Змора

– Шайсе! – Герхард инстинктивно отшатнулся и поспешил прижать к носу и рту надушенный платок.

Двое местных полицейских несли женский труп, совсем свежий. Тот, что поменьше и потоньше, подхватил мертвую девушку под колени, а другой, что побольше и покрепче, взял ее под мышки. Они осторожно спускались с высокого крыльца, чтобы не поскользнуться на свежевыпавшем снеге.

– Что это, черт возьми, такое!

– Вы же сами сказали: «освободить», – ухмыльнулся в усы старший полицейский. Он медленно достал из кармана самокрутку, медленно поднес ее к губам, медленно чиркнул спичкой и медленно затянулся. Стало ясно, что старший, человек ко всему привычный и несклонный к сантиментам.

Герхард не любил крутых мер, особенно, когда можно было обойтись и без них, но тупые русские свиньи не терпели сложных решений. Если быстрее и проще убить – к чему «лясы тачыць», как здесь говаривали. Иногда он думал, что было куда проще кинуть кость и дождаться пока они друг друга перережут, чем тратить драгоценные немецкие жизни в наступлении на Москву. Но кто он такой, чтобы давать советы великому фюреру?

– Куда их, герр офицер?

«Их?!» – Герхард обернулся: позади него, чуть поодаль, на земле лежали два трупа: уже знакомая ему девушка и старуха. Герхард из любопытства подошел поближе. Старуха была закутана во все черное, только платок немного съехал, обнажив седые волосы, слипшиеся от крови. Ей раскроили череп, ударив чем-то тяжелым по темечку. Наверное, обухом топора. Почти, как у Достоевского, которого так любил и ценил его отец.

Девушку задушили голыми руками, о чем свидетельствовали кровоподтеки на тонкой, слишком худой шее. Похоже, она была бледна, как труп, еще при жизни, даже волосы казались белыми, как и большие, оставшиеся распахнутыми глаза. Одетая в одну домотканую рубаху, она сливалась с окружающей действительностью, будто неотъемлемая ее часть.

– Сжечь! – сухо произнес Грерхард, вдоволь «налюбовавшись» обеими женщинами. Ничего примечательного или стоящего он в них не нашел. – Чтобы никакой заразы!

Старший полицейский, услышав распоряжение, посмотрел на Герхарда так, как смотрят отцы на подросших, но еще не оперившихся сыновей:

– Герр офицер! Зачем же так бездумно тратить керосин! – заявил он тоном, в котором слышалась насмешка.

Герхард поежился и почувствовал, что кровь приливает к щекам. От полного позора его спас только платок. Стоило ли бороться за заветные молнии в петлице, чтобы вот так стоять и краснеть перед каким-то унтерменшем не в силах совладать с ним?

– Мартин, закопайте их где-нибудь на опушке. Только выройте могилу поглубже, чтобы герр офицер не расстраивался, – старший ехидно подмигнул Герхарду, а крупный полицейский, к которому обращались, коротко кивнул.

– П-п-ростите, т-т-ова… Герр. Герр командыр. Герр офицыр. Но сняжынки тают… – вдруг подал голос второй полицейский, что помельче. Он судорожно мял в руках, снятую, по обычаю, шапку. На его плешивую голову с остатками черных кудрей падал и тут же таял снег, но вряд ли речь была об этом.

– Ты о чем? – спросил старший, выпустив колечко дыма, чуть ли не в лицо Герхарду.

«Ничего-ничего! Посмотрим, как ты будешь себя вести, когда прибудет айнзацгруппа!» – подбадривал себя Герхарад.

– С-сня-жынк-ки. Т-т-тают! – полицейский указал пальцем на труп девушки. Если старуху давно припорошило снегом, то девичье лицо оставалось чистым.

– Кастусь, не выдумывай! Хочешь сказать, что она еще жива? Даже если так. Закопаешь – будет мертвая. Совсем! Правильно говорю, герр офицер? – обратился к Герхарду старший. Но тот лишь махнул в ответ рукой и побрел обратно к хате. Тонкая серая шинель выглядела, конечно, превосходно, но совсем не грела в промозглую погоду.

Впрочем, в хате тоже тепло не было, скорее сыро. Чувствовалось, что ее давно не топили. Почему, непонятно.

Чтобы разогнать осенний полумрак и хорошенько осмотреться в новом доме, Герхард чиркнул спичкой и невольно вздрогнул – в хате была еще одна женщина, к счастью, вполне живая. Худая и острая от кончика носа до согнутых коленей, на которых стояла. Грязной замусоленной тряпкой она собирала разбросанные по полу мозги и тщетно пыталась оттереть с грубых досок пятна крови. Женщина не обращала на Герхарда никакого внимания. То ли погрузившись в работу, то ли считая его пустым местом.

Герхард ойкнул – спичка догорела и обожгла пальцы. Пришлось зажигать новую. К счастью, на столе обнаружился свечной огарок в заляпанном воском подсвечнике. Так стало лучше видно.

Хату он выбрал правильно – просторная, крепкая, с чисто выбеленной печью. Печь была с трубой, но судя по закопченным и пропахшим дымом стенам, топить по-черному здесь перестали совсем недавно. За печью Герхард нашел криво сколоченные нары, с набросанным на них тряпьем – нехитрая крестьянская постель. В центре хаты стоял неказистый самодельный стол с двумя, непонятно откуда взявшимися, венскими стульями – вот и вся обстановка. Даже красного угла с иконами не было. Вместо них вдоль стен на черных нитках висели сухие травы, источавшие пряный аромат, чуть перебивавший запах копоти и недавнего убийства.

– Благую хату выбрали, герр офицыр, – удрученно покачала головой женщина, наконец заметив Герхарда.

– Что значит «благую»? – благодаря отцу, когда-то служившему приказчиком в подмосковном имении, он знал русский, как родной, но все равно не всегда мог понять, что ему говорили. У этих унтерменшей одно и то же слово могло иметь десяток значений, иногда прямо противоположных. Порой все зависело от настроения говорящего, а здесь, в пограничье, где русская речь щедро сдабривалась то польскими, то литовскими словечками, и где нещадно коверкались звуки и ударения, Герхарду было особенно нелегко.

– Худую, значит. Плохую, – женщина бросила тряпку в таз, брызнув на пол грязной водой, и поднялась. – Еще сучок, вон выпал, – она указа на отверстие в дальнем углу хаты, сквозь которое пробивались и свет, и снег с улицы. – Не ровен час змора залетит.

– Змора? Мор? Болезнь?! – Герхард потянулся в карман за платком. Он почему-то особенно верил в его способность спасать от всякой заразы. Впрочем, что ему оставалось, если до ближайшего немецкого врача нужно было дня два трястись на телеге?

– Можно и так сказать. Заткните от греха подальше, – женщина поставила таз на бедро и направилась к выходу, но на пороге замерла и добавила. – Если надо постирать что или подшить, обращайтесь. Франц знает, где меня найти.

– Франц?

– Он старший в нашей полиции, – ответила женщина и вышла.

Про змору Герхард так ничего и не понял, но отверстие платком заткнул. В конце концов, чтобы не дуло. «Если бы не отец со своим Достоевским мог бы сейчас в Африке пить шнапс и лапать под пальмами лоснящихся бедуинок», – Герхард тут же замотал головой, прогоняя наваждение. Подобные мысли были противозаконны, а в его случае, могли и смертью караться. Вернувшись к реальности, он запустил руку во внутренний карман шинели и достал оттуда фляжку – хотя бы шнапс ему никто не запрещал.

От нескольких глотков горячительного внутри приятно потеплело, но не снаружи. Герхард зябко подернул плечами и с надеждой посмотрел на печь, с которой совершенно не умел обращаться. Надо было решить эту проблему, желательно поскорее. Он подошел к дверям и высунулся на улицу. На крыльце сидел тот, кого женщина назвала Францем.

– Принеси дров и растопи печь. Что-нибудь поесть. И… – Герхард на мгновение задумался, взболтнул фляжку, чтобы узнать, сколько там осталось и, не удовлетворившись, добавил, – Самогону тоже. Живо! – шнапс придал ему уверенности, но не убавил наглости Францу.