Солнцеворот

Глава 1 Водохранилище

На берегу водохранилища толпились люди – пол деревни словно вымерло в этом странном, застывшем мгновении. Воздух дрожал от немого ужаса, лишь изредка разрываясь вскрикиваниями, похожими на хриплые всхлипы.

– Ох, ты епть!.. Ты гля, ты гля!.. – раздавались надломленные голоса жителей. Многие стояли, вцепившись пальцами в собственные локти, будто пытался удержать себя от падения. Другие прикрывали лбы и рты руками.

– А‑ба, а‑ба!.. Че творится‑то! Че творится‑то!.. – причитали женщины, закрывая лица ладонями, но не в силах отвести взгляд от воды.

Маленькая Авдотька с друзьями подбежала к краю обрыва. Дети пытались разглядеть, что же так потрясло взрослых, но вид им перекрыли дрожащие силуэты односельчан. Взору открылась мельком лишь тёмная гладь водохранилища.

– Уберите детей! – вдруг резко выкрикнула одна из женщин. Народ засуетился.

Ребятню стали торопливо разгонять – окрики, хлопки по спинам, дёрганье за рукава. Школьники рассыпались в стороны, как вспугнутые воробьи, отходя все дальше от берега.

– А, ну. Пошли домой. – пастух Никифор замахнулся кулаком. – А то я вам, – он указал на свой хлыст. Дети грустно побрели обратно.

Но только не она. Не Авдотька.

Она стояла, не шелохнувшись, посреди всеобщего смятения – маленькая фигура в выцветшем платке, с голубыми и непроницаемыми, как омут озера глазами. Никто из деревенских не решался приблизиться, не то что тронуть её пальцем.

Страх перед ней был многослойным, как болотные топи, где под обманчиво твёрдой травой – бездонная жижа.

Первый слой – леденящий, животный ужас перед тем, чьёй ученицей она была. Ляпа, болотная ведьма, хозяйка трясин и туманных заводей. Говорили, она слышит, как бьётся сердце лягушки на другом берегу, видит сквозь закрытые ставни, чует грех за семь вёрст. А уж наказать… О, наказать она умела. Бывало, баба занеможет – не разродится, в муках изойдёт. А мужики – те и вовсе как мухи дохли: один за другим, без причины, без болезни, только глаза закатят да хрипеть начнут. Ляпа не щадила никого. А Авдотька – её преемница. И это знали все в деревне «Дымкино».

Второй слой страха – от самой девочки. Не по правилам она росла, не по деревенским законам. В глазах – дерзкий блеск, в поступках – бесшабашность. То в запретный омут ныряет, где, по слухам, водяные детей утаскивают. То по ночам бродит, будто ищет кого. То смеётся, когда другие плачут. Хулиганистая, несдержанная, с острым языком и цепким взглядом. Не такая, как все. А значит – опасная.

И третий слой – самый зыбкий, самый тревожный. Шептались, что Авдотька уже хандру наводить умеет. Что-то там шепчет, что-то подкладывает, кого-то зовёт. Что может навредить, напакостить, наслать беду одним взглядом или словом, брошенным сквозь зубы. Что в ней уже живёт то, чему Ляпа учит, – то, что спит в болотных глубинах и ждёт своего часа.

Потому и не трогали её.

Кто‑то из мужиков всхлипнул и упал на колени, бормоча молитву. Его сосед, обычно молчаливый и суровый, вдруг схватился за голову и закричал:

– Глаза открыты!…Смотрите у них открыты глаза!

Одна из женщин вдруг резко отвернулась, зажав рот рукой, и её тело содрогнулось от рвоты. Другие последовали её примеру, но большинство так и стояли, парализованные ужасом, не в силах оторваться от этого кошмарного зрелища.

– Ой, батюшки!!!…Что же это!!! – Гул пошел среди деревенских.

Подойдя к самому краю обрыва, Авдотька замерла, словно её ноги вросли в промёрзшую землю. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах.

Вдоль берега, мерно покачиваясь на тёмной, маслянистой воде, плыли деревянные гробы. Не стройной процессией – хаотично, будто их разбросал невидимый великан в приступе безумной игры. Одни сохранились почти целыми, лишь покрытыми склизкой тиной и бурыми разводами. Другие – расколоты, изувечены, словно их грызли огромные челюсти: из зияющих прорех торчали тела.

Сначала взгляд цеплялся за детали, будто разум отказывался видеть целое: тут – атласный рукав с обтрепанным краем, там – лакированная туфля, нелепо блестевшая в ярком свете. Но чем дольше Авдотька смотрела, тем страшнее становилось.

Из одного гроба свисала рука – кожа серовато‑жёлтая, полупрозрачная, будто восковая. Пальцы скрючены, ногти обломаны, а под ними – тёмные сгустки, похожие на засохшую кровь. В другом виднелась голова: волосы слиплись в грязные пряди, облепили череп, а лицо… Лицо было знакомым. Старуха Марфа, что ещё неделю назад торговала на базаре сушёными грибами. Теперь её глаза – пустые, стеклянные – смотрели прямо на Авдотьку. Зрачки расплылись, превратились в чёрные дыры, а вокруг них – кровавые прожилки, как паутина.

Но страшнее всего были те, чьи гробы остались открытыми.

Они лежали, как куклы, брошенные капризным ребёнком: тела искривлены, конечности вывернуты под невозможными углами. У одного мальчика – лет десяти, не больше – рот распахнут в беззвучном крике, а из глотки выползает что‑то тёмное, похожее на клубки червей. У женщины в выцветшем платье глаза не просто открыты – они выпучены, белки покрыты трещинами, а зрачки вращаются, будто пытаются сфокусироваться на чём‑то, невидимом для живых.

Вода вокруг гробов пузырилась, издавая тихий, тошнотворный хлюп. Иногда из‑под досок вырывались струйки мутной жидкости, растекались по поверхности, оставляя радужные разводы. В воздухе висел запах – сладковатый, гнилостный, с примесями воска и разлагающейся ткани. Он проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая спазмы в желудке.

Авдотька попыталась отвести взгляд, но не смогла. Среди мертвецов она вдруг заметила движущееся. В одном из гробов что‑то шевелилось – то ли ткань, то ли… рука. Пальцы медленно царапали край доски, будто пытались подтянуться, выбраться. А потом из темноты гроба показался глаз – один, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи. Он моргнул, и по его поверхности пробежала рябь, словно вода в колодце.

Деревенские за её спиной начали стонать, кто‑то упал на колени, бормоча молитвы. Но Авдотька стояла, прикованная к месту, а мертвецы в открытых гробах медленно направляли на неё свои холодные, неживые взгляды.

И тут Авдотька почувствовала, как чьи‑то холодные, словно выточенные из камня, пальцы резко прикрыли ей глаза. Темнота обрушилась мгновенно.

– Почему не в школе? – прозвучал мужской голос за спиной.

Её резко развернули. Солнце било в лицо, слепило, заставляло щуриться. Когда глаза немного привыкли, она разглядела перед собой знакомое лицо. На нее смотрели глаза с таким ледяным презрением, что по спине пробежал колючий озноб.

– А… я… я тут… – пролепетала Авдотька, не сводя взгляда с мужчины. Она словно застыла, заворожённая – то ли от шока, то ли от животного страха, сковавшего горло. Медленно, будто во сне, она подняла руку и указала пальцем в сторону водохранилища. – Зюзя, там…

Мужчина прищурился. Его губы искривились в презрительной ухмылке, обнажив край острого клыка.

– Не называй меня так! – сказал он спокойно, но голос его прорезал воздух, как нож.

– Дак… а как? – растерянно пробормотала девочка, на миг забыв о том ужасе, что только что видела у воды.

– Никак! – отрезал он, это слово звучало, как удар кнута.

– Ах, никак! – вдруг вскипела Авдотька. Гнев вспыхнул в ней, как сухая трава от искры, прогоняя оцепенение. – Тогда и меня зови никак!

Она резко отвернулась, будто отгородилась от него невидимой стеной. И тут же перед глазами вновь встала та самая картина – жуткая, невозможная.

У кромки воды, покачиваясь на маслянистых волнах, всё так же плыли деревянные гробы. Из одного гроба торчала рука – кожа на ней лопнула, обнажая жёлтые сухожилия, а пальцы скрючились, будто пытались ухватиться за последний клочок жизни. В другом виднелась голова: глаза широко раскрыты, зрачки расплылись в чёрные лужицы, а из приоткрытого рта выползала тонкая нить слюны, смешиваясь с водой.

Но самое страшное – это взгляд. Мертвецы смотрели. Их глаза, пустые и холодные, будто линзы из льда, были устремлены прямо на людей.

Девочка почувствовала, как к горлу подкатила тошнота – густая, горькая. Она сжала кулаки, пытаясь удержать себя от крика, от желания броситься прочь, но ноги будто приросли к земле.

А за спиной всё ещё стоял он. И тишина между ними была тяжелее, чем груз тех гробов, что медленно плыли по тёмной воде.

– Тут вот что… – Авдотька дрожащей рукой ткнула пальцами в сторону воды, где среди мутных волн покачивались жуткие силуэты.

– Вижу, – коротко бросил парень.

Он едва заметно повёл кистью – будто стряхнул что‑то с пальцев, – и разом, словно по невидимой команде, все мертвецы сомкнули веки. Глаза, до того пустые и страшные, скрылись под бледными веками. Тела в гробах словно обрели призрачное подобие покоя.

Деревенские, до того молча оцепеневшие от ужаса, разом взорвались воплями. Кто‑то схватился за сердце и осел на землю, кто‑то, не выдержав, согнулся в приступе рвоты. Женщины запричитали, мужчины ругались сквозь зубы, девушки плакали, не понимая, что страшнее – открытые глаза мертвецов или то, как они вдруг разом закрылись по мановению чужой руки.

– Домой, – резко скомандовал парень, схватил Авдотьку за локоть и почти силой развернул прочь от берега.

– Знаешь, ты только хуже сделал! – повысила она тон, пытаясь высвободиться, но его пальцы держали крепко, почти до боли.

– Я хотел, чтобы они заткнулись. Все до единого. Голова и так раскалывается. Вас, людишек, не поймёшь: то вопят, что глаза открыты, а как закрыты – вопят ещё громче.

Авдотька знала, что старый черт, это сделал специально. Вредить людскому роду он умел, и равных ему не было нигде.

Они зашагали прочь, вглубь леса, где тени деревьев обещали хоть какое‑то укрытие от слепящего солнца. Фигуры их быстро растворились среди стволов, оставив деревню в хаосе перешёптываний и стонов.

– Этот внук Ляпы, до чего противный парень! – скривилась одна из старух, крестясь и отплёвываясь. – Никогда не поможет. Давиче я ему: «Вот видишь же, что бабушке тяжело, помог бы». А он мне: «Уроком тебе, бабка, будет. В другой раз столько не возьмешь».

– А‑а‑а, ты гля какой! Всё ведьмин внук, одно слово. – посочувствовало ей подруга.

– А что произошло‑то? Чего они в воде‑то? – подошёл запоздалый прохожий, озирая толпу с недоумением.

– Дак землю разъело, – вздохнула другая баба, вытирая слёзы. – Гробы на кладбище, то близко были к обрыву. Вот и упали в воду.

– Ой, вонять будет! – передернулась молодая девка, зажимая нос.

Солнце стояло в зените, безжалостное и жаркое. Конец июня, как‑никак: воздух дрожал от зноя, трава пожухла, а деревья будто замерли в изнеможении. Тени были короткими, будто стеснялись лечь на раскалённую землю. Пахло пылью, потом и той особенной, тягучей духотой, что бывает только в самые знойные дни – когда даже птицы молчат, укрывшись в кронах.

– А воду ни нагой! – вскрикнула кто‑то.

– Ужас! И кто это всё вытаскивать будет?!

– Знамо кто – мужики наши, кто ж ещё!

– Мерзость! – плюнула старуха, сжимая в руках платок. – И ведь ни один не захочет лезть в эту пакость.

Толпа медленно рассеивалась, но страх оставался – липкий, как пот на коже, и такой же неумолимый, как этот беспощадный летний зной.

Глава 2. Анечка

Анечка неторопливо шла вдоль бескрайнего пшеничного поля. Золотистые колосья, налитые зрелостью, тихо шелестели под лёгким ветерком и переливались в ярких лучах полуденного солнца. Небо было безоблачным, пронзительно‑синим, а солнце палило так нещадно, что воздух словно дрожал от зноя. Жара стояла невыносимая – каждый шаг отдавался пульсацией в висках, а кожа мгновенно покрывалась испариной. Даже птицы примолкли, укрывшись в редкой тени деревьев, и только стрекот кузнечиков нарушал полуденную тишину.

На Анечке был лёгкий короткий сарафан из светлой хлопчатобумажной ткани, едва доходивший до колен. Тонкие бретельки оставляли открытыми загорелые плечи, а подол при каждом движении слегка колыхался, ловя редкие порывы ветра. Чтобы уберечь голову от палящих лучей, мама повязала ей мягкий хлопковый платок нежного голубого цвета. Его концы мягко свисали вдоль щёк, а узелок аккуратно расположился на затылке. Платок не только спасал от солнца, но и придавал девочке особый, трогательный облик – словно маленькая хозяюшка, отправившаяся по важному делу.

В руках Анечка бережно несла плетёную котомку, которую с утра собрала для отца её мама. В ней лежали свежие лепёшки, завернутые в льняное полотенце, пара варёных яиц, пучок зелёного лука и глиняный кувшин с холодным квасом, заботливо укутанный тканью, чтобы дольше сохранялась прохлада. Отец работал пастухом – присматривал за стадом коров на дальнем выгоне, и Анечка каждый день носила ему обед. Девочке совсем недавно исполнилось шесть лет. И ей нравилось доверенное поручение: по пути она могла вдоволь налюбоваться красотой родных мест, вдыхать аромат зреющей пшеницы и чувствовать себя настоящей помощницей, приносящей отцу частичку домашнего уюта в его нелёгкий трудовой день.

Подул спасительный ветерок – лёгкий, едва ощутимый, но такой желанный в полуденную жару. Он ласково коснулся разгорячённого лица Ани, а затем пробежал по бескрайнему пшеничному полю. Колосья дружно склонились, зашелестели, словно перешёптываясь, и волна золотистого волнения прокатилась вдаль.

Вдруг в густой чаще колосьев, что‑то настороженно колыхнулось. Не резкое движение, а скорее робкая волна – будто сама пшеница вздохнула, скрывая чью‑то тайную возню. Аня замерла, вслушиваясь. Тишину разорвало резкое, тревожное карканье ворон. Две чёрные птицы взмыли из зарослей, сделали круг над полем и унеслись прочь, оглашая окрестности громкими, недовольными криками.

Девочка пригляделась – и сердце её дрогнуло. Над колышущимися колосьями, словно тонкий росток, возвышалась маленькая ручонка. Бледная, дрожащая, она то появлялась, то скрывалась в золотистой пучине, будто звала на без слов, одними судорожными движениями.

– Эй! – позвала Аня, и голос её, сперва робкий, окреп от волнения. – Кто там? Выходи! Я тебя вижу!

Анечка пригляделась – и вдруг замерла, почувствовав лёгкую тревогу. Рука, проглядывавшая сквозь золотистые колосья, показалась ей странной: слишком бледной, почти прозрачной на фоне янтарной пшеницы, с тонкими, неестественно вытянутыми пальцами. Что‑то в её очертаниях смутило девочку, но уловить суть она не успела – в тот же миг над волнами колосьев поднялась вторая рука.

И тут же всё переменилось. Руки начали весело махать, словно приветствуя Аню, призывая её приблизиться. Движения были такими задорными, игривыми, что тревога мгновенно растаяла, сменившись любопытством.

– Я не могу, мне надо отнести еду папе! – крикнула Аня, стараясь перебороть соблазн. Голос её звучал твёрдо, но в глазах уже искрилось веселье. – Он ждёт, мама заругает, если я задержусь!

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один – и вдруг увидела, как руки грустно поникли, ладони опустились вниз, изображая самую искреннюю печаль. В этом безмолвном жесте было столько трогательного огорчения, что сердце девочки дрогнуло.

Но вот одна ладонь вновь ожила – легко взмахнула, приглашая к игре. А следом из пшеничной зыби показались… уши! Длинные, настороженные, чуть подрагивающие. Затем показалась и голова – пушистая, с блестящими чёрными глазками и трогательным розовым носиком. Заяц!

Аня разразилась звонким, беззаботным смехом. Вторая рука (теперь уже понятно – чья‑то невидимая ладонь ласково поглаживала зверька) приподняла зайца чуть выше, и его голова весело заплясала над колышущейся рожью, словно танцуя в такт детскому веселью.

– Ну я правда не могу! – смеясь, повторяла девочка. – Папа ждёт, мама заругает…

Она смотрела, как заячьи ушки поникли в притворной грусти, а голова чуть склонилась набок, будто зверёк всерьёз огорчился.

– Ну ладно. – протянула Анечка. – Я поиграю с тобой, только не долго. – заблаговременно предупредила она. Руки в поле, весело захлопали в ладоши. Однако хлопки вышли какие-то не звонкие, скорее приглушенные. Анечка в предвкушении сделала шаг в пшеницу. Руки весело продолжали махать, поддерживая порыв девочки.

В этот миг до слуха ребека донёсся знакомый, родной голос:

– Аааняя!

На дороге, вдали, показался отец. Он шёл навстречу, размахивая рукой, и солнце играло в его волосах, придавая им золотистый отблеск. Аня, отступив от пшеницы, радостно помахала в ответ. Сердце её наполнилось теплом и радостью.

Потом она обернулась к пшеничному полю – и замерла. Ни рук, ни зайца… Только колосья тихо шелестели под ветерком, словно и не было никакой игры, никакого чудесного видения. Поле было пусто.

Глава 3 Дед Митяй

Авдотька вышла из леса и направилась в деревню. Сразу ощутив, как плотный, раскалённый воздух обволакивает её с головы до ног. Было ещё утро, но солнце уже стояло высоко, безжалостно поливая землю ослепительными лучами. Тени от изб казались выжженными – узкими, чёткими, почти чёрными на выбеленной солнцем траве. В воздухе висел тягучий запах разогретой земли и сухой травы. Стрекот кузнечиков нарушал утреннюю тишину.

Девочка шла по пыльной дороге, в предвкушении встречи с друзьями. Впереди маячили долгожданные выходные. В будние дни в школе кипела работа: ребята помогали с ремонтом к первому сентября – скоблили полы, белили стены, мыли окна. Но сегодня была суббота – день, когда можно забыть об обязанностях и просто наслаждаться летом.

Она знала: едва они соберутся вместе, начнутся расспросы о том самом странном происшествии – что произошло на водохранилище. Ляпа строго-настрого запретила ей распространяться об этом, и девочка заранее приготовила гладкую, обтекаемую историю. Она скажет, что почти ничего не разглядела – внук бабушки вовремя увёл её прочь, не дав рассмотреть жуткое зрелище. Однако, Авдотька хотела расспросить, чего такого от родителей узнали ребята. И какие слухи коснулись их ушей.

Проходя мимо соседских дворов, Авдотька уловила взволнованные голоса. Две соседки стояли у колонки, оживлённо переговариваясь. Их лица были напряжёнными, а жесты – порывистыми, будто каждая фраза требовала подтверждения в движении рук. Одна то и дело оглядывалась по сторонам, другая нервно поправляла платок, словно он мешал ей дышать. Разговор шёл – о необъяснимом явлении, от которого у женщин пробегали мурашки по спине.

– Ты глянь, что творится‑то! – всплеснула руками Марья, прижимая к груди кринку. – Вчерась я молоко в холодильник убрала, свежее, а сегодня – кислящее! И хлеб, представляешь? На завтрак достала – а он весь в плесени, будто неделю лежал! Щи в кастрюле глянула – и те скисли, вчерашние ведь были!

– Ой, да ты чё! – ахнула соседка, всплеснув руками. – У меня то же самое! Сегодня встала, пошла к курам за яйцами – на завтрак хотела яичницу сделать. Бью на сковороду – а они тухлые! Я так все и перебила, а они – тухлые, представляешь?! Прям из-под курей! И молоко тоже скисло, хоть выливай.

– Это что же творится‑то?! – Марья прижала ладонь к губам, глаза её округлились от тревоги.

В этот момент из‑за угла показался дед Митяй – сухонький, с седой бородой, в старенькой кепке и залатанных штанах. Он неторопливо шагал, держа обе руки за спиной, и прищуривался на солнце.

– Здорово, дед Митяй! – разом обернулись к нему женщины, словно надеясь, что старый житель деревни найдёт объяснение странному происшествию.

Дед остановился, окинул их внимательным взглядом, почесал бороду и проговорил неторопливо:

– А‑а, бабоньки, опять шумите? Чаго на этот раз?

– Да вот, дед, – затараторила Марья, – всё прокисает враз! Молоко, яйца, хлеб – всё за ночь испортилось. Не бывало такого прежде…

Они разом заговорили, перебивая друг друга, перечисляя испорченные продукты и делясь тревожными догадками. Дед слушал, покачивая головой, время от времени вставляя короткое «угу» или «вот оно как».

Дед Митяй хмыкнул, поправил кепку и задумчиво протянул:

– Э‑э, девоньки, не к добру это. В старину говорили: коли еда враз портится – знамение то. Либо погода переменится, либо… – он замолчал, – либо ещё что поважнее грядет.

Женщины переглянулись, и в их взглядах мелькнул нескрываемый страх. Даже воздух, казалось, сгустился от тревожного предчувствия.

Тем временем Авдотька присела на лавочку перед домом Алёши. Лавочка, сколоченная из светлых досок, слегка поскрипывала при каждом движении. Девочка поправила лямку сарафана и огляделась. Ребята все договорились встретиться здесь – но пока пришла только она.

Над лавочкой раскинулась огромная берёза. Её ветви создавали густую, прохладную тень, спасая от зноя. Солнечные блики пробивались сквозь листву, рисуя на земле причудливую мозаику из света и тени. Лёгкий ветерок шевелил нежные листья, и они тихо шелестели, будто перешёптывались между собой.

Она достала из кармана зеркальце, поправила выбившуюся из косы прядь и снова уставилась на калитку Алёшиного дома. Сердце слегка трепетало в предвкушении встречи с друзьями – сегодня предстояло столько всего обсудить! Особенно то, о чём строго запретила рассказывать Ляпа…

Откинулась на спинку лавки, девочка подставила лицо ласковым лучам солнца, пробивающимся сквозь крону. Притаившись за раскидистым древом березы, она невольно прислушивалась к разговору соседей. Её внимание целиком поглотило повествование деда Митяя – старик говорил неторопливо, с характерными паузами и присказками, отчего каждая фраза звучала весомо, будто старинная притча.

– Ой, девки, скажете, дед совсем с ума сошёл, – усмехнулся Митяй, поправляя сбившийся набок картуз.

– Да что ты, дед Митяй! – перебила Марья, всплеснув руками. – Глупости не говори! А у тебя что стряслось- то?

– Ой, девки! Ну, слушайте тогда, – кивнул старик, опираясь на колонку. – Вчерась поел тюрки. Поел, значит, да и завалился на бочок – отдохнуть, вздремнуть маленько.

Он сделал паузу, задумчиво потёр подбородок, словно воскрешая в памяти каждую деталь. Женщины замерли, боясь нарушить течение его рассказа.

– Я уж давно, почитай, по малу сплю, – продолжил дед, понизив голос. – Ночами‑то вовсе худо: часа четыре от силы урву. А тут, видать, тюрка та меня и сморила – уснул крепко, без сна. И вот, сплю я, сплю, а потом вдруг чую: холодом потянуло. Не простым холодом, а таким… ну, словно из самой земли идёт.

Соседки невольно переглянулись, в их взглядах мелькнул нескрываемый интерес, приправленный лёгкой тревогой.

– Открываю глаза, – продолжал Митяй, – И тишина… такая тишина, что уши закладывает. Я приподнялся на локте, глянул в угол, где икона стоит, а там…

Он снова замолчал, словно взвешивая, стоит ли рассказывать дальше. Марья не выдержала:

– Ну, дед, что там было?! Не томи!

Митяй медленно обвёл женщин взглядом, улыбнулся краешком рта и произнёс:

– А там, девоньки, икона вниз лицом упала. Я подошел, поднял ее и снова лег. А она опять упала. Ну думаю, чаго это такое-то? Чего ей не стоится? Я ее есче раз поднял и снова лег, дык она опять упала.

Женщины замерли, переваривая услышанное. Авдотька затаила дыхание, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она-то знала: дед Митяй никогда не был склонен к выдумкам. Если он говорит, что видел – значит, и вправду видел…

– Ну, думаю, ладно, не мальчик бегать-то. Отдохну маленько, – продолжал дед Митяй, понизив голос до чуть слышного шёпота. – Только прилёг, глаза прикрыл – вдруг слышу: стук в дверь. Да такой громкий, резкий, что аж сердце в пятки ушло! Страх меня возьми – кто ко мне может ломиться в такой час?

Он помолчал, провёл ладонью по седой щетине, словно вновь переживая тот миг. Женщины придвинулись ближе, забыв о своих тревогах из‑за испорченных продуктов.

– Кого мне ждать‑то, девки? – вздохнул дед, глядя куда‑то вдаль. – Жена моя, царство ей небесное, уж двадцать лет как богу душу отдала. Сын… и он следом ушёл. Я один теперьча, как пень старый. А тут… стучат так, что стены дрожат.

Дед перевёл дыхание, сжал узловатые пальцы в кулаки.

– Сперва подумал: не иначе воры ломятся. Да чего с меня взять‑то? Портки старые да рубаха залатанная. А стук всё громче, дверь в сенях ходуном ходит – вот‑вот сорвётся с петель. Я лежу, ноги не чую от страха. «Авось, – думаю, – не достучатся, уйдут». Да только не тут‑то было…

Он замолчал, будто заново прислушиваясь к тому ночному кошмару. Женщины невольно подались вперёд, боясь пропустить хоть слово.

– Не выдержал замок – старый он, как и я. Слышу: скрипнула дверь, отворилась со стоном. Ой, лежу я, девки, ни жив ни мёртв! А по половицам шаги – тяжёлые, медленные, будто кто‑то нарочно тянет время. Каждый шаг, как молот по сердцу…

Дед Митяй провёл рукой по лицу, будто стряхивая наваждение.

– Тут‑то я и вспомнил про топорик – ещё с молодости под подушкой держу, на всякий случай. Схватил его, сжал так, что пальцы занемели. Лежу, не дышу даже. Только сердце колотится, будто хочет из груди вырваться. А шаги всё ближе… ближе…

Марья невольно вскрикнула, прижав ладонь к губам. Вторая соседка перекрестилась, шепнув что‑то невнятное. Обе женщины стояли, словно зачарованные: рты приоткрыты, глаза широко распахнуты, плечи невольно втянуты – будто хотели стать меньше, незаметнее. Каждая фраза деда Митяя впивалась в сознание, заставляя сердце биться чаще. В воздухе повисла густая, почти осязаемая тревога – даже стрекот кузнечиков словно стих, подчиняясь напряжённой тишине.

Авдотька, всё это время прислушивавшаяся из своего укрытия, почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. И как каждая клеточка её тела покрывается ледяными мурашками. Руки дрожали, а в груди то и дело сжимался холодный комок страха. Она невольно шмыгнула носом, пытаясь унять дрожь, но рассказ деда словно пригвоздил её к месту.

А дед продолжал, понизив голос до хриплого шёпота, будто боялся, что невидимый гость всё ещё где‑то рядом:

– Лежу, девки, и только и могу, что мысленно молиться: лишь бы дверь в избу была заперта! А то ведь я, старый дурень, последнее время расслабился – привык, что никто ко мне не ходит, вот и не запираю как следует. Думал раньше: «Чего мне бояться-то? Я уж свой век отжил, смерти не страшусь». А тут лежу и понимаю: стар я или млад – всё едино. Страшно!

Он замолчал, включил колонку, и зачерпнув холодной воды, протер лицо. Женщины замерли, боясь нарушить хрупкую нить повествования.

– Ну, думаю, если дверь не заперта, буду притворяться спящим, – продолжил дед, сжимая кулаки. – А если подойдёт ко мне вплотную – так я его… топориком! Без боя не сдамси, нет! Я в сорок втором не сдалси! И тут не уступлю!

Его голос зазвучал твёрже, в нём проступила стальная нотка, словно перед женщинами вдруг предстал не дряхлый старик, а тот самый боец, что прошёл войну.

– Слышу: шаги к входной двери подходят. И вдруг – раз! – рука на ручку ложится. А дверь-то заперта! Я аж выдохнул со свистом, будто камень с души свалился. Но тут же снова замер…

Дед Митяй замолчал, уставившись в одну точку, будто вновь переживая тот миг. Женщины переглянулись – в их взглядах читался немой вопрос: «И что было дальше?» Даже Авдотька, забыв о страхе, подалась вперёд, жадно ловя каждое слово.

И вдруг дверь заходила ходуном – туды‑сюды, с глухим стуком ударяясь о косяк. Дверь то, у меня дубовая, крепкая, она и в лучшие годы поддавалась неохотно: петли давно проржавели, замок скрипел. Такую, – дверь даже если замок слетит, ещё постараться открыть надо. Саму с ней сладу нет…

Дед перевел дыхание и продолжил.

– Я лежал, не шевелясь, вслушиваясь в каждый звук. Тело словно окаменело, только сердце билось где‑то в горле, отсчитывая мгновения тяжёлыми толчками. Дверь металась, будто живая, а я всё ждал и ждал…

И вдруг – тишина. Резкая, оглушающая. Дверь замерла. Я сжал топорик так, что пальцы побелели. Стоит там, падла, – пронеслось у меня голове. – Пока шагов обратно не слышно…

Минуты тянулись, как часы. Я лежал, не дыша, прислушиваясь к каждому шороху. Только дверь в сенях слегка поскрипывала от порывов ветра.

И тут – спокойный, размеренный стук. А следом – голос. Голос сына. Ванечки.

Я почувствовал, как всё внутри оборвалось. Тело пробила мелкая дрожь, зубы застучали, будто сами по себе.

– Всё, сердце не выдержит. Не сможет…– Дед Митяй многозначительно посмотрел на женщин.

А из‑за двери – снова:

– Отец, открывай, это я, Ваня.

Какой же это мой Ванюша? – дед обратился к женщинам. – Тот в озере утонул. Сам его хоронил. Сам крест ставил…

Но голос не унимался, звучал так ясно, так знакомо, что мороз пробирал до костей:

– Отец, пусти сына.

Я лежал, парализованный страхом в неверии. В голове крутилось: «Это сон? Наваждение? Или…» Я сжал топорик крепче, чувствуя, как пот стекает по вискам. Дверь по‑прежнему была заперта, но голос… голос звучал так, будто Ваня стоял прямо за ней – живой, настоящий, родной.

– Какой к чёрту сын?! – голос деда Митяя дрогнул, сорвался на хриплый вскрик. – Да я его дважды хоронить буду?! Вчерася гроб его закрытый из водохрани́лища выловили! Лежит на кладбище мой касатик… покоится…

Дед замолчал, и в этой тишине стало слышно, как дрожит его дыхание. На морщинистых щеках блеснули слёзы, медленно скатившись к седой бороде. Женщины стояли не шевелясь, боясь нарушить тяжкий поток его воспоминаний.

А дед, сглотнув комок в горле и продолжил – уже тише, но с железной твёрдостью в голосе:

– Ну, думаю, не чистый это сам пришёл. Сыном моим перекидывается, нечистая сила… Лежу, девки, и твёрдо решил: не в жизнь не открою! Так он до первых петухов ко мне в избу и просился. А я – ни гугу. Топорик под подушкой сжал да жду.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину страха, и выдохнул:

– А как петухи прокричали – затихло всё. Тишина. Я вышел в сени… и остолбенел.

Дед замолчал, глаза его расширились, словно он снова видел ту картину. Женщины невольно подались вперёд, затаив дыхание.

– Все сени в следах ботинок и земле чернющей! – выдохнул он. – Черви по полу вьются. На ручку дверную глянул – она вся в земле, будто кто рукой с грязью дергал. И двери… все в земле чернющей, будто по ним ладонью грязной хлопали.

Он сглотнул, пальцы сжались в кулаки.

– Всё отмыл, руки дрожат, а в животе пусто – есть захотел. Пошёл к холодильнику, открыл… и тут…

Дед Митяй замолчал, глядя куда‑то вдаль, словно снова стоял перед тем самым холодильником.

– Там, девки… всё в плесени покрыто. Будто и не морозит он вовсе, будто год стоит без дела. Продукты – как старые тряпки, всё в сером налёте, в скользкой слизи. И запах… такой, что желудок к горлу подступает.

Он опустил голову, плечи его поникли.

– Вот так, девки…– он не договорил, лишь махнул рукой, будто отгоняя незримую тень.

Женщины переглянулись, в их взглядах читался немой вопрос, на который не было ответа. Даже Авдотька, забывшая о встречи, сидела, затаив дыхание, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.

– Ну что, пошли! – отвлёк Авдотьку звонкий, весёлый голос.

Она обернулась и увидела Алёшу. Он стоял в трёх шагах от неё, засунув руки в карманы светлых шорт, и улыбался так широко, что в уголках глаз собрались весёлые морщинки. На нём была голубая рубашка с клетчатым рисунком – видимо, любимая: на плече виднелась аккуратно заштопанная дырочка. Ветерок играл его русыми вихрами, а в голубых глазах искрилось нетерпение, будто ему хотелось поскорее начать какое‑то увлекательное приключение. Алешке было 12 лет, он был ровесником Авдотьки.

– А куда? – спросила Авдотька, невольно улыбнувшись в ответ.

– За Нинкой, а там за остальными, – бодро отозвался Алёша, делая шаг навстречу. – Всё уже сговорились.

– Да ведь мы же с ними у тебя встретиться должны, – удивилась Авдотька, оглядываясь на лавочку под берёзой, где они изначально планировали собраться.

– А мы потом по‑другому договорились, – легко отмахнулся Алёша, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Вот так решили.

Он умолчал о главном: это именно он предложил изменить план, потому что ему отчаянно хотелось побыть вдвоём с Авдотькой хотя бы немного – до того, как присоединятся остальные. Мысль о том, чтобы идти всей гурьбой, казалась ему вдруг досадным препятствием.

– А у тебя… ничего не испортилось сегодня утром из еды? – неожиданно спросила Авдотька, понизив голос.

Алёша на секунду задумался, потом пожал плечами:

– Ну, я слышал, мать с отцом ругались из‑за чего‑то… Вроде что‑то прокисло, но я не вникал. А что?

– Да ничего, – быстро ответила Авдотька, отводя взгляд. – Пошли к Нинке.

И они отправились в путь. Алёша нарочито неторопливо шагал рядом, то и дело бросая косые взгляды на Авдотьку, а она, будто не замечая, разглядывала облака, время от времени покусывая нижнюю губу – то ли от волнения, то ли от нетерпения. В воздухе витал запах цветущих трав, а где‑то вдали уже слышались голоса – значит, остальные были неподалёку.

Глава 4 У болота…

На краю болота, где трава становилась рыхлой и предательски пружинила под ногами, сидела Ляпа. Вековая старуха, словно вышедшая из древних преданий, – сама часть этого зыбкого, таинственного мира.

Лицо её было изрезано глубокими морщинами – не просто следами времени, а словно картой прожитых лет. Но вопреки возрасту глаза оставались живыми: взгляд – цепкий, пронзительный, будто видела она куда больше, чем положено человеку. В этих глазах читалась мудрость, отшлифованная десятилетиями, и нечто ещё – тайное знание, которое не всякий осмелится произнести вслух.

На голове – плотно повязанный тёмный платок, скрывающий волосы. Несмотря на лето и палящее солнце, Ляпа носила многослойную одежду: длинную юбку, несколько кофт, старый вязаный жилет. Ткань местами вытерлась, но была чистой, аккуратно заштопанной.

Её тень, вытянутая солнцем, ложилась на кочки рваной чёрной лентой, будто сама земля отмечала её присутствие особым знаком.

Ляпа не шевелилась. Сидела прямо, однако спина была скрючена. Руки, сухие, с узловатыми пальцами, покоились на коленях. Время от времени она чуть поворачивала голову, прислушиваясь к шорохам болота: к кваканью лягушек, шелесту камыша, далёкому крику птицы. Каждый звук она, казалось, пропускала сквозь себя, раскладывая на смыслы, доступные лишь ей.

В её молчании чувствовалась сила – негромкая, но непреклонная. Она была здесь не гостьей. Она была частью этого места. Хранительницей. Свидетельницей. И, возможно, судьёй.

– Не к добру такая жара выдалась, – пробормотала она, проводя ладонью по горячей земле.

– Не к добру, – раздался в ответ скрипучий голос.

Из‑за кустарника выступила кикимора. Она была невелика, но каждое её движение отдавало нечеловеческой ловкостью. Чёрные волосы, густые и блестящие, как воронье крыло, падали на плечи спутанными прядями. Лицо – острое, с тонкими чертами, а глаза… глаза словно две бездонные щели, вертикальные зрачки сужались и расширялись, ловя каждый отблеск света. Ступни напоминали куриные лапки.

Кикимора опустилась на кочку напротив Ляпы, погрузив пальцы в болотную жижу. Вода вокруг её рук зашевелилась, будто ожила, и на поверхности всплыли пузырьки, издавая тихое шипение.

– Пчёлы нынче злющие, – констатировала Ляпа, поправляя платок на голове. – На людей кидаются.

– Туман по утру лениво полз по оврагам, – протянула кикимора, медленно водя рукой по поверхности болота. Вода послушно плескалась вокруг её пальцев, образуя причудливые завихрения. – А на лугу туман стоял, будто ждал чего‑то.

Внезапно сзади раздался голос:

– Восточный ветер дует.

Обе обернулись. К ним неспешно подходил Зюзя. Высокий, стройный парень. Черноволосый, с густыми прядями, падающими на лоб. Глаза – тёмные, почти чёрные, с пронзительным, чуть исподлобья взглядом, в котором читалась не юношеская беспечность, а какая‑то затаённая, зрелая мысль.

На вид ему было лет восемнадцать. Но в осанке, в манере держаться чувствовалась не по годам твёрдая уверенность – не наглость, не бравада, а спокойная, взвешенная сила, будто он давно привык отвечать за свои слова и поступки. Он держал руки в карманах штанов. Взгляд его был устремлён вдаль, туда, где болото переходило в зыбкую линию горизонта. Его тень, длинная и узкая, тянулась за ним, словно пыталась убежать вперёд.

– Знамо пекло грядет! – снова заговорила кикимора по кличке Мара, хмуря брови. – Глядишь, болото пересохнет. – она озорно болтала куриные лапки в болоте.

Ляпа медленно покачала головой. Её губы едва дрогнули, прежде чем она произнесла:

– Надобно болоту жертву принесть. Не минует сего участь, коли знамение явлено.

Тишина повисла над трясиной, нарушаемая лишь редким кваканьем лягушек и шелестом камыша. Ветер, действительно восточный, принёс с собой сухой, пыльный запах, от которого першило в горле. Кикимора медленно убрала ноги из воды – на поверхности осталась лёгкая рябь, будто след от невидимого существа, уползающий вглубь.

Глава 5 Ариша

Компания была в полном сборе: четыре девочки и два парня. Они расположились на поваленном бревне у опушки леса. Тени от листвы плясали на их лицах, а в глазах каждого читался неподдельный интерес.

– Эх, вчера всё пропустили! Говорят, покойники плавали в гробах, – с жаром рассказывал Вовка, оживлённо размахивая руками.

Одиннадцатилетний Вовка был маленьким вихрем: вечно в движении, с копной рыжих кудрей, которые, казалось, жили своей жизнью, и россыпью веснушек на носу. Он носил кепку на два размера больше – подарок старшего брата – и та постоянно съезжала ему на глаза. На парнишке была легкая рубашка с коротким рукавом и шорты. Вовка не был хулиганом – просто не умел сидеть на месте, а его озорство чаще оборачивалось смешными неудачами, чем настоящими проделками.

Авдотька уже успела соврать ребятам о том, что видела в действительности. И теперь вся команда, разочарованная и сбитая с толку, пыталась по крупицам собрать цельную картину: кто-то поймал обрывки разговоров родителей, кто-то вслушивались в пересуды соседей, они цеплялись за случайные фразы односельчан, брошенные мимоходом. Каждый фрагмент казался важным.

– А ни у кого ничего странного не происходило? – голос Ариши дрогнул и слова прозвучали сбивчиво, будто она сама сомневалась, стоит ли их произносить. В голосе слышалась и тревога, и робкая надежда – словно от ответа зависело что‑то очень важное.

Двенадцатилетняя девчонка с выгоревшими на солнце косичками и царапиной на коленке, теребила край синего сарафана и смотрела куда‑то в сторону, не решаясь поднять глаза на собеседников.

Ребята обменялись взглядами, полными недоумения. Авдотька, не отрывая взгляда, пристально уставилась на девочку. Она хорошо знала подругу и сразу почувствовала: что‑то не так. Ариша была непривычно тихой, её руки слегка дрожали, а глаза беспокойно бегали по сторонам.

– У тебя что‑то случилось? – участливо поинтересовалась Авдотька, стараясь придать голосу как можно больше теплоты.

Стояла невыносимая жара – даже в тени деревьев было душно. Воздух словно застыл, лишь изредка колыхаясь от лёгкого ветерка. Вокруг раздавался стрекот кузнечиков, монотонный и почти гипнотический.

Ариша медленно огляделась по сторонам, будто искала невидимую опору. Потом подняла на ребят испуганный взгляд, в котором читалась смесь страха и нерешительности. Казалось, она силится что‑то сказать, но слова застревают в горле.

– Ну, что такое, рассказывай Ариша! – не выдержала Нина.

Тринадцатилетняя Нина выглядела старше своих лет: высокая, стройная, с острым взглядом и вечно приподнятой бровью, будто она заранее сомневалась в каждом услышанном слове. Тёмные волосы заплетены в тугую косу, а на щеках – упрямые ямочки, которые появлялись, только когда она улыбалась.

Ребята тесным кругом обступили Аришу, глаза горят от любопытства, в воздухе – электрическое напряжение ожидания. Кто‑то невольно подался вперёд, кто‑то задержал дыхание. Ариша сглотнула, поправила прядь волос, упавшую на лицо, и наконец заговорила:

– Вчера мы с мамой в баню пошли. Уже совсем темно было, мы последние. В нашей бане маленькое окошечко, знаете… Так вот, когда мы мылись, я случайно посмотрела туда – и увидела, как кто‑то смотрит на нас с наружи.

– Кто смотрит?! – резко переспросила Нина, и в её голосе прозвучала не просто заинтересованность, а почти испуг.

Ариша замолчала на секунду, словно заново переживая тот момент. Потом прошептала:

– Не знаю, – и её голос дрогнул, будто она изо всех сил сдерживала крик. – Но выглядел этот человек… ужасно.

Она замолчала, сглотнула, пальцы судорожно сжали край сарафана. Ребята придвинулись ближе, в глазах – смесь страха и нестерпимого любопытства.

– Один глаз… выпучен, – продолжила Ариша шёпотом. – Жёлто‑гнойного цвета, второй будто… будто замутнён, белесый. Кожа синюшная. Рот приоткрыт, а из него… из него торчат черные и редкие нижние зубы. И лицо как будто в крике замерло.

Она поежилась. Дыхание участилось, слова вырывались рваными фразами:

– И он двигался… не медленно. Наоборот – рывками. То застынет, то резко дёрнется. Было ощущение, что он хочет к нам зайти, но не знает, как это сделать. Как будто…он исследовал окно. Пальцы скребли по раме, будто пытались нащупать щель.

Ариша закрыла глаза, словно снова увидела эту картину:

– А когда я его окончательно разглядела… я как заорала. Громко, изо всех сил. Мама обернулась, глянула туда, где он был… а там никого. Никого!

Дыхание Ариши сперло. Ребята стояли как заворожённые, толи от шока, толи их сковал страх. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ариши.

– Я всё рассказала маме, – голос Ариши дрожал, будто она снова переживала тот ужас. – И мы как вышли из бани… и сразу бросились к дому. Бегом. Она даже на ходу ковш с кипятком схватила – что бы нас защитить.

Ребята придвинулись ближе, Ариша сглотнула, продолжая:

– Когда пришли, всё рассказали отцу и дяде. Те сразу пошли проверять. Мы с мамой остались в доме, я прислушивалась к каждому шороху за окном.

Она замолчала, будто заново переживая те минуты. Потом тихо добавила:

– Они вернулись через какое‑то время. Сказали – никого нет. Но… – Ариша втянула воздух, – они увидели следы. Земля на дорожках – чёрная, будто кто‑то прошёлся в грязных‑грязных ботинках. И самое страшное… – она понизила голос до шёпота, – черви. По земле ползали черви. А там, где было окно, вокруг много грязных следов от рук.

– Я уже лежала в кровати, притворялась, что сплю. А они думали, я не слышу, и говорили об этом.

Кто-то из ребят невольно вздрогнул, ёжась от мрачных образов. Тишину резко разорвал голос Нины – бодрый, нарочито небрежный, будто она одной фразой хотела развеять сгустившийся страх.

– Глупости какие-то! – фыркнула она, скрещивая руки на груди. – Наверняка какой-нибудь пьяница в грязи изгваздался, шёл, упал, а потом решил за голыми бабами подсмотреть. Ты уж сразу такого понадумала…

Ариша вскинулась, щёки вспыхнули румянцем:

– А вот и не глупости! – её голос дрогнул, но она упрямо выпрямила спину. – Я всё чётко видела!

Вовка закатил глаза, в его лице проскользнула нотка раздражения:

– Эх! Жалко меня там не было! Я этому «подсмотривальщику» все его подсматривалки выбил бы!

– Точно! – тут же подхватил Алёша, сжимая кулаки в притворной готовности к бою. – Мы б ему показали!

Ариша обвела их взглядом – в нём смешались обида и отчаяние. Она шагнула вперёд, голос сорвался на крик:

– Вы мне не верите, да?!

Нина пожала плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи:

– Ну, может, ты про мертвяков плавающих наслушалась, вот тебе и померещилось. Фиг поймёшь что!

– Авдотька, Маруся, ну хоть вы мне верите! – в отчаянье крикнула Ариша.

Восьмилетняя Маруська была похожа на куколку: крошечная, с пухлыми щёчками и огромными карими глазами, обрамлёнными густыми ресницами. На ней было розовое пальтишко с бежевыми сандаликами. Она говорила тихо, чуть растягивая слова, и часто зажимала край одежды в кулачке, когда волновалась. Маруська верила в сказки, боялась темноты и всегда держалась поближе к старшим, но при этом отчаянно пыталась доказать, что она «уже взрослая».

– Я тебе верю, – тихо, но твёрдо произнесла Авдотька и осторожно положила руку на плечо Ариши, словно пытаясь передать ей свою уверенность. Её взгляд был спокойным, но в нём читалась решимость.

– И я верю, – тут же подхватила Маруська, шагнув ближе к Арише. В её голосе звучала искренняя поддержка.

Нина фыркнула, скрестила руки на груди и с явным презрением бросила:

– Ну, с Маруськой-то понятно, а ты, Авдотька, чего?

Авдотька резко выпрямилась, глаза вспыхнули:

– С того! Верю – и всё.

– А почему со мной всё понятно? – в голосе Маруськи зазвенела обида. Она сжала кулаки, глядя на Нину.

– Да потому-что ты у нас самая трусиха, – звонко рассмеялась Нина, откидывая голову назад.

– Сама ты трусиха! – выкрикнула Маруська, краснея от возмущения.

– Трусиха, трусиха…! – принялась дразнить её Нина, пританцовывая на месте.

Ребята, словно по сигналу, подхватили игру: кто-то начал толкаться, кто-то – смеяться, выкрикивая обидные словечки. Воздух наполнился звонким гомоном, смехом, шумом возни. На мгновение страх, сковывавший всех минуту назад, растворился в этой бурной переделке.

Вдруг Нина резко остановилась, глаза её загорелись идеей:

– А давайте в «Кто смелей»!

Глава 6 "Кто смелей?"

– Ну давай, а как? – живо переспросил Алёша, подавшись всем телом вперёд.

– Да очень просто! – Нина выпрямилась, и в её глазах вспыхнули озорные искры. – Пойдём к Полуденнице! Кто в самый солнцепёк простоит в поле, – тот и есть самый смелый!

– Ляпа мне говорила: детей она на дух не переносит! Увидит без родителей – либо утащит к себе, либо хуже того сделает… – предостерегла Авдотька.

– Что уже испугалась?! – съехидничала Нина. – Ты у нас трусливее Маруськи что ли?! – девочка засмеялась, явно дразня подружку.

Авдотька потупилась. Она и вправду считала себя трусихой. За время жизни у Ляпы она наслушалась таких страшных историй, что одно упоминание нечисти заставляло её ёжиться.

– Вы с ума сошли! Я ни за что не пойду! – вдруг вскрикнула Ариша. Её голос сорвался на визгливую ноту. – Мне вчерашнего хватило с головой!

– Так и не ходи! – Нина презрительно обвела взглядом троих девочек. – Игра-то для смелых, а не для вас, мокрых цыплят. Вы в том поле и минуты не простоите – побежите, только пятки засверкают! – Нина первая из друзей, кто зашла в переходный период. И в последнее время ее стали раздражать все эти детские игры и пугалки. Она ощущала внутри себя желание сделать, что эдакое. Ей хотелось бунтовать против правил и устоев. А еще появилось дикое желание проверит эту жизнь на прочность.

– А я не побегу! – вдруг выпалила Маруська, и её голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать. – Я не боюсь. Я согласна.

Сердце у неё в эту секунду колотилось где-то в горле, и внутри всё сжалось в холодный комок. Но ещё сильнее страха было другое – жгучее желание наконец-то доказать. Доказать всем, и особенно Нине с Алёшкой, что она не мелкая, не вечно отстающая Маруся-трусиха, что с ней можно и в самую отчаянную авантюру. Ей очень хотелось их признания. А иначе, как ей казалось, её так и будут брать в игры лишь на подхвате, в стороне от всего самого интересного и важного.

– Что ж, пошли, – не раздумывая, решил Алёша и сделал первый шаг в сторону поля. Будто это было для него плевым делом.

На самом деле так оно и было – парень от природы мало кого боялся. А тут ещё внутри зажглось другое, куда более понятное ему чувство: жгучее желание покрасоваться. Особенно перед Авдотькой. Пусть посмотрит, как он, не дрогнув, ведёт всех за собой. Пусть увидит, кто здесь самый смелый.

– Я с вами, – отозвался Вова, сжав кулаки. – Я этой вашей Полуденнице такие кренделя выпилю – своя родня не признает.

Вовака, боялся только старшего брата, но и уважал его без меры. И если он будет самым смелый, то брат явно будет уважать его в ответ. От этой мысли мальчик задрал голову вверх и загордился сам собой.

– Стойте, – вдруг остановила всех Ариша. В её голосе сквозь страх пробилось любопытство. – А кто она такая, эта Полуденница?

Семья Арины приехала из города совсем недавно. О местных быличках, она ничего не знала.

– Нечистая сила, – пояснила Авдотька. – Может явиться высокой красавицей, а может – страшной старухой с костяными пальцами. В руках она держит косу или серп. Говорят, если в полдень остаться работать в поле ее можно встретить. И встреча эта опасна, так как людей она не любит, либо губит, либо калечит. В лучшем случае будет морочить, путать, крутить так, что человек будет кругами ходить по полю, пока не упадёт без сил.

– А, дети ей зачем, что она с ними делает? – уточняла Ариша.

– Это история умалчивает, но думаю точно ничего хорошего. – ответила Авдотька.

– Фи, да это же просто солнечный удар! – Нина махнула рукой. – Раньше люди не знали, вот и выдумали страшилку. Верят в это только дураки, да малыши.

– Ну что, решайтесь! – Нина окинула всех победным взглядом. – Кто со мной тот герой, а кто останется – трусливая свинка! – последнее она произнесла для Ариши и Авдотьки голосом полным ехидства и издевки. Она еще думала высунуть язык, но от последнего отказалась. Промелькнула мысль, что можно и тумаков отхватить. А ссорится Нина не хотела, так подразнить.

Ребята уже было двинулись в путь, как вдруг:

– Стойте! – снова крикнула Ариша. Вздохнув, она решительно подошла к Авдотьке и взяла её за холодную руку. – Ладно… я с вами. —Обратилась она сначала к ребятам, а за тем к подруге: – Пойдём и мы. Чего тут сидеть одним, скучать. Пойдем, никакой Полуденницы точно нет, это явно сказки.

На Авдотьку смотрели двое: Нина – с немым вызовом, и Ариша – с умоляющей надеждой.

– Ой, ладно уж! Пошли! – не выдержала Авдотька.

Ляпа врать не будет. И в том, что Полуденница есть Авдотька не сомневалась. Но также Ляпа говорила, что полевая нечисть нападает только на человека если он один, а их тут целая орава.

И вот они уже гурьбой шагали к краю пшеничного поля, которое лежало перед ними зыбким золотым морем. Их смех, крики и перебранка звонко разносились в знойном воздухе, вспугивая стаи ворон. Птицы с сухим шорохом взмывали из колосьев, мелькая чёрными точками на ослепительно-голубом небе.

Когда они вышли на простор, перед ними раскинулась поистине завораживающая картина. Поле пшеницы простиралось до самого горизонта, словно бескрайнее золотистое море, колышущееся под лёгким ветерком. Колосья, налитые спелостью, переливались всеми оттенками янтаря и бронзы, будто кто‑то рассыпал по земле россыпи драгоценного металла.

Солнце стояло в зените – безжалостное, ослепительно‑яркое. Его лучи падали вертикально, накаляя воздух до такой степени, что он дрожал и струился, как расплавленное стекло. Тени от детей были крошечными, почти незаметными – они будто прятались под ногами, не в силах противостоять этому световому напору.

Жара стояла изнуряющая: каждый вдох обжигал горло, а кожа мгновенно покрывалась испариной. Даже ветер, изредка пробегавший по полю, не приносил прохлады – он лишь шевелил колосья, заставляя их шептаться между собой, словно пересказывая древние тайны.

В вышине, разрезая знойную синеву, парили две‑три птицы – их силуэты казались чёрными точками на фоне слепящего солнца. Где‑то вдали стрекотали кузнечики, и этот монотонный звук сливался с гулом пчёл, деловито перелетавших с цветка на цветок у края поля.

Земля под ногами была твёрдой, иссушенной солнцем, а трава – выгоревшей до соломенного оттенка. Лишь кое‑где пробивались ярко‑зелёные островки, словно природа нарочно оставила эти пятна свежести, чтобы глаз мог отдохнуть от всепоглощающего золота пшеницы.

Дети остановились у самого края поля под большой одинокой березой. Пшеница поднималась высоко, почти до плеч, и её волны, колыхаясь, создавали причудливые узоры – то расходясь кругами, то сходясь в причудливые завихрения. В этом море злаков они казались крошечными, но в глазах каждого горел азарт – испытание начиналось.

– И так, – скомандовала Нина. – Правила такие: мы расходимся по полю. Каждый по отдельности. Находимся там весь полдень. Потом выходим и встречаемся тут. – Она указала на место где они стояли. – Кто полдень не простоял, вышел раньше тот трус! Вместе стоять нельзя. Я буду здесь в пшенице неподалеку от березы, – Нина указала на край поля. – И буду следить. Здесь пшеница растёт реже, и можно будет спокойно наблюдать за теми, кто выйдет раньше. Оставаясь в игре и самой не нарушая правил. Всем все понятно?! – спросила заводила.

Ребята закивали. Затем дети разбрелись по пшеничному полю, растворяясь в золотистых волнах колосьев. Кто‑то принялся выменать себе место, кто‑то просто валялся в тёплой траве, наслаждаясь полуденным зноем. Маруся, устроилась в зарослях кустарника, что каким-то чудом рос в поле.

Она сорвала колосок, потом ещё один – и, привычно мурлыкая под нос незатейливую песенку, принялась плести веночек. Маленькие ловкие пальцы быстро перебирали стебли, сплетая их в аккуратное кольцо. Солнце припекало макушку, но в тени кустов было терпимо, и Маруся даже начала забывать, зачем они сюда пришли.

И тут ее внимания отвлекло шелестение пшеницы. Девочка оторвалась от своего занятия и заметила руку.

Маленькая, почти детская, но какая‑то… неправильная. Бледная, с синеватым отливом, будто вылепленная из воска. Она возникла из ниоткуда – мелькнула между колосьями, поманила тонким пальцем и тут же скрылась.

– Эй, эй, так нечестно! Ты испугался! – хихикнула Маруся, вскакивая на ноги. Азарт тут же затмил осторожный холодок, пробежавший по спине. Она хотела схватить эту руку – доказать всем, что она не трусиха, хоть и самая маленькая из ребят.

Маруся отложила веночек, шагнула вперёд, раздвигая колосья. И снова увидела её – рука появилась чуть в стороне, будто дразня, поманила и исчезла.

– Ну так нечестно, нечестно же! Ты проиграл! – засмеялась она, бросаясь следом.

Ещё шаг, ещё… Рука возникала то слева, то справа, каждый раз на мгновение – и тут же пропадала. Нина бегала за ней, как за невидимым поводырём, смеясь и задыхаясь от азарта. Но вдруг замерла.

Три руки.

Они появились одновременно – одна справа, другая слева, третья прямо перед ней. Все одинаковые: бледные, холодные, с неестественно длинными пальцами. Они махали попеременно, и очень быстро. Словно торопили, зазывая вглубь поля.

Смех застрял в горле. Маруся попятилась, чувствуя, как в груди разрастается ледяной ком. Она хотела бежать – но одна нога вдруг перестали слушаться. Что‑то крепко сжало её лодыжку.

Она опустила взгляд – и крик сам вырвался из груди.

На её ноге лежала рука. Холодная, мертвенно‑синяя, с почерневшими ногтями. Пальцы медленно, неумолимо сжимались, впиваясь в кожу и делая девочке больно.

– Пусти, пусти! – захныкала Маруся, пытаясь вырваться. Но тут же почувствовала, как другая рука – откуда‑то сбоку – так же крепко схватила её за запястье, она впилась в кожу девочке, отчего та испытала невыносимую боль.

– Пусти меня, а‑а‑а, мама! – закричала она в голос, брыкаясь, пытаясь освободиться.

В этот момент остальные, услышав её панику. Разом рванули к девочке через пшеницу. Авдотька бежала изо всех сил, раздвигая тяжёлые колосья, сердце колотилось где‑то в горле. Она слышала, как остальные зовут Маруську, но сама не хотела тратить силы на крик, понимая, что сейчас надо как можно быстрее найти малышку. Авдотька отчаянно бежала на зов, спотыкаясь, падая, она вставала и снова пробиралась сквозь стебли. И вдруг поодаль она увидел Марусю. А чуть дальше с другой стороны стоял Алеша. Он так же прибежал на зов девочки, Алешка тяжело и сбивчиво дышал. Маруська стояла боком и не могла из чего-то выпутаться, как будто ее нога и рука запуталась в лиане. Алеша выдохнул, решив, что девочка застряла в колосьях. Он перевел дух. Однако продолжил ход к ней на помощь уже шагом. Авдотька сразу почуяв неладное продолжала пробираться, что есть мочи.

И тут из колосьев, третья рука, она схватила Марусю за горло. И девочка увидела настоящий кошмар на яву. Из-за стеблей пшеницы вылезло лицо мертвого ребенка, ее ровесника, а может немного младше. Бледное, почти прозрачное лицо, пустые глазницы, смотрящие сквозь неё. Рот медленно раскрылся – и оттуда, извиваясь, посыпались черви.

Маруся не в силах выдержать такого ужаса, вскрикнула, но крик тут же оборвался. Она обмякла, словно её кости вдруг превратились в воск. Ребята оба увидели, как ее быстро утянули густую траву.

– Нет! – рванулся Алёша вперёд, но было поздно.

Авдотька увидела, как, что-то неведомое быстро уносит девочку, куда-то в даль. Она с криком помчалася за ней и вдруг осознала, что поле снова стало тихим. Только пшеница шелестела под ветром, будто ничего и не произошло.

Евдокия тяжело дышала. Во рту пересохло, будто она наглоталась пыли, а губы слиплись. Сердце вырывалось из груди. Чувство вины и страха переполняло. Картина ее исчезновения стояла перед глазами. Авдотька очень хотела разрыдаться в голос, но боялась напугать остальных, а еще больше себя. Она боялась отчаяться, признать, что они не найдут Марусю! И она больше никогда не увидит ее милое и доброе личико, не услышит ее задорный, детский смех. Евдокия закусила нижнюю губу сильно до крови, металлический вкус привел ее в чувства. Вовка побежал за подмогой, сейчас придут взрослые они помогут ее найти. Она, как и остальные, отчаянно раздвигала густые, колючие стебли пшеницы, которые больно хлестали по рукам. Голоса, срывающиеся на крик, звучали всё более отчаянно и беспомощно: «Маруська! Марусенька, откликнись!». Каждая пройденная пядь земли вселяла не надежду, а леденящий ужас – никого не было.

И тут, раздвинув очередной плотный сноп, Авдотька наткнулась на мерзкое зрелище. Прямо на земле, в небольшом промежутке между колосьев, лежала кривая палка. С насаженной на её острый сук тухлой головой зайца. Шерсть на ней слиплась и облезла, обнажив почерневшую кожу, из глазниц и полуоткрытой пасти копошились белые, жирные опарыши. Сладковато-гнилостный запах ударил в нос едким, осязаемым облаком.

Девочку тут же вырвало. Судорожно согнувшись, она опустилась на колени, её трясло от спазмов и омерзения. Едва придя в себя, Авдотька позвала Алешу и дрожащим пальцем указала в сторону находки. Сама она отвернула голову, не в силах бросить на неё взгляд.

– Смотри… – прохрипела она.

Алёша подошёл, заглянул и тут же отпрянул, зажимая нос рукой.

– Фу-у-у! Это ещё чё за херня?! – вырвалось у него, полное брезгливости и отвращения.

– Отвратительно! – раздался сзади резкий, сдавленный голос Нины. Она стояла, бледная, и смотрела на эту жуткую картину, с таким же омерзением, но в её глазах, помимо брезгливости, мелькнула и тень настоящего страха.

Глава 7 Авдотька

Битый час все метались по полю, дворам и огородам, разыскивая Маруську. Ночь накрыла деревню плотным тёмным покрывалом, но вопреки времени суток воздух стоял тяжёлый, душный – нестерпимая жара будто застряла между домами, не желая уступать место прохладе. Фонари отбрасывали дрожащие круги света, в которых кружились ночные мотыльки, а вдали глухо перекликались голоса – то ли зовущие, то ли отвечающие.

Мать Маруси, измученная беспокойством и страхом за своего ребенка. Опустилась на землю, закрыла руками лицо и заплакала. К односельчанке на помощь пришли местные женщины – соседки, подруги. Они пытались успокоить разбитую от горя мать. От бессильной ярости, она резко развернулась в сторону компании детей, обнаружив Авдотьку. Её глаза, покрасневшие от слёз и напряжения, сверкнули в полумраке.

– Ты‑ы‑ы… – выдохнула она, и голос её дрогнул от гнева, словно натянутая до предела струна. Она была готова кинутся и разорвать одинокую девочку. После того как ведьма забрала Авдотьку к себе. В скором времени ее семья переехала и не оставив адреса, они канули во времени – словно капли дождя, впитавшиеся в землю. И сейчас девочка была одна, совсем беззащитная и растерянная. Злость отчаянной селянки выбрала себе жертву. Женщина решила, что в исчезновении обязательно замешан этот отпрыск ведьмы, безрассудство затмило ее ум. Инстинкт самосохранения отступил. Она была готова…готова напасть, бросится как дикая собака, впиться в глотку и рвать. Еще раз и громко злобно, сквозь высохшие слезы, женщина проговорила:

– Ты‑ы‑ы…– она взглянула на девочку с вызовом, однако тут же осеклась.

Девочка даже не вздрогнула. Спокойно, почти равнодушно подняла взгляд – но в нём, скрытом под нахмуренными бровями, женщина увидела ледяную сталь. Этот взгляд, тяжёлый и пронзительный, ударил словно хлыст. Мать на мгновение замерла, а затем плечи её беспомощно обмякли. Всхлипнув, она закрыла лицо руками и разрыдалась – как измученная, отчаявшаяся женщина. Замершие до этого момента односельчане, потупились на девочку, и неуверенно стали утешать женщину.

«Не вздумай разрешать на себе злость да гнев срывать» – в мыслях Авдотьи всплыли слова Ляпы. – «В душе твоея не должно быть места жалости не сожалениям. Какая бы причина ни была, даже если вину свою видишь – спуску за такое не давай. Лишь дашь слабину – люд враз озлобится, все беды на тебя повесят, да изведут!»

Её слова звучали не как совет, а как непреложный закон, выверенный годами и испытаниями. В них не было жестокости – лишь суровая правда, которую она усвоила давно и навсегда. «Уяснила, Авдотьюшка? – спросила Ляпа, глядя прямо в глаза девочке, пока та не кивнула. Старая ведьма говорила, неторопливо перебирая спицами, – «…люди любят на других свою ответственность перекладывать. Стоит лишь одному спуску дать – и другие мигом дорогу запомнят». – Слова её звучали размеренно, будто вбивали в сознание невидимые гвозди, а в тусклом свете керосиновой лампы лицо казалось высеченным из старого дуба – суровое, с резкими складками у рта.

Поле постепенно пустело. Жители, ещё недавно сбившиеся в беспокойную толпу, теперь тихо переговаривались, утешая плачущую женщину. Кто‑то клал ей на плечо тёплую ладонь, кто‑то бормотал слова сочувствия, но взгляды уже скользили в сторону калиток – всем хотелось поскорее укрыться в своих домах, за закрытыми дверями, где ночь не так страшна.

Авдотька резко развернулась и зашагала вдоль поля к тёмной кромке леса. Земля под ногами была ещё тёплой от дневного зноя, но воздух уже наполнялся ночной прохладой. Алёша догнал её, протянул руку, словно хотел остановить, но девочка даже не повернула головы. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она выдохнула сквозь зубы: