Муза

Как я люблю эти минуты!

Еще чуть-чуть, еще немного, и вот оно сладкое мгновение, долгожданное начало встречи.

Каблучки спешат, ветер путает волосы, стремительный взгляд выхватывает в зеркальных витринах сияющее отражение счастливого силуэта.

"Здравствуй, здравствуй, мой хороший!" – Муза проговаривает про себя ласковую фразу, вкусно переворачивая ее, как прозрачную карамельку на языке.

– Ну привет, красавица! – навстречу вскинутому разгоряченному лицу насмешливый взгляд светлых навыкате глаз под тонко-выщипанными бровями.

– Вы мне? – Муза оглянулась.

Может быть, за ее спиной есть та, к кому обратилась громкоголосая кудрявая блондинка в ярко-красном пиджаке и такого же тона алых туфлях с большими квадратными каблуками.

– Тебе, тебе, – женщина прищурилась, поднялась со скамейки, бесцеремонно оглядела Музу с головы до ног.

Ухмыльнулась.

– Бежала, да? Торопилась на свиданку с полюбовником? А нет его! Тю-тю. Есть я, его законная супруга.

– С Пашей? – Муза побледнела, – случилось что-нибудь? – голос дрогнул. Руки задрожали.

– С Пашей? Ой, уморила! Да ничего с ним не случилось. Сидит дома, футбол по телевизору смотрит.

– Понятно, – тихо произнесла Муза, еще ничего не почувствовав и не поняв, – тогда я пошла.

Повернулась, плечи поникли под складками светлого плащика. И спина, только что ровненькая, развернутая, как у балерины в полете, вдруг стала сутулой и хлипкой.

– Ну уж нет, милка с глазками, – игриво и нахально заявила блондинка. – Раз уж встретились, то и поговорим.

– О чем? – темные брови сдвинулись к переносице, обозначив усталые морщинки на лбу.

– У нас есть тема! – похоже блондинка упивалась ситуацией. – И поговорим мы о моем муже, Павле Александровиче Соколове.

– Зачем? – устало пожала плечами Муза.

– Ты влюбилась в него, да? – блондинка вытащила из кармана пачку сигарет, не спеша закурила, выпустив кудрявое облако дыма.

– А что, не мудрено. Он мужик видный. Обстиранный, обглаженный, витаминами напичканный, – она села на скамейку, закинув ногу на ногу. Черные колготки растянулись на полных круглых коленях, став почти бесцветными.

– Вы что с ним думали? Думали, что я по пояс деревянная, и ничегошеньки не замечаю. Не учли вы, что я Пашку, как облупленного, знаю. Вот и заметила. Вдруг стал домой фрукты, конфеты приносить. Хмм… Ясное дело – краля на стороне появилась. К ней с пустыми руками не пойдешь! А раз в магазин зашел, нужно и домой купить что-нибудь. Хозяйственный! – ехидно хохотнула блондинка.

– Только, милка моя, тебе одно яблоко, а в дом килограмм, тебе занюханную шоколадку, а мне коробку самых лучших конфет. Жена – она и есть жена, и все лучшее в семью. В доме все мозолями, совместными мозолями нажито. И никогда он не оставит свои, наши стены.

– Подумаешь, – она шумно затянулась и также шумно выпустила выдохнула сигаретный дым, – в койке стал отодвигаться. Ничего, переживем! Пройдет месяц, другой, и как миленький обнимет и благодарно поцелует. Я же ему роднее родной! А ты, ты – случайная, залетная птица.

– Зачем, зачем вы все мне это говорите? – золотистые глаза Музы потемнели, влажно заблестели.

– А затем, чтобы ты зря время не теряла. И отпусти мужика, поняла? – квадратный каблук яростно вкручивал окурок в землю.

– А я никого и не держу.

– Запомни, тебя замуж никто никогда не возьмет. Какая из тебя жена? С тобой лишь возможны постельные утехи, да и то ненадолго.

Вертихвостки, – блондинка плюнула себе под ноги, – отравляете жизнь нам, честным женщинам. Жаль, материться мне не позволяет воспитание, а то бы сказала цветисто тебе, кто ты есть на самом деле. Да и мужики так считают!

…Слушать дальше?

Муза не выдержала.

– А мне мое воспитание все позволяет, – голос истерично задрожал. – Ты, ты – курица старая, тля болотная, короста, – выкрикнула и побежала прочь от размалеванной, нагло ухмыляющейся женщины. От скамейки, на которой в уголке, по-детски криво нацарапано "Я люблю тебя, Муза!"

Ветер шумно и нахально гнался за растрепанной бегуньей.

Она задыхалась, прибавляла шаг и боялась, безумно боялась оглянуться и вновь увидеть беспощадные светлые глаза.

– Стой, стой! С ума что-ли съехала, на красный свет несешься? – крепкие форменные объятия резко остановили запыхавшуюся женщину.

– Как все гадко! Все противно! – всхлипнула громко Муза и оттолкнула человека в шинели. Потом резко развернулась и побрела в другую сторону от шумной магистрали. Брела, еле передвигая ноги.

Зачем я ее слушала? Зачем позволила говорить о себе. О Паше?

Почему не сказала ей, что он меня, меня любит, а не ее, самодовольную наседку. Надо, надо было ей сказать, как он умолял ее разрешить остаться на ночь, остаться навсегда… А я, глупая шептала: "Нет, нет, тебя дома ждут. Будут волноваться, ты ведь не предупредил…"

Дрожала на пороге в тоненьком халате, а потом ревела и обнимала подушку, где был рассыпан запах его русых волос.

Жалела. Ох, как жалела его. "Милый, тебе сейчас так трудно, ты летишь сейчас между двух планет!"

И жалела ее, незнакомую женщину, законную жену. "Ты останешься у меня, и будет несчастна она… А я этого не хочу!"

– А меня, меня никто не пожалел! – внутренние рыдания вырвались наружу громким стоном, и слезы потекли размазывая густую водостойкую тушь для ресниц.

– Мама?-

И Муза словно совсем рядом услышала бесстрастный голос матушки.

– Я тебя всегда предупреждала. Люди несовершенны. И в общей массе – серы и скучны. Много и близко общаться с такими все равно, что купаться в болоте.

Матушка…

Ангелина Андреевна Лозовская.

Миниатюрная брюнетка с бледным лицом и глазами янтарного цвета. Известная в профессиональных кругах пианистка, поражающая диапазоном исполнительского мастерства. Крохотные ручки легкими бабочками порхали над клавишами, вызывая образ нервного капризного Шопена. И эти же хрупкие пальцы страстно и яростно будили клавиши, возвращая из прошлого порывистую душу Рахманинова.

Лозовская активно отказывалась от сольных концертов. Все музыкальные конкурсы иначе как "ярмарками тщеславия" не величала.

– Я не произведения какие-то исполняю, а общаюсь с душами гениальных людей. И как можно оценивать в баллах наш интимный разговор?

Среди обычных людей – соседей, сослуживцев, других попутчиков в буднях житейских, ярких личностей Ангелина не находила. Поэтому особо ни с кем не общалась.

– Зачем они мне? Зачем я им?

В сорок лет Ангелина, словно спохватившись, родила ребенка от мужа подруги.

Для окружающих так и осталось загадкой, как подобное могло случиться.

Степенный, мрачноватый дирижер университетского оркестра ответил на страстный призыв чудаковатой пианистки Лозовской.

– Я пришла к Леле и объявила с порога, что буду рожать от Иннокентия.

Леля, пятидесятилетняя пышногрудая виолончелистка, раскатисто захохотала.

– Попробуй! Только скажу тебе по секрету, Кеша, как перешагнул за полтинник, с дамами общаться разучился. И уж тебе, Геля, ты не обижайся, вряд ли удастся его разжечь. Ты ведь не любишь мужиков…

– Не люблю, – искренне согласилась Ангелина и вздохнула.

– Рожать от Кеши, ну и посмешила! – Леля опять загоготала, как большая гусыня, переваливаясь с ноги на ногу.

– Вот уж и не знаю, огорчу тебя или нет, но только ты, Лелечка, напрасно смеешься! – Ангелина достала из лакированного портфельчика стопку исписанных листков.

– На посмотри.

– Хм, анализ мочи, анализ крови. А это что? "Карта беременной"? – беспечное лицо исказилось.

– Ах ты, дрянь! Проститутка! В наш дом вползла, как змея. Я ее кормила, привечала, а она к моему мужу в постель залезла, – виолончелистка двинулась на Ангелину угрожающим бюстом.

Дюймовочка-пианистка, обычно бесстрашная, сейчас не на шутку испугалась, и, опасаясь за жизнь того, кто тихонько переворачивался внутри, ретировалась в сторону двери.

Спускаясь по ступенькам вниз, она словно отрывала листки календаря, календаря своей прошлой жизни.

Вот свадьба Иннокентия и Ольги. Рядом с невестой совсем юная, с горящими глазами свидетельница – Ангелина. Ведь именно Геля начала называть свою старшую подругу Лелей. А потом Ольга стала Лелей для всех.

А вот просторный стол на дачной террасе. Кипит самовар. Леля в цветастом сарафане, Кеша в светлом полотняном костюме и двое сыновей-погодков, смуглые, как негритята, от летнего солнца. Они отчаянно спорят, кто сядет на колени к тебе Геле. Она такая хорошенькая, в желтом платьице и с венком из ромашек на черных кудрявых волосах.

А вот четырехлетняя Лерочка, внучка Кеши и Лели, дочь одного из дачных негритят, нажимает розовым пальчиком на клавишу.

– До-о-о! – бархатным меццо-сопрано тянет тетя Геля.

– Ре-е! – спешит дальше детский голосок.

– Тварь бесстыжая! Ноги твоей здесь не должно быть. Запомни – никогда!

Зычно захлопнулась парадная дверь.

Несколько недель подряд университетский оркестр жил разговорами об отношениях дирижера и пианистки. Кто-то удивлялся, кто-то ехидничал, кто-то азартно наблюдал.

Ангелине пришлось уйти.

– Меня не волновали пересуды. Музыки не получалось. Скрипки, ударные, клавишные отвлекались от своих партий, пытаясь вникнуть в чужую мелодию, сотканную из взглядов и жестов.

Но ведь ничего не было, не было! По крайней мере в тот момент, когда должна была рождаться Музыка!

– Вы любили друг друга? – осторожно поинтересовалась Музочка как-то один раз, в свой неустойчивый период проживания перехода из девчушки в девушку.

– Какую глупость ты можешь предположить! – совершенно искренне возмутилась Ангелина Андреевна. – Огонь любви обжигает души великих личностей. И тогда рождается музыка, живописные полотна, литература. Уж никак не дети!

От таких слов у Музочки больно сжималось сердце. Но она мужественно молчала, пытаясь проглотить слезы обиды.

Матушка, ничего не замечая, продолжала.

– Я просто почувствовала, что в этом мире должна появиться ты. Выбрала породистого, заметь, порядочного и светлого мужчину, увлеченного не копеечной мишурой, а служением искусству. Иннокентий – великолепный дирижер! Как он умел чувствовать душу создателя музыки. Да…

Было-то у меня с ним всего две встречи. Одна – основная. А вторая, как контрольный выстрел.

Музочка после такого мамашиного откровения проплакала всю ночь, силясь понять, как в одном человеке одновременно могут уживаться и романтизм, и цинизм, и еще много-много всего.

"Две встречи. И одна свеча. Объятья наспех. Сгоряча. Заря испуганно метнулась. Упала нелюбви Звезда. И в этот миг моя душа проснулась.

Я! Я в этот грустный мир пришла…"

Давно Муза уничтожила личные дневники подросткового возраста, а это, выстраданное в ночных слезах стихотворение, врезалось в память, как буквы перочинным ножом на доверчивой, крашеной в зелень скамейке.

А что же с музыкой? Как относилась к ней незаконная дочь неистовой пианистки?

Ответить однозначно невозможно. Так трудно сказать – любит ли человек воздух? Он просто дышит. Сердится, когда воздух едкий, тяжелый, отравленный. Радуется, когда наполнен благоуханием лесных трав или соленой морской влагой.

Живет и дышит.

Так и у Музы с музыкой.

С той поры, как она стала осознавать себя в этом мире, усвоила – без музыки жизни не может быть. Мама сидела за инструментом от зари до зари. В короткие передышки успевалось все, на что у других уходила жизнь – стирка, жарка котлет, чистка ковров.

Еще музыкальное медитирование Ангелины прерывали девочки и мальчики, которые приносили что-то в конвертах, пытаясь поменять цветные бумажки на мамины звуки.

Музочка дышала атмосферой, сотканной из гамм, аккордов, арпеджио.

Так и росла.

Закончив музыкальную школу, Муза свободно владела инструментом. Но не было у нее мамашиной истовости и азарта, опьянения и почти потери пульса от сонат и дивертисментов.

Именно поэтому поступать в музыкальное училище, консерваторию она отказалась. Дышать музыкой – одно дело и совсем другое – служить ей. Для этого особое пламя должно трепетать в душе.

Муза выбрала университет, отделение необыкновенно певучего, нежного и трагического итальянского языка.

– Вот и будешь всегда счастливой! – восклицала мать, как цыганка, сверкая глазами. – Сможешь переводить строки великих, а значит, жить рядом с их вдохновенными душами.

Сама Ангелина Андреевна до последнего вздоха хранила верность ее Величеству Музыке. Долгие годы она преподавала в музыкальном училище.

С упоением повествовала о жизни композиторов. Ее версии творчества великих были переполнены неожиданными подробностями. О каждом она говорила, как о своем близко-знакомом человеке. Голос ее дрожал, глаза влажно блестели.

– Умер… – особо отзывчивые студентки переживали утрату, так же искренне, как преподавательница.

– Нет! – Ангелина спешила к инструменту.

Какие затейливые, искрометные попурри рождались под сухонькими проворными пальцами. Ни разу за все годы не повторились Бетховениада или Моцартиада.

– Браво, брависсимо! – восхищенные студенты собирались из соседних аудиторий возле открытых дверей класса Лозовской.

Семнадцатого октября, блестяще исполнив "Полонез-фантазию" обожаемого Шопена, Ангелина Андреевна легла спать и не проснулась.

Унеслась восприимчивая душа за светом кумира.

Горькое и, может быть, не случайное совпадение. Именно в этот осенний день много лет назад в Париже остановилось сердце варшавянина, истерзанного разрывом с любимой женщиной и любимой родиной. Ему не было и сорока. "Полонез-фантазия" – одно из последних творений самобытного романтика с печальными глазами.

После похорон матери Муза убрала на антресоли все нотные сборники и закрыла на ключ крышку рояля. Тогда ей казалось, что навсегда!

В ту пору ей исполнилось двадцать пять лет.

Давно уже на полках пылились университетские учебники и словари. А из души понемногу выветривалась ностальгия по первым дням работы в издательстве Санта Лючия. Там горстка фанатов занималась переводами неизвестных поэтов Италии. Но подобная литература оказалась невостребованной. Не желали люди слушать голоса великих душ.

Пришло время, когда одно за другим стали закрываться книжные издательства.

Так уж устроен белый свет. Если несчастья, то обрушиваются они разом.

Буквально через несколько дней после похорон матери, Муза осталась без работы, а значит, и без средств к существованию.

Непрактичная пианистка Лозовская никогда не думала о завтрашнем дне.

"Будет день и будет музыка…"

И теперь без мамы, и музыки с новым днем Муза просыпалась с сердечной болью.

Хмурая осень, стучавшая в окна зябкими дождями, усиливала чувство сиротства и безысходной тоски.

…Он появился в квартире в первое воскресенье ноября. Ввалился огромный, шумный, загорелый с букетом каких-то непонятных экзотических цветов.

– Хэппи бефдэй! – пропел чистым баритоном.

Осекся, увидев бледное, осунувшееся лицо Музы.

– Ангелина Андреевна умерла, – на глазах Музы появились слезы.

– Как же так? – большое мужское тело обмякло. – А я прямо из аэропорта. – Вот, – он виновато посмотрел на причудливый букет, – итальянец собирал в своем саду. Он так и не понял для кого. Ни для жены, ни для мамы. Для любимого педагога…

– А вы что телефон отключили? – растерянный взгляд остановился на старомодном аппарате возле зеркала в прихожей.

– Пришлось, – вздохнула Муза.

Он содрогнулся, представив сколько раз сегодня пришлось этой зареванной пичуге объяснять по телефону, что празднование юбилея не состоится.

– Простите, – он топтался на пороге. – Может быть, вам нужна какая-нибудь помощь?

– Нужна, – вяло и безразлично согласилась Муза.

– Когда соберетесь с силами, будьте добры, позвоните мне, – мужчина достал из внутреннего кармана черного плаща золотистую картонку.

"Илья Александрович Нестеров

Генеральный директор

Российско-Итальянской фирмы ,

прочитала Муза на визитке после того, как дверь за гостем захлопнулась.

Первого декабря закружились первые снежинки.

– Какая красота! – улыбнулась Муза, глядя в окно. Зима пришла точнехонько по расписанию, как фирменный поезд, ведомый дисциплинированным машинистом.

Муза примеряла возле большого зеркала в прихожей матушкину шубку из каракуля. Чуть-чуть длинновата, но, пожалуй, сойдет. Демократичная мода – спасение для рассеянных женщин.

Вот уже две недели Муза Иннокентьевна, послав своему зеркальному двойнику воздушный поцелуй, убегала на работу.

Ей, как она считала, безумно повезло.

В офисе, в светлом и уютном кабинетике, она изо дня в день прилежно, легко, при полном отсутствии каких-либо душевных порывов переводила на русский язык техническую документацию, сопровождающие приборы, сотворенные смуглыми руками итальянских рабочих.

Директор фирмы, Илья Александрович, бывший ученик матушки, а ныне Музин шеф, держался со всеми сотрудниками на почтительном расстоянии.

В офисе ходили легенды о криминальном прошлом шефа.

Внешние признаки "нового русского" – короткая стрижка, тяжелые плечи, немногословность и джип с затемненными стеклами, как нельзя лучше вписывались в невероятные сюжеты якобы бандитской биографии.

Только Муза знала, что в прошлых сюжетах шефа были неудачные попытки найти себя в музыке. Несколько лет юноша-гитарист сочинял оркестровые концерты, которые почему-то не вдохновляли не один музыкальный коллектив. Потом в его жизнь ворвалась сияющей кометой итальянка Сара, студентка, непонятно каким ветром занесенная в северный город для изучения чуждого ее сердцу русского языка.

Илья, однажды увидев угольно-черные глаза, влажную улыбку и длинную смуглую шейку в гардеробной капеллы, про все забыв, поспешил за торопливыми каблучками.

Возле общежития для иностранных студентов преследуемая, кокетливо вильнув бедрами, обернулась и лучезарно улыбнувшись, на ломанном русском языке прошептала.

– Спасибо, проводил. Завтра в пять я свободна…

Она кружила ему голову всю зиму и весну.

В начале лета в аеропорту, также колдовски сверкая черными глазами и сияя белоснежными зубами, весело прощебетала.

– Вот и все. Прощай, Россия. Улетаю к любимому Антонио.

– А я? – пролепетал Илья.

В своих мечтах он давно уже представлял Сару своей женой и матерью трех очаровательных сыновей. Осенью, после государственных экзаменов в институте, он готовился сделать итальянке официальное предложение. Одно он не решил, где счастливая семья поселится, то ли в зябком Питере, то ли в знойном Милане.

– А ты, ты?! – Сара звонко засмеялась, пробежала смуглыми пальцами по мужской щеке. – Ты караший!

– А наша любовь? – Илья не мог прийти в себя.

– Русский секс, – Сара выразительно оттопырила большой палец правой руки. – Во-о! Кароший! Тэ амо!

И умчалась на летное поле.

Илья забросил все занятия, волновавшие душу раньше – музыкальные упражнения, стихосложения. Чтобы не сдуреть от тоски, стал захаживать в спортивный зал, где без передыху изгалялся на всех существующих тренажерах.

Там-то он и встретил бывшего одноклассника, Серегу Киселева.

Незатейливый троечник оптимистично и вкусно проживал свои дни. Пробежав по ступеням торговой лестницы от челнока в Польшу, ларечника на рынке, владельца магазинчика "24 часа", он целеустремленно и ловко скопил капиталец и решил навсегда распрощаться с милыми русскими березками.

– Достало здесь все. Бабки имеешь, а жить клево не дают. Бандюги, налоги.. Уф! Илюха! – вдруг что-то осенило хмельную от пива голову Киселева, – вот тебя-то мне и не хватало!

– Понимаешь, я все время один, как волк. Давай вместе, а? – лицо удачливого бизнесмена вдруг стало таким же растерянно-благородным, как много лет назад, когда сосед по парте и отличник Илюха успевал решить контрольную и за себя и за него.

– Давай! – Илье терять было абсолютно нечего.

Они создали совместную фирму. Единственное, на чем настоял Илья – партнером по бизнесу должна выступать страна, где живут самые красивые женщины. Италия!

Для школьного тугодума Киселева, в жизни не существовало задач, которые нельзя было бы решить.

С непринужденной легкостью пройдохи и победителя, отправившись в путешествие "Классическая Италия", он в первом же баре на чужой земле влюбил в себя черноокую Гизелу, растерявшуюся от мощной страсти русского туриста.

Через несколько месяцев отец Педро, благословляя молодых, укоризненно косился на слишком выпирающий живот невесты.

И фирма стала набирать обороты.

Неискушенный российский потребитель восхищался утюгами, холодильниками, стиральными агрегатами, собранными в стране виноградарей.

Незаметно Илья Александрович Нестеров из комлексующего неуклюжего увальня превратился в респектабельного директора процветающей фирмы.

Муза Иннокентьевна по всем статьям устраивала шефа.

Немногословная, не охотница до офисных сабантуев, не строящая глазки особям мужского пола. Последний факт особенно радовал жену шефа, Ольгу Васильевну, даму зрелых лет и паталогическую ревнивицу. Она могла ворваться в офис в любое время суток и закричать с порога: " Мне жизненно необходимо поговорить с мужем!" От ее зорких глаз не могла укрыться ни одна новая короткая юбочка. Обладательницы красивых ножек увольнялись без особых объяснений.

"Отменный вкус – это умение одеваться согласно обстоятельствам и обществу", – внушала с детства Музе матушка.

Ветры вседозволенности облетали стороной консервативную Музу.

В джинсах она ездила только на природу, в офис являлась в деловом костюме, а откровенных нарядов в Музином гардеробе просто-напросто не было. Откровенничать она не умела ни в каких смыслах.

И с алкоголем у Музы складывались свои особые отношения. Она панически боялась будоражащих напитков.

"Музочка, пьяные атомы дремлют в тебе. Зацепи их только, и начнется бешеная реакция, себя не узнаешь. Наверное, я переусердствовала, когда угощала твоего отца перед ночью любви".

В правоте матушкиных слов Муза убеждалась неоднократно. Капля жидкости чуть покрепче кефира превращала тихоню в яростную выступалу.

Алкоголь не затуманивал, как у других восприятие мира, а обострял все эмоции.

Седьмого марта мужская половина фирмы в обеденный перерыв решила отметить любимый женский день. Отвертеться от пьяной тусовки Музе Иннокентьевне не удалось.

– Как это? Цветы получили и бежать? – компьютерщик Иванов перегородил дорогу. – А тост за доблестных рыцарей…

После третьего тоста заговорили, как водится, о женщинах и любви.

Сначала пересказывали журнальные байки о браках нынешних звезд эстрады, потом перешли на соседские истории из серии "она такая страшная, толстая, а он – красавец, и вот…"

– А я считаю – нет некрасивых женщин, – громко чавкая майонезным салатом, провозгласил Иванов, – все они милашки… Особенно после того, как вкусно выпил, закусил, – он плотоядно облизнул пухлый вишневый рот и бесцеремонно уставился на Музу.