Clausa Anima

Пролог

Я не сразу понимаю, что произошло. Всё случилось так быстро, за моей спиной. Острая боль пронзает спину, скручивает мышцы, выгибает тело дугой, и из горла вырывается хриплый, жалкий стон. Что-то горячее поднимается к горлу, обжигает язык, заполняет рот, а затем стекает по губам и подбородку. Меня выворачивает болезненным кашлем. Каждый толчок отзывается в спине новой вспышкой боли, которая с каждой секундой становится всё невыносимее.

Пальцы машинально тянутся ко рту, касаются кожи, и я чувствую липкую влагу. Кровь. Моя кровь.

На мгновение время словно замедляется. Звуки отдаляются, становятся глухими. Я вижу, как алые капли падают на пол, растекаясь причудливыми узорами. В ушах звенит, а в голове пульсирует единственная мысль: «Она не поверила мне. Она предала меня».

Пытаюсь повернуться, стискивая зубы, чтобы не закричать. Хочу увидеть его лицо, посмотреть в глаза этой пустоголовой марионетке, которую дёрнули за нужную ниточку. Но тело подводит меня: колени подгибаются, и я падаю на четвереньки, выставив перед собой руки, хватая ртом воздух. Кровь пульсирует в висках, а перед глазами всё плывёт, превращая реальность в размытое полотно. Я пытаюсь удержаться в сознании из последних сил. Вдох, выдох через нос. Опускаю голову и открываю рот, позволяя крови стекать на пол. Концентрируюсь на боли, на холодном полу под ладонями. На чём угодно, лишь бы не провалиться.

Страх холодной змеёй скользит по позвоночнику. Я знаю — это конец. Всё кончено.

Глава 1. До внутренней зимы

Примечание автора:

Перед тем как читать главу, вот список слов с пояснениями, чтобы было легче погружаться в мир.

Вигор — люди с высокой энергетической мощью, сильной аурой, обладают уникальным даром.

Игнавис — люди со слабым энергетическим потенциалом, слабая аура, дара нет.

Корнокопия — энергетическое устройство, создаваемое путём сплава любого материала и энергии. При создании используются формулы. Может выполнять почти любую функцию, заложенную корнокопистом.

Людус — младшая школа.

Альтум — старшая школа.

Эрги — деньги, которые привязаны к энергии вигор. Вигор каждый месяц вносят небольшое количество энергии (налоги), а банки уже распределяют энергию и эрги на общественные нужды и не только.

Инвизиб — невидимка.

Примус — первый человек, обладающий мощной энергией и даром исцеления. Аналог Иисуса.

_______________________________________________________________________________________

В мастерской почти тихо, впрочем, как и всегда. Только едва слышимый гул энергии, проходящей по медным трубам, нарушает спокойную идиллию. Хотя за столько лет я уже настолько привык к нему, что не обращаю на него никакого внимания, если только специально не концентрируюсь.

Что действительно мешает, так это лучи заходящего солнца, пробивающиеся через неплотно задернутые шторы и бьющие прямо в глаза. По-хорошему, нужно встать и задернуть их наглухо, но я сейчас не могу оторваться от корнокопии.

Что если сейчас всё взорвётся к чертям?

Сразу приходит мысль, но я отбрасываю её как несущественную и уверенно выпускаю два потока энергии, которые достаточно сильны, чтобы можно было их увидеть. Первый поток быстрый, сильный и тёплый. Он буквально вырывается из кристалла вигорита, и его можно почувствовать кожей. Второй ровный, более медленный и послушный. Он струится, как вода, обволакивая первый и сдерживая его ярость. Они сталкиваются, переплетаются, и на миг кажется, что сейчас всё рухнет. Но нет. Потоки сливаются в один, формируя идеальный, сбалансированный механизм.

Прекрасно. Мои расчёты точны, и энергия подчиняется.

Кажется, всё идеально, но спустя пару мгновений становится заметно, как сердцевина дёргается и пульсирует, издавая тихий неровный гул.

Еще чуть-чуть и точно рванет.

Быстрым движением вынимаю кристалл из пера. Необходимо доработать, но это не совсем то, чего я хотел добиться к сегодняшнему дню. Взгляд падает на вигорит в моих руках, и от досады из меня вырывается вздох.

Собственная энергия вела бы себя куда послушнее и стабильнее. Эта мысль неприятно задевает и возвращается чаще, чем следовало бы. Энергию можно направить, изменить, подчинить, но создать её с нуля я не способен. Уголки губ едва приподнимаются в усмешке. Бросаю взгляд на теперь уже пустое перо, которое лежит на столе, словно насмехается надо мной.

— Ты уже закончил с основой? — раздаётся за спиной звонкий голос, который больше утверждает, чем спрашивает.

Вздрагиваю и тут же выпрямляюсь словно по струнке. Мой отец обожает подкрадываться и внезапно объявляться у меня за спиной, выдергивая из мрачных раздумий. И сколько бы я ни возмущался и ни просил его перестать, он лишь всегда заливисто смеётся, отмахиваясь от моих жалоб.... И, разумеется, продолжает делать это снова и снова. Я никогда по-настоящему не злюсь на него за это. Напротив, это уже превратилось в своеобразную игру: подлови отца раньше, чем он подловит тебя. Правда, я ещё ни разу не выиграл.

— Боюсь, не до конца. Если я попытаюсь использовать этот стержень сейчас, он, скорее всего, взорвётся и оторвёт мне руку, — стараюсь сделать серьёзную мину, разворачиваясь к нему, но, всё-таки, удержаться от улыбки не могу. — К тому же, не хочу заканчивать проект слишком быстро, а то все опять решат, что ты сделал всё за меня, а я, как всегда, просто сидел у тебя на шее.

На мгновение его лицо вытягивается, брови ползут вверх, но уже через секунду он откидывает голову назад, обнажая длинную шею, и громко смеётся. Высокий лоб разглаживается, вокруг глаз появляются лучистые морщинки.

— О Примус, какую ещё чушь я услышу от твоих одногруппников в Академии, — фыркает он, уже успокоившись, но всё ещё улыбаясь во весь рот.

Чуть замявшись, отец отодвигает стоящий рядом со мной стул и с присущей ему грацией садится, сразу скрещивая ноги и поправляя свой пёстрый горчичный галстук. Меня всегда поражает это в нём. Он двигается резво, почти вприпрыжку, будто энергия так и бурлит в нём через край. Но стоит ему взяться за работу или, например, за новую корнокопию, движения мгновенно становятся точными и плавными.

— Хм... — мычит он, поворачивая корнокопию в пальцах, затем замирает и подносит её совсем близко к глазам. — В чём задумка?

— Ну... эм... Это будет что-то вроде пера, ну или ручки. Только вместо обычного стержня с чернилами я сделал сплав с углеродными волокнами для проведения энергии, а сердечник кристалл вигорита. В качестве чернил буду использовать суспензию, способную менять свойства под действием энергии… — лепечу я, внимательно следя за его реакцией.

Почему он вообще спросил? Он ведь и так видит механизм своим даром… Зачем мне это объяснять?

Отец медленно вращает корнокопию в одной руке, пока пальцы другой выписывают в воздухе сложные траектории: я знаю, что сейчас он видит то, что мне недоступно. Иногда я завидую его способности визуализировать энергетические потоки во всех возможных измерениях, что отличает его от других вигор. Ничего похожего я ещё не встречал. В детстве мне тоже хотелось различать потоки энергии во всех подробностях: их направление, структуру, мощность, даже цвет. Я даже воображал, как это может выглядеть, пока детские мечты окончательно не разбились о реальность.

Поэтому, в отличие от отца, учитывая опыт и знания, я могу фиксировать сам факт наличия энергии, если она достаточно сильная, а ещё чувствовать мощность и стабильность, лишь смутно представляя её контур. Из-за этого мне приходится использовать сложные формулы и расчёты, чтобы предугадать взаимодействие потоков. Точность здесь жизненно важна, иначе мастерская может взлететь на воздух. И не только. Пусть моё ядро неактивно, я не хочу проверять, как нестабильный поток энергии на него повлияет или разрушит вовсе.

Впрочем, с этим у меня проблем нет. Разве что в детстве, когда я только начинал осваивать корнокопийное искусство, но тогда отец всегда был рядом, успевая попутно беседовать с обрывками энергии, которые видит только он. Из-за этого отец, порой, выглядит настоящим безумцем, разговаривая с пустотой или раздражённо отмахиваясь от невидимых собеседников. Меня это неизменно смешит.

— Ну? И что дальше? — отец поднимает густые тёмные брови, поворачивая ко мне голову. Его ледяные голубые глаза буквально сверлят меня, словно говорят: «Неужели мне придётся клещами вытягивать из тебя объяснения?»

Я тут же гашу зачаток улыбки, навеянной воспоминанием. Сегодня у меня какая-то рассеянность. Видимо, почти всё лето, проведённое в мастерской, уже даёт о себе знать. Да и этот проект сейчас интересует меня меньше всего.

— При использовании пера два потока энергии внутри основы должны замыкаться... — продолжаю, но тут же запинаюсь, когда отец снова подносит стержень к самым глазам.

Основа корнокопии всё ещё крайне нестабильна, даже в закрытом виде, и может рвануть в любой момент. Заметив моё беспокойство, он лишь машет рукой, и я послушно продолжаю:

— Энергия сконцентрируется и выбросится на бумагу. В идеале буквы должны сначала слабо светиться, затем темнеть. Это как будто писать…

— Раскалённым углём, — усмехается отец, но тут же хмурится. — Однако энергия пока слишком нестабильна. Поток мощный и разнонаправленный. Советую использовать посредник между ними, например серебро. И неплохо бы добавить стабилизатор.

— Согласен, — киваю, осторожно забираю перо из его рук и, на всякий случай кладу на деревянный стол, подальше от его неспокойных клешней. — Думаешь, профессор Доценс одобрит мою корнокопию?

— Будь я на твоём месте, — отец многозначительно поднимает палец, — я бы представил её сначала на форуме, который будет как раз после зимы, затем на выставке. Ну или подал бы сразу на защиту в конце года. Чтобы «шишки», — он брезгливо морщится, изображая кавычки, — обратили внимание.

— Серьёзно? — невольно открываю рот от удивления. О таких масштабах я даже не задумывался. — Почему это должно заинтересовать региментских чиновников?

— Во-первых, записи не выцветают, потому что отпечаток энергии остаётся навсегда. Это очень заинтересует Хонориум для протоколов допроса и всей этой писанины. Во-вторых, корнокопию не нужно будет подпитывать энергией каждый раз, так как система замкнута. В-третьих, из-за большого потока энергии ручка рано или поздно превратится в прах, но это будет явно не скоро, учитывая, какие материалы ты используешь. А значит, её можно будет продавать снова и снова. Это и экологично, и прибыльно, хотя о последнем ты и не думал.

— Не знаю... Выступать перед региментскими... Проект ещё не закончен...

— Тебе нужно быть увереннее, — ухмыляется он. — Ты лучший в группе по результатам прошлого года, и никакая Новухом этого не изменит.

Всё верно, если бы ни одно но.

— Да, ты прав, — отвожу взгляд. Иногда меня бесит моя же робость.

Я понимаю, что он хочет сказать, но проблема в другом. Никто на защите не воспримет всерьёз игнавис, с каким бы значимым проектом он ни выступал. Даже профессор Доценс часто говорит мне, хлопая по плечу своей сальной ладонью: «Ты удивительно тонко просчитываешь потоки энергии. Если бы не знал твой статус, подумал бы, что ты унаследовал дар отца». М-да. Ничего не скажешь. Эти «похвалы» скорее подрывают мою уверенность, чем укрепляют.

В отличие от других игнавис, у которых хоть слабая, но есть аура, у меня её нет вовсе. И неудивительно, что при всей моей успеваемости я стал изгоем. Меня не трогают, но и не общаются. Иногда могут тихо съязвить, если кто-то из преподавателей в очередной раз хвалит меня. В людус и альтум меня это обижало. Сейчас нет. Я понимаю, что их бесит: мои навыки выше несмотря на их хоть как-то активные ядра. Поэтому отсутствие ауры для них — это удобный способ самоутвердиться за мой счёт.

Воспоминание семилетней давности всплывает перед глазами… «Ты никто! Инвизиб! Тебя нет! Инвизиб!» — злорадствуют мальчишки, зажав меня в переулке. Их голоса сливаются в единый хор ненависти: «Инвизиб! Инвизиб! Инвизиб!»

— Ты что-то сегодня совсем уходишь в себя, — заглядывая мне в лицо, улыбается отец. Он треплет мои волосы, после чего указывает на ручку. — У корнокопии очень хороший потенциал, и я сейчас говорю не про конечный результат, а про её значимость.

Отец поднимается со своего стула и потягивается, заводя руки за спину. Зевнув, он по привычке смотрит на наручные часы и делает преувеличенно испуганное лицо:

— Нам лучше пойти ужинать прямо сейчас, пока матушка не подала вместо жаркого нас, на блюдечке.

Он смеётся, и мои губы непроизвольно растягиваются в ответ. Я следую его примеру и тоже поднимаюсь, разминая затёкшие ноги. Сидеть с утра до вечера в мастерской в выходной не лучшая идея. Особенно с моей привычкой периодически подгибать ноги, перенятой от отца. От неё я так и не избавился, хотя очень хочу, так как падать на пол в мастерской мне не нравится.

Уголок губ снова дёргается. Это даже забавно, насколько мы одновременно похожи и непохожи. Привычки и поведение во многом схожи, но внешне мы совершенно разные. Из-за этого среди чересчур любопытных соседей, а затем и у половины Пацема, было много слухов о моём происхождении.

— «Ну не может этот худой, рыжий и бледный как поганка мальчик быть сыном Рига!» — кудахчет старая соседка, едва завидев меня с Рис, прогуливающихся по району.

— «Конечно, Фабер темнее, и волосы белые, а этот! Он даже на мать не похож! Ну, может, только глаза зелёные», — вторит ей вторая.

— «Да где он похож глазами! У Юстиции чистые зелёные глаза, а у этого с какой-то желтизной!» — настаивает первая.

Меня поражает, когда они вообще успели разглядеть мои глаза и глаза матери. Эта ворчливая старая особа говорила так до самой смерти позапрошлым летом, хотя её подружки до сих пор иногда шепчутся. Впрочем, эта тема им уже не так интересна, спасибо Примусу. Хотя в какой-то момент я и сам задавался этим вопросом, но недолго.

Мне нужно перестать уходить в себя. Отец уже успел уйти вперёд, а нам и правда стоит поторопиться на ужин.

***

Мы выходим из мастерской ближе к десяти вечера. Кругом кромешная тьма, хоть глаз выколи, но энергетические фонари, заряженные отцом, загораются при его приближении, освещая нам дорогу домой. Благо идти недалеко, иначе я бы моментально замёрз. Осень уже вступила в свои права. Прохладный ветер проходится по моей шее, заставляя втянуть голову в плечи и спрятать похолодевшие руки в карманы синего пиджака. По телу пробегает дрожь. Отец же, напротив, распахивает полы своего фиолетового костюма с причудливым узором, подставляя грудь ветру.

— Свежо! — он с наслаждением вздыхает, выпуская облачко пара. — Идеальная погода, чтобы остудиться, правда?

Он хлопает меня по плечу. Его ладонь тяжёлая, широкая и очень горячая, что ощущается даже через ткань пиджака. Я на мгновение каменею, но заставляю себя не отстраняться.

Ненавижу прикосновения.

— Тебе да, но для меня холодно, — выдыхаю, сильнее вжимаясь в себя.

— Тебя морозит? Ты не заболел? Опять сидел на сквозняке? — спрашивает отец, всё ещё не убирая руку с моего плеча.

Я мягко, но настойчиво отвожу его руку.

— Я не заболел. У меня тридцать шесть и шесть, в отличие от твоих почти тридцати девяти.

— Ах, да… — смущается он и быстро отводит взгляд, но тут же отмахивается, улыбаясь. — Зато тебе не приходится жрать как не в себя каждые три часа, чтобы не умереть от истощения ядра.

Он смеётся, и в этот момент в его животе громко и требовательно урчит, отчего его смех становится ещё громче, заставляя меня невольно улыбнуться.

— Вот видишь! — тычет себе в живот отец и ускоряет шаг, почти переходя на свой любимый бег вприпрыжку. — Моя печень пульсирует так, будто я пытался запитать целый квартал, а не одну корнокопию! О-о-о, ты чувствуешь запах? Держу пари, твоя матушка приготовила жаркое… Мм, то что нужно после тяжёлого дня.

Я усмехаюсь, глядя на его удаляющуюся спину.

— Угу, — бормочу себе под нос, растирая похолодевшие пальцы, отмечая всю иронию этого мира.

Вигор постоянно жалуются на вечный жар, сравнимый с лихорадкой, и на ненасытный голод, а игнавис на постоянный холод и слабость. Хотя последнее испытываю очень редко, если только при длительных нагрузках. К холодным конечностям я уже привык и к тому, что моё ядро спит, тоже. Или, как как-то раз пошутил профессор Доценс, его забыли положить при сборке.

Фонарь гаснет надо мной, и я быстро догоняю отца, чтобы не остаться в темноте, мимолётно бросая взгляд на расположенный слева сад с белыми розами, которым занимается исключительно матушка.

Быстрым шагом вдвоём достигаем дома из красного кирпича, наполовину скрытого плетистыми розами и мхом и, пройдя веранду с плетёной мебелью и розовыми подушками, оказываемся в просторной прихожей. Аромат с кухни тут же ударяет в нос, заставляя мой пустой желудок громко заурчать. Отец ухмыляется, мгновенно сбрасывает обувь и мчится вперёд, пока я задерживаюсь на секунду.

Высокие стены из тёмного дуба с резьбой, мягкий свет энергетических ламп, бордово-чёрный ковёр под ногами — всё это давно стало привычным. Интересно, я буду жить здесь всю жизнь, как другие игнавис, которым повезло родиться в семье вигор? Ответа на этот вопрос пока нет, но если бы у меня был свой дом, он был бы именно таким: тёмным, чуть мрачноватым, но тёплым.

Снимаю обувь, иначе матушка убьёт меня, если я пройду дальше по коридору (хотя, когда нужно быстро заскочить в комнату и вернуться в мастерскую, я её не снимаю, чтобы не терять время. Разумеется, в это время мама на работе) и направляюсь на кухню, откуда уже доносится оживлённый разговор родителей.

Они за тёмным массивным дубовым столом. Отец, по своему обыкновению, постукивает носком по полу, громко рассказывая очередной забавный случай с работы, при этом не забывая размахивать руками. Матушка сидит, подперев ладонью острый подбородок, и её ярко-зелёные глаза внимательно следят за мужем. Она ещё не успела переодеться — чёрный комбинезон Хонориума всё ещё на ней. Видимо, только успела снять красный мундир и сразу принялась за готовку, пока отец пошёл ко мне. Вид у неё усталый, чёрные волосы слегка выбились из причёски, и она то и дело поправляет их, слушая отца. Но мама довольна, и это меня радует. Значит, расследование очередного дела идёт хорошо.

— О, Сап! Садись, сейчас уже ужинать будем, — замечает меня матушка и тут же поднимается из-за стола, забывая обо всём на свете.

Отец притворно надувает губы, и я усмехаюсь, показываю ему язык. Он скрещивает руки и отворачивается, фыркая в притворной обиде. Матушка быстро подходит ко мне и целует в обе щёки — я даже не успеваю возразить, отвлёкшись на отца. Она отстраняется, но продолжает держать меня за щёки, отчего я замираю, почти не шевелясь.

— Погоди, ты что, весь день в мастерской сидел? — хмурится мама, всматриваясь в моё лицо. — Вид у тебя уставший, ты хоть спишь нормально?

— Начался же новый учебный год, — усмехаюсь и отклоняюсь назад, давая ей понять, чтобы она отпустила меня.

— Весь в отца! Нужно хоть немного отвлекаться! — вздыхает она, упирая руки в бока. — У тебя же был такой идеальный режим, и за лето ты его просто уничтожил!

— Да ладно тебе, Юстиция, — усмехается отец, подмигивая мне. — Пусть занимается, только на пользу будет.

— Да я и не против, но не целыми же днями там сидеть! — всплескивает матушка руками. — А потом днём спать! Мы могли бы сходить в оперу. О! Лучше в театр, когда приезжает оркестр. Я могу выбить три билета у знакомых! А вечером можем прогуляться по галерее, столько художников приехало в этом году!

Мне хочется возразить, что днём я сплю максимум два часа, а за сутки — всего пять, но быстро понимаю, что это бесполезно. Матушка жестикулирует, рассуждая о новых постановках и музыке, и я ловлю себя на мысли, что для меня, да и для отца, судя по его лицу, всё это звучит как «что-то там коко».

— Ладно! Давайте поужинаем, — говорит матушка, глядя на наши скучающие лица. — Вроде два умных человека, а просвещаться совсем не хотят.

Отец на это прыскает, а я тяжело вздыхаю и сажусь за стол.

За ужином матушка интересуется моей нестабильной ручкой, и мы ещё немного говорим об успехах в Академии. Отец снова высказывает идею представить мою работу на форуме и выставке. Я говорю, что подумаю, после чего разговор плавно переходит на более бытовые темы, и он, ничего лучше не придумав, начинает подтрунивать над матушкой. Та показушно злится, говоря «Риг Фабер, немедленно перестаньте!» — и заявляет, что больше ничего нам рассказывать не будет, но тут же сама заливается смехом и вспоминает неловкие ситуации, в которые попадал отец на работе. В этот момент я, чуть улыбаясь, ловлю себя на мысли, что почти счастлив.

Почти.

Глава 2. Плохое предчувствие

«Я тебя найду…»

Мои глаза резко открываются, а тело рефлекторно дёргается, словно от удара. Из груди вырывается судорожный вздох, и я тут же начинаю кашлять, будто наглотался дыма. Сердце бешено колотится, и я ощущаю его стук где-то в районе горла. В висках пульсирует, а перед глазами пляшут чёрные пятна, отчего комната расплывается.

Вдох-выдох. Ещё раз. Стараюсь выровнять частое поверхностное дыхание, пытаясь вытолкнуть из себя страх. Постепенно пульс замедляется.

Чуть придя в себя, медленно переворачиваюсь на левый бок и замечаю, что солнце уже поднялось над горизонтом. Его свет выхватывает из полумрака край кровати, где тёмное шёлковое одеяло, как всегда сброшенное мной во сне, бесформенной массой сползает на пол.

Опять этот сон.

Я никогда не могу запомнить его целиком. Как бы ни старался, детали ускользают от меня каждый раз, как только я открываю глаза. Остаются какие-то смутные обрывки: суматоха вокруг, всепоглощающий страх… и голубые глаза. Взгляд, полный отчаяния. И эти слова: «Я тебя найду». Парадоксально, но они не пугают, наоборот, странным образом успокаивают.

С трудом поднимаюсь и бреду-тащусь в ванную, шатаясь, как пьяный. Тело мелко дрожит, мышцы напряжены до боли, пальцы непослушно подрагивают. Включаю воду, выкручивая кран почти на максимум, пока струя не становится обжигающей. Смотрю, как пар окутывает мои дрожащие руки.

Это началось в раннем детстве. Сначала я просто просыпался в слезах, не понимая почему. Родители забирали меня в свою постель, и мы досыпали так до утра. Потом пришёл страх не просто пробуждения, а самой ночи. Я боялся засыпать. Как только дверь в мою спальню закрывалась, я тихо выбирался из-под одеяла и до рассвета просиживал за книгами при тусклой энергетической лампе или играл во что-нибудь. Под утро возвращался под одеяло и притворялся спящим, так как скоро должна была прийти матушка будить меня на занятия в людус.

Но так не могло продолжаться долго. Это была лишь отсрочка. В какой-то момент истощённое тело всё равно валилось в сон, и тогда кошмар возвращался с утроенной силой, оставляя меня наутро совершенно разбитым и неспособным даже встать.

Матушка, заметив это, всерьёз перепугалась и буквально вытянула из меня причину моих бессонных ночей. После, переругавшись с отцом, она повела меня к архиатру. Так мы начали ходить к ментисдоку — врачу, который копался в моей голове. Именно на одной из этих мучительных сессий, под спокойными, давящими вопросами специалиста, она не выдержала и проговорилась.

Оказалось, меня похищали.

В трёхлетнем возрасте. Какой-то вигор, замешанный в грязных махинациях, хотел использовать меня как разменную монету в конфликте с моей матерью, чтобы та отказалась участвовать в расследовании. Его бывшая жена узнала о преступлениях и попыталась шантажировать. Всё закончилось ссорой, и он убил её, позже назвав это случайностью. История вышла громкой и скандальной.

— Какие у него были глаза? — спросил я как-то раз, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно.

Матушка смутилась:

— Хм… О Примус, так сразу и не вспомнить. Тёмные, кажется… Карие, наверное. Зачем тебе?

Я тогда промолчал. Потому что глаза в моём сне ледяной, пронзительной голубизны, и я абсолютно уверен, что они принадлежат женщине. Откуда такая уверенность, не знаю. Но в тот момент пришло понимание, что матушка что-то скрывает. Или… сама чего-то не знает.

Отец вообще отказывается обсуждать эту тему. Знаю только, что во время похищения он был в командировке. Но страх в его глазах каждый раз, когда я заводил этот разговор, был красноречивее любых слов.

— Я боялся потерять тебя тогда, — хрипло признался он как-то и больше не сказал ни слова.

После этого я перестал задавать вопросы, потому что слишком хорошо видел, какую живую боль это причиняет родителям. Только вот сны не прекратились. И голубые глаза продолжают иногда неотступно смотреть на меня из темноты…

Научился я справляться с ними не сразу. После нескольких лет посещений ментисдока, сначала с матушкой, а потом и самостоятельно, ночные кошмары стали реже и более управляемыми. Мама была против моих самостоятельных визитов, но архиатр одобрил это решение.

И всё же настоящая передышка пришла только с подростковым возрастом. Сны начали появляться раз в месяц, потом раз в полгода… а затем и вовсе практически отступили, словно устав преследовать меня. После долгой ремиссии я прекратил наблюдение у архиатра. Обычно, они приходят после длительных переживаний и напряжения. Но горячий душ всегда помогает прийти в себя. Как и сейчас.

Теперь я спокойно засыпаю и так же спокойно просыпаюсь, хотя телесная реакция в виде учащённого сердцебиения и дрожи в руках никуда не делась, а просто стала... привычной.

Приняв душ и переодевшись в простые домашние зелёные штаны и футболку, спускаюсь вниз. Организм требует глюкозы, а именно сладкого чая с поджаренным хлебом.

Кухня встречает меня уютом и игрой света. Солнечные лучи, проходя через витражные окна, рассыпаются разноцветными бликами по склянкам на столешнице и хрустальным подвескам под потолком. Быстро готовлю завтрак, сажусь за массивный дубовый стол так, чтобы видеть дверной проём, и потягиваю чёрный чай с молоком. «Гадость», как называет его матушка, но мне нравится.

Машинально делаю пометки на полях чертежей, попивая чай. Над этими двумя изобретениями я корплю уже всё лето, с утра до ночи, с тех пор как закончился первый курс в Академии.

Нужно зайти в лавку Алиенума и докупить серебро и тогда кольцо будет готово уже через пару дней. Останется только проверить, сможет ли оно синхронизироваться с энергетической частотой дверных механизмов…

Из коридора доносится скрип двери — кто-то выходит из родительской спальни. Я быстро прикрываю основные чертежи набросками механизма ручки. И как раз вовремя: в проёме появляется фигура матушки. В её взгляде нет и тени удивления при виде меня за столом в такую рань.

— Доброе утро, — невольно улыбаюсь, наблюдая, как она протирает сонные глаза.

Её чёрные вьющиеся волосы, обычно собранные в безупречную причёску, сейчас рассыпались по плечам тёмной, беспокойной волной. Помятая чёрная пижама делает её непривычно растрёпанной, но я знаю: уже через час от этого не останется и следа.

— Доброе, — отвечает она, зевая. — Снова кошмар приснился?

— Да, но ничего нового. Зато успел поработать над чертежами, — я даже не вру.

Матушка закатывает глаза, бормоча себе под нос:

— Яблоко от яблони…

Это заставляет меня хмыкнуть.

— А ты почему поднялась? Кажется, сегодня у тебя выходной, — вскидываю бровь, роняя голову на ладонь.

— Верита только что прислала трещалку, — она недовольно морщит нос. — Попечительный совет решил сегодня же перевезти артефакт в музей Академии, а завтра устроить торжественное открытие с Региментом.