Балерина

Пролог

Неужели это последняя осень?

Также будут стыть в небе облака, трепетать и шуршать листья, благоухать цветущие поляны – все будет, как всегда, а его, его не будет…

– Ну, батенька, вы человек взрослый, да и лукавить я не привык, месяца три еще поживете, – доктор, смуглый и сморщенный, как грецкий орех, улыбался. – Случаются, конечно, в нашей жизни чудеса, но советую подготовиться. А что вы думаете? Это только говорят, что человек приходит голым и уходит голым. Чушь! Приходит-то он действительно, не имея ничего. А уходит…

Приведите в порядок все документы, вещи. Не желаете же вы, чтобы ваши родственники передрались сразу же после поминок!

М-да… Давид сидел оглушенный. Его совсем не раздражала улыбка эскулапа, как не затрагивал воркующий голос.

– Спасибо за совет, – он медленно поднялся с клеенчатого стула и направился к плохо покрашенной белой двери.

– Вы забыли все результаты анализов! Там и заключения хороших специалистов, – маленький доктор семенил следом.

– Зачем мне это? – Давид усмехнулся. – Сохраните для студентов или выбросьте все в урну.

– Ну вы же образованный человек и должны понимать, что все это опять же необходимо вашим родственникам. Зачем им потом гадать, по клиникам с вопросами бегать, живые люди уж очень любопытны. Особенно, когда смерти касается. Что, как, почему? Боятся, все боятся…

– Я вам все в специальном конверте по почте пошлю, – раздалось уже за дверью.

Лучше ничего не знать, что будет завтра, через день или десять лет. Жить и жить. Неожиданно вспомнился случай, когда они с приятелями гуляли по Невскому и откуда-то из подворотни вышла, бренча браслетами, сверкая угольными глазами, старая цыганка.

– Не торопись, малчики! Давай скажу, что завтра ждет. Рубля мне твоего не надо, судьбу скажу честно…

Давид притормозил шаг, а дружок Пашка цыкнул на тетку сердито и оттащил его от цыганской юбки. Через три дня Пашка погиб на автостраде. Кто знает? Может быть, послушал бы цыганские предсказания и не сел бы в тот хмурый день за руль…

Вот он? Зачем пошел в эту клинику? Кто подтолкнул его?

А никто!

Он, который никогда не жаловался на здоровье, легко пробегал по километру каждый день, с удовольствием употреблял овощи и всякие витаминные штучки и вдруг решил пройти профилактический осмотр. В-прочем, не вдруг, а как и положено, по всем заветам докторов.

Вот и прошел.

И анализы сдавал в несколько этапов.

Не может быть! Это ошибка! Это все не про него.

Сердце буквально замирало перед вторым и третьим тестами. Ну, ошибитесь, прошу вас, доктор! Ну, медсестрица, окажись ты влюбленной, рассеянной и глупой, перепутай все бумажки, а потом растерянно, с детской виноватой улыбкой произнеси:

“Я извиняюсь, очень извиняюсь, ну вот немного ошиблась. Это вовсе не ваши анализы, тут фамилия другая…”

И простится первоначальный шок, потому, как новая радость от чужой ошибки захлестнет все! И вся кутерьма покажется сущим пустяком и мелочью. Жить!

А что же получается? Больное человеческое тело, как трухлявое дерево. Вроде весной зеленью кучерявится, осенью позолотой поблескивает, а потом вдруг раз и падает даже от легкого ветерка.

Досады не было ни на доктора, ни на четвертую стадию, ни на себя – дескать, как просмотрел, не заметил… А что замечать-то? Дышится легко, обоняние вроде тоже не отшибло. Но улыбаться не хочется!

Неужели это – последняя осень?

Давид брел по парку. Взгляд вдруг стал острым, жадным до деталей. Так, наверное, настоящие художники замечают многообразие форм и фейерверк оттенков света и красок.

А звуки, раньше раздражающие, неожиданно зазвучали ласковой музыкой. Где-то заплакал ребенок, гавкнула собака, рядом проходящий мужик запнулся и в сердцах матюгнулся.

А запахи! Где-то жгли костры из листьев, где-то жарили шашлыки. Старушка в меховом жилетике пахла нафталином и какими-то духами из прошлого.

Жизнь продолжалась…

В своей парадной, он, изменив своей многолетней привычке, не проверил содержимое почтового ящика. Писем уже давно ни от кого не ожидал, все в интернете сегодня. Газет никаких не выписывал. А что еще? Счета, назойливые рекламки? Гори все синим пламенем!

Не снимая плаща, прошел в комнату, открыл барную полку. Бутылки разных калибров и цветом. Он никогда не злоупотреблял, гостей не приглашал, вот и скопилось. Причем ни одну не покупал. Подарки.

Господи! Кто бы посмотрел на меня? Он даже не удосужился взять фужер. Пыльный, протирать долго. Свинтил пробку и прямо из горлышка бутылки отхлебнул несколько глотков коньяка.

И отпустило. Он вздохнул. Не торопясь, вернулся в прихожую, снял плащ, туфли. Постоял у зеркала. Что же теперь каждую минуту считать? Ухмыльнулся. Но никто же не знает точной даты. Поэтому нужно, ведь прав был, черт возьми, коротышка-эскулап, привести в порядок все дела.

На письменном столе давно уже не было ни бумаги, ни ручки. Только компьютер и принтер. И опять он изменил своей многолетней привычке, не щелкнул “мышкой”, чтобы пробежать по лабиринту новостей. Да шут с ними!

Долго искал блокнот. Открыл чистую страницу.

С чего начать или с кого?

Глава 1

– Вот какой светлый девочка родился! – врач-азиат произнес смачно, нисколько не стесняясь своего акцента. – Цветочек белий. Ромашка будто. Посмотри, мама!

Он поднес к лицу Веры маленькое скрюченное тельце.

– Мольчит, партизан, – он хлопнул по миниатюрной попке. – А ну, говори нам сюда…

Новорожденная молчала. Хотя ротик приоткрыла на мгновение, но в следующую минуту словно передумала слушаться команды.

– Не хочешь, да? Нет, надо, надо покричать, – врач даже потряс ребенка.

И тут раздался писк, нежный и пронзительно-гармоничный. Словно девочка не заплакала, а запела.

Азиат оторопел, потом засмеялся.

– Артистка будешь, дорогая!

Вера зажмурилась. Не хотела она видеть ни новорожденную, ни доктора, да и вообще весь белый свет ей был не мил. Зубами заскрипела, застонала.

– Ну, теперь уж и не так больно, – смуглолицый доктор взял Верино запястье, проверяя пульс. – Сейчас подштопаем, подмажем и будешь опять, как молодая.

– Да она вроде и так не старая, – подала голос медсестра. Худая старуха с проворной бережностью протирала ручки и ножки ребенка. – Двадцать лет будет ли? – сказала так, словно Веры здесь не было.

Убегу! Ночи дождусь и смотаюсь отсюда, – Вера зажмурилась, представляя, как легко будет без ноши, которую тащила долгие девять месяцев. – Хорошо, что фамилию наврала. Никогда не найдут. А она уже завтра вскочит на любой поезд, и прощайте таежные дали!

– Мамочки, подъем! – вчерашняя старуха вкатила в палату тележку с тарелками. – Кашу вам наварили, чтобы молока у вас было побольше. А позже и деток ваших доставлю…

– Я пить хочу, можно мне два чая, – толстуха, чья койка стояла рядом с окном, протянула эмалированную зеленую кружку.

Проспала! – Вера терла глаза. – Какая невезуха! Ведь все заранее приготовила. Документы в конвертике, и деньги, свернутые в гармошку, и в сумочке даже губная помада есть. Пусть тронутая, не новая, но цвет морковный, такой свежий. И она с такими губками-огоньками уж очень хорошенькая! Ууу, завыть бы в голос!

– Ну как дела, Верунчик? Что-то ты смурная с лица, спала крепко? Твоя Лилия очень беспокоилась ночью, – старуха протянула Вере миску с манной кашей.

– А почему Лилия? – вяло поинтересовалась Верка.

– Да она вся такая беленькая, жилочки просвечиваются. Ты вроде брюнетистая, – старуха бесцеремонно уставилась на Веру. – Муж-то есть?

– А как же! – гордо вскинула головой.

“Ну, сегодня уж точно убегу. Тоже мне, следователь ядреный! Вопросы задает. Уже и имя придумала. Лилия! Деревня, сразу видно. А, может быть, я девку Луизой назову, на французский манер”.

Сердитые мысли проскочили в голове, как скорый поезд. Шумно и без следа.

Каша была водянистой, но сверху плавились желтые капли

непонятного масла.

* * *

Суббота и воскресенье были самыми тоскливыми днями в интернате. Детей, у которых были родители или какие-нибудь захудалые родственники, забирали по домам. В пустых спальнях коротали время только круглые сироты. Дурацкое слово какое! А что может быть сирота квадратная или треугольная?

– Кнопкина, хватит жрать-то, пузо лопнет, – повариха Тимофеевна необъятных размеров баба, отчего-то люто ненавидела интернатскую ребятню. Она обзывала их “недоделанными подкидышами”, могла и оплеухой наградить. А кому пожалуешься?

Этот интернат был уже четвертым в короткой Веркиной жизни. Здесь еще ничего, ну ворчит толстая, понятно, домой хочет побольше продуктов уволочь. А уж в других что было? Ее дружка Алешку почти до смерти избил воспитатель, когда пацан отказался воспитательские ботинки чистить. Книжек начитался и вдруг выпалил в рыхлое, серое лицо.

– Я тебе не раб! Я – гражданин, а ты, ты – бегемот.

Ох, и досталось Алешке-дурачку! Потом в изоляторе три дня лежал весь в синяках. Но и Бегемот пропал. Ребята говорили, что кто из старших ему на темной улице башку проломил.

Да что взрослые? Сами пацаны друг друга колотили смертным боем. Девчонки волосы у подружек вырывали, кусались и царапались как злобные кошки.

Верка научилась язык за зубами держать, ни вашим, ни нашим. Ни с кем не дружила, и практически не разговаривала. Угрюмая молчунья.

Фамилия Кнопкина безобразно ей не подходила. Была она каланчой. Худая и нескладная. Но Кнопкой ее звали. Поначалу она злилась, а потом привыкла. Все лучше, чем Грыжа, как Тамарка Грыжухина или Босяк, как Витька Босяковский.

Ох, как не любила она вспоминать те денечки. Ни одного светлого часа не было. Все время голодно, холодно и невыносимо тоскливо. Вроде бы вокруг суета, кто-то бегает, говорит, а все равно внутри чувство одинокого волчонка в лесу. Повыть бы на луну…

После седьмого класса, Верка ни минуты не раздумывая, пошла в кулинарное училище. Там в общежитии с Катюхой познакомилась. Их железные кровати тумбочка разделяла. У Катюхи в деревне маманя, бабка, три брата. “Так я мечтала о жизни городской, у меня с пяти лет от пахоты спина ноет”…

Бывало долгими вечерами лежали они в комнате и мечтали. А что еще делать? Денег нет, куда-то пойти, в желудке пусто. А говорить начнешь, вроде и отпускает.

Через год Верка раздатчицей встала в заводской столовке. Вот уж тогда отъелась! Но хоть бы один грамм жира к костям прилип. Как была худой жердью, так и осталась. А еще власть свою почувствовала. Понравилось! Кому две плошки супа плеснет, кому кусок мяса выудит. Их завод был какой-то секретный, так что продукты были. Но с собой не вынесешь ни куска. Так тщательно охранка ощупывала, любую крошку отбирали. Жадные дуры толкали себе куски между ног, да бесполезно. Находили, стыдили, выгоняли. Верка настропалилась за четыре часа так в брюхо напихать, что потом до ночи на еду смотреть не могла.

Зарплата была совсем маленькой. Но умудрялась и чулочки себе купить, и помаду. В заводском общежитии они по субботам крутили радиолу и танцевали.

А потом столовку закрыли.

* * *

– Айда в госпиталь работать, – это Шура Иванова предложила, – там к зарплате паек продовольственный дают. А пациентики, мужички военные, такие славные встречаются… Жизнь-то одна!

И то правда! Весной сирень за оврагом расцвела и голову своим запахом дурманила. А еще раньше черемуха такие душистые кренделя в воздух выкидывала.

По Веркиным понятиям, Шура старая, сколько ей, лет сорок будет? А все туда же “пациентики – мужички!” Кто же на нее позарится?

Непонятно, почему Шура из девчоночьной толпы Верку выделила, и к себе позвала жить. В свою мазанку, иначе ее ветхий домишко и не назовешь. Когда-то здесь она жила с отцом и братом. Мужики укатили куда-то на заработки и пропали. Одной стало невесело Шуре жить, да и страшновато. Верку она по столовой помнила. Понравилось, как жадно девка ела. “Кто хорошо ест, тот хорошо работает!” Да, враки все это! Работать Верка не любила и не хотела.

А чего хотела, сама не знала!

К Шуре на огонек все время выздоравливающие из госпиталя мужички захаживали. “Я их всех жалею. Хоть без руки, хоть без глаза, он же живой. Пусть теплой женщиной насладится!”

Гости в долгу не оставались. За ласковое Шурино гостеприимство расплачивались щедро. В доме не переводились тушенка, вяленая рыба, хрустящие галеты.

Верка, бывало, посидит за накрытым столом, от души поест, могла и рюмашку домашней настойки пропустить, да и в свой закуток тихо исчезнет. Спала она всегда крепко. Шурины “ахи и охи” не донимали.

Однажды зимним утром, когда Верка шла мимо заводской проходной, Сашка-дружинник, сдвинув белесые бровки, грозно произнес.

– Кнопкина, завтра-послезавтра ваш с Шуркой бордель атаковать будем. В горком сигнал поступил…

Верка развернулась и понеслась к Шуриному дому.

Шура все еще спала после ночной попойки и любви. Верка тихонько прокралась в свой закуток. Запихнула в клеенчатую сумку несколько одежек, прихватила нарядную шелковую блузку Шуры. Порылась в комоде, нашла несколько смятых купюр.

Шура храпела.

До железнодорожной станции Верку подбросил Коля-хромой. Повезло! Он ехал встречать какого-то нового начальника.

Вот уж чего не ожидала Верка, так это огромной толпы в зале ожидания. Не было билетов на две недели вперед. Люди жили здесь. Спали на полу, ели тут же. Цыганский табор!

Где-то вдалеке засвистел, загудел электровоз. Верка выбежала на перрон.

– Опять ты здесь, Кнопка! – Колька скрипел сапогами по заснеженному перрону. – Мне нужно быть возле третьего вагона, – он деловито прикидывал расстояние.

– С прибытием, Виктор Петрович! – Колька заискивающе ощерился навстречу высокому седому человеку в черном драповом пальто.

– Вещи в вагоне, – седой произнес, почти не разжимая губ.

Колька стал подниматься по ступеням, Верка за ним.

Он, озабоченный серьезным заданием, даже и не заметил ее. Пыхтел, стаскивая со второй полки два огромных кожаных чемодана. Потом застрял в дверях.

– Ну ты, поживее! – прикрикнул дядька в форменной тужурке. Колька засуетился. Почти упал на чемоданы, которые старательно выгружал, словно они были из стекла.

Поезд тронулся.

Верка сидела в купе, откуда вышел седой. И пыталась понять, почему же здесь пусто, а там люди на полу спят? Часа два прошло. Она сидела и все в окно глазела. Интересно! Никогда до этого на поезде не ездила.

Потом в туалет захотела. Тихонько дверь приоткрыла. Носом потянула. Откуда горшком несет? Крадучись, пошла на запах.

Тут он ее и увидел.

– Эй, ты откуда здесь нарисовалась?

– Да я, да вот, – она ноги сжала, – ой, обоссусь сейчас!

Фу, хорошо-то как стало!

– Ну, рассказывай, как ты в моем вагоне, который только для о-очень больших людей, оказалась?

Дядька не выглядел свирепым. Она соврала, не моргнув.

– У меня мамка заболела. Братишки одни в доме, скотина ревет, не кормлена, – что-то еще городила. Откуда слова брались?

– Ну-ну, – он ухмыльнулся. – Болтаешь знатно, пойдем чаем напою. У меня и сахар кусковой есть, – произнес гордо, словно лакомства заморские предлагал.

Чаю напились, а потом и случилась эта дребедень. Навалился он на нее, рейтузы стянул. Кавалер могильный, чтоб ты провалился! То слюняво плакался о том, как в дороге скучает по женушке и детям. А сам… Все они мужики – козлы!

До крови тогда Верка губы искусала. Задушить бы этого урода!

Поезд стал замедлять ход.

– Сиди здесь тихо. Нам до конечной еще три дня телемкаться. Вот уж напьемся чаю! – не то заржал, не то захрюкал.

Верка от ненависти чуть не задохнулась. Чаи гонять! Уже горько и противно она знала, на что намекал старый вонючий кобель.

Накинула свое куцее пальтецо и юркнула в тамбур. Только поезд притормозил, спрыгнула на снег, упала, почти через голову перевернулась. В спине что-то хрустнуло, в ушах зазвенело, но вскочила и побежала, не разбирая дороги.

– Эй, девка, ты куда? – кричал дядька. -

Куда, куда, если бы она знала? Хорошо хоть, что деньги и паспорт за подкладкой спрятаны и булавкой сколоты.

Станционная избушка была под самые окна занесена снегом. Ой, замерзла, сил нет. Ноги в ботинках, как деревяшки. Лицо, словно коркой ледяной покрылось.

Неужели, правда, там в избушке кто-то есть! Она толкнула дверь, теплом повеяло. Яркая лампочка под деревянным потолком. На скамейке у стены тетка дремлет что-ли, глаза прикрыты, руки в меховой муфте прячутся. Верка перевела дух, да и присела рядом.

Тетка тихо спросила.

– Ты с поезда прыгнула?

А у Верки еще от холода зуб на зуб не попадает. Да, еще, как на лавку шлепнулась, боль между ног обожгла. Ох и натер, старый кобелина!

Неожиданно для себя она всхлипнула.

– Вот беда какая! Сегодня и молодые, и старые, все настрадались и плачут. Не бойся, не обижу. Пошли ко мне, хоть отогреешься немножко. Я – Вера Буйновская.

– И я Вера тоже, – пропищала в ответ.

Тропинка, протоптанная в снегу, привела к бараку. Ничего не удивляло Верку, ни заколоченные досками окна, ни почти пустая комната. Очень хотелось есть. И глаза от усталости слипались.

Хозяйка супом грибным накормила. Про себя что-то рассказывала. Плохо Верка поняла судьбу семьи Буйновских. Вроде, как муж пошел на войну, потом пропал. Веру Алексеевну почему-то назвали женой предателя и сослали в Сибирь. Вот теперь она “ожидающая”. Чуда ожидающая. А “чудо” – это какая-то бумажка о том, что можно вернуться в Ленинград.

Не интересно все это Верке. После сладкого чая ее повело и сморило. Спать!

Так и прижилась в доме Алексеевны. Иногда на станцию ходила, на поезда смотрела. А как чуть потеплело, они вместе стали таскать к станции грибы соленые, картошку вареную, варенье черничное.

Выскакивали на перрон пассажиры и бегом к Верке.

– Ну, хозяйка, чем накормишь?

– Деньги вперед, – кричала Верка звонко. Были уже случаи, когда с виду такие приличные, солидные дядьки набирали с лихвой. И грибочки, и капусту кислую, да еще бутылочку наливки.

– А заплатить? – таращила глаза продавщица.

– Ты, пигалица, соображаешь? Мы фашистов разбили, страну из разрухи поднимаем, а ты деньги спрашиваешь!?

А то еще и оскорбляли, и угрожали, куда надо сообщить, что она самогонкой торгует. Никакой самогонки не было. Была душистая наливочка из лесных ягод. Алексеевна готовила.

Не на ту напали! Верка ситуацию быстро раскусила. Деньги вперед и баста!

А в апреле, да в апреле ее стало разносить вширь, словно тесто на дрожжах.

– Если бы ты замужем была, я бы сказала, что ты беременна, – задумчиво произнесла однажды Вера Алексеевна, глядя на располневшую Веркину талию.

В ту ночь Верка не могла заснуть. Неужели тогда в вагоне она залетела от противного дядьки? Уже и черты лица его стерлись. Вот козел! Ему несколько минут разрядки, а ей теперь всю жизнь мыкаться! Она мучительно пыталась вспомнить, что говорили девки в общежитии, когда хотели избавиться от нежелательного плода.

Уксусу выпить натощак? Мыла хозяйственного настрогать и спринцеваться каждые два часа? Страшно, так и себя покалечить можно. Инвалидкой жить не хотелось!

– Я шиповник сушеный заварила, – Алексеевна возилась возле печки. – Тебе сейчас витамины нужны. Вот скоро на проталинах зеленца появится, салатик сделаем…

И эта забота раздражала Верку. Ну, догадалась тетка, ну и молчи, чего уж цацкаться. Тем более ни о каком ребенке Верка и слушать, и думать не желала!

Однажды утром Алексеевна ушла к своей давней подруге. Еще одна “ожидающая”, библиотекарша из Ленинграда, Анна Кирилловна жила в сарае возле леса. Это был ее рабочий кабинет, так шутили тетки. Аннина должность называлась – помощник лесничего. Сидела она в сарае, да сторожила, чтобы никто из леса не тягал срубленные деревья. А кому рубить-то? В станционном поселке – одни бабы. Даже детей нет.

В то утро и решилась Верка. Она вытряхнула все сбережения хозяйки и бегом на станцию. Повезло, ждать долго не пришлось. Вскарабкалась в вагон, вслед за мужиком в черной кожаной куртке.

– Ты, коза, откуда? – мужик пока с чемоданами возился, куртку снимал, тут и тронулся состав.

– Да я на следующей станции спрыгну, у меня муж в госпитале, – она выпятила живот, погладила и изобразила подобие улыбки.

– Тады лады! А у меня хлеб и сало есть.

Заговорился с Веркой Семен Семеныч, да и не заметил, что уже несколько станций проскочило. А она и рада, подальше от поселка, от Алексеевны, ее подруг “ожидающих”, да бесконечных рассказов о прежней жизни.

Глава 2

Где можно встретить свою любовь?

На балу, как Наташа Ростова. На берегу моря, как Дама с собачкой. В мастерской художника или в ресторанном кураже…

А можно и вообще не встретить!

Был майский ослепительный день. Влажно вздыхала и благоухала сирень, и небо было высоким, что случается очень редко в городе на Неве. Дождей не обещалось.

– Девушка, вам нужна вода? – Лилия обернулась.

Незнакомец, высокий, темноволосый, в сером плаще протянул канистру. – Вот у меня осталось. А я вижу, вы много цветов привезли. Хорошо бы их щедро полить, чтобы прижились…

– Спасибо, – она распрямилась, оглядела незабудки, которые голубой лентой, выложила вокруг могильной плитыю

– Вера Буйновская, – прочитал золотистые буквы незнакомец. – Мама?

Лиля кивнула, взяла канистру и бережно стала поливать нежные живые звездочки.

– Моя мама тоже любила незабудки, – тихо произнес мужчина, – а я почему-то бессмертники посадил.

– Они живучие. Не боятся ни солнца, ни ветра, – Лиля отдала канистру. – Еще раз огромное спасибо!

Он постоял рядом, а потом, наклонив голову, пошел по дорожке, засыпанной чем-то хрустящим.

Он не обернулся. Лиля присела на скамеечку, которую за какие-то копейки сколотил Гришка-бродяжка, улыбнулась и почти шепотом произнесла.

– Вот, мама Вера, ты и увидела мою Любовь! – закрыла лицо ладонями, словно засмущалась.

– Лю-бовь, – произнесла по слогам, тихо засмеялась и послала воздушный поцелуй весеннему небу.

* * *

– Буйновская, сколько раз вас, балеринок всех, да всех, и птичек неоперившихся и матерых ворон, предупреждали – не раздавать телефон театра своим поклонникам. Иди быстро, этот чудак уже пятый раз звонит, – голос вахтера Лапикова зычно гремел, как колокол. Бывший ведущий бас Иван Лапиков пошуметь любил, но был добрым и славным стариком.

– Иван Никодимыч, – Лилия улыбнулась, – честное слово, я никому не давала этот номер. Наверное, какое-то недоразумение…

– Лилия, добрый день! Наконец-то я слышу ваш голос!

Она узнала мгновенно, кто это. Как на экране возник его портрет – пронзительные темные глаза, тонкие черты лица. “Он похож на Михаила Козакова, когда артист был молодым и невероятно красивым”, – зачем я так подумала, тут же подосадовала на себя.

– Я забыл спросить, а Вы какие цветы любите?

– Все! – выдохнула она и положила трубку, словно застеснялась.

– Ах, милая балерина Лилия Буйновская, почему вы засияли, как невеста на долгожданной свадьбе? – Лапиков басил, усаживаясь в свое вахтерское потертое кресло, которое скорее всего стояло на сцене, дополняя обстановку графского дома. – Как зовут избранника?

– Как зовут? – она эхом повторила вопрос, пожала плечами. – А ведь не знаю…

– У любви большой и малой есть всегда таинственное имя, – пропел Лапиков.

– Это из какой оперы? – Лиля зачем-то вынула заколку из волос и они рассыпались по плечам золотой пушистой волной.

– Это не из оперы, это из души, – мелодично пробасил Лапиков. Прищурился и, глядя на зарумянившиеся щеки Лилии, неожиданно произнес. – Любовь – самое главное чудо на земле…Эх, влюбиться бы мне еще раз!

После спектакля первыми через служебный вход выскакивали гримеры, костюмеры, потом кордобалетчики и уж потом примы. Неистовые поклонники бросали букеты цветов. Если кому посчастливилось стоять в первых рядах, протягивали фотографии для автографов. Примы вздыхали, томно и устало улыбались. Но все это действо – бальзам для их сердец, они упивались восторженным вниманием.

Лилия была стойкой кордобалетчицей. Она не лукавила, когда говорила, что ей только нужно чувствовать себя маленькой волной в бушующем океане спектакля. Даже в Вагановке девчонкой она не мечтала выйти на сцену в четверке маленьких лебедей.

Не всем, видимо, дается обжигающее пламя амбиций и первенства.

А цветы, поклонники… Когда-то только мама Вера преподносила ей причудливые букеты, которые составляла сама невероятно-изысканным и волшебным способом. То это были парижские фиалки, то японская якибана, то сибирский кедровый изумруд…

Гербария нет. А воспоминания живы.

– Лилия, постойте, пожалуйста! – навстречу ей двигалась тележка, вся заполненная пестрыми цветами. Боже! Кто же смешал все это цветущее великолепие? Розы вперемежку с тюльпанами, садовыми ромашками. Астры и тигровые лилии. Георгины и васильки. А вокруг кудрявилась зелень.

– Это мне? – она растерялась.

– Ну вы же сказали мне по телефону, что любите все цветы, – мужчина улыбался. – Вот я и потратил полдня, чтобы объездить десяток цветочных магазинов.

– А как же я домой все это увезу? У меня и ваз так много не найдется, – в ее голосе звучала неподдельная паника, как у маленькой девочки, растерявшейся от неожиданных сказочных чудес.

– А ведро или два найдутся? – он засмеялся. – Приглашаю в путешествие, – он катил тележку.

Лилия семенила следом, легкими мелкими шажками, словно танцевала.

– Прошу в карету, – он распахнул дверцы зеленого “жигуленка”. Вместе они стали втискивать букеты на заднее сидение.

– Ой, все так неожиданно, – она почти автоматически, словно кто-то управлял ее телом, опустилась на переднее сидение и прошептала.

– Улица Кирочная, дом двадцать два.

Как только машина тронулась с места, цветы, словно соревнуясь с друг другом начали источать ароматы. Это был сад, благоухающий весенний, летний, осенний.

Лиля хотела сказать что-то про цветы из разных сезонов, а потом будто спохватилась.

– А как вас зовут? И, и как вы меня разыскали?

– Зовут меня – Давид. А как разыскал? Неужели это так важно, – но, взглянув на ее серьезный профиль, решил не шутить. – Я ведь видел имя, фамилию, год рождения вашей мамы…

– Понятно, – Лиля вдруг почувствовала, как она устала. И грустно подумала, ведь нужно будет пригласить этого Давида в дом, чаем напоить хотя бы, а сил не было.

Обычно после спектакля она практически сразу же бухалась в постель. Иногда даже не было сил на горячую ванну, которую настоятельно им всем рекомендовал театральный доктор “для расслабления натруженных в танце мышц”. Ноги уже болели, особенно по ночам.

– Да не переживайте, я в гости не напрашиваюсь.

Она даже вздрогнула. Он что умеет и мысли читать?

Чтобы не подниматься несколько раз, Давид, не раздумывая ни минуты, снял свой широкий плащ и завернул все букеты. Получилось одно цветущее неуклюжее тело.

– Ой, запачкаете ведь, – Лилия улыбнулась, – я могу и за ведром сбегать.

Они уже поднимались по лестнице. У дверей ее квартиры стояла высокая коробка.

– Опять сюрприз! Что это? – Лилия наклонилась к коробке.

– Не волнуйтесь, это Давид Аркадьевич перестраховался. Сюда тоже цветы доставил.

– Кто это, Давид Аркадьевич?

– Мы вроде уже познакомились. Ваши ножки устали, поэтому я подсуечусь, помогу расставить цветы и исчезну.

Он и вправду исчез очень быстро. Лилия скинула одежду, залезла под одеяло и долго лежала с открытыми глазами.

Как все странно, необычно, но отчего-то очень страшно.

Утром в театре каждый второй останавливал Лилию.

– Кто этот цветочный король?

– Твой жених?

– Да… в тихом омуте лягушки в принцесс превращаются…

– Лилька, видела бы ты лицо Мыльниковой вчера! Она от зависти вся позеленела…

Не нравились Лиле подобные пересуды. Не любила она всеобщего внимания. Кордобалетчица, одним словом.

Давид стал приходить на спектакли с ее участием. А так как кордобалет нужен всегда и везде, получалось, что был он в театре каждый вечер. Потом отвозил ее домой, галантно прощался и исчезал.

В дороге ни о чем серьезном они не говорили, так немного обо всем – погода, какие-то шутки, необременительные новости. Иногда просто молчали, слушая музыку.

– Ты влюбилась! – бесцеремонно заявила костюмер Оксана, принимая от Лили очередную одежку.

– Почему ты так решила? – Лилия повернулась к зеркалую

– Вот, вот, посмотри, как ты изменилась! Не скажу, чтобы похорошела, но другая ты теперь. В глазах – загадка. Ну как он? Ласковый хоть? Не позволяй руки распускать, один раз ударит, потом уже не остановишь. Посмотри на Лариску, всегда с синяками…

Лиля никогда не участвовала в обсуждении жизни чужой или своей. Вот и сейчас В ответ на как-будто бы задушевные наставления опытной женщины она вежливо улыбнулась и поспешила исчезнуть из костюмерной.

В конце лета Давид уехал в командировку, куда-то в Сибирь. Он тоже был немногословен, о себе говорил очень коротко и без подробностей. И, хотя их отношения дальше вечерних бесед и редких выходов в кафе, так и не дошли, Лиля вдруг запаниковала. Без него она ощутила не то что одиночество, а отчаянное одиночество. Словно ее выбросили на планете, где нет ни одной живой души. Эта короткая разлука превратила ее в живую тень. Она не могла ни есть, ни спать.

Театральный сезон закрылся и она закрылась в своей квартире, не чувствуя ни желания, ни сил куда-нибудь выходить.

За месяц Давид позвонил несколько раз, стесняясь быть навязчивым. Но так же тосковал и мучался разлукой.

– Ну вот я и вернулся! – он стоял на пороге. Красивый, желанный, любимый.

В этот же вечер они решили, что утром Лилия переедет в квартиру Давида. Хватит себя и судьбу испытывать!

И началась почти семейная жизнь.

Лилия даже не представляла, что можно быть такой счастливой. Быть счастливой каждую минуту, каждый час, день и ночь. Ей нравилось в Давиде все. Как он ходит, как он говорит с коллегами по телефону, как напевает, когда утром готовит завтрак.

Она, словно не жила на земле, а парила в блаженной невесомости.

Время как-то незаметно отшуршало осенними листьями, отгорело новогодними огоньками, а весна прилетела стремительная и бурная. Буквально за несколько дней промозглый слякотный город задышал ароматами молодой зелени, а потом утонул в нежном запахе лиловой сирени.

Лиля никогда не забудет тот день. Она вышла от доктора, и не бежала, а летела домой.

Какая неожиданная и сладкая новость! Скорей бы, скорей увидеть любимые глаза.

– А у меня для тебя есть сюрприз, – она вся сияла. Искрились ее золотистые волосы, губы растягивались в непроизвольной детской улыбке.

– Я – весь внимание, – Давид наклонился к ее щеке. Его дыхание было теплым и родным. – Слушаю…

Лиля неожиданно для себя отчего-то засмущалась. Как сказать? Так, как доктор твердо и серьезно произнес.

– Сомнений нет. Беременность, срок четыре недели.

Или как девочки в фильмах сладко сюсюкали.

– Дорогой, у нас будет маленький…

Отчего-то она еще больше растерялась.

Давид отошел, достал из шкафчика два хрустальных фужера.

– Чувствую, у нас есть повод отметить что-то грандиозное! Шампанское, вино? – он безмятежно улыбался.

– Да! – воскликнула Лиля. – У нас есть шикарный повод. Скоро нас будет трое. А, может быть, четверо…

Да! – воскликнула Лиля. – У нас есть шикарный повод. Скоро нас будет трое. А, может быть, четверо…

– Ты о чем? – он все еще улыбался и держал бокалы в руках. Лилия запомнила эти сверкающие звездочки на изящных хрустальных гранях.

– Ты не понял? У нас будет ребенок, – она зажмурилась, словно пытаясь представить, как за этим столом сидит еще один хорошенький родной человечек.

– Та-ак, – Давид медленно опустился на стул. – Я не считаю, что есть повод для празднования. Это грустно.

– Что, что ты сказал? – Лиле показалось, что он говорит на иностранном языке. – Я не поняла.

– Это непростительная ошибка с моей стороны, – он нервно барабанил пальцами по столу. – Впрочем, мы вроде собирались поужинать. Поговорим попозже.

– Нет! Сейчас, именно сейчас и поговорим, – Лиля распахнула глаза и неожиданно для себя самой повысила голос. – Ты почему так испугался? Ты что – ты не хочешь нашего ребенка?

– Не хочу, – произнес он серьезно.

– Но как же, как же такое может быть? – слезы навернулись на глаза. Ей казалось, что она задыхается. – Ты, ты говорил, что любишь меня, ты… Ты! – Лиля зарыдала в голос.

Он смотрел на нее совсем по-другому.

– Лиличка, милая, я и сейчас тебе повторю, Я люблю тебя, люблю! Но почему ты считаешь, что нам с тобой мало друг друга. Зачем, скажи, зачем в нашу жизнь вмешивать третьего человека?

– Как ты можешь так говорить? Это не просто третий человек! Это наш с тобой ребенок!

– Дорогая, успокойся. И не нужно изображать сцены из дешевых спектаклей. Ребенком он будет всего несколько лет. Скажем точнее, несколько лет у нас будет живая игрушка. А потом это будет отдельная личность. И что ожидает эту личность в этом несовершенном мире?

– Как что ожидает? – Лилия оглянулась по сторонам, словно ждала подсказки. Плита. Холодильник. В открытую форточку ветер вдохнул уличный запах, замешанный на бензине и мокром асфальте. – Это будет новая жизнь, – добавила растерянно.

– Жизнь – это наказание, – тихо и грустно произнес Давид.

– Что? Что ты сказал? – Лилия не верила своим ушам. – Ты хочешь сказать, что наша с тобой жизнь – это наказание?

– Это маленький светлый островок. Но, чтобы он существовал, нам приходится делать то, что, может быть, мы и не очень хотим, – Давид глубоко вздохнул.

– Например, что мы не хотим? – она обхватила руками себя за плечи, словно пытаясь согреться от неожиданного озноба.

– Ну, в-частности, ходить на работу. Встречаться с разными людьми, о чем-то говорить. Заполнять какие-то нелепые квитанции, быть под прицелом навязчивой рекламы… Да что там, – он усмехнулся, – к сожалению, много, очень много ерундовой мишуры, которая, как налипшие ракушки тянут корабль жизни на дно…

– Но ты ведь говорил, что любишь свою работу. А я люблю балет. Нам повезло, мы счастливые. Разве не так?

– Будем считать, что нам повезло. Опять же это утверждение очень относительно. К сожалению, существует еще материальный мир. Он жесток. Боюсь, что мы не сможем обеспечить достойное существование и достойное образование новому человеку. Я не хочу, чтобы чья-то жизнь зависела от толщины моего кошелька. И вообще я ужасно голодный!

Она выбежала из кухни, закрылась в ванной, включила воду и долго ревела. В голове был сумбур и хаос. Она пыталась вспомнить все его слова о будущем ребенке. Как больно и непонятно. Нет, все понятно. Он ее не любит. Как же так? Она ему так верила, так доверяла. Думала, что нашла свое счастье. И что теперь? Он не желает даже говорить о ребенке. Что теперь ей делать?

Давид налил себе вина, нарезал сыр, помыл виноград и вышел на балкон. О чем он думал? Да ни о чем серьезном. Он понимал, что обидел Лилию. Но не понимал, чем он ее обидел и задел за живое. Он был откровенен и честен. Он и сейчас готов подтвердить, он не хочет, не желает никакого ребенка. Не готов он быть отцом. Ведь отец – это не только прогулки за руку по дорожкам сада, это не только чтение книжек по вечерам, это что-то совсем другое. А что другое?

Он вздохнул. Может быть, потому что сам вырос без отца, ему трудно было найти верный ответ своим мысленным вопросам. В его семейном зеркале прошлого не было мужского силуэта.

Но больше всего Давида страшили перемены. Этот быт, который он так ненавидел и презирал, станет обязательством, тяжелой ношей. Купить, приготовить, стирать, мыть… Разве это жизнь? В этом мире так мало свободы, а тут еще тобой же придуманные кандалы!

Кто только навязал всем барышням эту лживую идею о радости материнства? Это тяжкий крест на всю оставшуюся жизнь.

Внезапно он услышал, как хлопнула входная дверь.

Лилия ушла.

Через день Давид уехал в командировку.

Глава 3

Майами. Август. Шесть часов вечера. Именно в это время Джун выходила на охоту. Так она сама называла свои вылазки в магазины. Народу полно. В кассы очереди. Люди уставшие, сердитые, голодные. Они быстро наполняли свои тележки продуктами. Если что-то падало, то так и валялось на полу. Работники не успевали подбирать. Зато Джун успевала. У нее всегда был составлен план, что слямзить в этом магазине. Из одного она ухитрялась вынести без оплаты булочки, из другого коробочку сметаны и пакет с леденцами.

Домой она возвращалась всегда с товаром, за который не платила. Зато деньги, выданные мужем, она прятала в комоде, на полке со своим нижним бельем. Пять лет она собирала доллар к доллару. А сумма все равно оставалась смехотворной. А ей нужно было несколько тысяч наличными для того, чтобы убежать. Она мечтала улететь за океан.

– Дорогая, я ужасно голодный, – муж худой, но очень прожорливый открыл кухонную дверь.

Джун нарезала овощи для салата.

– Где сын? – она тряхнула головой, чтобы убрать светлую челку, которая упала на глаза.

– У соседей. Ему с мальчишками интереснее, а нам с тобой, дорогая, – он подошел сзади и схватил Джун за ягодицы. Начал мять. Больно и жестко. Ему казалось, он страстен и нежен. А у Джун на глазах выступили слезы. И даже не от боли, а от противности и ненависти к нему, к себе, к своей жизни.

Ужинали возле телевизора. Билл пил пиво, громко и смачно отрыгивался. Потом всасывался в копченые свиные ребра, облизывал жир с пальцем, постанывая от удовольствия. Рядом сидеть и то противно, а уж есть… К горлу подкатывал комок тошноты.

Ночью Джун не могла уснуть. Сама себя пыталась успокоить, внушая себе, что нужно быть позитивной. Что нужно хотя бы еще немного потерпеть. И муж ее не совсем уж отвратительный. Иногда с сыном занимается. На праздники какие-то подарочки приносит. Ну, подумаешь, манеры плохие. Так они почти у всех американцев такие. Почему-то у них не считается дурным тоном – выпускать газы, мягко говоря, пукать при посторонних. Билл портил воздух и смеялся, как пацан. “Чувствуешь, чесноком пахнет…” Он никогда не чистил зубы и не умывался перед сном, шастал в одной и той же футболке несколько дней.

Хватит негативный мыслей, подумаешь, чистюля какая! Джун прикусила губы, чтобы не расплакаться. Ну что-то же есть и хорошее про этого мужчину? На баб не пялится. И Джун не устраивает сцен ревности. В своих плотских желаниях Билл примитивен и не настойчив.

Вместе они уже шесть лет, а Джун кажется, что шестьдесят шесть. В свою первую новогоднюю ночь в Америке, она сидела одна возле маленькой свечки. Все спали. В этих краях мало кто дожидается боя часов в двенадцать. Вот тогда она и решила, что ей нужно убежать от мужа. Она до сих пор не могла понять, как и почему случилось, что судьба свела ее с иностранцем. Все было чужим – страна, язык, люди. Не проходило ни одного дня, чтобы в памяти не всплывали детали из прошлой жизни. А потом душа наполнялась болью, и отзывалась слезами, которые трудно было спрятать. Она и не прятала. Рыдала в голос, закрывшись в ванной, стоя под душем. Когда Билл был дома, он стучал в дверь и кричал: “Дорогая, воду нужно экономить, ты и так чистенькая, как розовая хрюшечка”, – громко ржал над своей шуткой.

“Мамочка, ты опять грустная? “ – это уже подросший Дэнчик вопрошал, внимательно глядя на нее своими шоколадно-карими, такими родными глазами. Любимый!

А что случилось тогда, в том далеком июне?

На календаре цифра двадцать пять и ей тогда тоже исполнилось двадцать пять! Казалось бы, необыкновенный день… А она, опухшая от слез. С искусанными губами от горьких мыслей и оглушительного одиночества. И нет рядом никого с кем бы она хотела прожить этот день. Нет! Себе лгать, еще больнее жечь душу. Был, есть тот, с кем она не расставалась в мыслях ни на секунду. Но он… он не хотел ее любви.

В тот день она долго бродила по городу. Устала. Пришла на площадь Искусств и села лицом к памятнику Пушкину. Смотрела на кудрявую голову поэта, на энергичную фигуру, а видела другого человека.

– Пушкин любила ты? – произнес кто-то рядом на ломаном русском языке.

Она поднялась, не желая ни с кем разговаривать.

– Прости мой язык, я из Америки.

– Из Америки? – переспросила, уж очень забавно прозвучало это среди русского июньского дня.

– Да. Меня зовут Билл. Работал в Москве. Здесь выходной.

Она опять села на скамейку. Мужчина улыбнулся. Загорелое лицо. Глаза голубые, с веселыми искорками. Зубы белые, один к одному. И пахло от него каким-то хвойным ароматом. Позже она узнала, это был шампунь от перхоти.

– А как зовут прекрасную леди?

– Меня? – она зажмурилась, словно входила в холодные воды. – Ой, – отчего-то вздрогнула, а потом неожиданно для себя самой выпалила. – Меня зовут Джун.

– У нас так называют девочек, которые родились в июне.

– У нас тоже. Джун. Июнь. И у меня сегодня день рождения!

– Так я и есть твой главный подарок! – он громко засмеялся. – Пойдем праздновать.

Они пошли в кафе. Он взял ее за руку.

– Худая рука. Кости чувствую. Будем кушать, – его акцент тогда даже показался милым.

В кафе официантка, раскосая брюнетка со сверкающей брошью на красной кофте, плотно обтягивающей пышную грудь, как-то недобро взглянула на вошедшую парочку. Но, услышав акцент Билла, вдруг заулыбалась, почти пропела.

– Что, господин, желает?

Через несколько минут стол был заставлен мисочками, тарелками, фужерами.

– Джун дорогая! – кричал Билл на все кафе – Happy Birthday to you!

Ей было неловко. А он, словно упивался вниманием окружающих. И угощал всех шампанским.

После кафе она пошла провожать его на вокзал. Сама не помнила, как и почему оказалась в купе. Американская фирма забронировала все четыре места для своего сотрудника. Она только приложила голову к подушке и тут же заснула. Видимо, сказалось все, – стресс последних дней, горькие слезы и градусы алкоголя. Коварное французское шампанское! Утром проснулась в Москве и окунулась в еще большее отчаянье. Как так? Что с ней происходит?

Как только вышли на перрон, она тут же побежала в сторону вокзала, чтобы купить билет на обратный поезд в Санкт-Петербург.

– Нет, я тебя никуда не отпущу! – Билл крепко обнял ее. – Ты моя русская матрешка, сувенир. Я тебя в Америку привезу, – он засмеялся. Обожал он свои шутки-прибаутки.

А она ощущала себя стоящей не краю пропасти. Прыгать вниз, взлететь наверх или уныло тащиться назад. Никто нигде не ждал ее.

Была ни была…

Через две недели они вместе летели в Майами.

Глава 4

– Вероника Валерьевна, вызывали? – в дверях стояла официантка Ниночка. Легкомысленные светлые кудряшки, голубые глазки, как у ангела. Ресницы до бровей намазюканы. Талия лаковым пояском перетянута. На ногах ажурные колготки, туфли с золотым бантиком. А юбка, еще сантиметр и попа выпадет наружу. Хороша, сучка!

– Да, я тебя, неблагодарная девка, вызывала! – рявкнула Вероника. Поднялась из-за стола, высокая, большегрудая. Под гипюровой голубой кофтой, в тон кружевная комбинация. Юбка – синий бостон, чуть ниже колен, как и положено женщине-руководительнице. Туфли на тяжелом каблуке она сняла, пока за столом сидела. Поэтому мягко, как кошка, подскочила к Ниночке и со всего размаха залепила пощечину. Нина приложила руку к щеке.

– Что я сделала? – всхлипывая, спросила.

– Ты еще спрашиваешь, маленькая развратница! Уволена, сию минуту. Во все рестораны позвоню, скажу директорам, что ты в подсобке вытворяешь!

– У меня мама больная, и пенсия у нее маленькая, – захныкала Ниночка. – Мне ее нужно кормить…

– Не волнует! Будешь это своим кобелям рассказывать. Авось и раскошелятся. Видеть тебя не желаю! – Вероника толкнула девушку за дверь. Повернула ключ в замке.

Боже, как она устала! Подошла к холодильнику, который был спрятан за шторой, достала бутылку водки, налила в чайную кружку. Чем бы закусить? Вытащила литровую банку с черной икрой, ложкой захватила побольше. Хорошо-то как!

Звякнул телефон. Вероника слышала, как ответила секретарша Ирина Николаевна. Приветливо проворковала: “Сейчас узнаю”. Переключила селектор и почти шепотом произнесла: “Петр Иванович на связи, что сказать?”

– Соединяй!

– Верунчик, как ты там, дорогуша? Мы с мужиками к тебе вечерком забредем, расслабиться нужно. Как говорил поэт – прозаседались! – он заржал дребезжащим голоском.

– Петруша, мои двери для хороших людей всегда открыты! – откликнулась весело и игриво.

Опять подошла к холодильнику. И быстро плеснула водки в кружку.

Старые хрычи! Натрепались в своем законодательном собрании. Расслабиться они желают, надо же! Пожрать, попить на халяву, вот что они хотят. А ей-то какой резон? Молодая была, очень гордилась, что все городские начальники в дружках, а потом надоело. Практически все они были скучными, занудными. Напьются, слезы лить начинают, на судьбу, на жен жалуются. Многих она знала близко. Очень близко. Ничего хорошего. Ну, почему ничего хорошего, – сама себе возразила. Василий приватизировать ресторанчик помог. С Борисом Абрамовичем по Европам покалесила. Олег Иванович с квартирой помог. Теперь она, как приличная женщина не в коммуналке ютится, а хозяйничает в собственной двушечке. И район приятный, среди березок. До метро далековато? Так у нее водитель есть. А сейчас особый водитель. Руслан.

Руслан! Она непроизвольно улыбнулась, а сердце вдруг забилось, словно она пробежку совершила. Она опять плеснула водки в стакан. Три ложки икры умяла. Говорят, хорошо для продления молодости. Икринки застряли в зубах.

Она подошла к окну, глядя на плывущие облака, как девчонка, начала с удовольствием припоминать детали знакомства.

В тот день ее водитель Никитич заболел. Старый хрыч надорвался на своей захолустной даче. Он извинялся, и нудно бубнил по телефону про свой радикулит и какие-то мази-шмази. А что ей-то от этого? Ей, деловой, энергичной нужно было срочно успеть на собрание предпринимателей в Смольном. Ох, уж она наматерилась, пока стояла на улице и махала проезжающим тачкам. Мимо! Мимо такой роскошной дамы!

И вдруг резкий звук тормозов.

– Выручай! – рявкнула Вероника. – Опаздываю…

Она посмотрела на водителя. За рулем сидел молодой бог. От увиденной красоты, Вероника даже зажмурилась. Потом еще раз посмотрела. Волнистые черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб. Потом брови, густые, почти сросшиеся на переносице. А глаза! О, Боже! Серые, огромные, опушенные длинными и густыми ресницами. Нос греческий, прямой и тонкий. На подбородке – ямочка. Зубы ровные, белые. А улыбка такая, что невозможно не улыбнуться в ответ.

– Вас как зовут? – спросила обалдевшая Вероника.

– Руслан, – он хмыкнул, – в первый раз пассажир мое имя спрашивает.

– А сколько вам лет? – Вероника еще не могла справиться со своим потрясением.

– Скоро тридцать, – он ответил спокойно.

А мне скоро полтинник, – вздохнула про себя. – Ах, какая досада. Как бы я хотела, чтобы рядом со мной был вот такой красавчик.

– А куда мы едем? – вдруг спохватился водитель.

– В Смольный.

Он даже заморгал.

– Так вы большой человек, – произнес уважительно.

– Давно в такси? – как можно беспечнее спросила Вероника, пытаясь унять свой эмоциональный пожар.

– Да недолго. Вроде как полгода скоро будет. Я машины люблю.

Возле Смольного машина мягко затормозила, Вероника щедро заплатила.

– Слушай, Руслан, запиши мой телефон, мне нужен водитель.

– Эй, Верочка, ты вся сияешь, как звезда Востока, – восторженно пропел ей первый встреченный смольнинский туз. – Сегодня, как донесла разведка, взбучки будут всем. Но мы привыкшие. Нахмуримся, покраснеем. Спросят – отрапортуем. Народ и партия едины, – он ущипнул Веронику за ягодицу, – когда опять оторвемся по-взрослому?

– Как только, так сразу, – она фальшиво хихикнула и побежала в дамскую комнату. Подошла к зеркалу и долго вглядывалась в свое изображение. Не так уж плохо и выглядит она! Щечки гладенькие, грудь не обвисшая, да и талия есть, – втянула живот. Ах, как хочется прижать к себе, такой теплой и ласковой, паренька, с необычным именем.

– Руслан, Русланчик, – она тихонько пропела и послала зеркальной женщине воздушный поцелуй.

Как все долго и нудно тянется. О чем говорят эти люди? Они сами-то понимают? Раньше во время подобных собраний, хотя бы переглядки были многообещающие. Бывало, Палыч подмигнет, и сразу ясно, после заседания в его кабинет будет страстный заскок. Хряпнут они по рюмашке водки, икоркой закусят, а потом скорый поезд любви промчится. Такой скорый, что Вероника и вздохнуть не успеет. Но Палыч мужик благодарный, обязательно в сумочку положит что-нибудь хорошенькое. То брошку с золотыми завитушками, то несколько хрустящих купюрок.

Вот кучерявый Степа жадный. Он считал себя неотразимым красавцем и свое внимание оценивал очень дорого. Уверен был, что дама должна оплачивать его любовь.

Да уж… Вероника украдкой оглядела всех, кто был в поле ее зрения. Все они делали очень заинтересованные лица, якобы с умным видом внимая речам губернатора. Здесь практически не было ни одного мужика, которого бы она не знала без брюк. И все тетушки, которые сидели рядом, прошли через все эти похотливые руки.

Других дорог в этой номенклатуре не было.

Ну, конечно же, нет! Никогда Вероника не считала себя падшей женщиной или продажной. В каждого из этих номенклатурных товарищей хоть минуточку, она была влюблена. Она умела в каждом находить своеобразную деталь. Один забавно картавил, почти француз. Другой длинный, худой – Дон Кихот. Третий… Нет, не хотелось думать о прошлом. Что было, то было!

Новая песня любви уже звучала в душе. Страстный океан желания переполнял все ее существо.

Как только собрание закончилось, она понеслась к выходу. Почти вслух засмеялась, когда услышала за спиной.

– Эй, Верунчик, ты куда помчалась, мы же еще не в кабинетах не обсудили важные темы.

Фу-ты- ну-ты! Важные темы… Это водочка, это чмоки, это ябеды и ехидные сплетни. Избавьте, меня! Я другая нынче.

Нравилось ей быть другой. Она спешила к парикмахеру.

Смешной Валентин, томный, медлительный, как многие “голубчики”, сначала нежно ворковал о погоде, о своем любимом, который танцевал в Кировском театре, а потом, словно спохватился.

– А мы, Верочка, сегодня вне расписания. Неожиданный банкет вечером?

– Любовь утром! – злобно огрызнулась Вероника. – Слушай, сделай мне что-нибудь молодежное. Надоела эта партийная кучерявость и волосок к волоску лакировка.

Валентин отошел, прищурился и долго смотрел на женщину. Взмахнул руками.

– Я все понял, Верунчик! Сотворим балет!

– Это как? – испугалась Вероника. Никогда не знаешь, что ожидать от этих непредсказуемых ребят.

– Доверьтесь мне, мадам! Я понимаю и чувствую красоту, – Валентин взял расческу, ножницы.

Он напевал, пританцовывал. Его руки порхали вокруг Вероники, как крылья большой бабочки. У Валентина было смешное правило, его клиентки во время его работы или, как он сам называл “представления” смотрели в окно. На облака, летящие листья или снежинки. Он считал, что вдохновение нужно и мастеру, и клиенту.

– На а теперь к зеркалу пройдем! – это был завершающий аккорд.

– Ты обалдел что-ли? Я теперь, как тифозница выгляжу! – от возмущения по щекам загуляли красные пятна.

– Неправда ваша! Лоб открыли. Он хороший, чистый, морщин нет. Брови стали заметны. И глаза. Верочка, у вас такие хорошие глаза. Цвет-то медовый прямо, пить и пить этот сладкий мед..

Вероника усмехнулась. Хорошо говорит, гад!

– Вы теперь на француженку похожи.

– Зато нос теперь торчит! – Вероника еще не могла понять, нравится ей свой облик или не нравится. Но необычно, это точно.

– А что нос? Красивый, с горбинкой. Стесняться никогда не нужно того, что дала природа, – Валентин прищурился. – Я бы посоветовал еще и цвет поменять.

– Что ты мелешь? – взвопила Вероника, привыкшая к своей блондинистости, как у красотки Монро.

– А давайте, станем каштановой, с рыжим пламенем бестией? Мужиков заводит огонь в волосах.

– Ты это точно знаешь? – очень она хотела верить в огонь любви. – Если уверен, тогда крась!

Еще час она выслушивала бредни Валентина. Наконец, когда он закончил свое “любовное колдовство”, щедро заплатила и страстно выкрикнула.

– Ну, Валек, если он меня не полюбит, то и ты потеряешь своего балеруна.

– А? Что вы произнесли? – лицо Валентина скуксилось от такой грустной перспективы. – Зачем вы так жестоки, о женщины! – почти плача произнес. – Я ведь тогда умру…

И я умру, если он мне завтра не позвонит. Нет, не умру, я его найду. Счастье нужно ковать своими руками. Кто, как не она – стойкая, сильная Вера Кнопкина заслуживает звездной любви красавчика!

Дальше, опять же вне расписания она зашла к маникюрше Соне. Поговорив о погоде, она как бы невзначай стала спрашивать девицу о том, что модно в этом сезоне. Ответ Сони, слывшей большой модницей, очень обрадовал. Все женственное, кружева, ткани с цветами, длинные юбки. Туфельки – балетки или небольшой каблук-рюмочка.

В тот день в свой ресторан она даже не заглянула. Справятся, зря что-ли она хозяйка им зарплату начисляет. А вот дома она провернула уборку. Отчего-то была уверена, что скоро здесь появится ее возлюбленный. Приняв душистую ванну, завернулась в халат и потягивая пиво и смакуя соленые сушки, посмотрела душевный сериал. Даже всплакнула в конце, когда главный герой – такой же молодой красавчик, как Руслан, погиб.

Как была ты наивной Веркой, такой и осталась. Почему-то именно с такой мыслью и заснула.

Телефон заорал петушиным кликом. Это ее технический секретарь такой звонок установил. На каждый отрезок дня – свой звук. На раннее утро – Кукареку. Вот деревня!

Вероника чертыхнулась. Что за нахал посмел ее разбудить в такое время? Только катастрофа где-то, ну и ну!

– Доброе утро, это Руслан. Ну, помните, мы вчера в такси были. Я вас не разбудил?

– Что ты, что ты, дорогой! – Вероника проморгалась и как смогла бодренько ответила, – я давно уже на ногах. А ты, что хочешь? – еле сдержалась, чтобы не добавить “желанный, любимый”.

Он помолчал, видимо, что-то удивило в женском голосе. Откашлялся и еще раз повторил.

– Это Руслан – водитель такси. Вы говорили, что у вас есть для меня работа.

– Говорила и скажу опять, – ее голос звучал торжественно, – есть, есть замечательная работа. Сегодня в ресторане “Белые ночи”.

– В ресторане? Но я не голодный, – он почти обиженно произнес.

– Глупенький, там и начнется наша работа. В двенадцать буду ждать. Спросишь на входе Веронику Валерьевну.

– Буду, – ответил он коротко и тут же в трубке раздались короткие гудки.

А почему так быстро отключился? Я бы еще поболтала, – Вероника сладко потянулась. Медленно поднялась и, напевая, пошлепала в душ. Потом долго перебирала вещи в огромном гардеробе. Когда успела так много накопить? Платья, кофты шуршали шелком и люрексом. Шерстяные жакеты хранили ароматы прошлогодних духов.

Французский парфюм долго не выветривается. Так она считала, а, может быть, где-то вычитала в модном журнальчике.

Что же, что же надеть? Чтобы женственно, загадочно и очень-очень привлекательно. Она у зеркала прикидывала на себя наряды. Да-да, нужно, чтобы не очень вычурное, но и в то же время подчеркнуть все прелести фигуры. Она мечтала быть пышкой и стала. И такой она себе очень нравилась. Теперь уж точно никто бы не назвал ее Каланчой или Кнопкой. Я сладкая женщина, – сама себе улыбнулась, погладив пышные бедра.

Она попила кофе с булочками. Булочки ей утром доставил прямо к двери Васька Лысый. Он работал грузчиком в магазине. Когда-то был симпатичным матросиком. Давно по дурости и по молодежной страсти Вероника позволила себе легкую вольность в поведении с ним. Где-то были на вечеринке, дешевое вино лилось рекой, она его неопытного паренька немного приласкала. А он, дурачок, решил, что это любовь с первого взгляда. Размечтался. Стал за Вероникой ходить. Тогда она все точки над “и” расставила и выделила ему роль пажа. Когда-то он ей цветы охапками к двери таскал, а как в грузчики пошел, так стал продукты поставлять. Она женщина честная, платила мужику. Деньгами. А Васька мечтал о натуре. Когда никто не видел, Вероника скручивала пальцы в большую фигу. Никому, никогда! Вот и сейчас, кушая воздушные булочки с изюмом и орешками, она почти мурлыкала, как кошка, “пусть в меня влюбляются многие, а я буду любить одного.”

– Обалдеть! – первые слова, которые услышала Вероника, когда зашла в свой ресторан. Это повариха Люда воскликнула, когда увидела рыжеволосую в огненной атласной блузке, пышной цыганской юбке директрису.

– Не в кабинет к телефону, а на сцену танцевать! – с фальшивым восторгом продолжила повариха.

Веронике давно уже не нравилась фамильярность Людмилы. Ну и что с того, что друг друга знают много лет? Где Людка была там и осталась. А Вероника давно уже забыла, когда в официантках бегала.

Но чтобы не портить себе настроение, Вероника деланно улыбнулась и, победно вскинув голову, прошествовала в свой кабинет. Ее спина выражала презрение и нежелание продолжать разговор.

Людка фыркнула, поджала губы. Зазналась баба! Как бы потом не было падать больно! Было уже не раз! Сразу старую подружку вспоминала, плакалась, совета просила. Ну уж теперь Людка будет свой форс держать!

В кабинете пахло свежей хвоей. Это уборщица Катерина Ивановна окропляла мебель, пол какими-то особыми маслами. Когда-то Вероника протестовала, а потом привыкла, и даже понравилось. Как в лесу!

Она и к зеркалу не успела подойти, как в селекторе запищал голос секретарши Ирочки.

– Вероника Валерьевна, к вам посетитель. Молодой, черноволосый, стройный, – по голосу можно было понять, что избалованная секретарша беззастенчиво рассматривает парня.

Еще в штаны загляни! – возмущенно подумала Вероника. – А он-то? Тоже хорош! На двенадцать договаривались, а сейчас только десять. Но вслух, как можно равнодушнее произнесла.

– Пусть зайдет, – и как королева на трон, уселась за свой огромный стол.

– Доброе утро! Еще раз приветствую, – он вошел и украдкой глянул на дверь, которую закрыла Ирочка. Потом мягко, как кот, приблизился к столу и вытащил из-за полы спортивной куртки розу.

– Что это? – от неожиданности произнесла Вероника, даже не понимая, как глуп ее вопрос.

– Роза, – он гордо вскинул подбородок, словно преподносил ей ключи от замка на Лазурном берегу. – Цветок для вас!

– Но при чем здесь цветок, когда мы о работе будем говорить, – она растерялась. В последнее время с ней это случалось редко. А вернее, уже и не случалось. Она всегда была хозяйкой положения. И ситуации все выстраивала сама. А тут даже в глаза боялась ему посмотреть.

– А вы сегодня совсем другая, – задумчиво произнес Руслан. Не стесняясь, он открыто осматривал ее руки, шею, грудь.

– Другая? Хуже или лучше? – опять она отругала себя. Да что это с ней? Директор она или уличная девица! Не дождавшись ответа, она громко гаркнула.

– Не будем отвлекаться! Присаживайся вот на тот стул и рассказывай.

Руслан взял стул, который стоял у стены и принес его к столу, сел напротив и уставился на Веронику. От его взгляда женщину бросило в жар. Выпить бы, а то ведь руки уже от волнения дрожат…

– Что? Что вы сказали? – спросил он почти ласково, не сводя с нее своих серых глаз, опушенных длинными ресницами.

– Рассказывай про себя, – Вероника не узнала свой голос.

* * *

– Никогда я никому про себя подробно не рассказывал. С чего начать-то? Ну ладно, начну с главного. Я – Руслан Русланович Русланов. Настоящий цыган. Да, да и родился, и жил в таборе. Мама, ой хорошая женщина была, – глаза его влажно заблестели. – Пела волшебным голосом, танцевала лучше всех балерин мира. Руки, ноги, гибкие, как лоза. Браслеты сверкали, звенели. А еще она гадала. По-честному ворожила. У нее дар был особый.

Он замолчал, словно перед внутренним взором прокручивал кино из прошлого.

Складно говоришь! – Вероника любовалась его лицом. – Но только не верю я, что бывают цыгане честными. Конечно, про себя все это подумала.

Он вздохнул. У отца был золотой бизнес. Поэтому мы зажиточные были.

Ну-ну! – опять же про себя ухмыльнулась Вероника. – Бизнес золотой! Втюхивал дурачкам желтые железки, она сама в молодости однажды купила колечко по дешевке у одной цветной юбки на вокзале. Через месяц то “золотое” колечко зеленью зацвело.

– Я и маме помогал и отцу. Но в школу нужно было ходить. Ох, как ненавидел. Восьмилетку оттрубил, словно пять университетов закончил. Учителя придирались. А одноклассники за спиной обзывали “цыганом-попрошайкой” . Все вытерпел, обещал бате бумажку, то бишь аттестат принести.

Но потом мало кому не показалось. Училкин дом поджег. Двоим пацанам, самым наглым, башку проломил. Одному говновозу заплатил, мы с ним его вонючую машину к школе подогнали, да из шланга облили со всех сторон.

Какая-то падла заложила меня. Судили. Отрубил пять лет.

Он замолчал. Про себя вдруг подумал. Зря все это я говорю, точно уже баба испугается и никакой работы не даст криминалу.

– Да не тушуйся! Ты – боец, я обожаю таких мужиков.

Слушай, а давай-ка выпьем!

– Что вы сказали?

– Сказала то, что ты слышал, – она быстро достала два стакана, открыла холодильник.– Надеюсь, цыгане водку уважают?

– Еще как!

В тот же вечер Руслан вселился в квартиру Вероники. Привез с собой маленький старый чемодан. Две рубашки, одни штаны и две пары почти дырявых носков.

Для Вероники началась новая жизнь!

Ей казалось, что она не живет, а летает. Утром просыпалась и не могла насмотреться на нежный профиль. На длинные ресницы. На черные кудри, рассыпанные по подушке. Ах, как она хотела отогреть сердце этого малыша. С каким удовольствием она покупала ему одежду. Никогда не испытывала такого чудесного чувства, когда не для себя, а для любимого стараешься. Ей было ничего не жалко – ни денег, ни времени. Она заказывала домой еду из самых дорогих ресторанов. Ей очень нравилось, как жадно, почти страстно он ест. Наголодался, цыганенок! Она обожала каждую минуту своей новой жизни.

Теперь очень многое, что волновало раньше, отошло на второй план. Она могла не ходить в свой ресторан несколько дней. Обойдутся, зря что ли зарплату получают! Когда в Смольный приглашали на совещание предпринимателей, она прикидывалась больной и посылала секретаршу Ирочку. Той очень нравилось тереться среди состоятельных мужиков. Вероника не сомневалась, что старые хрычи тут же начали слюни пускать на свежее мясо. Противно!

Зато теперь она стала усиленно посещать салоны красоты. Как ей хотелось, чтобы Руслан полюбил ее так же сильно, как она.

Раньше никогда никого не ревновала. А тут, словно бес в душу вселился. С болью в сердце перехватывала его взгляды на молодые мордашки и нахально открытые телеса. Не только в жизни, но даже на телевизионном экране. Она прямо возненавидела всех баб на белом свете. Ей мерещилось, что они норовят украсть ее сокровище.

А сокровище очень скоро стало показывать характер. Он уже не стеснялся Вероники, мог и матом обругать, и вообще не реагировать на ее женское внимание. Иногда он исчезал на несколько дней. Говорил, что встречается с какими-то дальними цыганскими родственниками. Хотелось верить. Но не верилось.

В один из таких вечеров, когда Руслан “поехал навестить цыганскую бабушку”, очень неспокойно было женскому сердцу. Через несколько дней Новый Год, а радости никакой. В ее ресторане на две недели вперед зарезервированы все столики. Ну и что? Принесет ей бухгалтер толстые конверты с деньгами, но они ничего уже не изменят в ее жизни. Моложе она не станет. И Руслан крепче ее любить не будет… Вот где он сейчас? С кем? А юные цыганочки такие куколки красивые… А! – почти в голос выла Вероника, глядя в темное ночное небо.

– Ирма, вот кто может мне помочь! – она схватила телефон и начала судорожно нажимать кнопки. – Привет, подруга! Давно не слышала, мне очень твой совет нужен.

– Кто это? – сонно отозвалась Ирма. – А, Вера! Сплю я. Ты прийти хочешь, по-моему у меня завтра в десять утра есть свободный час.

– Буду! – коротко выпалила Вероника, про себя выматерилась. Вот, тварь! Давно ли эта Ирма сидела на вокзале, прикидываясь цыганкой. А потом Салон гадальный открыла, кто помог? А кто ей клиентов стал посылать? Неблагодарные люди! Как их много на белом свете, – Вероника откупорила бутылку армянского коньяка. Одной уже выпивать было скучно.

– Русланчик, где же ты, мой мальчик? – она завыла в голос.

Мысли опять вернулись к гадалке. Раньше Ирма егозила, “да я тебе, моей спасительнице, всю жизнь бесплатно буду ворожить, никогда твою доброту не забуду”, а время прошло и Вероника стала обычной клиенткой. И все пошло по прейскуранту. Час ворожбы – стольник. Два часа – не в два раза больше, а в четыре. Такая особая гадальная прогрессия.

Да ладно, денег не жалко. Из одного кармана в другой перекидываются. Зато Ирма действительно что-то там читала на своих картах. Бормочет, бормочет, а потом все сбывается – и плохое, и хорошее.

Раньше Вероника приходила, они за столом потрапезничают, прошлое вспомнят, а теперь “извини, подруга, нет времени, клиенты в очереди… Кто бы знал, что клиенты – это не только ревнивые дамочки, это солидные с виду директора, бизнесмены в белоснежных сорочках, а вот тоже за советом к гадалке идут. Если женщины все про любовь спрашивают, то эти очень интересуются партнерами, деньгами, “вступать в сделку, не вступать”. Для этих ребят прейскурант особый.

Чтобы заснуть, пришлось Веронике не одну рюмку коньяка пропустить. А ночью кошмары будоражили. И плакала так, как когда-то в детском доме на твердой подушке, пахнущей хлоркой и хозяйственным мылом.

Руслан не позвонил ни вечером, ни утром. Так было уже не раз. И чем чаще это повторялось, тем сильнее ныла и страдала душа.

Она почти забыла про ночной разговор с гадалкой. Вспомнила внезапно, когда стояла под горячим душем, пытаясь вымыть из себя тоску и коньячный перебор.

В суматохе собралась, вызвала машину. Голова кружилась, но не опоздала.

Ирма встретила фальшивой улыбкой.

– Давненько не виделись, подруженция! Отчего ты, как затравленный зверь вся взбудораженная? Что происходит?

– Ты, ворожея, вот и спроси у картишек? – Веронике не хотелось ни с кем делиться своими переживаниями. Никому не верила, никому не доверяла.

Ирма долго играла с колодой, словно дразнила. Потом неспешно стала раскладывать на стол, покрытый бархатной скатертью цвета запекшейся крови. И вдруг заскулила, как собака.

– Ой, Веруня, плохи твои дела. Злые люди надумали тебя убить.

– Такого ты мне еще не говорила, – у Вероники аж во рту все пересохло. Из сумки вытянула фляжку, отхлебнула. Водка с клюковкой, у нее всегда вместо морса для освежения была.

– Уезжай, уезжай быстрее и подальше! Злые люди будут тебя здесь караулить. Кружить будут возле дома твоего. Кровь вижу. Твоя кровь. И не красная, а черная.

– Ежкина мать, зачем только к тебе зашла! – Вероника вся красными пятнами покрылась. – Не слышала бы всего этого ужасного, и жила бы себе спокойно. Ладно ты мне не про страшилки, а про любовь скажи. Помнится, раньше ты только про любовь и глаголила.

Ирма еще раз карты кинула. Долго смотрела, что-то шептала. Пальцами щелкала, как цыганка в танце. Вздохнула, нахмурилась.

– Ты будешь любить сильно. Но сердце будет плакать и стонать. Все поздно, слишком поздно для тебя.

– Какую околесицу ты несешь! Ну что с того, что я полюбила сейчас. Я ведь живая, а значит – никогда не поздно.

– Да я тебе не про сегодня говорю. Это будет не совсем скоро. Какая-то роковая встреча случится. Голос из твоего далекого прошлого. Голос твоей крови.

– Ну ты сегодня, Ирма, точно не в себе. Такой галиматьи никогда я еще не слышала от тебя. Что ты мне трындишь – прошлое, будущее, я про сейчас спрашиваю. Конкретно. Любит меня мой мужчина или нет?

– Нет, – ответила Ирма спокойно.

Веронику в пот внезапный бросило.

– А если не любит, то зачем в ночи обнимает, слова ласковые складывает?

– Играет, использует, – Ирма потянулась за сигаретой.

– За такое гадание я и платить не хочу! – Вероника по столу хлопнула ладонью. Все карты подпрыгнули, смешались.

– Ты что делаешь, сама себе всю судьбу портишь, – Ирма в ужасе на карты посмотрела. – Вот опять смерть вижу…

– Да пошла ты! – Вероника поднялась, достала кошелек и прямо на карты бросила несколько купюр и, не говоря ни слова, вышла.

Машина с зеленым огоньком притормозила возле высокой женщины в кожаном пальто.

– Куда, красавица, спешим?

– На тот свет, – Вероника плюхнулась на заднее сидение. Чтобы не разрыдаться в голос, больно прикусила нижнюю губу.

Таксист, повидавший на своем веку немало драм, всю дорогу не проронил ни слова.

* * *

Руслан появился через три дня. Небритый, грязный. Объяснять и что-то рассказывать он давно уже перестал. “Не женское это дело – соваться в дела серьезных мужчин”.

Раньше Веронику подобные слова развлекали, особенно про “серьезных мужчин”, сказал бы что-нибудь про цыганский табор и то понятнее. Но в последнее время частые отлучки любовника стали напрягать. А после посещения гадального салона вообще как-то стало депрессивно и, честно говоря, страшновато.

Что там эта суматошная Ирма бормотала? Уезжать! Да нужно хотя бы слинять на время праздников. Так решила Вероника. И тридцать первого декабря она поднялась очень рано, и начала кидать в чемодан вещи.

– Куда мы, хозяйка, едем? – Руслан в махровом халате направлялся в ванную комнату.

– Не знаю куда, но подальше отсюда, – Вероника нервничала.

Не хотела она ему рассказывать про Ирму. Тем более о том сне, который разбудил ее сегодня в холодном поту. Она видела себя молодую, голую в гробу. Она в том жутком сне кому-то кричала, что ведь она живет уже больше сорока лет, она живая и кто решил ее хоронить? А ей в ответ звучал густой мужской голос, дескать, ты умерла давно, а сейчас живет только тень от той молодой Веры. Так было жутко, так страшно. Она себя действительно мертвой ощутила. Проснулась, начала щипать ноги, руки. Вроде что-то чувствуют. А сердце? А сердце-то как ущипнуть?

– А я? Еду или за сторожа остаюсь в твоей квартире? – как-то ехидно поинтересовался Руслан.

– Нет, я без тебя не могу, – выдохнула Вероники очень искренне. Но почему-то прозвучало это так – ну как королева без пажа обойдется.

– Приказ понял! – скривился Руслан.

В полдень они мчались по шоссе. По радио звучали жизнерадостные мелодии. Вероника уже несколько раз приложилась к заветной фляжке. Настроение было предновогоднее.

На таможне пришлось притормозить. Длинный хвост из машин не обрадовал. Но Вероника бравая и “не пальцем деланная”, она скоро сообразила, что есть и другой путь для вип-персон. А значит для нее! Такой она себя ощущала уже давненько. Ее паспорт проштемпелевали быстро, а вот паспорт Руслана долго вертели, фотографию под лупой рассматривали. Пришлось Веронике цыкнуть.

– Менеджера позови! – грубо приказала таможеннику.

Ее тон и величественная стать подействовали на служаку. Он стал извиняться и расшаркиваться.

Встречай, Финляндия, гостей!

Почти сразу, как пересекли границу, пейзаж изменился. Словно на старую картину художник добавил свежие краски. Света стало больше, простора.

В отеле за считанные минуты их оформили, выдали ключи. Все служаки чистенькие, счастливые, подобострастные. По душе это было Веронике.

Номер был обычный, не люксовый. Кровать, стол, два кресла.

– Жрать хочется! – воскликнул Руслан.

– А мне чего-то другого хочется, – Вероника уже была хорошо разогрета клюковкой изнутри.

– Голодный мужик не самец! – произнес Руслан значительно. – Собирайся, женщина, в кабак.

А чего ей собираться! Провела расческой по волосам, губы помадой освежила. Хотела сменить одежку, да лень одолела. Одернула юбку, на свитерок под шеей шарфик цветной накрутила. Сойдет! Красоту не спрячешь! – сама себе подмигнула в зеркальное озеро в деревянной раме.

А уж к ночи новогодней у нее есть нарядец! Портниха Зойка слепила. Они вместе окрестили наряд “Вера – Снегурочка”. Белое атласное платье выше колен. По подолу серебряные снежинки. А по вырезу, глубокому, завлекающему, мохнатый пушок. Из этого же пушка-снежка длинные сережки. Даже на туфли Зойка сделала пушистые брошки. Конечно, за такой творческий подход Вероника одарила швею роскошным продовольственным подарком из своего ресторана. Салатики, мясная нарезка, рыба заливная. Ее повара были научены, как из остатков блюд сотворять кулинарные чудеса. Особенно щедрыми были остатки с заказных гулянок – свадеб, юбилеев. Потом еще неделю можно было свежака не готовить. Вот Зойке хорошо перепало с банкета банковских работников.

– Классно, наша жрачка прямо под боком! – Руслан ткнул пальцем в вывеску на первом этаже гостиницы.

– И это ресторан! Фи, пусто! – Вероника скривила губы. Она обожала толпу. Чтобы кто-то напился, кричал, пел, пусть бы и подрался. Кипучая жизнь была ей по душе.

– Суп, мясо, десерт, – стал заказывать Руслан.

Официантка не понимала, по нескольку раз повторяла русские слова с коверканным акцентом. Тогда Руслан просто тыкал в меню, выбирая блюда подороже.

Они еще доедали свой бифштекс, как на соседние столики стали водружаться перевернутые стулья.

– Они что закрываются? Ведь сегодня новогодняя ночь впереди…

Одна из официанток, как оказалось, бывшая россиянка, пояснила, что да, в Финляндии никто не отмечает Новый год. Здесь это обычный переход к другому календарному месяцу.

– Во влипли! – возмутилась Вероника. – А где-нибудь здесь веселятся?