Николай Коляда. Непокорный и дикий

От автора (Вступление, которое я пишу сегодня, 7 марта 2026 года)

Есть люди, которые живут параллельно с тобой. Ты знаешь, что они есть где-то там, в театре, на афишах, в телевизоре. Ты покупаешь билет, садишься в кресло, и два часа тебе рассказывают про тебя самого. А потом ты выходишь на улицу, вытираешь слёзы и думаешь: «Надо же, он знает. Он всё про меня знает».

Николай Коляда знал про нас всё.

Он знал, как мы боимся одиночества. Как мы любим тех, кто нас не любит. Как мы хотим уехать и как не можем бросить мать. Как мы кричим внутри, а снаружи молчим. И он брал эту нашу немоту и превращал её в текст. В спектакль. В крик.

Я пишу эту книгу не для того, чтобы перечислить даты и названия премий. Их можно найти в Википедии, и Елена Соловьёва уже сделала лучшую шпаргалку для человечества. Я пишу её для того, чтобы понять: как мальчик из казахстанского совхоза стал солнцем, вокруг которого вращалась вселенная русского театра?

Как? Откуда бралось это бешеное количество энергии? Как он успевал: писать пьесу утром, репетировать днём, ругаться с чиновниками вечером, ночью отвечать на комментарии в соцсетях, а на рассвете придумывать новый фестиваль?

Я не знаю ответа. Но я попробую рассказать его историю. Историю человека, про которого Кэрол в «Орфее» сказала бы: «Непокорные и дикие оставляют, уходя, свою чистую шкуру, свои белые зубы и кости. И эти амулеты переходят от одного изгнанника к другому, от одного к другому, – как знак того, что владеющий ими шествует своим непокорным путём».

Коляда ушёл. Но его амулеты – его пьесы, его театр, его ученики – остались с нами. Эта книга – один из таких амулетов.

Часть 1: Корни. Рождение голоса (1957 – 1977)

Эпиграф: «Я родом из детства, где пахло углем и пирогами».

Глава 1. Пресногорьковка. Степь и воля

Она стояла посреди степи. Пресногорьковка – название, которое звучит как щелчок кнута. Село в Кустанайской области, Казахская ССР. Ничего примечательного: дома из самана, пыльные дороги, летом – жара, зимой – ветер, от которого не спрятаться.

Сюда в конце пятидесятых приехали молодые – Владимир и Зинаида Коляда. Он – тракторист, она – доярка. Поднимали целину. Пахали землю, которую до них никто не пахал. Романтика? Нет, работа. Тяжёлая, до седьмого пота, до мозолей на руках, которые не проходят никогда.

4 декабря 1957 года у них родился сын. Назвали Николаем.

Позже, когда он станет знаменитым, журналисты будут спрашивать: «Откуда у вас этот дар, Николай Владимирович? Гены?» Он будет усмехаться и отвечать: «Какие гены? Мать коров доила, отец трактор водил. Дар, наверное, от степи. От простора. Когда вокруг ни души на сотни километров, волей-неволей начнёшь сочинять».

Детство его было обычным для тех мест. Летом – купание в Тоболе, зимой – валенки, шубейка на вырост, школа с одной печкой, у которой грелись на перемене. Но было в этом мальчике что-то, что отличало его от сверстников. Он любил слушать, как мать поёт вечерами. Старые русские песни, которые она привезла из России, из тех мест, откуда Коляды уехали когда-то давно. Он любил, когда отец рассказывал про трактор, но ещё больше любил, когда в клуб приезжала кинопередвижка.

Кино. Вот оно, чудо. На белую простыню проецировались тени, и эти тени жили, любили, страдали, смеялись. Маленький Коля сидел в первом ряду, на полу, задрав голову, и не мог оторваться. Ему казалось, что там, на простыне, – настоящая жизнь. Ярче, чем вокруг. Интереснее, чем пыльная степь.

В школе он участвовал во всех самодеятельностях. Читал стихи. Играл в сценках. Однажды, в пятом классе, они ставили отрывок из «Ревизора». Коле дали роль городничего. Он вышел на сцену – дощатый помост в сельском клубе – и так рявкнул: «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие!», что зрители в зале вздрогнули и засмеялись. А потом зааплодировали.

В этот момент он, наверное, впервые почувствовал: я могу держать их. Я могу заставить их смеяться и плакать. Я могу.

Но до театра было ещё далеко. Сначала надо было доучиться, потом – решать, кем быть. Родители, конечно, хотели, чтобы сын получил нормальную профессию. Инженер, врач, учитель. А он молчал и копил в себе это странное желание – уехать. Уехать туда, где театры. Где огни. Где жизнь.

В 15 лет он собрал чемодан. Старенький, фанерный, обтянутый дерматином. Мать сунула ему в дорогу пирожков, перекрестила и заплакала. Отец пожал руку и сказал: «Не пропадай».

Поезд уносил его в Свердловск. Степь осталась позади. Впереди была судьба.

Глава 2. Свердловск. Первый раз на сцену

Свердловск встретил его дымом заводских труб и трамвайным звоном. Огромный, серый, индустриальный город. Коля вышел на вокзальную площадь, вдохнул воздух, пахнущий углем и мазутом, и понял: это моё.

Он приехал поступать в Свердловское театральное училище. Без связей, без денег, без блата. С одним чемоданом и огромными, как у птенца, глазами.

Конкурс был бешеный. На одно место – десятки абитуриентов. Со всего Урала, из Сибири, из Казахстана. Красивые, наглые, уверенные в себе. А он? Пацан из степи, говорит с «оканьем», стесняется, краснеет.

На первом туре читал басню. Михалкова, кажется. «Осторожные козы». Читал и трясся от страха так, что коленки ходили ходуном. Комиссия переглядывалась. Потом спросили: «А стихи что-нибудь читал?» Он прочитал Есенина. «Письмо матери». И когда дошёл до строчек: «Ты одна мне помощь и отрада, ты одна мне несказанный свет», – у него перехватило горло. Потому что он вспомнил свою мать. Которая осталась в Пресногорьковке. Которая доит коров и ждёт писем.

В комиссии сидела пожилая женщина, педагог по сценической речи. Она сняла очки и посмотрела на парня внимательно. «Иди, мальчик. Готовься ко второму туру».

Он поступил. С первого раза. Сам. Без денег и связей. Просто потому, что в нём была правда. Та самая, которую не купишь и не сыграешь, если её нет.

Училище стало его домом. Он впитывал всё, как губка. Сценическое движение, танец, вокал, историю театра. Он ночевал в учебных аудиториях, потому что общежития первое время не дали. Спал на стульях, накрывшись курткой. Ел хлеб с кефиром. И был счастлив.

Педагоги его любили. Злились на него, ругали за своенравие, но любили. Потому что этот парень из глубинки горел. Он не просто учился – он жил театром. Каждое упражнение, каждый этюд были для него вопросом жизни и смерти.

На третьем курсе они показывали отрывок из «На дне» Горького. Коляда играл Сатина. Не главную роль, но он вцепился в неё зубами. Играл так, что после показа в гримёрку зашёл ректор и сказал: «Парень, если не сопьёшься и не сломаешься – будешь большим артистом».

1977 год. Выпуск. Распределение. Его взяли в Свердловский театр драмы. Тот самый, который гремел на всю страну. Где главным режиссёром был Александр Соколов – талантливый, жёсткий, требовательный.

Коляда вошёл в театр с чёрного входа. Поднялся по лестнице, пахнущей краской и пылью. Прошёл мимо костюмерных, мимо репетиционного зала, откуда доносились голоса. И подумал: я дома.

Часть 2: Артист. Первые роли (1977 – 1983)

Эпиграф: «Я вышел на сцену и понял: вот она, жизнь. Остальное – так, ожидание».

Глава 3. Лариосик и комсомолец

Свердловский театр драмы в конце семидесятых – это была легенда. Труппа, от которой захватывало дух. Зрители, которые ломились на спектакли. Критика, которая писала восторженные рецензии.

Коляда пришёл туда молодым, зелёным, но с горящими глазами. Соколов посмотрел на него, подумал и дал роль. Сразу. Без вводных, без второго состава. Роль Лариосика в «Белой гвардии» Булгакова.

Лариосик – это жирный, неуклюжий, трогательный провинциал, который приезжает в Киев и попадает в водоворот истории. «Я не гимназист, я из Житомира», – лепечет он, путаясь в словах. Коляда играл его так, что зал смеялся сквозь слёзы. Потому что этот Лариосик был не просто смешным. Он был потерянным, одиноким, чужим в этом страшном мире. Как сам Коляда когда-то в Свердловске.

Спектакль имел успех. Про молодого актёра заговорили. Потом была другая роль – Малахов в «Остановите Малахова!». Современная пьеса, герой-современник. Коляда играл парня, который ищет правду, спотыкается, падает, но идёт дальше. Тоже про него. Тоже правда.

Его заметили. Начали давать премии. Даже премия комсомола – смешно вспоминать, но тогда это было почётно. И его выбрали комсоргом театра. Представляете? Коляда – комсорг. Он ходил на собрания, вёл протоколы, отчитывался о воспитательной работе. Наверное, если бы ему тогда сказали, что через сорок лет его будут хоронить всем городом, а на отпевание придут тысячи, он бы рассмеялся. Но тогда он был дисциплинированным комсомольцем.

Карьера шла в гору. Казалось, ещё немного – и он станет премьером. Но судьба любит делать крутые повороты.

Пришла повестка в армию.

Глава 4. Солдат Коляда

Служить он пошёл честно. Никаких «блатных» отмазок, никаких театров при окружных домах офицеров. Простая солдатская служба в танковых войсках.

Два года. Два года казармы, плаца, нарядов, чисток картошки, строевой подготовки. Для актёра, который только что вдыхал воздух сцены, это была пытка. Но Коляда не сломался.

Позже он вспоминал: «Армия дала мне главное – она сбила с меня спесь. Я понял, что я такой же, как все. Что моя кожаная тетрадь с пьесами ничего не стоит, когда надо чистить сортир хлоркой. Это было унизительно и необходимо. Я научился терпеть».

Он терпел. И писал. Тайком, по ночам, при свете карманного фонарика, укрывшись одеялом. Писал рассказы. Первые, неуклюжие, но честные. Про армию, про дедовщину, про тоску по дому. Позже эти наброски превратятся в пьесу «Барак» – одну из самых страшных и сильных его вещей.