – Надеюсь, хоть у тебя хорошая новость? В последнее время мне их катастрофически не хватает.

– Как сказать… – Сулейман выглядел сосредоточенным, но не тревожным. Его пальцы порхали над клавиатурой. – Помнишь «привидений», которых слышала команда Ролана? Я, кажется, их нашёл.

– Что? Кого нашёл? Давай по порядку, без загадок, – удивился я, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком.

– Я проанализировал все присланные видео- и аудиозаписи. И действительно, в фоновом шуме – среди грохота техники и переговоров – в нескольких местах чётко фиксируется посторонний голос. – Сулейман запустил несколько очищенных от шумов звуковых дорожек. Голос звучал монотонно, почти синтезированно, но в нём была странная, зловещая певучесть.

В тишине лаборатории зазвучали голоса. Сухие, без эмоций, медленные. Они говорили на сапиний, нашем межпланетном языке. Фразы были те же: «Уходите. Это наш дом. Оставьте нас в покое.»

– Так вот, я подумал, – продолжил Сулейман, выключая запись, и в его голосе зазвучала неподдельная учёная страсть, – если они говорят на нашем языке, и это реальные звуковые волны, а не ментальное внушение (типа того, что умеют королевы гульмидов или… ну, в общем, неважно), значит, кто-то или что-то физически их произносит. И вот что я нашёл на одном из видео.

Он вывел на экран запись с камеры, закреплённой, судя по ракурсу, на груди одного из строителей. Камера снимала его работу, а на заднем плане, в полуразрушенном, поросшем лианами здании, в одном из тёмных окон, что-то шевельнулось. Изображение было плохим, встречный свет от прожекторов засвечивал детали. Но по мере увеличения и цифровой обработки стало ясно: в окне стояла фигура. Телосложением она напоминала человека, но пропорции были чуть иными – длиннее конечности, уже плечи, движения – слишком плавными, почти жидкими. И глаза… глаза в тени светились слабым фосфоресцирующим светом, как у глубоководных существ или тех же кошек в темноте. А потом это существо, не меняя позы, буквально вытекло из оконного проема и, цепляясь за неровности стены пальцами с неестественно длинными фалангами, быстро и бесшумно полезло вверх, скрывшись в развалинах потолка. Его движение было противным всем законам биомеханики – слишком гибким, слишком бесшумным, слишком чужим.

Я сел на ближайший стул, не в силах оторвать взгляд от экрана. В ушах зазвенела тишина, сердце застучало тяжёлыми ударами о рёбра. Пересмотрел запись ещё раз, потом ещё. Потом огляделся, будто проверяя, не смотрим ли мы на эту запись ещё с кем-то, и тихо, почти шёпотом, спросил:

– Сулейман… кто-нибудь ещё это видел?

– Нет. Конечно, нет. Я получил доступ ко всем архивам первым. Я не знаю, что это или кто это. – Он обернулся ко мне, и в его обычно спокойных глазах я увидел ту же леденящую смесь страха и любопытства. – Ну, и что мы будем с этим делать?

– Никому. Не показывать. Понял? Никому, – мои слова прозвучали как приказ, отлитый из стали. – Позже, осторожно, покажи только Эйстейну. Чтобы он и его ядро армейцев были в курсе и готовы к… к чему угодно. А пока – убери в самый дальний архив, под максимальную защиту. И собери все видео оттуда, все до одного, и проанализируй. Всё, что найдёшь, заархивируй под грифом «Секретно. Только для руководства». Надо дать Ролану команду сворачивать работы. Аккуратно, но быстро. Скажи, что… что обнаружена нестабильность почв или радиационная аномалия. Любую причину. Нам не нужны новые потрясения, и без этого проблем хватает.

В этот же вечер, когда я вернулся в свой модуль, Айминь не выдержала. Она давно наблюдала за моим состоянием, и теперь, видя новую складку беспокойства на моём лице после визита к Сулейману, решила атаковать напрямую. Она ждала, сидя на краю нашего общего дивана, её руки были крепко сцеплены.

– Роберт, почему ты не расскажешь мне, что происходит? Что за груз ты носишь на себе один? – её голос звучал не с упрёком, а с болью и усталостью. – Я вижу, как ты почти не спишь, ходишь раздражённый, как натянутая струна, не жалеешь себя, всё время в работе, в этих чертежах и планах… Мы же вместе. Доверься мне. Хотя бы мне.

Но наш разговор не сложился. Я не мог выложить ей всё. Не мог рассказать ни о Волне, ни о новом открытии в руинах. Мои ответы были уклончивыми, общими фразами о «большой ответственности» и «технических сложностях». Я видел, как её глаза, сначала полные надежды, тускнели, наполняясь непониманием, а затем обидой. Она хотела разделить бремя, а я возводил, между нами, ещё одну стену – стену из моего ужасающего знания. Я не мог ей объяснить, что если её худшие опасения сбудутся и Волна действительно придёт, то её сегодняшняя обида покажется мне мелочью, песчинкой на фоне вселенской катастрофы. «Это всё, Роберт? – спросила она наконец, вставая. Её голос дрогнул. – Просто «ответственность»?» Но от этой мысли, от её уходящей в другую комнату спины, от щелчка закрывшейся двери, мне не стало легче. Стало только тяжелее. Моё знание было не щитом, а одиночной камерой, и я сам запирал в ней тех, кто был мне дорог.

Часть 8.

Во всей этой суматохе, в бесконечной гонке за временем, я перестал делить циклы на рабочие и личные. Они слились в один непрерывный поток тревоги, планерок и отчётов. И в один из таких дней, выйдя из Центра, я вдруг ощутил на лице не просто прохладу, а холодный ветер. Он был резким, пронизывающим, пробирающим до самых костей. Он нёс с собой запах влажной земли и чего-то острого, металлического. Я остановился как вкопанный, потому что по телу побежали мурашки – не от страха, а от внезапного физического дискомфорта. По привычке поднял руку, чтобы оценить тень, и замер. Тени не было. Вернее, она была – длинная, размытая и едва заметная в тусклом свете уличных фонарей. Спутник Орантис давно ушёл за горизонт, и над нами было лишь чёрное, беззвёздное небо. Я стоял под искусственным освещением города, и этого было достаточно, чтобы понять: перемены, которых мы ждали и которых боялись, уже здесь.

Погода ухудшалась с пугающей скоростью. Ветер крепчал, превращаясь из пронзительного в рвущий, завывающий в узких проходах между зданиями. Вылазки за город и все внешние работы были экстренно свёрнуты. Скорость ветра достигла ураганных значений, поднимая в воздух тучи пыли и мелкого гравия, которые били по стенам и куполам с противным шелестящим звуком. Вдали, на горизонте, мы наблюдали, как из мрачных туч к земле тянутся нечто вроде смерчей, сливаясь с пылевыми вихрями. Небо наливалось свинцом, и вскоре начался дождь. Сначала редкий, холодный, а затем – непрерывный, монотонный, превращавший землю в грязь. Запах озона и взбаламученной пыли заполнил воздух, создавая ощущение, будто сама планета начала дышать иначе – тяжело, с хрипом.

Дождь шёл по нескольку часов в цикл, а то и вовсе не прекращаясь, так что я уже и не помнил, когда в последний раз видел чистое небо и слышал тишину, не заглушённую постоянным шумом ливня. Потом начался настоящий ливень – стена воды, обрушивающаяся с небес с такой силой, что казалось, будто океан перевернулся. Температура упала до откровенно некомфортной, пришлось срочно доставать всё, что могло сойти за тёплую одежду – шинели, непромокаемые плащи, термобельё. По земным меркам, это была поздняя, свирепая осень, застигшая нас врасплох.

Сильнейший ливень и постоянный шквальный ветер окончательно парализовали все строительные работы. Что, впрочем, отчасти сыграло нам на руку: теперь население, измотанное нормативами и работами, вынужденно сидело по домам, отдыхало. И, судя по тону общения в «Квантуме», этот вынужденный простой несколько успокоил умы – люди жаловались на скуку, но не на перегрузки. Дождь лил стеной в кромешной тьме – над нами не было ни одного спутника, да и вряд ли мы увидели бы его сквозь такую плотную пелену туч. Мы ждали многого от Зеланира – опасностей, чудес, испытаний. Но только не этого. Не этого затяжного, тотального ненастья.

Именно в разгар такого циклона мне позвонил Эйстейн, его голос в наушнике был напряжённым, перекрывая вой ветра.

– Роберт, у нас проблема. Большая.

– Говори. Что случилось?

– Наши периметральные сейсмодатчики и приборы аудиоразведки засекли странную вибрацию. С юго-восточного направления. Похоже, на нас что-то движется. Массово.

– Точно? Может, это сбой? Помехи от дождя и ветра?

– Всё проверили десять раз, переключили на резервные системы. Частота шагов… она не похожа на паттерн гульмидов. Слишком тяжёлая, синхронная. Либо их очень много, идут в ногу, либо… либо это что-то одно. Но большое. Мы не можем установить визуальный контакт для подтверждения.

– Я тоже думал о дронах, – подумал я, – но в такую погоду летательные аппараты не поднимутся, а наземные разведчики далеко не уйдут – утонут или их снесёт.

Пульс участился. Интуиция, отточенная видениями будущего, забила тревогу.

– Понял. Поднимай всех. И выводи на стену.

– Всех? – в голосе Эйстейна прозвучало недоумение. – Только армейцев?

– Нет, Эйстейн. Всех, значит всех, кто может держать оружие. Если к нам в город ворвётся то, что идёт, пока мы будем спать или сушить носки, город погибнет за час. Встречаем на стене, на внешнем периметре. – В моей голове, помимо тактической необходимости, щёлкнула и другая мысль, циничная и прагматичная: это был единственный шанс показать всему населению, что угроза – не паранойя их главы, а холодная, мокрая и очень реальная.

Подумав, я пошёл одеваться. К сожалению, подходящей экипировки для такого ливня и холода у нас не было – не успели наладить массовое производство, никто не ожидал такого сезона. Люди выходили в чём придётся: в рабочих комбинезонах, накинув поверх непромокаемые плащи, кто-то укутался в одеяла. Картина была удручающей и одновременно полной решимости.