Гун-си (Гайдзин-3)

Глава 1 Новая столица

Онимура раздулась, как насосавшаяся крови пиявка. Долина была забита народом в немыслимом до этого количестве. Стены деревни были построены с запасом, человек на пятьсот. В деревне проживало около трёхсот человек. Но в долине сейчас собралось около пятнадцати тысяч человек. Всех сословий, возрастов и полов.Из них порядка пяти тысяч — это была армия. Исигава пока что сохранил своё звание самурай-тайсё, или, по-нашему, генерала. Чему я, признаться, был несколько удивлён. Я-то думал, что Набухиро ему лично сэппуку сделает за то, что тот топтался под Нагаямэ. Ну да это их проблемы. А у меня хватает других: например, чем занять и как накормить всю эту прорву народа.

Когда беженцы приходили в долину, их всех подвергали фильтрации. Имя, профессия, возраст. Каждого, кто старше 14 лет, приписывали к какому-либо виду деятельности. Либо, по желанию, в рекруты на время войны с последующей перспективой перевода в асигару, либо в трудовые отряды. Надо было много чего копать и строить: рвы, землянки, отхожие места, мастерские. Каждый записывался в учётные книги. Каждому выдавалась бирка с номером и цветом сектора. Нет бирки — нет еды. Нет еды — нет жизни.

Вся свободная территория за полями была поделена на эти самые сектора - отдельные зоны, в которые селились люди по мере их заполнения. В секторе на каждого человека отводился определённый участок земли. Сектора были разлинованы, размечены улицы и переулки. Ставить свои шалаши, дома или рыть землянки можно было только в строго отведённых местах. Точно так же, испражняться можно было только в специально отрытые ямы, перекрытые мостками для свешивания задниц. Каждый день дежурная бригада должна была засыпать достигнутые результаты золой. Для чего зола очагов должна была сдаваться в специальные пункты приёма, расположенные в каждом секторе.

Каждое утро для меня начиналось с проверки. Я выходил из ворот Онимуры и шёл через поля в сторону лагеря. В лагере "они-гуми" Цубумэ уже гоняла третий набор. Не то, чтобы мы надеялись подготовить их в полной мере до столкновения с Ито, но если удастся вбить в них азы, будет уже хорошо. В этот раз в отряде было полсотни молодых самураев и Цубумэ привлекла к делу тренировок выживших они-гуми первого выпуска. Парни второго выпуска, прошедшие скоротечную войну с Фукусима, смотрели на них, как на богов и уважительно обращались к ним "семпай". А для учеников нового набора те, первые, были где-то на одну ступеньку пониже меня. Так что идеологическая обработка велась в полном объёме и в нужную сторону. Самураи, не попавшие в учебную группу, на они-гуми посматривали презрительно. Обычно это происходило до первого мордобоя. Потом, они старались не посматривать на они-гуми никак. И старались обходить их как можно дальше.

Я прошел мимо плаца, кивнув Цубумэ, которая орала на какого-то нерасторопного юнца, и двинулся вглубь гражданского сектора.Влажный туман скрывал масштабы лагеря, но запах — смесь дыма, пота и золы — говорил, что тут живут и живёт много кто.

Я подошел к пункту раздачи еды. Схема была простой и незамысловатой. Онимуре нужны только те, кто работает. Если тебе нравится медитировать, проводить чайные церемонии, слагать изящные хокку, то светит тебе быстрая смерть от голода. Попытки воровать еду пресекались быстро и карались жёстко. Работы было выше крыши, так что на дневную пайку заработать мог каждый. А если не хочешь честно трудиться, то разговор у демона короткий, голову насторону и прикопать в канаве.

У стола стояли бригадиры. Человек подходил, называл имя, бригадир ставил галочку в списке «выход на смену», и только тогда интендант наливал черпак. Нет отметки — нет завтрака.

Киёми сидела за столом, контролируя процесс. Рядом с ней стояли двое «быков» Кендзи.Перед столом бушевал крепкий мужик, бывший десятник городской стражи.

— Я самурай! Мне положен завтрак! — орал он. — Я не собираюсь стоять в одной очереди с эта[1] и копать землю!

— Завтрак только для рабочих бригад, — спокойно ответила Киёми. — Самураи получают еду в своих отрядах. Раз ты не в отряде, то встань в строй к бригадиру Такеде, получи инструмент — получишь еду.

— Я не возьму в руки лопату! Я командир! Дай мне рис, женщина!

Мужик дернулся вперед, замахнувшись на охранника.

— Прочь с дороги, псы!

Я остановился в десяти шагах, наблюдая. Вмешиваться я не собирался, система должна работать без моего вмешательства. Если я буду разбираться с каждой миской похлёбки, то у меня не останется времени на всё остальное.

Охранник не стал дискутировать о чести. Он коротко, без замаха, ткнул буяна торцом дубины в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй охранник заломил ему руки за спину и потащил в сторону карцера — ямы, накрытой решеткой. Процедура была отлажена. В карцере не давали ни еды, ни воды. Хочешь чего-то, просись на работы.

Очередь даже не шелохнулась. Люди молча протягивали миски и бирки.

Киёми подняла голову, увидела меня и едва заметно кивнула. Я кивнул в ответ. Моя жена справлялась.

Я прошёлся по лагерю беженцев. Время от времени мне попадались навстречу дежурные патрули их учеников "они-гуми" под командованием кого-нибудь из прошлого выпуска. Они отвечали за контроль порядка и чистоты. Дежурства в лагере были для учеников немыслимой поблажкой. целый день без ора Цубумэ-сэнсэй и запредельных нагрузок. Целый день ходишь, и можешь смотреть на красивых девушек, а то и поговорить с какой-нибудь прелестницей. Среди учеников ходили упорные слухи, что кому-то перепало и больше, чем просто разговоры. Правда, никто не мог объяснить, как такое возможно под присмотром строгих семпаев, но фольклор, на то и фольклор, что не обязан ничего объяснять. Одно парни знали достоверно, их власть здесь абсолютна, но и ответственность тоже. Если в их секторе обнаружится бардак — спрошу я с них, а не с беженцев.

Я двинулся дальше, к внешнему периметру, где стояли части регулярной армии Исигавы.Вот там у меня была проблема. Исигава привел своих самураев, и они, гордые своей «благородной кровью», считали мои санитарные приказы, особенно про золу и ямы, личным оскорблением.

Запах ударил в нос раньше, чем я увидел проблему. Резкий, аммиачный.

Я подошел к линии рвов. Мостки были загажены. Корзины для золы пусты. Но хуже того — я увидел кучи прямо за палатками. Кто-то из «благородных» поленился идти до ямы ночью.

Ко мне подбежал дежурный моно-гасира (капитан), молодой щеголь в дорогом доспехе.

— Бурадо-сама, — он поклонился, но в глазах читалось раздражение. — Вы проверяете нас?

— Я проверяю, почему от вашего лагеря воняет, хуже, чем от моего свинарника, — я ткнул пальцем в кучу у палатки. — Почему ров не засыпан? Почему нет золы?

— Таскать золу из очагов — дело слуг и эта , — поморщился самурай, прикрывая нос надушенным рукавом. — Мои люди — воины. Они готовятся к битве, а не к уборке навоза.

— Ну что же. Мы это дело решим следующим образом. — сказал я самым ласковым голосом, растянув улыбку до ушей. — До тех пор, пока в лагере воняет, как в свинарнике, кормить вас будут, как свиней. Подобное подобным. Первая же попытка бунта или дезертирства и вас забьют на мясо. Лучше я вас перебью лично сейчас, чем вы перезаражаете мне всех остальных через неделю. Я доступно объясняю, самурай?

Капитан побледнел. Он видел мою улыбку, и она пугала его больше, чем любой крик. Он знал, что я сделал с замком Нагаямэ. И он знал, что могут мои «они-гуми».

— Доступно, Бурадо-сама, — выдавил он, склоняясь в глубоком поклоне, чтобы скрыть дрожь.

— У тебя час, — я развернулся на пятках. — Если через час здесь не будет чистоты, я отдам приказ кухне перевести вас на отруби.

Я пошел прочь, не оглядываясь. За спиной послышались яростные крики капитана, сгоняющего своих «благородных» воинов на уборку дерьма.

Это была маленькая победа, но я знал: это только начало. Самураи проглотят обиду, но затаят злобу. Исигава будет жаловаться. Сагара будет интриговать.

Но пока они боятся меня больше, чем холеры, Онимура будет жить.

Я направился к своему дому, который теперь служил штабом. Там меня ждала другая битва. Не с дерьмом, а с политикой. Хотя, это как посмотреть.

***

В большом зале моего дома, где раньше мы собирались семьей, теперь было тесно от брони и амбиций. Воздух был тяжелым от запаха пота, оружейного масла и напряжения.Во главе низкого стола сидел я. Справа — Рин, бледная, с темными кругами под глазами, но прямая, как клинок. Слева — Киёми, обложенная свитками и ведомостями, как крепостной стеной.Напротив меня расположились наши «гости». Генерал Исигава, мрачный как грозовая туча, и Сагара Мунэнори, командир личной охраны даймё. Сагара сидел так, словно под ним была куча навоза, а не чистая циновка. Его тщательно ухоженные усы подрагивали, выдавая гнев.

— Это возмутительно! — Сагара не выдержал первым и ударил кулаком по столу. Чашки с чаем подпрыгнули. — Мои люди — элита клана! Ума-мавари! Они охраняют наследника, надежду нашего дома! А ваши интенданты выдают им ту же бурду, что и крестьянам!

— Рис и сушеная рыба, — спокойно поправила Киёми, не поднимая глаз от свитков. — Стандартная норма для боевого состава в условиях осады.

— Это норма для свиней! — взвизгнул Сагара, теряя лицо. — Двору нужно саке! Нужны маринованные овощи! Супруга наследника слабеет от вашего рациона! Придворные дамы в истерике!

— В истерике? — я поднял бровь, глядя на него поверх чашки. — Значит, мало работают. Физический труд укрепляет нервы.

В зале повисла тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом.

— Труд? — Исигава подался вперед, его глаза сузились. — Наставник, вы уже перешли черту. Вы заставляете моих самураев таскать золу для отхожих мест, как неприкасаемых. Вы унижаете их достоинство. А теперь вы хотите, чтобы придворные дамы копали землю?

— Я хочу, чтобы они выжили, — отрезал я, ставя чашку на стол с громким стуком. — И кроме рытья канав здесь у нас есть уйма вещей, которые должны быть сделаны. Послушайте меня внимательно, вы оба. Мы в осаде. Не физической — пока — но ресурсной. Ито контролируют дороги. У нас пятнадцать тысяч ртов. Запасов — на месяц, если мы будем жрать экономно. На две недели, если будем кормить ваших фрейлин овощами. После этого придётся ваших самураев забивать на мясо. Потому что жрать будет физически нечего. Думаю, начнём с самых толстых. С ума-мавари.

Я встал и подошел к карте, висевшей на стене.

— Здесь нет аристократов и крестьян. Здесь есть гарнизон. Каждый, кто живет в Онимуре, работает на оборону. Или уходит.

Я посмотрел на Сагару.

— Ваши самураи жиреют на постах у покоев наследника. Пятьдесят здоровых лбов, которые протирают доспехи и играют в кости. С завтрашнего дня половина из них поступают в распоряжение Цубумэ. Будут тесать колья для частокола и копать второй ров. Будут меняться. Одни дежурят, другие работают.

— Никогда! — Сагара вскочил, хватаясь за эфес меча. — Я не позволю использовать личную гвардию как землекопов! Это оскорбление дома Мори! Я доложу даймё!

— Сядь, — тихо сказала Рин.

Сагара замер. Он посмотрел на дочь своего господина. В её глазах он увидел то, что заставило его поперхнуться словами.

— Сядьте, Сагара-сама, — повторила она, и в её голосе звенел металл. — Мой муж прав. Если Ито придут, они не будут спрашивать, кто из вас копал ров, а кто пил саке. Они убьют всех. И наследника тоже. Хотите его защитить — стройте стены. А если супруга наследника слаба — пусть ест двойную пайку риса, которую я выпишу из своей доли.

Сагара медленно сел, багровея, но не смея перечить дочери даймё.

— А что касается еды, — я кивнул Киёми. — Пайки едины для всех. От меня до последнего беженца. Никаких особых столов. Никакого саке, пока мы не победим. Хотите мяса? Идите в лес, охотьтесь на кабанов. Хотите овощей? Сажайте огороды за стенами.

— Это бунт против устоев, — прошипел Исигава. — Вы разрушаете порядок вещей, Наставник.

— Это война, генерал, — я улыбнулся той самой улыбкой, от которой у них холодело внутри. — И в этой войне мы будем играть по моим правилам. Потому что ваши правила привели нас сюда, в мой личный ад.

Я обвел их взглядом.

— Вопросы есть?

Вопросов не было. Была ненависть. Но пока я кормил их и давал крышу, они будут подчиняться.

— Свободны, господа.

***

Я вошел в покои даймё.

Оюме, которая меняла повязки на ноге Набухиро, поклонилась и бесшумно вышла, оставив нас одних. В комнате пахло лекарственными травами и старостью.

Набухиро сидел на футоне, опираясь спиной на стопку подушек. Он похудел, осунулся, но взгляд его был ясным. Рана затягивалась, но медленно. Старик был слишком слаб, чтобы держать меч, но его разум все еще был острым, как бритва.

— Наставник, — он жестом пригласил меня сесть. — Исигава жаловался мне. Говорит, ты заставил его самураев чистить выгребные ямы.

— Я заставил их выжить, — ответил я, садясь напротив. — Холере всё равно самурай ты, или эта. Но, что-то мне не хочется, чтобы из-за десятка чистоплюев вымер весь лагерь

Набухиро хмыкнул.

— А Сагара жалуется, что ты моришь голодом мою невестку и заставляешь его гвардию тесать колья.

— Про тесать колья, господин, это правда. Мне вовсе не помешают на стройке два десятка крепких мужиков, умеющих работать с острыми предметами. А вот насчёт "моришь голодом", госпожа Каэдэ получает точно такую же порцию еды, как и всякий в Онимуре. Прада, другие за неё работают.

— Я знаю, — даймё закрыл глаза. — Я не ругаю тебя, Бурадо. Я просто пересказываю тебе сплетни моего двора. Они ненавидят тебя.

— Пусть ненавидят. Мне хватает любви моих жён.

Набухиро открыл глаза и посмотрел на меня в упор.

— Что мы будем делать? Ито сидят в моем замке. Они контролируют дороги. У них десять тысяч копий, а у нас — пять тысяч уставших солдат и толпа беженцев. Мы не можем победить их в открытом бою.

— В открытом — нет, — согласился я. — Поэтому мы не дадим им открытого боя.

Я развернул карту, которую принес с собой.

— Ито думают, что они победители. Они заняли город, они богаты. Они расслабятся. А мы начнем кусать их. Ночью. В лесу. На дорогах. Мы перережем их снабжение. Мы будем жечь их обозы. Мы отравим их колодцы.

— Это... не путь воина, — тихо сказал Набухиро. — Это путь бандита.

— Это путь демона, — жестко ответил я. — У нас нет сил для полевой войны. У нас есть только хитрость и жестокость. Я создам отряды теней. Я научу их убивать в спину. Я буду использовать яды, огонь и страх. Я превращу жизнь каждого солдата Ито в ад. Они будут бояться выйти отлить ночью.

Набухиро молчал долго. Он смотрел на карту, на свой потерянный дом.

Потом он посмотрел на свои руки. Слабые, старческие руки, которые уже не могли натянуть лук.

— Честь... — прошептал он.

— Честь — это роскошь, которую могут позволить себе победители, — Отозвался я. — Те самые, которые пишут историю и ведут летописи.

Он поднял голову.

— Делай, что нужно, Демон. Я даю тебе полную власть. Гун-си[2]. Ты теперь мой стратег. Используй любые средства. Яд, огонь, страх. Мне плевать.

Он сжал кулак.

— Верни мне мой дом. А честь... честь мы отмоем потом. Или напишем новую историю, где победителей не судят.

— Я верну, — пообещал я. — Но крови будет много.

— Пусть льется, — сказал даймё. — Лишь бы это была их кровь.

***

Я нашел Рин на тренировочной площадке лагеря «они-гуми». Цубумэ угнала своих подопечных на очередной выход и в лагере было тихо. Только тренировались свободные от дежурства бойцы предыдущих выпусков.

Было раннее утро, туман еще не сошел.

Рин была одна. Она отрабатывала удары нагинатой по соломенному чучелу.

Я стоял в тени, наблюдая.

Её движения были точными, но... медленными. Не было той взрывной силы, которую я привык видеть. После серии ударов она остановилась, тяжело опираясь на древко. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина.

Она согнулась пополам, словно её затошнило, но сдержалась.

Я подошёл к ней.

— Похоже, ты переутомилась, — сказал я, подходя.

Рин вздрогнула и выпрямилась, пытаясь скрыть слабость.

— Я должна быть в форме, — ответила она, но голос её дрожал. — Я командир. Я не могу позволить себе слабость, когда мои люди...

Она не договорила. Мы оба знали, о ком она думает. О тех, что навсегда остались в Кагосиме.

— Ты ранена? — я взял её за плечи, всматриваясь в лицо. — Что с тобой? Ты бледна уже неделю.

— Это не рана, Влад.

Она отложила нагинату и положила мою руку на свой живот, поверх жесткой ткани тренировочного кейкоги.

— Здесь.

Я замер. Мир вокруг сузился до этой точки.

— Ты...

— Да, — она подняла на меня глаза. В них был страх. Не за себя. За нас. — Уже второй месяц. Я поняла это еще в Кагосиме, перед штурмом. Ты очень хорошо постарался тогда. И не только сделал меня Они, но и сделал мне ребёнка.

— И ты молчала? — прошептал я. — Ты лезла в драку на стенах? Ты бежала через лес? Ты дралась на мосту?!

— А что мне оставалось? — тихо спросила она. — Сказать отцу: «Я беременна, я не могу драться»? Чтобы он отправил меня с обозом, а сам умер один? Я должна была вытащить его. Ради ребенка. Чтобы у него был дед. И дом.

Я прижал её к себе. Сильно, до хруста ребер, потом ослабил хватку, боясь навредить.

Во мне боролись два чувства.

Ужас. Ледяной, липкий ужас от мысли, что я мог потерять их обоих там, на мосту. Что одна шальная стрела могла убить мое будущее.

И ярость.

Новая, незнакомая мне раньше ярость. Это была не злость солдата. Это была ярость самца, чьему гнезду угрожают.Ито. Они хотели убить мою жену. Они хотели убить моего нерожденного ребенка.

Теперь это была не война за территорию. Это была война на истребление.

— Больше никаких жёстких тренировок, — сказал я ей в макушку. — Никаких патрулей. Ты ешь, спишь и гуляешь. И немного упражняешься. Даёшь мне умные советы.

— Я не могу сидеть сложа руки, пока...

— Можешь, — отрезал я. — Твоя война теперь здесь. Внутри. А внешнюю войну оставь мне.

Я отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Я сожгу их, Рин. Я сожгу Ито дотла. Я построю гору из их черепов, чтобы никто и никогда больше не посмел даже косо посмотреть в нашу сторону. Ради него.

Я положил ладонь на её живот.

— Это мальчик?

— Я чувствую, что да, — улыбнулась она слабо. — Он будет сильным. Как ты.

— Он будет умным. Как ты, — ответил я.

Комментарии:

[1] Эта — Класс «нечистых» или «оскверненных» в феодальной Японии. Они занимались делами, связанными со смертью и нечистотами: забой скота, выделка кожи, уборка трупов, чистка выгребных ям, работа палачами. Для самурая встать в один ряд с эта или делать их работу (копать землю, убирать дерьмо) — это потеря лица и осквернение (кэгарэ).

[2]Гун-си - Военный советник, стратег.

Глава 2 Золотой поток

Голод — это зверь, который никогда не спит. Даже, если спишь ты, он продолжает тебя грызть. Прошёл уже месяц, как я вернулся в Онимуру. Месяц, как все, и беженцы, и армия, я мои люди получают один и тот же паёк. И пашут, как проклятые.

Я видел, как тускнеют их глаза. Скоро можно было ждать начала голодных бунтов. Патриотизм хорошо работает на полный желудок. А, если в брюхе кишка кишке кукиш кажет, то патриотами будут только или идеалисты, или люди с правильной идеологической накачкой. Для всех остальных пустые желудки своих родных будут гораздо ближе и понятней абстрактной родины.

Идеологическая накачка, конечно велась по полной программе. Особенно, среди учеников «они-гуми». Но, даже им, нужны были подтверждения того, что трудности — это временное явление.

Утро началось с сигнала дозорных. Но не тревожного частого стука колотушек, нет, стук был редкий, а, значит, приближался кто-то свой. Из «своих» могло быть только два варианта. Плохой — пришёл кто-то из вассалов Набухиро и привёл с собой лишних едоков. И хороший — вернулся Асихиро. Новоявленного Они с отрядом асигару я отправил шерстить бывшие земли Фукусима. С ним отправилось и несколько самураев, произведённый даймё в областные чиновники. С соответствующими свитками, скреплёнными печатью Мори. Задача отряда была проста и незамысловата — продразвёрстка. Амбары Мори требовалось вывезти. Не все же их запасы хранились в сожжённом замке. Были и перевалочные пункты промежуточного хранения. Вот их-то и следовало вымести до зёрнышка. А, ещё, по возможности, закупиться у тамошних крестьян продуктами долгого хранения.

Я поднялся на стену.

С юга, по старой дороге, которая вела к побережью, шла колонна, понимая пыль. Впереди ехали всадники под знаменами Мори. Моё сердце дрогнуло. Неужели, всё-таки, вассал? Но нет, дальше шли не воины. Дальше змеилась по дороге длинная череда пыльных повозок. На выпуклый глаз эта процессия растянулась километров на пять, не меньше. Больше трёх сотен повозок, выходит. На повозку можно навалить до четырёх сотен килограмм груза. Это если её тянут быки. Больше, ни телега не выдержит, ни движки не утащат.

Я присмотрелся и среди всадников разглядел Асихиро. Они сидел в седле гордо выпрямив спину и, судя по всему, чрезвычайно довольный собой.

— Открыть ворота! — гаркнул я стражникам. — Асихиро удалось облутать Фукусима!

Я боялся, что Ито могут перехватить их, но они прошли. Асихиро, похоже, протащил обоз по лесным и горным тропам, где, обычно, хотят только козы. И смог доволочь его до Онимуры.

Колонна втягивалась в Онимуру под радостные крики толпы. Беженцы высыпали из палаток, солдаты бросали лопаты. Телеги были гружены так, что оси скрипели, как стонущие грешники. Мешки с рисом. Горы мешков. Рис нового урожая, захваченный в амбарах Фукусимы. Кочарги с солёной рыбой. Кочарги с маринованными овощами. Тюки с сушеными водорослями. Запах еды поплыл над лагерем, сводя людей с ума.

И железо. Эти повозки звенели и дребезжали на кочках. Они были забиты ржавым, грязным, но драгоценным металлом: сломанные мечи, наконечники копий, обломки доспехов, просто куски руды. Всё, что Асихиро смог выгрести из кузниц побежденных. В условиях блокады железо стоило дороже золота.

Асихиро спрыгнул с коня передо мной. Он был черен от загара и пыли, но улыбался от уха до уха.

— Господин! — он поклонился мне и хлопнул рукой по борту первой телеги. — Мы привезли всё, что нашли! Фукусима были богаты. Пришлось нанимать местных крестьян на извоз.

— Ты привез жизнь, — сказал я, хлопая его по плечу. — Рис?

— Тысяча коку. И, ещё рыба и овощи.

— Железо?

— Десять повозок лома. Кузнецы будут счастливы.

— А это… — я кивнул на последнюю телегу, накрытую промасленной парусиной, которую охраняли особо злые бойцы.

— А это, — Асихиро понизил голос, — золото и моны из личной сокровищницы даймё Фукусимы. На войну, Мы можем купить половину Кюсю. Или нанять армию ронинов.

— Тысяча коку, — почесал я бороду, — на пятнадцать тысяч человек. Недели на три хватит.

— Я оставил на складах чиновников Мори и асигару. Если туда не доберутся Ито, то можно пригнать ещё обозы. Там ещё много.

— Нужно пригнать ещё обозы. Но сейчас отдыхай. Ты молодец, — сказал я. — Киёми! Принимай груз. Рис — на склады под тройную охрану. Железо — в кузницы. Золото — в подвал. И выдай сегодня двойную пайку. Всем. Пусть порадуются. Пусть почувствуют, что мы побеждаем.

***

На первом этаже моего «особняка» снова тесно от собравшегося народа.

Киёми расстелила на столе карту побережья Кюсю. Поверх карты она положила тяжелую связку ключей от подвала, где лежит теперь золото Фукусимы. И то, которое притащил я, и то, что привёз Асихиро. Он, кстати, доставил больше, чем я. В том же подвале лежит и золото Мори, привезённое наследником.

Напротив меня сидели Асихиро, Цубумэ и, разумеется, первая бизнес-леди Они Киёми. Моя дражайшая супруга и помощник по экономическим вопросам. Бывшая незаконнорожденная дочь мелкого торговца, получив в свои руки столько денег, чувствовала себя на седьмом небе.

— Золото Фукусимы — это кровь, которую мы перельем в вены нашей обороны, — начала Киёми. Её голос, обычно мягкий, сейчас звенел, как новенькая монета. Она превратилась в настоящего министра финансов военного времени. — Но золото нельзя есть. И золотом нельзя стрелять. Оно бесполезно, если лежит в подвале. Она ткнула тонким пальцем в карту, обводя красным кружком Кагосиму и дороги, ведущие на восток.

— Мы отрезаны от основных рынков. Ито перекрыли все тракты. Они поставили заставы на перевалах. Официально мы не можем купить даже гвоздя. Торговцы с севера не повезут нам товар, потому что Итоне пропустят их.

— Мы можем прорваться, — предложил Асихиро. — Сделать вылазку, захватить караван. Или брать нужное на юге, в бывших землях Фукусима

— Это разовое решение, — покачала головой Киёми. — Нам нужна система. Нам нужен постоянный поток ресурсов. Она перевела палец на синюю гладь моря.

— Есть море. И есть люди, которые плавают по ночам, не спрашивая разрешения у даймё.

— Вако? — спросила Цубумэ.

— Пираты, контрабандисты, морские бродяги, — кивнула Киёми. — Они привезут что угодно, если заплатить. У них нет родины, у них есть только цена.

— Что нам нужно в первую очередь? — спросил я, подходя к столу.

— Еда, — ответила жена. — Рис, рыба, соль. Но еще важнее — то, что нужно тебе для войны.

Она развернула список, составленный мной накануне.

— Селитра. Сера. И кусодзу — земляное масло. Или китовый жир, много жира.

— Жир? — удивился Асихиро. — Зачем нам столько жира? Мы будем жарить Ито?

— Именно, — сказал я своим демонским гроулом, хищно улыбаясь. — Мы будем жарить Ито. Адский огонь, это, знаете ли, очень интересная штука. Он прилипает к коже и сжигает тело до костей. А ещё, он не тушится водой. Правда, здорово?

В комнате повисла тишина.

— Это… жестоко, господин, — тихо сказал Асихиро.

— Это война, — ответил я. — Моя война. Ито сожгли мою гостиницу. Я сожгу их армию. Я обиделся.

— Кто сможет договориться с пиратами? — спросила Киёми. — Мои торговые агенты слишком... честные. Их обманут, ограбят и перережут глотки в первой же бухте. Там нужен кто-то, кто говорит на языке дна.

Я посмотрел на Киёми.

— Помнишь моих «друзей», наехавших на «Веселого Енота»? Дзиро и его шайку.

Она хмыкнула.

— Девятипалый о-ябун и его цепной пес Кендзи? Они же бандиты.

— Они выжившие. И они знают теневой мир лучше нас всех. Они знают, в какой бухте прячутся вако, и сколько стоит молчание портового чиновника.

— Они боятся тебя до икоты, — заметила Киёми.

— Вот поэтому они и не украдут золото, — усмехнулся я. — Страх — лучший контролер. Будем делать из бандитов государственных служащих.

***

Я нашел Дзиро и Кендзи у складов с продовольствием.

Они не сидели без дела. Кендзи лично проверял замки на амбарах, а его люди, те самые «быки», патрулировали периметр, зорко следя, чтобы никто из беженцев или солдат не сунул нос куда не следует. О-ябун сидел на ящике, пересчитывая мешки с рисом. Он нашел себя в роли кладовщика — никто не умел считать и охранять чужое добро лучше старого вора, который боится за свою жизнь.

— Дзиро, — окликнул я его.

Он вскочил, поклонившись так низко, что чуть не клюнул носом пыль.

— Господин демон! Всё спокойно. Мышь не проскочит.

— Я вижу. Вы хорошо справляетесь с рисом. Но у меня есть для вас работа посложнее.

Я жестом пригласил их следовать за мной, отойдя в тень навеса, подальше от лишних ушей.

— Вы знаете побережье? — спросил я. — Тайные бухты, рыбацкие деревни, где не задают вопросов?

— Знаем, — осторожно ответил Кендзи. — Мы возили... разное.

— Мне нужно, чтобы вы вспомнили старые тропы. И старых друзей.

Я передал Кендзи список, который написала Киёми.

— Сера. Селитра. И масло. Много масла.

Кендзи пробежал глазами по списку и присвистнул.

— Это не товар для лавочников, Наставник. Это товар для войны. Такое возят только вако. И они берут дорого.

— У вас будет золото, — я протянул Дзиро увесистый кошель — аванс. — И у вас будут полномочия.

Я протянул им два свитка, перевязанные шелковым шнуром. Патенты с печатью клана Мори.

— С сегодняшнего дня вы не просто бандиты, крышующие кабаки. Вы работаете на клан. Ты, Дзиро, получаешь ранг моно-гасира Особого отдела снабжения. Ты, Кендзи — его помощник.

О-ябун вытаращил глаза. Его рот открылся, обнажив гнилые зубы.

— Самурайский ранг? Нам? разбойникам? Людям, которых стража вешала без суда?

— Именно. Теперь вы воруете, даёте на лапу и договариваетесь не для себя, а для меня. Мне нужны ваши связи. Те самые, о которых не говорят в приличном обществе. Контрабандисты. Пираты вако. Скупщики краденого. Те, кто плавает по ночам и не задаёт лишних вопросов.

Я посмотрел им в глаза.

— Это опасно. Ито патрулируют дороги. Пираты могут перерезать вам глотки. Вы можете отказаться и дальше охранять рис. А можете согласиться и стать богатыми людьми.

Кендзи переглянулся с Дзиро. В глазах бандита загорелся азарт. Охранять склады — скучно. А вот ворочать делами с пиратами, имея за спиной золото и мандат демона — это была игра по-крупному.

— Мы в деле, господин, — сказал Кендзи, пряча список за пазуху. — Достанем всё. Даже слезы дракона.

— Действуйте. И помните: золото — клана. Жизнь — моя. Не подведите.

***

Вечером, когда лагерь начал затихать, я собрал Асихиро и Цубумэ в своем кабинете. На столе, поверх карты военных действий, я разложил лист грубой бумаги, исчерченный углем.

— Нам нужно место, — сказал я, указывая на дальний, северо-западный угол долины Онимуры. Там, у самого подножия отвесной скалы, протекал ручей, уходящий в карстовую пещеру. Место было глухое, сырое и продуваемое ветрами. — Место, куда никто не сунет нос без моего личного разрешения. Даже даймё.

— Зачем? — спросила Цубумэ, склонившись над чертежом. Она привыкла к моим странным идеям, но это выглядело масштабно.

— Я буду строить там завод.

Они переглянулись.

— Мастерские, — поправился я. — Но не для мечей и не для доспехов. Для огня.

Я начал водить пальцем по схеме, объясняя.

— Здесь, у воды, встанут печи для варки смеси. Мне нужны большие котлы, желательно медные или чугунные, с плотными крышками. Здесь — склады для серы, селитры и масла. Они должны быть заглублены в землю, обложены камнем и крыты дерном. Если что-то взорвется, взрыв должен уйти вверх, а не в стороны.

— Взорвется? — Асихиро напрягся.

— Взорвется, если вы будете идиотами, — успокоил я его. — А здесь — полигон для испытаний. Это место должно быть огорожено двойным забором. Высоким. Глухим. Между заборами — патруль с собаками. Часовые — только из «они-гуми», самые надёжные. Приказ: стрелять в любого, кто приблизится ближе чем на пятьдесят шагов без моего личного пропуска. Даже если это сам Исигава придет с инспекцией.

— Вы хотите варить яд? — догадался Асихиро, разглядывая нарисованные мной реторты.

— Я хочу варить смерть, — ответил я. — И яд, и огонь, и другие вкусные вещи. Мы назовем это «Запретный сектор».

На следующее утро работа закипела.

Я лично размечал фундаменты, вбивая колышки в сырую землю. Пришлось вспомнить навыки архитектора. Беженцы, которых Цубумэ согнала на стройку, смотрели на меня с опаской. Они шептались, что демон строит храм для темных ритуалов. Я не разубеждал их. Страх — лучшая охрана.

Мне нужны были печи. Не простые кузнечные горны, открытые всем ветрам, а сложные инженерные сооружения. Закрытые топки с регулируемой тягой (я нарисовал им схему поддувала и заслонок, объяснив принцип на пальцах). Котлы для варки «адского огня» должны были нагреваться равномерно, но не на открытом огне, а на водяной или песчаной бане, чтобы смесь не вспыхнула раньше времени.

— Где взять медь? — спросил я Киёми, которая пришла проверить расходы.

— Меди мало, — покачала головой она. — Только часть монеты и посуда. Зеркальца ещё.

— Часть монов, которые мне попадались, были медными. Можно их пустить на переплавку. Всякие кувшины, тазы... Платите не скупясь. — приказал я.

Самой сложной задачей был персонал. Мне нужны были не просто землекопы. Мне нужны были люди, у которых руки растут из плеч, а в голове есть хотя бы зачатки химии или ремесла.

Я отобрал двадцать человек. Пестрый сброд: старый аптекарь, двое подмастерьев гончара, красильщик шелка (он знал толк в едких растворах) и даже один бывший фальшивомонетчик, который понимал в плавлении металлов.

Я собрал их в недостроенном бараке.

— Вы — мой «Алхимический корпус», — сказал я им. — С этого дня вы не беженцы. Вы получаете двойной паек. Вы живете в тепле. Но ваша работа опаснее, чем на стене под стрелами.

Я взял горсть черного порошка (уголь) и бросил его в огонь. Он вспыхнул.

— Мы будем работать с вещами, которые не прощают ошибок. Одно неверное движение, одна искра — и от вас останутся только мокрые пятна на стенах. Поэтому дисциплина — абсолютная. Кто закурит, чиркнет кремнем или принесет факел в «запретную зону» — лишится головы на месте. Кто перепутает бочку с серой и бочку с мукой — лишится рук.

Они кивали, бледные от страха и гордости. Они стали избранными.

К вечеру третьего дня «Запретный сектор» обрел форму. Это был уродливый городок. Приземистые глинобитные сараи, наполовину врытые в землю. Крыши были покрыты толстым слоем дерна — защита от случайных искр. Высокий двойной бамбуковый частокол скрывал происходящее внутри от любопытных глаз.

В центре городка стояла «Лаборатория» — мой личный цех. Там уже монтировали перегонный куб, собранный на коленке из говна и палок. Рядом располагалась «Кухня», где в огромных чанах мы будем варить смесь жира и смолы. "Гончарная" должна была обеспечить выпуск керамических "ядер" для наших требушетов и более мелких "гранат". Основная задача, поставленная перед гончарами, заключалась в том, что при транспортировке тара не должна биться, а при боевом применении - должна. Кроме того, на территории располагались своя кузня и отдельный "цех" металлообработки.

Я стоял у ворот Сектора, вытирая руки, испачканные в глине.

Это было начало.

Когда Дзиро и Кендзи привезут первые бочки с ингредиентами, здесь начнется настоящая магия. Не заклинания жрецов, а магия физики и химии. Магия знаний двадцать первого века, пришедшая в это средневековье, чтобы ломать хребты самураям. Забавно, а прожил тут уже

Я научу их делать напалм, который прилипает к коже. Я научу их делать гранаты, начиненные гвоздями. Я научу их делать мины, которые отрывают ноги лошадям.

Ито думают, что они воюют с армией. Они ошибаются. Они воюют с инженером, которого загнали в угол. А нет ничего страшнее инженера, у которого есть цель, ресурсы и полное отсутствие моральных ограничений.

Глава 3 Алхимия смерти

Я прошел через пост охраны, окинув бдительным взглядом несущих караул «они-гуми», и направился прямиком к приземистому строению у высокого земляного вала, кольцом окружавшего здание. На плане сектора и в разговорах этот милый домик был обозначен как «Мельница». При приближении к нему становился заметен доносился оттуда монотонный, глухой гул, от которого, казалось, земля вибрировала под ногами.

Внутри воздух был пропитан едкой черной пылью, которая мгновенно оседала на одежде, на коже и скрипела на зубах. Рабочие — мои «смертники», отобранные из числа самых аккуратных ремесленников — ходили в повязках, закрывающих лица. Прямо как киношные ниндзя. Хорошо, что у японцев вся обувка или деревянная, или плетёная из соломы. Можно не опасаться искры от гвоздей или подковок. И на одежде нет ни пряжек, ни пуговиц металлических. Красота и техника безопасности. Инструменты в этом помещении были только из дерева, меди или бронзы. Железо здесь было под строжайшим запретом — одна случайная искра от удара лопаты о камень могла отправить нас всех к предкам вместе с половиной долины.

В центре главного зала крутился огромный каменный жернов — бегун. Его вращал старый слепой мул, ходящий по кругу за перегородкой (чтобы животное не дышало пылью). Вал через стену передавал движение на жернов. Камень перемалывал древесный уголь в мельчайшую пудру.

— Осторожнее с пылью! — крикнул я старшему мастеру, перекрикивая скрип механизма. — Смачивайте пол! Если в воздухе будет слишком много пыли, здесь рванет даже без искры! Надеюсь, никто не припёрся на работу в шёлковых кимоно?

Работники рассмеялись сквозь повязки. Шёлк для них был недостижимой роскошью. Мастер кивнул и бамбуковым черпаком плеснул на земляной пол воды из деревянного ведра.

В соседнем помещении, отделённом толстой глинобитной стеной, шло смешивание ингредиентов.

Это был самый опасный этап. Сера, уголь и селитра.

Я подошёл к чанам, где двое рабочих деревянными веслами перемешивали влажную массу.

— Селитра грязная, — заметил я, зачерпнув щепотку белых кристаллов из бочонка и попробовав на язык, сплюнул [1].

Вместо горечи и солоноватого привкуса калиевой селитры я почувствовал едкий, щиплющий язык привкус — верный признак наличия нитрата натрия. Он сделает порох очень гигроскопичным. А это никуда не годится.

— Много примесей. Такая смесь будет отсыревать и плохо гореть.

— Мы выпариваем её трижды, господин демон, — оправдывался мастер, вытирая потный лоб рукавом. — Но земля здесь бедная. «Навозные горы» еще не созрели. Это то, что привезли контрабандисты. Китайский товар. Мошенники — то: дзин[2] сплавляют нам низкокачественный товар.

— Третий сорт не брак, — хмыкнул я. — Очищайте снова. Растворите её в небольшом количестве горячей воды. Добавьте в раствор золу, хорошенько перемешайте. Потом профильтруйте через плотную ткань и остужайте. Селитра будет оседать на дне и стенках. Остаток раствора слейте, а селитру соскребите. Мне нужен чистый продукт, белый как снег. Лучше меньше, но качественнее. В нашем деле предпочтительней один бочонок пороха, который разнесёт стену, чем десять, которые не горят.

Я прошел в цех грануляции.

Здесь готовую смесь, похожую на черное тесто, протирали через бронзовое сито, с крупными ячейками и резали полученных червячков на дольки получая зерна. Потом шли секция обкатки, где зёрна вместе с графитовой пылью крутили в специальных бочках, добиваясь уплотнения зёрен и отсутствия у них острых углов, и секция сушки, где их просушивали в тёплой сухой комнате. После всего этого, по-хорошему, должна была бы идти калибровка, крупные зёрна на пушки, средние на ручное оружие, мелкие — в гранаты и ядра. Калибровки у нас не было. Как не было пушек и ружей. Нас интересовали только мелкие зёрна.

— Сколько у нас готового продукта? — спросил я, глядя на ряды бочонков, стоящих у стены.

— Пять бочонков «зерна», Наставник. И десять — «мякоти».

— Мало, — я покачал головой. — Катастрофически мало. Этого хватит на один хороший штурм. Или на две недели активной партизанской войны. Нам нужно в десять раз больше.

— У нас нет столько селитры, — развел руками мастер. — И спирта для смачивания не хватает.

— Спирт я достану, — пообещал я. — Селитру… Селитру мы родим. Расширяйте выпариватели. Собирайте землю из старых конюшен по всей округе. Выщелачивайте всё. Каждая крупинка на счету.

Я вышел на воздух, с наслаждением вдыхая свежий ветер. Производство работало, но оно было узким горлышком. Мы не могли воевать одним порохом. Его просто не хватит, чтобы убить десять тысяч солдат Ито и взять штурмом город.

Я посмотрел в сторону реки, где над «Кухней» поднимался жирный черный дым. Там мы варили наш адский огонь.

***

По мере приближения к «Кухне», такому же глинобитному дому, как и «Мельница», только не такому длинному, я всё сильнее начинал ощущать милые каждому горожанину запахи, бензиново-нефтяной смрад, вонь дёгтя, знакомая всем, кто хотя бы раз в жизни сталкивался с деревянными шпалами, или пытался их сжечь, адский запах серы. У меня, отвыкшего за все эти годы на свежем воздухе от такой обонятельной какофонии, аж слёзы выступили. Сотрудники отнеслись с пониманием, «господин демон, мол, почуяли родные, милые сердцу запахи и тосковать по дому изволят, по аду, то бишь„. Что с их, суеверных, возьмёшь.

Я спустился по ступенькам в первое помещение. Тут, несмотря на ужасные запахи, царила чуть ли не стерильная чистота. На полу не было луж разлитой нефти или других ингредиентов. Достижение это обошлось всего лишь в два хорошо прожаренных до хрустящей корочки трупа из предыдущего набора. Ребята положили свои маленькие и сморщенные на требования техники безопасности, которые я старался-придумывал, и, в результате, отъехали в ад курьерским поездом с болтами в спинах. «Они-гуми» охраны сработали чётко, а то эти два горящих балбеса наметились аккурат на «Мельницу» в своём желании оказаться подальше от остатков горящей «Кухни». Поэтому, второй набор технику безопасности блюдёт, как заповеди Будды. Пол чистый, бочка с песком для тушения, и, главное, адское варево варится не на открытом огне У них тут сложены обмазанные глиной очаги, в которые вмазаны большие котлы, заполненные песком. А в песок уже утоплены котлы поменьше, в которых как раз и булькает всякое разное, что наполняет и помещение, и округу неповторимыми ароматами, от которых вянет всё вокруг.

— Ну, что, Гэн, — обратился я к заведующему «Кухней» мастеру, — чем сегодня порадуешь моё нежное сердечко?

— Сегодня, господин демон, у нас три блюда, — отозвался совершенно лысый мастер со следами ожога на черепе, — В первом котле земляное масло с дёгтем. Смесь получается густой и липкой. При остывании не каменеет. Правда, есть один недостаток. Загорается она не сразу.

— А если спирт добавить, — спросил я. — Спирт даст начальное пламя и подожжёт смесь.

— Мы так же подумали, господин, — согласно кивнул Гэн, — Но вот в чём закавыка оказалась. Испаряется он, зараза такая. А это значит, что пары могут пыхнуть, как только фитиль загорится. А потушить эту дрянь водой не выходит. Или землёй засыпать, или ждать, пока выгорит. Если в руке пыхнет или в машине метательной…

— Согласен. Нехорошо выйдет. А что, если запал из кипелки[3]? Дозированные порции в герметичных глиняных стаканах. Перед тем, как ядро метнуть, стакан вставить в ядро, выбить ему дно и плеснуть воды из мерного черпака. Пока летит — разогреется.

— Надо попробовать, — заинтересовался Гэн. — Может интересно получиться.

— Ладно, что у тебя ещё?

— Во втором котле добавили ещё серу, а в третьем ещё и селитру.

— Не томи, рассказывай.

— Смесь с серой горит сильнее, чем просто нефть и дёготь. Так что, если получится сделать кипелковые запалы, то она точно загорится. И липнет так же. А ещё даёт очень ядовитый дым. Мы тут чуть не померли. С тех пор все проверки на поджиг делаем только на воздухе. У скал.

Я кивнул, одобряя.

— А, вот с селитрой проблема. Смесь липнет хуже. Готовить сложнее, надо тщательно перемешивать. Может сама по себе загореться. Зато горит так, что все другие кажутся холодными. Ещё один момент, если постоит на открытом воздухе, то загорается так же, как просто смесь земляного масла и дёгтя.

— Тогда, делай пока с серой и проверь кипелку, — объявил я дальнейший план действий. — Действуй. У нас не так много времени, чтобы организовать Ито по-настоящему горячий приём.

Под хохот мастеров я покинул приземистое глинобитное здание «Кухни».

***

Дальнейший мой путь лежал через «Гончарную Мастерскую». В отличие от «Кухни» и «Мельницы» это было классическое японское строение, лёгкое и открытое. Тут, действительно, работали с глиной и набирали сюда из беженцев гончаров и подмастерий. А ещё тут были прессы и формы, позволяющие выпускать изделия, практически не отличающиеся по форме, весу и толщине стенок. Сюда свозились остатки глины из приснопамятного холма, подарившего Онимуре стены. Кроме того, были найдены ещё несколько выходов красной глины в округе, так что с поставками материала, хотя бы для гончаров, проблем не возникало.

У гончаров вся деятельность была строго регламентирована ещё до моего появления. А то, что теперь приходилось делать не чайники, а бомбы ничего не меняло.

В первом «цеху» шла подготовка глины. Во второй «цех» поставлялись куски глины строго определенной влажности, установленной столетиями местного гончарного искусства. Тут они раскатывались в блины по лекалам и на полукруглых формах из этих блинов формировались две идеальных полусферы толщиной с палец. В одной из полусфер оставалось отверстие для засыпки начинки и установки туда запала. Затем, полусферы склеивались жидкой глиной и шов шлифовался.

В третьем «цеху» в это время под прессом формировали очень плотные шарики «шрапнели». Потом и оболочка, и «шрапнель» шли на просушку и обжиг. Обжиг был разным. «Шрапнелины» обжигались чуть ли не до стеклования, а оболочка — послабее.

Цех четвёртый, сборочный, производил комплектацию бомб начинкой, выдавая на выходе два вида продукции — осколочные бомбы, заполненные порохом и шариками, которые были приклеены на воск внутри оболочек, и бомбы зажигательные, с нефтяно-дёгтевой начинкой. Все бомбы тщательно закупоривались, маркировались и укладывались в ящики, наполненные сеном.

***

На полигоне в дальнем ущелье было людно и шумно. Суетилась обслуга требушета, проверяя свою машину, перекрикивались крестьяне, расставляя на поле соломенные чучела, обозначающие солдат неприятеля. Переговаривались зрители. На демонстрацию возможностей нового оружия были приглашены все заинтересованные лица. Мори Набухиро, принесённый в паланкине. Даймё практически оправился от раны, хотя и был ещё бледен. Его сын и наследник клана Такахира, в глазах которого горел неподдельный интерес к происходящему. Он ещё не видел требушета и глядел на него с искренним восхищением. Генерал Исигава и начальник охраны даймё Сагара смотрели на поле взглядами, полными скуки и некоторой доли брезгливости. Рин, Наруто, Цубумэ и Асихиро в общих чертах знали, что предстоит, но, всё равно, испытывали острый профессиональный интерес. Ведь с этим оружием именно им придётся иметь дело.

Ко мне подбежали командиры отделений, доложив, что для демонстрации нашей мощи высокому руководству всё готово. Я кивнул и повернулся к даймё.

— Господин, — поклонился я Набухиро, — прикажите начать демонстрацию.

— Покажи мне, Бурадо, что ты приготовил.

— Как пожелаете, господин. Первым номером нашей программы идут «Огненные Осы», — возвестил я, и команда выкатила на исходный рубеж систему залпового огня нагло украденную мной у китайцев. Пачка бамбуковых труб-направляющих, в каждой из которых лежала бамбуковая же стрела с примотанной к ней маленькой ракеткой. Эдакий новогодний фейерверк по-демонски.

Зашипел фитиль, и сотня огненных росчерков унеслась к стоящим вдалеке соломенным чучелам. Загоревшиеся фигуры отмечали удачные попадания.

— Данная установка, — вещал я, — позволяет обслуге из трёх человек вести обстрел противника, заменяя собой около восьмидесяти лучников, если брать по скорость стрельбы. Однако замечу, что дальность действия «огненных ос» примерно на треть больше, чем у большого лука. Кроме того, при попадании в цель происходит воспламенение толкающей ракеты, что несёт дополнительное поражение цели огнём.

Мы дождались, пока крестьяне потушат горящие чучела и заменят их новыми.

— Следующий номер носит название «огненный град». И представляет собой старшего брата ракеток-толкателей «Огненных Ос». Боевая часть начинена порохом и острыми керамическими поражающими элементами. Зона поражения — до десяти шагов от места попадания.

По моей команде три больших ракеты, оставляя за собой дымные хвосты, ушли в сторону цели. Раздались громкие хлопки и дальний край полигона заволокло густым пороховым дымом. Когда же дым рассеялся, стало видно, что большая часть чучел лежит сбитая с ног. Крестьяне сбегали за ними и принесли упавшие мишени на осмотр. Плотно смотанные пуки соломы то тут, то там, демонстрировали наличие попаданий. Покопавшись в одной из дырок пальцем, Исигава выковырял керамический острый ромбик.

— И тремя такими штуками сейчас было выведено из строя около сорока воинов, — пробормотал он.

— Обращаю Ваше внимание, генерал, — сказал я ему, — что раны от этих штук заживают гораздо хуже обычных, а, значит, неприятель будет дольше лечить своих бойцов. Их даже убивать не обязательно.

— Страшное оружие, — покачал головой старый генерал. — Неужели у Вас, Бурадо-сама. Есть что-то страшнее этого.

— «Брат Грома», — ответил я ему. — Принцип тот же, но кидается из требушета.

Снова суета крестьян на поле по замене мишеней и командир расчёта по отмашке дёргает рычаг. Ядро летело точно в середину соломенной толпы. На высоте пары человеческих ростов оно взорвалось, оставив в воздухе облако дыма. А под ним образовалось кольцо измельчённой соломы.

— Как вы можете видеть, сейчас подрыв произведён в воздухе. Потому что почвы тут каменистые и глиняное ядро расколется от удара. Если наладить выпуск бронзовых ядер, то можно будет закидывать их в толпу и подрыв будет на земле.

Крестьяне снова притащили измочаленные чучела и убежали расставлять мишени для последней демонстрации.

— И, наконец, — провозгласил я, — гвоздь нашей программы, «Чёрная Роса»!

На этот раз, ядро приземлилось в глубине строя врагов и оттуда выплеснулось пламя. Багровое, чадящее, обволакивающее всё дымом.

— Этот огонь невозможно погасить водой, — заметил я. — А дым, к тому же, ядовит. То есть, на текущий момент они все мертвы. Кто-то сгорел, кто-то задохнулся.

— Сколько, — спросил Набухиро. — Сколько у тебя такого оружия.

— Достаточно, господин, — отозвался я, — чтобы стереть имя Ито. Как и было приказано.

Комментарии

[1] Хоть данный способ проверки селитры на примеси и описан в средневековых трактатах по изготовлению пороха, но автор строго не рекомендует использовать его в жизни. Сейчас существует множество гораздо более безопасных для здоровья способов проверки. Потому как, данный способ может нанести вред здоровью.

[2] То: дзин — буквально, «человек династии Тан». В общем смысле — китаец. Учитывая захват Китая монголами, термин тодзин приобрёл насмешливый оттенок.

[3] Кипелка — Негашёная известь. При соединении с водой начинается бурная реакция с выделением тепла.

Глава 4 Школа теней

Утро началось с тихого сбора на дворе дома «Ночных демонов», скрытом от глаз посторонних высоким бамбуковым тыном. Тем самым, от которого было трудно отогнать деревенскую ребятню, когда «демоны» тренировались не на полигоне, а у себя во дворе. Собственно, никто и не гонял. Пусть привыкают к мысли, что социальные лифты для них работают и каждый из них может стать «ночным».

Сейчас здесь стояли пятеро. Сато, Горо, Таро, Кендзи и Кенто.

Это были все, кто выжил из первого выпуска «Они-гуми», не считая Рин. Они прошли ад Кагосимы, они видели смерть друзей, и в их глазах уже поселилась та холодная, оценивающая пустота, которая отличает ветерана от новобранца. На них были их привычные чёрные кольчуги, которые они починили после возвращения в Онимуру.

Напротив них стояли мои «Ночные демоны» — шестерка головорезов под командованием Наруто. Это была встреча двух стай. Одни привыкли ломать стены лбом. Другие — просачиваться сквозь щели.

— Вы заслужили отдых, — сказал я, прохаживаясь перед строем. — Вы выполнили задачу, которая была не по зубам целой гвардии. Вы спасли даймё.

Сато переминался с ноги на ногу. Он не привык к похвале, он привык к командам и ругани.

— Но отдыха не будет, — я жестко улыбнулся. — Потому что вы слишком хороши, чтобы просто стоять в строю. Вы переросли пехоту. Вы видели изнанку войны. Теперь вы станете её тенью.

Я кивнул Наруто.

— Принимай пополнение. Теперь вас одиннадцать. Вы — мой личный резерв. Разведка, ликвидация, глубокий рейд. Вы не подчиняетесь никому, кроме меня. Даже Рин, даже даймё не могут отдать вам приказ без моего ведома.

Наруто, жилистый, похожий на кусок старого корня, подошел к новичкам. Он осмотрел их, как мастер осматривает заготовку.

— Добро пожаловать в тишину, парни, — проскрипел он. — Цубумэ научила вас быть молотом. Я научу вас быть иглой.Он ткнул пальцем в грудь Горо, самого здорового из них.

— Ваши кольчуги хороши для штурма ворот. Но в лесу они шумят, как стадо кабанов. Снять железо. Оставить только мягкую кожу и черную ткань. В ночном рейде твоя защита — не сталь, а тень.

Парни молча начали разоблачаться. Они не спорили. Они сами выбрали свой дальнейший путь. Наставник далеко не каждому предлагает перейти в личную гвардию.

Тренировки начались немедленно. И они была адом даже для них.

Сато привык держать щит и толкать. Теперь его заставляли часами лежать неподвижно в болоте, сливаясь с грязью, пока по нему ползали муравьи.

— Ты дышишь, как загнанная лошадь! — шипел Наруто, пиная Таро. — Твое дыхание слышно за десять шагов. Учись дышать через ткань. Медленно.

Кенто, лучший мечник, учился забыть свой меч.

— Катана — это длинно, — учил Наруто, вертя в руках короткий, кривой нож-танто. — В коридоре, в спальне, в кустах — она зацепится. Учитесь работать этим. Научишься, подарю тебе коготь как у самого Бурадо!

Он показал серию движений: подрез сухожилий, удар в почку, перехват горла. Быстро, грязно, беззвучно.

— Вы должны стать призраками, — говорил он, заставляя их ползти по сухим листьям так, чтобы ни один лист не хрустнул. — Если часовой вас увидел — вы трупы. Если он успел вскрикнуть — вы провалили задачу. Вы должны быть за его спиной до того, как он поймет, что умер.

Я наблюдал за ними. Я видел, как меняется их моторика. Из тяжелых пехотинцев они превращались в диверсантов. Они учились не давить силой, а находить уязвимость и бить туда.

Сато учился душить гарротой — тонкой струной с ручками. Горо — ломать шейные позвонки одним резким движением. Таро — метать сюрикены и ножи.

Это была элита. Мои «Ночные демоны». И скоро Ито узнают, почему ночь страшнее дня.

***

На главном плацу Онимуры, вытоптанном тысячами ног до каменной твердости, стояли тридцать человек.

Это был второй выпуск «Они-гуми». Те, кто прошел со мной марш на юг, кто вырезал гарнизон горящего Нагаямэ и вернулся обратно бегом. Они имели такую же подготовку, как первая пятерка. Они знали строй, знали дисциплину и верили мне безоговорочно.

Я прошел вдоль шеренги.

— Вы больше не рядовые, — сказал я громко. — С сегодняшнего дня вы — моно-гасира. Капитаны.

По рядам прошел шелест гордости. Для многих из них, младших сыновей бедных самураев, это был взлет, о котором они не могли и мечтать.

— Но не думайте, что теперь вы будете много отдыхать и мало работать, — продолжил я. — Ваша задача — создать свои отряды.

Я махнул рукой в сторону лагеря беженцев и казарм регулярной армии.

— Там тысячи людей. Ополченцы с вилами, самураи, просто злые мужики, которые хотят отомстить за сожженные дома. Выберите себе по двадцать человек. Самых крепких. Самых умных. Самых злых.

— Критерии отбора, Наставник? — спросил один из новоиспеченных капитанов.

— Лояльность, — ответил я. — Мне плевать на их родословную. Мне плевать, умеют ли они писать. Мне нужно, чтобы они выполняли приказ до того, как вы закончите его произносить.

Отбор начался через час. Это напоминало рынок рабов, только добровольный.Тридцать капитанов ходили среди толпы добровольцев, ощупывая мышцы, заглядывая в глаза, проверяя реакцию.

— Ты! — капитан Акира ткнул пальцем в грудь здоровенного мужика. — Подними это бревно.

Мужик поднял.

— Годится. Встань в строй.

— Ты! — другой капитан проверял молодого ронина. — Ударь меня.

Ронин замялся.

— Ударь! В полную силу!

Удар. Блок. Ронин на земле.

— Медленно. Но зло. Годится. Научим.

К вечеру у нас было тридцать новых взводов. Шестьсот человек. Костяк будущей армии вторжения.Но это была только глина. Теперь её нужно было обжечь.

— Ваша задача, — инструктировал я капитанов, — сделать из этого сброда «Они-гуми». Упор на групповой бой. Щиты. Строй. Взаимовыручка. Никаких поединков. Вот, когда победим, доучите их до конца.— В дополнение к строевому бою ещё арубарету. Вы должны научить их стрелять так, чтобы они могли накрыть площадь ливнем болтов за секунды.

— А ближний бой?

— Копья и тесаки. В тесноте свалки длинный меч — помеха. Учите их работать в паре: один держит щит, второй бьет из-за плеча арбалетом или копьем. Мы готовимся не к полю. Мы готовимся к штурму города.

Тренировки начались на следующее утро. Плац превратился в муравейник. Крики, удары палок, пыль.Я видел, как мои капитаны копируют мой стиль. Они орали на новобранцев так же, как Цубумэ и я орали на них год назад. Они били их палками за ошибки. Они заставляли их ползать в грязи.

Круг замкнулся. Ученики стали учителями. И это было хорошо. Потому что один я не мог научить шестьсот человек. А тридцать моих копий — могли.

***

Пока мои капитаны муштровали пехоту на плацу, я собрал отдельную группу. Это были люди, отобранные мной лично. Не для битв и не для убийств. Мне нужны были те, кто способен уничтожить армию, не обнажив меча.

Мы ушли в лес, на полигон «Запретного сектора».

— Забудьте про поединки, — сказал я, глядя им в глаза. — Забудьте про мечи. Ваше оружие — это огонь, яд и хитрость.

Один из молодых самураев нахмурился.

— Мы не будем сражаться?

— Нет, — жестко ответил я. — Если вы вступили в бой — вы провалили задание. Ваша цель — не убить одного врага. Ваша цель — лишить их всех еды, воды, фуража, лошадей, сна и покоя.

Я подвел их к столу, где лежали мои «игрушки».

— Каждый из вас должен уметь всё.

— Это «адское желе», — я показал горшок с напалмом. — Ваша задача — проникнуть к складам Ито. Сжечь рис. Сжечь фураж. Голодная армия не воюет.

— Это аконит, — я показал пузырек. — Яд. Отравите воду в гарнизоне — и половина армии сляжет с поносом. Подсыпьте дурман-траву лошадям — и конница встанет.

— Это фугас, — я показал горшок с порохом. — Закопайте на дороге. Взорвите мост. Обрушьте скалу.

— Это бесчестно, Наставник, — тихо сказал один из бывших охотников. — Это война крыс.

— Как ты сказал, — повернулся я к нему, — крыс? Отлично! Будете называться «Нэдзуми-тай» — «Крысиный отряд». Люди сотни лет пытаются бороться с крысами. Но крысы умные, крысы хитрые, крысы проворные. Они везде пролезут. Они всё сожрут! Ты молодец, — похвалил я опешившего охотника, вовсе не то имевшего в виду, — Хорошее имя подобрал!

Я учил их быть универсальными разрушителями.

— Вы идете малой группой. Пять-десять человек. Ночью. Через лес. Вы находите цель — склад, конюшню, колодец. Вы наносите удар и исчезаете. Быстро. Пока они тушат или блюют — вы уже в десяти ри, готовите новую пакость.

Я учил их тактике выжженной земли.

— Если вы видите обоз Ито — не нападайте в лоб. Вы не самураи, не «они-гуми» и не «ночные демоны». Дождитесь, пока заснут. Подпилите оси. Отравите мулов. Сделайте так, чтобы груз не дошел. Ито привели сюда десять тысяч ртов. Если мы лишим их еды, воды и сна — они или сбегут, или сдохнут.

Мы отрабатывали сценарии. Группы учились скрытно подбираться к макетам, обливать их смесью и поджигать дистанционно. Учились минировать дороги и маскировать следы. Учились рассчитывать дозы яда.

Они перестали думать о себе как о воинах. Они стали диверсантами. Инструментами хаоса.

— Ваша победа — это не отрубленная голова, — внушал я им. — Ваша победа — это горящий склад, сдохшие лошади и паника в лагере врага. Вы сделаете их слабыми. А потом придет армия и добьет их. Без потерь.

***

На плацу нашего старого тренировочного лагеря, обнесенного высоким забором, Цубумэ гоняла свою личную сотню. Это был третий набор «они-гуми». Самый сложный и самый важный.

Сто человек. Все — молодые самураи из знатных родов, младшие сыновья вассалов, те, кто раньше воротил нос от моих методов и считал, что ползать в грязи — удел крестьян. Но после падения Кагосимы, когда до них дошли слухи о том, как пятнадцать парней удержали целую армию и спасли самого даймё, их спесь поубавилась. Они видели выживших «Они-гуми» — Сато, Горо, Таро — и видели в них богов войны, «гунсин». Они хотели стать такими же.

Цубумэ не давала им спуску. Дочь атамана разбойников, она ненавидела аристократическую лень больше, чем голод.

— Ниже! — орала она, прохаживаясь вдоль строя с тяжелой бамбуковой палкой синай. — Колени согнуть! Центр тяжести — в землю! Щит — это не забор, за которым можно спрятаться и потеребонькать, глядя на такую сочную девку, как я! Щит — это оружие! Удар!

Сотня щитов синхронно ударила в воздух. БАМ!

— Слабо! — Цубумэ ударила палкой по дзингасе замешкавшегося парня. Звонкий, унизительный стук разнесся по двору. — Ты труп! Твой сосед — труп! Из-за твоей лени строй прорвали! Встать! Повторить!

Среди потных, грязных тел в строю было невозможно узнать, кто есть кто. Лица, измазанные грязью, одинаковые шлемы, одинаковая тяжелая работа превратили их в безликую массу. Такахира, сын даймё Мори Набухиро, наследник клана, был там. Где-то в третьем ряду.

Ему было двадцать пять лет. Он мог сидеть в своих покоях, пить чай, слушать доклады советников и ждать, пока мы вернем трон его отцу. Сагара Мунэнори умолял его не марать руки, но Такахира пришел ко мне сам. Он снял свои шелка, надел простое тренировочное кейкоги и сказал, «Я не хочу быть символом. Я хочу быть мечом. Научи меня».Я согласился. Но предупредил Цубумэ: никаких поблажек. Если он сломается — значит, не достоин быть даймё. Если выживет — станет легендой. И теперь он был просто учеником. Без имени. Без титула. Номер в строю.

Цубумэ подошла к нему. Она знала, кто он, но на плацу для неё не существовало титулов. Если он ошибется, она ударит его так же сильно, как и сына крестьянина.

— Ты! — она ткнула концом палки ему в грудь, прямо в потертую кожу доспеха. — Как держать строй при атаке кавалерии?

Такахира вытянулся. Пот заливал ему глаза, дыхание сбивалось, но голос был твердым, как у рядового, знающего устав.

— Упереть щит в землю! — отчеканил он. — Копье под углом сорок пять градусов! Плечом к плечу! Держать, пока не кончится противник!

— Покажи!

Он с грохотом впечатал нижний край ростового щита в пыль. Учебное копье легло в паз. Движение было четким, ничем не отличающимся от движений его соседей. Он стал частью стены.

Цубумэ хмыкнула. Она крутанулась и со всей силы, вложив в удар вес своего тела и инерцию поворота, ударила ногой в центр его щита.

Удар был страшным. Обычный человек полетел бы кувырком.

Такахира пошатнулся. Его они-таби прочертили борозды в земле, он отъехал на полметра назад, скрипнул зубами от напряжения, но устоял. Щит не опустился. Соседи слева и справа тут же сомкнули ряды, поддерживая его плечами, восстанавливая монолит.

— Неплохо, — бросила Цубумэ, сплевывая в пыль. — Встать в строй. Бегом десять кругов! В полном доспехе! С оружием! Марш!

Строй сорвался с места. Лязг железа, топот сотен ног, тяжелое сипение загнанных людей.

Я наблюдал за ними с вышки.

Это было будущее клана. Если они выживут, если они впитают мою науку — Мори станут непобедимы. Они совместят дух самураев — их фанатизм, их готовность умереть — с тактикой спецназа: дисциплиной, работой в команде, эффективностью.

Такахира бежал в середине строя, сливаясь с массой. Он не отставал, хотя его лицо было пунцовым. Но и не лез вперед. Когда сосед справа, молодой паренек, споткнулся и упал, Наследник не перешагнул через него. Он подхватил его под локоть, рывком поставил на ноги и потащил дальше, не сбиваясь с ритма.

— Не останавливайся! — прохрипел Такахира. — Иначе она нас сожрет!

Подошедший Асихиро, глядя на это, уважительно кивнул.

— Он будет хорошим правителем, господин. Он понимает, что такое тянуть лямку. Воины пойдут за ним в огонь.

— Если выживет, — ответил я, не отрывая взгляда от бегущих. — Цубумэ сделает из него воина. А я сделаю из него победителя. Но сначала мы должны выбить из него всю дурь про благородную смерть и научить просто убивать.

***

Ночь была безлунной. Идеальной для тех, кто не хочет быть замеченным.

Я сидел на крыльце своего дома, который на эту ночь превратился в штаб «противника». Вокруг меня горели факелы, обозначая условный командный пункт. По периметру двойного кольца стояли часовые из регулярной армии Исигавы — я специально выбрал их, чтобы проверить, смогут ли мои «тени» обмануть обычных солдат.

Задача была проста: пять групп диверсантов должны проникнуть внутрь, поставить метки мелом на дверях штаба («заминировано») и уйти незамеченными.

Задача штурмовиков Цубумэ — блокировать пути отхода и, если поднимется тревога, перехватить диверсантов.

Время шло. Тишина. Цикады, шорох ветра.

Исигава, сидевший рядом со мной, нервничал.

— Они не пройдут, — буркнул он. — Я удвоил посты. Мои люди не спят.

— Ваши люди смотрят не туда, генерал, — ответил я, наливая чай. — Кроме того, они очень любят факелы и боятся темноты.

Вдруг со стороны восточной стены раздался крик. Потом грохот.

— Тревога! — заорали часовые. — Прорыв!

Исигава вскочил.

— Я же говорил! Их заметили!

Я не шелохнулся.

— Это отвлекающий маневр, генерал. Смотри на запад.

На западной стене было тихо. Слишком тихо.

Через минуту из тени дома вышел человек. Он был одет в лохмотья беженца, лицо вымазано сажей. В руке он держал кусок мела.

Он бесшумно подошел к двери, нарисовал жирный крест и так же бесшумно растворился в темноте, перемахнув через забор.

Исигава даже не заметил его, пока я не указал на метку.

— Ваш штаб взорван, генерал, — констатировал я. — Вы мертвы.

Через час зазвучал горн. Конец учений.

Я вышел на плац, где собирались участники.

Самураи Исигавы стояли злые и растерянные. На доспехах многих из них были белые пятна мела — знак того, что им перерезали глотку, пока они смотрели в другую сторону.

Диверсанты стояли в стороне, грязные, но довольные.

— Группа Хироси — зачет, — объявил я. — Вы прошли через посты тихо. Результат отличный. Вы поставили метку и ушли.

— Группа Танаки — провал, — я подошел к командиру второй группы. — Вас засекли на внешнем периметре. Вы решили снять часового выстрелом из учебного арбалета, но промахнулись в темноте. Шум — это смерть. Завтра вся группа будет копать новые выгребные ямы, чтобы понять цену ошибки.

Я перешел к третьей группе. Они стояли, понурив головы.

— Группа Ичиро. Вы пытались пройти под видом пьяных солдат регулярной армии. Идея хорошая, дерзкая. Но вы забыли пароль. Исигава-сан, что сделали Ваши люди?

— Арестовали их у ворот и посадили в карцер, — мстительно ухмыльнулся генерал.

— Провал. В реальном бою вас бы допросили с пристрастием и повесили на стене. Помогаете группе Танаки.

Четвертая группа.

— Группа Дзюна. Вы использовали дымовую шашку. Отлично. Вы отвлекли внимание восточного поста и прошли через крышу конюшни. Но вы оставили следы. Часовой заметил сломанную черепицу и поднял тревогу. Вас бы накрыли на выходе штурмовики. Условно — вы выполнили задачу ценой жизни. Половина зачета.

И, наконец, пятая группа. Самая наглая.

— Группа Го, — я посмотрел на их командира, бывшего охотника с хитрым лицом. — Вы не прятались. Вы просто подожгли стог сена у стены и вошли в суматохе, как пожарная команда с ведрами.

— Огонь — лучший пропуск, Наставник, — ухмыльнулся Го. — Все смотрят на огонь, никто не смотрит на лица.

— Рискованно. Если бы ветер дул в другую сторону, вы бы сожгли пол-лагеря. Но сработало. Зачет за наглость.

Затем я повернулся к штурмовикам Цубумэ.

Они стояли плотным строем, перекрывая выходы.

— Вы сработали неплохо, — признал я. — Когда группа Дзюна подняла шум, вы перекрыли сектор за минуту. Никто не ушел.

Я нашел в строю Такахиру. Наследник тяжело дышал, его лицо было в ссадинах (видимо, бежал через кусты, преследуя «крыс»).

— Но вы купились на обманку группы Го, — я указал на тлеющий стог. — Вы бросили все силы тушить пожар и открыли периметр для прохода. Враг может использовать огонь не только как оружие, но и как дверь.

Такахира кивнул. Он понимал ошибку.

— Война — это не только сила, — сказал я громко, обращаясь ко всем. — Война — это обман. Никогда и нигде не будут сходиться две армии, равные до человека. Если не хотите проиграть противнику, у которого больше воинов, то вы должны быть умнее их. Хитрее. И злее.

Я посмотрел на восток, где начинало светать.

— Учения окончены. Но учеба продолжается. Завтра мы переходим к химии. Вы научитесь делать так, чтобы земля горела под ногами врага. Разойтись!

Глава 5 Тихая гавань

Вечер опустился на Онимуру тяжелым, влажным одеялом.

Я сидел в своих покоях, привалившись спиной к деревянной стене, и слушал, как за тонкими перегородками затихает жизнь огромного лагеря. Снаружи, за двойным кольцом частокола, всё ещё слышались окрики часовых, скрип телег позднего обоза и далекий, ритмичный стук молотов в ночных кузницах — мы ковали наконечники для арбалетных болтов в три смены. Но здесь, в «святая святых» резиденции, было тихо.

Эта тишина была обманчивой, но необходимой. Мое тело гудело от усталости. Весь день я провел на ногах: инспекция новых укреплений, спор с интендантами по поводу норм выдачи риса, разнос, который я устроил начальнику стражи за пьяного асигару на посту. Я чувствовал себя натянутой струной, готовой лопнуть.

Сёдзи — раздвижная дверь — тихонько скрипнула, отъезжая в сторону. Звук был мягким, почти домашним.В проеме, склонившись в глубоком поклоне, застыла фигурка.

— Мой господин, — её голос был тихим, как шелест травы. — Я принесла Вам вечерний чай. Сегодня хороший вечер, чтобы смотреть на горы.

Это была Оюме. Моя первая жена. Та, с кого началась моя жизнь в этом мире. Та, которая подарила мне смысл жизни.Она сидела на пятках в коридоре, поставив перед собой лакированный поднос. Голова опущена, шея открыта — поза абсолютной покорности.

Я вздохнул. Сколько я ни бился, так и не смог ни одну из своих жён отучить кланяться мне при каждой встрече. Видимо, это у местных женщин впитано с молоком матери, вбито в подкорку веками традиций. Для них я — Господин, Демон. И только потом — муж.

— Заходи, Оюме, — пригласил я её, прекрасно зная, что без прямого разрешения она так и будет сидеть в коридоре до рассвета, не смея нарушить мое уединение.

Она плавно, одним текучим движением поднялась и скользнула в комнату. Её шаги по татами были совершенно беззвучны.

Оюме поставила поднос на низкий столик перед открытой верандой. На подносе стояла маленькая глиняная жаровенка, в которой тлели угли, пузатый чугунный чайничек, две фарфоровые чашечки и куча всяких приспособлений: бамбуковый венчик, деревянная ложечка, мешочки с чаем и травами.

Отношение к чаю у Оюме было сродни религиозному. Дочь бедного крестьянина, она, вероятно, пила в детстве только кипяток с кореньями. Настоящий, хороший чай она попробовала только после того, как мы выбрались в цивилизацию и стали «богатыми». Теперь для неё это был символ. Символ того, что мы выжили. Что мы — люди, а не звери, загнанные в нору.

Я наблюдал за ней.

В свете бумажного фонаря её лицо казалось выточенным из слоновой кости. Никакой косметики, только естественная чистота кожи. Она не была аристократкой, как Рин, не была прожженной горожанкой, как Киёми. В ней была сила земли. Спокойная, уверенная, несокрушимая.

Пока Оюме священнодействовала с принесёнными ингредиентами — прогревала чашки, отмеряла порошок, взбивала пену — я позволил себе расслабиться.

Вспоминалась наша жизнь в той опустевшей, проклятой деревне, где мы встретились. Кажется, целая вечность прошла. Другая эпоха. А на деле — третий год кончается.

Тогда у нас не было армии. Не было золота Фукусимы. Был только старый дом, огород и мы двое.

— Оюме-тян, — тихо обратился я к ней, нарушая молитвенную тишину церемонии.

Её руки на мгновение замерли над чайником.

— Да, мой господин?

— Скажи честно, ты не жалеешь?

Она подняла на меня глаза. В них плескалось непонимание.

— О чем жалеть?

— О том, что мы ушли. О том, что вляпались во всё это дерьмо. В политику, в войну, в кровь. Ведь нам было хорошо вдвоём. Просто жить, растить рис, ловить рыбу. Никто не называл меня Демоном, никто не пытался убить тебя, чтобы добраться до меня.

Оюме мягко улыбнулась, продолжая разливать чай. Тонкая струйка ароматной жидкости ударилась о дно чашки.

— Нам было хорошо, мой господин, — согласилась она. — Это было счастливое время. Но мы не могли бы там остаться. Вы же знаете.

Она поставила чайник на жаровню.

— Клан Фукусима не простил бы убийства их налогового инспектора. Рано или поздно они бы пришли. Не один самурай, а десяток. Сотня. И рис у нас кончался. Зима была бы голодной.

Она помолчала, а потом её глаза лукаво блеснули.

— Да и... Мой господин был слишком велик для той маленькой хижины. Господин был ненасытен на ложе, и этой деревенской девочке приходилось непросто, чтобы утомить его. А в большом мире у господина появились большие заботы, которые забирают часть его жара.

Я хмыкнул. Она шутила. Напоминала о первых месяцах, когда страсть была единственным языком, на котором мы понимали друг друга идеально.

— Но эта девочка хорошо учится, — продолжила она, протягивая мне чашечку. — И этой ночью она сможет утомить Вас, мой господин. Так, что вы забудете про Ито, про стены и про порох.

Я принял чашку. Фарфор был тонкий, почти прозрачный, с синим узором — явно китайский, контрабандный, из тех запасов, что Кендзи вытряс из пиратов вако. От напитка шел густой, терпкий аромат — смесь хорошего зеленого чая и каких-то успокаивающих трав.

— Наступила твоя очередь? — наконец догадался я о причине всей этой сцены, вечернего визита и особого чая.У нас не было строгого расписания, но жены сами установили негласный порядок, чтобы не создавать конфликтов.

— Да, мой господин, — просто подтвердила она. — Рин беременна, ей сейчас нужен покой, а не мужская страсть. А следующая на очереди я.

Я сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь теплом по телу. Усталость немного отступила, уступая место другому чувству.

— Ну, что ж, — я поставил чашку. — Тогда давай посмотрим на горы.

Мы молча смотрели в открытую сёдзи.

Там, за периметром лагеря, мир был огромным и враждебным. Темные силуэты гор Кирисима вырисовывались на фоне иссиня-черного неба, как зубы дракона. Из-за пиков медленно выползала большая, полная Луна, жёлтая и жирная, как масло. Её свет заливал долину призрачным серебром.

Внизу, в лагере, горели тысячи костров. Слышались голоса людей, ржание лошадей, звон металла. Там кипела жизнь военного лагеря, там ковалась месть, там тысячи людей готовились умирать по моему приказу.

А здесь, в этой тихой комнате, пахло чаем и женщиной. Здесь была жизнь другая — маленькая, хрупкая, интимная. Та самая жизнь, ради которой и стоило затевать все эти войны. Ради которой я строил стены и варил напалм.

— Ты не боишься? — спросил я, не поворачивая головы. — Не того, что было. А того, что будет. Ито сильны. Если они прорвутся...

— Я боялась раньше, — ответила Оюме. Её голос звучал откуда-то из темноты комнаты, обволакивая меня. — Я боялась, что странный ронин Бурадо, которого я нашла, однажды просто уйдет. Соберет свои вещи и исчезнет в тумане, оставив мне лишь воспоминания о былом счастье и пустую постель. Я так боялась этого, что решила оставить частичку ронина себе, любой ценой. Даже если бы он ушёл, мне бы осталась не только память.

Она помолчала.

— А когда я узнала, что мой господин — не ронин, а Демон... Бояться мне стало нечего.

Я повернулся к ней.

Она сидела прямо, сложив руки на коленях. В её взгляде не было ни покорности крестьянки, ни трепета жрицы перед божеством. Была странная, зрелая, спокойная нежность женщины, которая прошла со мной через грязь, кровь и голод. Женщины, которая знала меня лучше, чем я сам.

— Демоны никогда не отдают того, что считают своим, — закончила она мысль. — Вы не отдадите меня Ито. Вы сожжете этот мир, но не отдадите. Я верю в это больше, чем в Будду.

Её слова ударили меня сильнее, чем стрела. Это была абсолютная, слепая вера. Ответственность такого уровня давила на плечи тяжелее лат. Но она же и давала силы.

— Эта девочка, — сказала она, лукаво глядя на меня из-под полуопущенных ресниц, намеренно используя старое, самоуничижительное слово, которое использовала при нашей первой встрече, — научилась не только заваривать чай, мой господин. Она училась быть женой Демона.

Я поставил пустую чашку на поднос. Звон фарфора прозвучал в тишине слишком громко.Я протянул руку и коснулся её щеки. Кожа была мягкой, горячей.

— Дерзкая, самонадеянная девчонка, — прорычал я фирменным гроулом, но в моем голосе не было злости, только хриплая нежность. Я провел мозолистой ладонью по её скуле, спускаясь к шее. — Ты полагаешь, что научилась тому, как утомить демона? Докажи!

Оюме не отстранилась. Она прижалась щекой к моей ладони и довольно улыбнулась, принимая эту игру. В её глазах плясали отблески далеких костров.

— Как прикажете, мой господин, — прошептала она, и её пальцы потянулись к шнуру, стягивающему её кимоно у горла.

Я наклонился и задул масляный фонарь.

В комнате остался только серебристый свет луны, падающий квадратом из окна, да запах её волос.

Война ждала за стенами. Генералы, карты, химия, смерть — всё это осталось там, в завтрашнем дне. Сейчас существовала только эта ночь. И мы.

***

Сегодня Рин так и не смогла выйти на тренировку. Даже в том облегчённом режиме — без прыжков и спаррингов — который для неё в жестком, приказном порядке установил демон Бурадо.

Её тело предало её.

Противная, липкая слабость навалилась с самого рассвета. Голова кружилась, стоило лишь приподняться с подушки. А тошнота... Тошнота сделала из Железной Рин, дочери даймё и командира «Они-гуми», мокрую курицу.

Чашка с куриным бульоном, которую ей еще час назад принесла заботливая служанка, так и стояла нетронутой на столике, подернувшись пленкой жира. Зато рядом, у изгоголовья футона, потихоньку наполнялась вонючая деревянная бадейка.

Вот и сейчас Рин согнулась над ней, судорожно хватая ртом воздух, проклиная свою слабость и весь этот проклятый мир. Ей казалось, что её выворачивает наизнанку.

Сёдзи — раздвижная дверь — отъехала в сторону без стука. Резко, по-хозяйски.

В комнату вошла Оюме.

Она выглядела свежей, отдохнувшей, словно и не провела ночь с Демоном. За ней, соблюдая четко выверенную дистанцию, шла Киёми, держа в руках лакированный поднос.

Оюме обвела комнату критическим взглядом. Она заметила смятую постель, нетронутую еду, спертый воздух. Потом она опустилась на дзабутон в самом почетном месте — как старшая жена — и молча посмотрела на согнутую над бадейкой спину Рин.

— Пахнет плохо, — наконец произнесла она. Голос её был спокойным, деловым. Так говорят о пригоревшем рисе, а не о страданиях сестры. — Киёми, открой сёдзи настежь. Пусть войдет ветер. Приготовь чай из имбиря и полыни. И принеси из кладовой маринованных слив умэбоси. Самых кислых.

Она повернулась к двери.

— Эй! Кто там! — крикнула она в коридор. — Устроить нагоняй служанке! Почему бадейка не вынесена? Хотите, чтобы госпожа задохнулась?

— Сейчас, сестра, — поклонилась Киёми, ставя поднос на пол, и беззвучно принялась за дела. Её движения были быстрыми и точными, как у купца, считающего монеты.

Рин сжалась в комок под одеялом. Её охватил стыд. Жгучий, невыносимый стыд — за свою слабость, за беспорядок, за запах рвоты. За то, что старшая жена — крестьянка! — застала её, аристократку, в таком жалком состоянии.— Мне… противно, — сквозь зубы выдавила она, всё ещё не оборачиваясь. Слезы унижения жгли глаза. — Оставьте меня. Уйдите.

— Оставлю, — спокойно согласилась Оюме. Она даже не шелохнулась. — Когда ты выпьешь чай и съешь сливу. Пока не сделаешь — буду сидеть здесь. У меня много времени. У тебя, судя по зеленому цвету лица, — нет. Терять силы попусту глупо. Они тебе ещё пригодятся. Ребёнок, который сидит внутри тебя, должен хорошо есть, чтобы вырасти большим и сильным, как отец. А не дохлым, как воробей.

В её тоне не было ни злобы, ни сюсюканья, ни фальшивого сочувствия. Была спокойная, непререкаемая уверенность человека, который знает долг и не позволит от него уклониться — ни себе, ни другим. Это был тон сержанта в юбке.

— Раз меня так тошнит, то это девочка, — простонала Рин, пряча лицо в ладонях. Она окончательно поникла. — Мальчишки так матерей не мучают. Они пинаются, но не травят. А девочке не надо быть такой большой. Она меня убьет.

— Меня ни разу не замутило, — отозвалась вернувшаяся с новым подносом Киёми.За ней тенью прошмыгнула перепуганная служанка с красным ухом (видимо, нагоняй был физическим) и заспанными глазами. Она схватила грязную бадейку, заменила на чистую и исчезла, словно растворилась.

— А, как ты знаешь, — продолжала Киёми, расставляя чашки, — у моей Сакуры между ног совершенно не то, что у нашего господина. Так что приметы врут.

Рин слабо, истерически хихикнула прямо в бадейку.Киёми подала ей чашку, от которой шел острый запах имбиря, и маленькое блюдце. На блюдце лежала одна тёмно-красная, сморщенная, как лицо столетней старухи, слива.

Оюме взяла чашку, отпила маленький глоток, будто проверяя температуру и крепость яда, кивнула сама себе и протянула Рин.

— Пей. И пососи сливу. Не глотай, просто держи во рту. Солёное и кислое ставят желудок на место. Это старое средство. Не геройствуй, Рин. Здесь не дворцовый зал, где нужно держать лицо и улыбаться сквозь боль. Здесь твоя комната. И мы — твои сёстры.

Рин наконец нашла в себе силы обернуться. Она с трудом села, опираясь на локоть.Она посмотрела на Оюме — на её простое, твёрдое лицо, на руки, лежащие на коленях. Посмотрела на Киёми, которая уже смачивала полотенце в ледяной воде.

В их глазах не было ни зависти, ни снисхождения. Была работа. Работа по дому, в котором одна сестра заболела, сломалась, и её нужно починить. Поставить на ноги. Потому что дом держится на женщинах.

Она дрожащей рукой взяла чашку и сливу. Положила сморщенный плод в рот. Резкий, солёно-кислый вкус умэбоси ударил по нёбу, заставив рот наполниться слюной и на секунду перебив тошноту. Сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло, провалилась в желудок... и осталась там.

— Гадость, — хрипло сказала Рин, морщась.

— Зато работает, — парировала Оюме, и в уголке её рта дрогнуло подобие улыбки. — Теперь полежишь. А Киёми посидит с тобой, если захочешь. Мне ещё по хозяйству смотреть — Господин приказал проверить запасы бинтов в лазарете.

И она поднялась, поправив складки простого домашнего кимоно. Её миссия была выполнена: диагноз поставлен, лечение начато, порядок — восстановлен. Она вышла так же тихо и уверенно, как и вошла, оставив Киёми с Рин наедине.

Киёми молча подвинулась ближе к изголовью, взяла веер и начала медленно обмахивать лицо Рин.

— Рассказать что-нибудь? — тихо спросила она. — Про новые цены на рис? Или про то, как О-ябун пытался продать мне партию краденых гребней? Или просто помолчим?

Рин откинулась на подушки, закрыв глаза. Тошнота отступила на шаг, затаилась в углу, став терпимой. Прохлада от веера была приятной.

— Помолчим, — прошептала она.

И в этой тишине, под мерный шелест бумажного веера, не было больше одиночества и страха. Была простая, суровая женская солидарность: старшая приказала лечиться, средняя — осталась дежурить, младшая — наконец позволила себе быть слабой.

Порядок. И в нём — спасение.

***

Я сидел в своём «штабе», который располагался в центральном строении тренировочного лагеря «Они-гуми». Рядом сидели Цубумэ, протирающая свой любимый меч, и Наруто, который тайком от всех точил нож.

Перед нами на столе лежала гора бумаги — клочки рисовой бумаги, обрывки свитков, донесения, написанные углем. Это был информационный поток, который стекался в Онимуру со всех концов захваченной провинции.

Я пытался собрать этот пазл.

— Ито пока что не суются на юг, — констатировал я, откладывая донесение от Асихиро. — В бывшие земли клана Фукусима они не лезут. Боятся растянуть линии снабжения. Так что там теперь хозяевами считаемся мы. Налоги и подати — рис, рыба, соль — исправно идут в Онимуру. Призрак голода отступил. Настроение в лагере беженцев пошло вверх, даже несмотря на то, что ночи стали холодными.

— Наши летучие отряды? — спросил я Цубумэ.

— Патрулируют территорию южнее Онимуры, — доложила она. — Ни одного контакта с регулярной армией Ито. Зато полным-полно швали. Разбойники, ронины, дезертиры-асигару из разбитой армии Фукусимы. Впрочем, кто из них кто, определить сложно — все грязные и злые.

— Что с ними делаем?

— Как и приказал Набухиро. Предлагаем выбор: или на службу Мори, или гнить в канаве.

— И?

— Большая часть предпочитает службу процессу гниения, — усмехнулась она. — Армия пополняется. Новички сразу попадают в оборот к моим инструкторам. Полдня они бегают до рвоты, полдня учатся держать щит. Мы делаем из них солдат.

Я кивнул. Это было хорошо. Но меня интересовал главный враг.Я взял последний свиток. Самый ценный. От людей о-ябуна, которые, как крысы, проникли в оккупированную Кагосиму под видом торговцев.

— Ребятки Дзиро молодцы, — сказал я. — Отличаются умом и сообразительностью. Быстренько организовали для солдат Ито «культурный досуг». Бордели, кабаки, кости. Солдаты тратят награбленное, пьют и болтают.

Я развернул бумагу.

— Вот что они наболтали. Во-первых, армия Ито готовится зимовать в городе. Они чинят крыши, завозят дрова. Они не собираются воевать зимой.

Наруто хмыкнул.

— Неженки. Гулять под здешними зимними дождями по грязи — удовольствие на любителя.

— Во-вторых, — продолжил я, — на весну планируется карательный поход. Уничтожение Онимуры и захват земель Фукусима. Генерал Ито хочет весь юг Кюсю. Бухта Кагосима даст ему торговлю с Китаем и Кореей.

— Если они захватят бухту, мы трупы, — заметила Цубумэ. — Они нас задушат блокадой.

— Вывод простой, — я свернул свиток. — Ито не должны пережить этот год. Нам самим юг пригодится.

Я встал и подошел к карте.

— Ито хотят пересидеть холодные ливни у теплых очагов, — сказал Наруто. — Наслаждаясь саке и ю:дзё. Они ждут, что мы здесь, в горах, под открытым небом, будем болеть, голодать и слабеть. А по весне они придут и возьмут нас голыми руками, как замерзших мух.

— Наивные, — пробормотал я. — Они делят год на «сезон войны» и «сезон ожидания». Это ошибка.

Я повернулся к своим командирам.

— Зима — это не перерыв. Это — союзник. Тот, кто готов воевать в грязь, в дождь и в холод, всегда будет иметь преимущество. Их дисциплина размокнет и протечет вместе с крышами их казарм. Наша — закалится.

Я ударил кулаком по точке на карте, обозначающей Онимуру.

— Они ждут, что мы ослабеем. Значит, мы станем сильнее.

— Наруто! — я посмотрел на командира диверсантов. — Через неделю начинается «зимний цикл». Тренировки в полной выкладке под ледяным дождём. Ночные марши по колено в жиже. Твои люди должны научиться спать в лужах и не кашлять.

— Цубумэ! — я перевел взгляд на неё. — Поставь задачу капитанам: к весне каждый солдат Мори должен переносить холод лучше, чем японская макака. И каждый должен видеть, что его командир гребёт ту же грязь рядом. Никаких привилегий.

— Усиль контроль за едой и дровами. Никаких излишеств, но и никакого голода. Детей в лагере беженцев кормить в первую очередь. Зимой наш враг — понос и лихорадка. Кто будет срать мимо ямы — пороть публично и выгонять в поле. Здоровье лагеря — это наша стена.

Я улыбнулся, представляя лицо генерала Ито весной.

— И… передайте Гэну, моему химику. Пусть готовит «зимние подарки». Составы, которые горят даже на мокром дереве. И дымовые шашки. Много густого, едкого, удушливого дыма с серой. Если Ито так любят свои тёплые дома, мы их выкурим.

— Они ждут весны, — закончил я. — Хорошо. Мы подарим им такую весну, что они будут вспоминать эту зиму в аду как курорт. Каждая их пьяная ночь — это еще один гвоздь в их гроб.

— Вопросы? — спросил я.

— Вопросов нет, Наставник, — хором ответили они. В их глазах горел тот же огонь, что и у меня. Азарт хищника перед охотой.

— Действуйте.

Глава 6 Сезон ветров

Зима на юге Кюсю не похожа на северную зиму. Здесь нет пушистого снега, укрывающего землю белым саваном, метелей и трескучего мороза. Сюда не заглядывает весёлый дед в красном тулупе с мешком подарков и внучкой. Здесь зима — это вода. Это постоянный звук текущей, журчащей, шуршащей по крышам воды. Этот звук преследует и днём и ночью, как стрекотание цикад в погожие дни.

Она пришла в ноябре. Сначала подул ветер с моря — сырой, пронизывающий до костей, пахнущий солью и гнилыми водорослями. Небо затянуло серыми тучами, которые легли на вершины гор тяжелым брюхом. А потом начался дождь.Он шел не переставая. День, ночь, неделю. Это был не летний ливень, теплый и быстрый. Это была ледяная стена воды, которая превращала землю в чавкающее болото, просачивалась сквозь любую одежду, гасила костры и выматывала душу.

Местные, по такой погоде, предпочитали сидеть по домам, греться у своих небольших очагов и жаровен, да пить горячий чай и тёплый сакэ. А если и выходили на улицу по какой-либо надобности, то только в соломенных накидках мино, похожие на маленькие стоги сена на ножках. А потом долго отогревались.

Онимура утонула бы в этой грязи, если бы не мои приказы, отданные еще в сентябре.

— Копать! — орал я тогда на беженцев и солдат. — Углубляйте стоки! Мостите дороги!

Они ворчали, но копали. Теперь они благословляли меня.

Весь лагерь был изрезан сетью дренажных канав, по которым мутные потоки уходили в реку. Главные улицы были вымощены бревнами и галькой, которую таскали с речного берега. Бамбуковые хижины, со стенами, промазанными глиной, стояли на возвышениях, чтобы вода не затекала внутрь. Крыши у них были из свежей соломы. Пусть эти домишки были и неказисты на вид, но в них можно было найти надёжное укрытие от дождя и ветра.

Над кострами и кузницами были натянуты навесы из промасленной парусины и вымоченного в глине тростника.

Мы жили в окружении сырости, но мы не тонули.

Я вышел из своего дома, завернувшись в свой гигантский мино, как большущая скирда. Они-таби из двойной пропитанной маслом ткани держали воду. На плацу, несмотря на дождь, шла тренировка. Цубумэ, мокрая как мышь, гоняла новобранцев.

— Щит держать! — её голос был хриплым. — Если ты поскользнулся — ты труп! Вставай, корова!

Солдаты падали в жидкую грязь, вставали, снова падали. Они были похожи на глиняных големов. Но они двигались. Они привыкали к тому, что война — это не только кровь, но и дерьмо. Кроме того, они знали, что после тренировки их ждёт жарко натопленная демонская баня, они-сэнто, так непохожая на обычные японские бани, но такая притягательная в промозглую погоду.

Я подошел к Цубумэ.

— Как они?

— Злые, — она сплюнула воду. — Но крепкие. Никто не ноет. Понимают, что в Кагосиме сейчас хуже.

— В Кагосиме ад, — подтвердил я.

Донесения от Кендзи приходили редко — гонцы не могли пробиться через размытые дороги. Но последние новости радовали. Армия Ито, запертая в захваченном городе, гнила.

Крыши домов, поврежденные при штурме, текли. Дров не хватало — окрестные леса были выжжены или небезопасны. Солдаты набивались в уцелевшие дома, как сельди в бочку. Скученность, сырость, отсутствие стоков.

В городе началась дизентерия. Не эпидемия, пока нет, но лазареты Ито были полны.

— Они теряют людей, не воюя, — сказал я Цубумэ. — Их доспехи ржавеют. Тетива луков гниет. Дух падает. Они сидят у жаровен и пьют, проклиная этот проклятый город.

— А мы?

— А мы становимся крепче.

Я посмотрел на своих солдат. Они были мокрыми, грязными, но их доспехи были смазаны жиром. Их оружие было укрыто. Они ели горячую кашу три раза в день.

— Когда дождь кончится, — сказал я, — мы будем волками, а они — больными свиньями в загоне.

Я направился к «Запретному сектору». Там кипела работа. Дождь не мешал химии. Наоборот, он смывал ядовитые пары.

В огромных чанах остывала новая партия «адского желе». Гэн, мой главный химик, придумал добавлять в смесь больше серы, чтобы она горела даже под дождем, выделяя густой удушливый дым.

— Мы наварили двести горшков, Наставник, — доложил он, вытирая руки о фартук. — И сделали пятьдесят «дымовух».

— Отлично. Готовь партию к отправке на передовые посты. Если Ито решат сунуться к нам по этой грязи, мы устроим им теплую встречу.

Вечером, сидя у очага с Оюме, Киёми и Рин, я слушал шум струй ливня, шуршащих по крыше.

Рин вязала что-то крошечное — носок или шапочку. Её живот уже был заметен под свободным кимоно.

— Ито не пойдут сейчас, — сказала она уверенно. — Ни один генерал не погонит армию в такую погоду. Лошади переломают ноги, обозы встанут.

— Генерал — нет, — согласился я, подбрасывая полено в огонь. — Но Ито Ёсихиро — гордец. Он знает, что мы здесь. И он знает, что мы слабее. Он может решить отправить разведку. Прощупать нас.

— И что мы будем делать? — спросила Оюме, разливая чай.

— Мы не будем с ними драться, — я улыбнулся, глядя на огонь. — Мы просто позволим горам и дождю сделать свое дело. И немного поможем.

***

В захваченной Кагосиме тоже шел дождь. Но генерал Ито Ёсихиро, новый хозяин юга, не чувствовал сырости. Он сидел в бывших покоях Набухиро, которые теперь стали его штабом. Здесь было тепло и сухо. В больших бронзовых жаровнях тлел дорогой древесный уголь, отбрасывая красноватые блики на лакированные стены.

Ёсихиро пил подогретый саке из тонкой фарфоровой чашечки. Напротив него сидели его командиры — люди, которые привели его к победе. Они выглядели расслабленными. Доспехи были сняты, мечи стояли у входа на подставках.

— Этот дождь смоет всю грязь с улиц, — философски заметил Ёсихиро, глядя на мокрый сад через приоткрытую сёдзи.

— Боги помогают нам. Зима заперла «мятежников» в их норе.

— Солдаты жалуются, господин, — осторожно заметил старый советник. — Крыши домов текут. Дрова сырые. Начинается кашель. Да и животы...

— Пусть чинят крыши, — лениво ответил генерал. — У них есть целый город работников. Пусть заставляют местных таскать черепицу. Мы здесь надолго. И пусть не жрут тухлятину!

Он покрутил чашку в руках.

— Что слышно об этом Они?

— Сидит в Онимуре, — ухмыльнулся молодой самурай-тайсё авангарда. — Говорят, там голод. Они едят кору и молятся богам. Их армия тает.

Ёсихиро рассмеялся.

— Глупец. Он думает, что сможет перезимовать в лесу с толпой женщин и стариков? Зима убьет их надежнее, чем мои мечи.

— Может, добить их сейчас, господин? — предложил командир, глаза которого горели азартом. — Пока они слабы? Возьмем две тысячи, пройдем через перевал и сожжем их шалаши.

— Нет, — покачал головой Ёсихиро. — Зачем мне гонять армию по такой грязи? Зачем терять лошадей на размытых дорогах? Пусть они гниют там. Пусть слабеют. Пусть хоронят своих детей. А весной...

Он сжал кулак, и фарфор тонко звякнул.

— Весной, когда дороги подсохнут, а они будут едва стоять на ногах от истощения, мы придем. Мы придем свежими, сытыми и сильными. И мы просто раздавим их сапогом, как тараканов.

— Но, господин, — вмешался советник. — Мы должны знать точно. Вдруг они не слабеют? Вдруг этот демон готовит ловушку?

Ёсихиро нахмурился. В словах старика был резон. Нельзя недооценивать врага, который сжег Нагаямэ за полдня.

— Хорошо, — кивнул он. — Мы не пойдем армией. Но мы пошлем глаза.

Он повернулся к командиру разведки, молчаливому бойцу с обветренным лицом.

— Возьми пятьдесят человек. Лучших следопытов. Которые умеют ходить по горам. Пройдите к Онимуре. Тихо. Не вступать в бой. Просто посмотрите. Сколько их? Есть ли у них еда? Укрепили ли они перевал? Мне нужна карта их норы.

—Будет сделано, господин, — поклонился моно-гасира и вышел в дождь.

Ёсихиро снова налил себе саке.

— А мы подождём весны, как делают все разумные люди, — заключил он, — Пусть эти дураки в Онимуре передохнут от холода и голода.

***

Прошло три дня.

Отряд разведки вышел к границам земель Онимуры. Пятьдесят теней, закутанных в соломенные накидки мино, которые не позволяли постоянно идущему дождю добраться до тела и даже сохраняли некоторое количество тепла. Что было особенно важно, потому что дождь все эти дни лил не переставая, смывая границы мира. Видимость — десять шагов. Горы тонули в серой, клубящейся мути.

Они шли не по тракту, а по старой звериной тропе, ведущей в одно неприметное ущелье. Моно-гасира знал эти места, если они пройдут перевал, то увидят долину Онимуры как на ладони, оставаясь при этом незамеченными с основных вышек.

— Осторожнее, — шепнул он своим людям, жестом призывая к тишине. — Здесь могут быть секреты.

Но секретов не было.

Лес был пуст. Только монотонный шум дождя, стук тяжелых капель по шлемам и скрип мокрых деревьев на ветру. Это напрягало. Казалось, сама природа затаила дыхание, наблюдая за чужаками тысячью невидимых глаз.

Они шли уже три часа по территории где властвовал демон Бурадо, пробираясь сквозь мокрый кустарник. Ни дыма костров, ни звуков топора, ни лая собак.

— Они боятся нос высунуть, — ухмыльнулся один из солдат, асигару с длинным луком за спиной. — Сидят в норах, жрут кору и трясутся.

— Тихо! — шикнул моно-гасира, останавливаясь.

Он заметил сломанную ветку на уровне плеча. Свежий, белый слом, еще не потемневший от воды.

— Кто-то прошел здесь недавно.

Они пошли осторожнее, стараясь не наступать на сучья. Вскоре они вышли к небольшому скальному навесу. Там были следы кострища.

Командир опустился на колено и потрогал золу.

— Теплая, — прошептал он. — Похоже, что дозор демона, вместо того, чтобы обходить маршрут, сидел тут, спрятавшись от дождя и грелся. Придурки!

Это придало отряду уверенности. Похоже, с дисциплиной у врага дела обстояли не самым лучшим образом. Значит, удастся выполнить приказ господина, а это сулило награды.

— Вперед, — скомандовал моно-гасира. — Мы у них на хвосте. Они сами приведут нас прямо к лагерю.

Отряд углубился в ущелье. Стены скал сдвинулись, нависая над головой серыми громадами. Тропа сузилась так, что идти можно было только по одному. Шум реки внизу, в пропасти, глушил шаги и дыхание.

Моно-гасира улыбнулся в тонкие усы. Идеальный путь для скрытного подхода.

***

Первая неприятность случилась внезапно. Замыкающий отряда вскрикнул и исчез. Просто провалился под землю.

Моно-гасира подбежал назад. На тропе, которая казалась надежной, зияла дыра — волчья яма, искусно прикрытая дерном на тонких ветках.

Солдат лежал на дне, насаженный на заостренные бамбуковые колья.

— Вытащить его! — приказал моно-гасира.

— Нельзя, — сказал куми-гасира, десятник, проверяя край ямы копьем. — Грунт размок. Стенки плывут. Если полезем — завалит живых вместе с мертвым.

Они оставили тело и пошли дальше, прощупывая каждый шаг древками копий. Скорость упала. Страх начал заползать под мокрые доспехи. Они чувствовали на себе взгляды, но видели только дождь.

Вторая ловушка сработала через сто шагов.

Тропа шла вдоль обрыва. Впереди лежал ствол упавшего дерева, перегораживая путь. Первый асигару перешагнул. Его нога задела тонкую, невидимую в дожде промасленную верёвку, натянутую вдоль земли.

Сверху раздался треск.

Веревка, удерживающая груз на склоне, лопнула.

Огромное бревно, утыканное острыми колышками и подвешенное на лианах, вылетело из кустов по дуге, как гигантский молот.Удар был страшным.Бревно смело троих передовых бойцов, как кегли. Они даже не успели вскрикнуть. Их просто сбросило с тропы в пропасть.

Река внизу взревела, принимая жертвы.

Остальные отшатнулись, вжимаясь спинами в мокрый камень скалы.

— Ловушка! — заорал кто-то. — Назад!

Но путь назад был перекрыт.

Из леса полетели стрелы. Невидимые стрелки били прицельно, в щели доспехов, в шеи, в незащищенные ноги.

А потом начали падать люди без видимых ран.

Маленькие, отравленные иглы из духовых трубок впивались в шеи, в руки. Яд аконита действовал быстро. Люди хватали ртом воздух, синели и падали в грязь.

— В лес! — скомандовал моно-гасира, теряя рассудок. — Там укрытие!

Они бросились в чащу, надеясь уйти от обстрела. Это была фатальная ошибка.

Лес был настоящим кладезем ловушек, терпеливо ждавших своего времени. «Ежи» в траве пробивали ноги. Петли на деревьях вздергивали людей в воздух. Капканы ломали кости.

Отряд таял. Из пятидесяти человек осталось пятнадцать.

Они выбежали на берег реки, к броду. Единственному пути к спасению.

Но на том берегу их ждали.

Не армия. Десяток бойцов в черных кольчужных нагрудниках и дзингасах. Патруль «Они-гуми».

Они стояли молча, подняв свои многозарядные арбалеты.

Моно-гасира понял: их гнали сюда специально. Как дичь в загон.

— Кто вы? — крикнул он, поднимая меч. — Назовитесь! Сражайтесь, как самураи!

— Сражаться? — отозвался с того берега куми-гасира неприятеля, отличавшийся от остальных только тонкой золотой полоской, кольцом охватывающей его дзингасу. — Демоны не сражаются. Демоны охотятся и убивают.

Он поднял руку. Щелкнули тетивы арбалетов. Болты ударили кучно. Последние разведчики упали на гальку, пронзенные навылет.

Патрульный подошел к телу вражеского командира. Пнул его ногой, убеждаясь, что тот мертв.

— Собрать головы, — буднично приказал он своим людям. — Аккуратно. Засолить в бочонках. Наставник приказал отправить их в Кагосиму с первым же контрабандистом.

— А тела? — спросил один из бойцов.

— Оставить здесь. Воронам и волкам тоже надо есть.

Он вытер арбалет от капель дождя промасленной тряпкой.

— Возвращаемся. Доложите в штаб: сектор чист. Гости приняты.

***

В захваченной Кагосиме стояла гнилая погода. Конец ноября принёс густые туманы с залива, которые пробирали до костей, смешиваясь с едким дымом тысяч жаровен и очагов. Хорошо ещё, что было сыро, это позволяло избежать пожаров. Зима только вступала в свои права, а солдаты Ито уже кашляли, страдали от сырости и проклинали этот город. Разведка, отправленная неделю назад на юго-запад, исчезла бесследно.

Генерал Ито Ёсихиро сидел у жаровни в своем штабе, пытаясь согреть руки. Его настроение было откровенно паршивым. Он чувствовал, что теряет инициативу. Город был взят, но победа казалась пустой. В зал вошел начальник стражи. Лицо его было бледным, руки слегка дрожали.