Про милых дам (Сборник женской прозы)

Индюшка и две подружки

Одни говорят, что красота – это дар Божий, который спасёт мир. Другие искренне полагают, что она даётся от лукавого, чтобы больше было соблазну. И видя, как часто обладающие шикарной внешностью используют её во зло другим, поневоле начинаешь склоняться ко второму.

Мне-то, сразу скажу, использовать особо нечего. Никогда я не была такой уж красоткой, при виде которой мужчины становились бы на колени. Хотя, положа руку на сердце, нельзя сказать, чтобы я была лишена кокетства. У меня от природы густые волосы, которые я, сколько себя помню, всегда носила длинными. С детства обожаю делать себе разные любопытные причёски. Раньше я пыталась этим самым привлечь внимание противоположного пола, потом – подогреть интерес законного мужа, а теперь… Теперь скорее по привычке.

Зато у Иры есть всё – без преувеличения. Красота, данная ей самой природой и многократно подчёркнутая умело сделанным макияжем в салоне красоты – вот уж что действительно способно свести с ума молодых людей. Длинные и светлые волосы, которые она носит распущенными, вьются колечками, выразительные голубые глаза блестят, как синее море, на персиковой гладкой коже лица – ни единого прыщика, алые губы, изящно вырезанные, чуть подкрашены дорогой помадой. Тонкая осиная талия и длинные точеные ножки так и бросаются в глаза, когда она, по своему обыкновению, надевает обтягивающую короткую юбку. Ещё к этому портрету надо бы добавить тонкие пальчики с наманикюренными ноготками и упругие груди под тонкой тканью блузки. Посмотришь – и кажется, ангел спустился с неба.

Но если с этим "божественным созданием" поговорить хотя бы пять минут, будешь страшно разочарован. Впрочем, молодой парень, может быть, и не придаст этому значения, но женщина тридцати двух лет более склонна быть равнодушной к внешности и обращать внимание на манеры и интеллект. Увы, ни того, ни другого я в Ире не заметила.

Ирина мама – директор фирмы, на которую я трачу большую часть своего времени. За деньги, разумеется. Грубо говоря, они весьма небольшие, хотя обязанностей – море. Безусловно, ситуация могла бы измениться, если бы я, тщательно скрыв свою неприязнь, польстила начальнице (некоторые в коллективе именно так и делают, и получают, кстати, на порядок больше). Но честно говоря, у меня не было желания этого делать. Не хотела я льстить и Ире, ни на минуту не забывавшей, кто она и кто мы.

– Ой, здравствуй, Ирочка! – послышался из соседнего кабинета голос нашей главбухши Анны Михайловны, радостно-заискивающий. – Кто к нам пришёл!

– Драсте, Ан Михална! – послышался в ответ другой, небрежно-высокомерный. – Чайку поставите?

– Да, конечно, Ирочка.

Слышно было, как главбухша засуетилась, послала Алёнку набрать воды в чайник. Сама же принялась раскладывать перед дорогой гостьей конфеты, печенье. Но эти лакомства, по-видимому, не вызвали особого восторга у Иры.

– Опять те же самые! У Индюшки лучше.

– Что делать? – извиняющимся тоном проговорила Анна Михайловна. – У меня нет времени печь. Двое детей.

Я слышала, как гостья недовольно фыркнула. Подумаешь, дети какой-то там Анны Михайловны! Могла бы уложить их спать, занять чем-нибудь, чтобы тем временем испечь чего-нибудь вкусненькое для её драгоценной персоны.

– Ладно уж, – снисходительно откликнулась Ира. – Пойду у неё попрошу.

И направилась прямиком в кабинет, который мы занимали вдвоём с Катериной Дмитриевной, ещё одной бухгалтершей. Но сейчас она болела, поэтому я была в гордом одиночестве.

– Слушайте, Марин, Вы на эту неделю ничего не испекли? – обратилась она ко мне вместо приветствия.

Она, как и все на работе, знала, что я почти каждое воскресенье что-нибудь пеку. И это что-нибудь мы, как правило, съедаем вместе с коллегами. Ира тоже несколько раз пробовала мою стряпню и, по всей видимости, она ей понравилась.

Но сегодня у меня ничего для неё не было – последние две печенюшки я ещё утром отдала Маше, уборщице. Собственно, об этом я тут же сообщила незваной гостье.

Ира недовольно скривила хорошенький носик:

– Не понимаю, как Вы можете дружить с уборщицей?

– А что тут такого? – в ответ я пожала плечами. – Она хороший человек, мне с ней интересно. С чего бы не дружить?

– Да Вы ж бухгалтер.

– И что? Если б я не смогла стать бухгалтером, могла бы точно так же работать уборщицей.

– И было бы не стыдно?

– Стыдно воровать и клянчить. А зарабатывать не стыдно.

– Глупости! – возразила Ира небрежно и затем, как всегда бывает в таких случаях, перешла на любимую тему – о себе. – Кстати, я вчера послала Митьку.

– Наверное, было за что? – решила я проявить вежливый интерес.

– А то! Он же тряпка! Я сказала – он свою Надьку и бросил. Беременную, прикинь!

Я оторвалась от работы и посмотрела в её голубые глаза. На что я надеялась? Увидеть в них гнев? Всё-таки человек поступил подло, бросив подругу с ребёнком в животе. Раскаяние? Ведь это она неосторожно ляпнула: брось её. Но нет. В этих глазах не было ни того, ни другого. Всё её лицо выражало полное удовлетворение. Оттого, что вовремя его раскусила?

– Зачем же ты ему сказала? – спросила я как можно более бесстрастно. – Решила его таким образом проверить?

– Да нет, – ответила Ира с усмешкой. – Я знала, что он так и сделает. Давно поняла, что он бесхребетный.

– Тогда зачем было говорить, если тебе такой не нужен?

– Дурак он потому что. А ещё втюрился в меня, как мальчишка.

Так вот чем, оказывается, она была довольна! А я, наивная, думала, что в этом существе ещё осталась капля человеческого. И это притом, что знаю Иру уже семь лет. Семь… Да, точно, когда я только устроилась сюда работать, мне было двадцать пять, а Ире – шестнадцать. Тогда она ещё хвасталась, что в школе она звезда первой величины, все парни её. Она и тогда особенно радовалась, когда от её поступков кто-то страдал. Тогда она чувствовала себя как никогда значимой персоной. Я помню, какой самодовольной улыбкой сияло её лицо, когда она рассказывала мне о том, как день ото дня изводила Тайку – эту "тормознутую дуру" с последней парты. Когда же я её спрашивала: "Что тебе эта Тайка сделала плохого?", Ира делала такое лицо, словно ей задавали вопрос, есть ли жизнь на Марсе.

Вот и сейчас я донимала гостью наивными вопросами, упорно делая вид, что совершенно не понимаю, зачем она так делает. Впрочем, она, не имея намерения разжёвывать мне всё, как дауну, тут же стала рассказывать, как закрутила роман с женатым мужчиной. И не с каким-нибудь, а с мужем своей лучшей подруги.

– Это дохлое дело, – я снова пыталась ей что-то объяснить. – Он или будет тебе голову морочить или, если бросит твою подругу, потом так же бросит и тебя. Да ещё подругу потеряешь.

– Ну и ладно, подумаешь, – ответила Ира. – Бросит её, тогда я и его пошлю. Как Митьку.

– Мне кажется, – ответила я, – тебе пора бы уже своей личной жизнью заняться. Найти такого, чтобы был твой и только твой.

– С таким скучно.

– Ну, а с подругой?

– С лохами не дружат, – ответила Ира просто. – Их учат. Ладно, пойду чай пить, а то с Вами со скуки подохнешь.

С этими словами она пошла в соседний кабинет, где для неё уже закипел чай, который ей поневоле пришлось пить с конфетами главбухши. Я слышала, как Ира рассказывала Анне Михайловне о своих успехах, и как та всячески расхваливала её ум и изобретательность, чем доставила гостье огромное удовольствие.

– А вот Индюшка меня совсем не понимает, – пожаловалась она на меня.

– Ой, да она странная, – поддакивала ей главбухша. – Не обращай на неё внимания.

Я, слушая это, про себя усмехалась. Знала, что, распрощавшись с Ирой, моя непосредственная начальница пойдёт ко мне жаловаться, какая всё-таки несносная эта Ирка, ну в жизни не видывала большей стервы.

– Впрочем, – добавит она шёпотом, – зная её матушку, понятно, в кого она такая. Яблочко от яблони…

Я, как всегда, выслушаю её, не сказав ни слова, ибо всё, что могла, уже сказала самой Ире. И добавить к этому мне нечего.

Потом, прибежав к директрисе, она станет взахлёб рассказывать: какая у Вас, Наталья Аркадьевна, замечательная дочь!

– Да, не будь эта Ирка дочкой нашей шефини, я бы поставила её на место, – скажет она после этого уже мне.

***

В тот день я знала, что приду с работы позже. Не потому, что задерживаюсь в офисе. Я собиралась ехать к НЕМУ, любимому и единственному, к тому, кто был предназначен мне судьбой, и с которым я познала хоть и недолгое, но счастье. ОН, самый лучший человек на свете, мой муж Вячеслав (для меня просто Славик, Славочка). Те шесть с половиной лет, что мы прожили вместе, – самое счастливое время в моей жизни. Как бы я хотела надеяться, что он тоже был со мной счастлив!

Это началось лет тринадцать назад, когда я, студентка Смоленского Финансового Университета, возвращалась домой после учебного дня. Дул промозглый весенний ветер, на краю тротуаров белели кусочки ваты. Часть из них, превращаясь в ледяную воду, текла вниз по шероховатостям асфальта. На автобусной остановки народу скопилось не меряно. Кто-то нервничал, кто-то терпеливо ждал задержавшегося автобуса. От нечего делать я глядела по сторонам. И догляделась.

Когда автобус подошёл, и мы всей толпой ввалились вовнутрь, кто-то занял сидячее место, кто-то не успел и так и остался стоять. Я относилась по вторым.

Лишь только автобус тронулся, кондукторша встала с места и пошла собирать урожай с пассажиров. Тут-то я и обнаружила, что мой кошелёк куда-то подевался. Украли.

– Оплачиваем проезд, девушка! – услышала я тотчас же.

– Денег нет, – попыталась я оправдаться. – Кошелёк украли.

– Тогда выйдете из автобуса.

Я подумала, что, видимо, так мне и придётся сделать, и уже направилась было к выходу, как вдруг молодой парень, стоявший рядом со мной, откликнулся:

– Давайте, я заплачу.

Всю долгую дорогу мы болтали непринуждённо и весело. Вячеслав, так звали парня, учился на журфаке, а параллельно работал в редакции "Синего индюка". В тот вечер мы оба напрочь забыли о времени.

– Ну как, – спросил он меня, когда мы, наконец, спохватились и вышли через три остановки от той, на которой я должна были выйти. – Поедем назад или пройдёмся?

– Давай пройдёмся, – ответила я.

Мы не спешили. Вместо короткого пути выбрали самый длинный – через парк. Дорожки всё ещё были покрыты жёстким мартовским снегом, на ветвях деревьев ещё не прорезались почки, но снег уже давно сошёл.

До моего подъезда мы в тот день дошли только к вечеру, когда весенние сумерки уже окрасили небо в тёмно-синие тона. Потом ещё полчаса мы сидели на скамейке, прежде чем, распрощавшись, обменялись телефонами.

Через год в городском ЗАГСе мы назвали друг друга мужем и женой. Ещё до того, как закончила институт, я тоже устроились в "Синий индюк" бухгалтером.

Вскоре наша карьера пошла в гору. Мужа повысили сначала до зама, а потом – и до главреда. Я из простого бухгалтера стала главным. Как нас обоих тогда поздравляли и верили, что это к лучшему! И мы тоже в это верили. Хотя, будучи реалистами, мы оба знали, что быть свободными в такой несвободной стране, мягко говоря, небезопасно, и что политическая сатира, которую печатал наш журнал, не нравится президенту и его приближённым. Мы были горды от мысли, что власть боится наших пародий.

"Индюк" печатался, власти ужесточали законы, мы пробивали лбами бетонную стену бюрократического произвола и смеялись над ней в каждом новом номере, придумывая свежие пародии.

Это было трудное и счастливое время. Труднее всех, конечно же, приходилось Славику и мне. Ведь нам, как никому другому, приходилось принимать важные решения, от которых зависело само существование нашего журнала. Нередко нам приходилось проводить бурные ночи на рабочем месте, обсуждая проекты и их финансирование. Даже в выходные мы подчас не принадлежали самим себе – приходилось работать.

– Марин, иди домой, – говорил мне Славик, когда я, засидевшись допоздна, с трудом держала глаза открытыми. – Я сам справлюсь.

– И не подумаю, – откровенно перечила я своему мужу и начальнику. – Доделаем все дела и пойдём вместе.

Я действительно хотела быть с ним – и в радости, и в горести…

Маршрутка остановилась прямо за оградой кладбища, как я и просила. Остальные пассажиры, спешившие поскорей в этот пятничный вечер оказаться дома, посмотрели на меня как на дурочку.

Выйдя на улицу, я поплотнее закуталась в шарф, чтобы ветер не продувал, и направилась прямо к ограде. Старенький сторож вышел мне навстречу.

– Здравствуй, Марина.

– Здравствуйте, Виктор Павлович.

– Ну что ж, проходи.

Он меня давно уже знает и всякий раз, когда я прихожу, встречает меня радушно и, в нарушение всех инструкций, пропускает меня в неурочное время. Поначалу он, конечно, ворчал, когда я задерживалась на могиле мужа до полуночи. Но очень скоро смирился и перестал меня прогонять.

Несколько раз мы даже пили чай в его сторожке, и Виктор Павлович сказал, что у него у самого на этом кладбище похоронена жена, которую он любил до безумия. Он для того и устроился здесь сторожем, чтобы иметь возможность почаще быть с ней рядом.

Все последующие часы я сидела на скамейке у надгробия и рассказывала Славику о том, как прошла неделя. Он улыбался с фотографии и, казалось, он меня слышит и понимает.

Мужа убили в жаркий августовский вечер. Застрелили у самого подъезда – под окном нашей кухни, где я, с трудом заставив себя встать, с температурой под сорок, готовила ужин.

После похорон мне, ещё не оправившейся от болезни, пришлось срочно выйти на работу. Дел набралось столько, что хоть на стенку лезь.

Но диктатура, нацелив свои щупальца на наш журнал, не собиралась ограничиваться убийством главного редактора. Чтобы нас закрыть, в ход пошли все средства: подкупы, давление на свидетелей, подбрасывание улик, ложные обвинения, откровенная клевета и прочие, не уступающие им по своей гнусности. В итоге "Синий индюк" прекратил своё существование, обанкротившись за долги, которых у нас отродясь не было, и с клеймом агентов ЦРУ и пособников террористов. Слава Богу, никого из сотрудников не арестовали.

Когда я закончила своё дело, уже стемнело окончательно.

– Ладно, Славочка, я иду домой, – распрощалась я с мужем. – В среду вечером обязательно приду.

Только лёгкое дуновение ветерка было мне ответом.

– Ну что, Марин, уходите? – осведомился Виктор Павлович.

– Да, уже пора.

– Счастливо.

– Как Ваша внучка-то?

– Да всё так же, – ответил сторож, вздохнув глубоко. – Институт уже закончила, а всё одна. Вроде ж не уродина, не глупая.

– Думаю, её счастье ещё впереди, – утешала я дедушку.

Едва поймав последний автобус, я поехала домой. Добравшись до своей остановки, направилась в сторону подъезда, как вдруг услышала истерический плач. Лана, соседка, сидела, прислонившись к стенке дома, полуодетая, растрёпанная.

Чтобы подойти к ней, мне пришлось обогнуть широкую клумбу, в летнее время засаженную травой, но сейчас – покрытую голой землёй, с которой только недавно сошёл снег и не успела пробиться зелёная травка.

– Лан, ты чего?

– Отстань, – слабо завыла она, дыша мне в лицо перегаром. – Жить не хочу! Козлы они все!

– Пойдём, – настаивала я. – Чайку попьём.

Помотав головой, она всё же позволила мне взять её под руки. Ноги едва держали её, тело, будто ватное, так и норовило завалиться набок. Никогда прежде мне не приходилось видеть молодую соседку в таком состоянии. Девушка из благополучной семьи, школу закончила более-менее успешно, в институте отучилась. Замуж вышла за бывшего одноклассника. Нет, опустившейся алкоголичкой Лану никак нельзя было назвать. Что-то явно случилось.

Так мы и дошли до моей квартиры, я – на своих двоих, Лана – опершись на мои плечи и едва передвигая ноги. Дома, лишь открыв дверь и раздевшись, я первым делом повела гостью в ванную и сунула её голову под кран с холодной водой.

– Ай! Марин! Что ты делаешь? – закричала она. – Холодно!

– На, вытрись, – сказала я ей, выключая кран и протягивая полотенце.

Убедившись, что соседка малость пришла в чувство, я пошла на кухню ставить чай. А вскоре мы обе сидели за кухонным столом, и Лана, рыдая, рассказывала, как пришла сегодня с работы раньше, чем обычно, и увидела своего муженька с лучшей подругой.

– Представляешь, Марин, они были голые в постели! Сволочь Ирка! Подруга, называется! Я к ней всей душой, а она вот – мужика у меня уводит. Гадюка! А мой, паразит, её: Иришка, Ирунчик! Так на неё шары и пялит!

Я молча слушала, не найдя, что сказать. История и вправду вышла более чем некрасивая. Конец её, кстати говоря, тоже был не из лучших. Те, что ещё недавно были подругами, превратились в злейших врагов. Соперница смеялась Лане в лицо, Лана вцепилась ей в волосы, а герой-любовник скромно стоял в стороне, робко попискивая: "Девочки, не ссорьтесь! Девочки!". Понятное дело, боялся, что эти "девочки", устав царапать друг другу лица, сообща примутся за него самого. Впрочем, глядя на Ланины нарощенные ногти, справедливо можно сказать, ему было чего бояться.

Когда же несчастная соперница уходила с поцарапанной физиономией, он увязался за ней. Так Лана в один вечер потеряла и мужа, и подругу.

– И что мне теперь делать? – рыдала она.

– Я бы, наверное, вычеркнула их обоих из своей жизни, – ответила я. – И продолжала бы жить дальше. Без них.

Возможно, кто-то упрекнёт меня в излишней категоричности, но мне всегда казалось, что если человек один раз предал, он сделает это и во второй раз, и в третий. Его можно за это простить, но можно ли продолжать считать его своим другом, любить его? Ведь дружба и любовь – это прежде всего доверие. Я своему Славику доверяла полностью, я знала, что ему можно доверять. Мне трудно было представить его в постели с другой женщиной, а тем более с моей подругой. И если бы вдруг я их застала… Нет, это были бы уже не они. Это были бы те люди, которых я не знала, чужие люди.

– Как думаешь, Марин, мой вернётся?

– А ты хочешь, чтобы он вернулся?

– Не знаю, – ответила Лана. – Знала бы ты, как я его теперь ненавижу! Но разве одной остаться лучше?

– А почему одной? Даст Бог, найдёшь порядочного, который будет тебя любить и никогда не изменит.

Она в ответ горько усмехнулась:

– Да где ж найдёшь такого? Они все по природе…

– Кто тебе такую чушь сморозил?

– Наивная ты, Марин! Я ж вижу.

Что сказать? Совершенно очевидно, что любовь и верность нынче не в моде. И подчас мужчины ведут себя так, словно в них огульный бес вселился.

Полночи моя гостья вспоминала то счастливое время, когда она вместе с будущим мужем и подругой учились в школе, в одном классе, и все считали их неразлучными. Одна только Тайка – чудаковатая и неловкая – говорила: "Кончится тем, что эти трое вдрызг разругаются". Впрочем, её никто не слушал. Точно так же она говорила и про Иру с Ланой, когда Серёга ещё не учился с ними. И она, по всей видимости, хотела, чтобы подруги рассорились. Тогда бы они, может быть, не издевались так над ней, и она бы могла каждой из них дать отпор. Справиться же с двумя было тяжело, и этот азарт, с которым девочки клевали Тайку, словно хищные птицы беззащитного зайца, только укреплял дружбу Иры и Ланы. Когда пришёл Серёга, девочки довольно быстро приняли его в свою компанию. Так их стало трое. К их "общеклассному развлечению" парень отнёсся более чем терпимо. Когда девочки вместе с одноклассниками стали наглядно показывать, как они умеют доводить Тайку, он не только не помешал им, но ещё и предложил им ещё сотню "замечательных идей".

Слушая это, я думала, как права была их одноклассница-изгой. Стоит ли удивляться, что человек, который ещё в школе вёл себя как последний слюнтяй, впоследствии предаёт собственную жену? Да и может ли дружба против кого-то быть настоящей и крепкой? Вот уж где действительно "пакт о ненападении", пока кто-нибудь более подлый и хитрый не нарушит его первым.

Когда Лана, попрощавшись, ушла в свою опустевшую квартиру, ночь уже заканчивалась, и утро медленно, но верно вступало в свои права. Как хорошо, что суббота – на работу идти не надо!

***

В понедельник я услышала от коллег, что Ире всё лицо расцарапали. Какая-то психопатка выскочила из-за угла и ни с того ни с сего набросилась на бедную девушку.

– Так я и поверила! – усмехалась главбухша. – Психопатка напала! Небось, это подружка её так, у которой она мужика увела.

– Кто ж их знает? – ответила я, вспоминая несчастную Лану.

***

Последующие лет десять я провела в изгнании. Причиной тому были президентские выборы, состоявшиеся на следующий день после нашего с Ланой чаепития. А вернее, вступивший в силу закон, по которому лица, испортившие свой избирательный бюллетень, лишались права проживать и работать в крупных городах и областных центрах (и вообще, находиться там более семи дней).

Не то чтобы я так рвалась в маленький городок, но когда я взглянула на списки кандидатов… Катастрофа! И я испортила, изрисовала бюллетень карикатурами из "Синего индюка", исписала анекдотами и стишками. Уж если безобразничать, думала я, так чтоб весело и от души. А что касается ссылки – сначала вычислите, потом пугать будете.

Вычислили. Пришли во вторник. Приговор – двадцать лет подальше от родных мест.

Так я оказалась в Ярцеве (к счастью, на райцентры это правило не распространялось). Городок довольно миленький и от Смоленска километров шестьдесят. Так что я не лишена была возможности изредка навешать оставшихся там родных и друзей. Со Славиком я теперь виделась гораздо реже и уже не после работы. Да теперь мне никто и не позволил бы задерживаться там до полуночи – Виктор Павлович вскоре успокоился рядом с той, которой столько лет хранил верность. Надеюсь, они там, на небе снова вместе и счастливы.

В материальном плане, конечно, было трудновато – и с работой плохо. Так что привередничать особо не приходилось, что предлагают – за то и хватайся. Телефонный оператор, уборщица, санитарка – все эти профессии пришлось освоить. А для души и для экономии взяла участок в пригороде, заброшенный более удачливыми хозяевами, перебравшимися в Москву.

Изменения нагрянули неожиданно, когда на очередных президентских выборах победил не тот, кто побеждал всегда. Вынужденных переселенцев стали постепенно возвращать на родину.

Я вернулась в Смоленск в середине июля. Какое это счастье – снова оказаться дома! Бродить по знакомым с детства улицам, не глядя на часы, не высчитывать время до отправления поезда. Не носить в сумочке билет, чтобы доказать полицейскому, что приехала только вчера. Идти с рынка пешком до дома, а не на вокзал. И главное – по истечении семи дней больше не нужно будет возвращаться в Ярцево. Пожалуй, тот, кто пережил ссылку, прекрасно меня поймёт. Но, к слову сказать, мне ничуть не жаль тех десяти лет. Ведь в Ярцеве я познакомилась с замечательными людьми, увидела хорошие места и научилась много чему полезному.

Как раз был жаркий день, когда я, бегая по магазинам, встретила "старую подругу". Я даже не сразу её узнала – ухоженная, уверенная в себе – не чета той Лане, которую я лет десять назад обнаружила пьяной. Она, по-видимому, тоже не сразу сообразила, кто это окликнул её по имени.

– Ой, Марин, привет! Давно тебя не видела! Ну, как ты, насовсем или так заехала?

– Надеюсь, что насовсем, – ответила я.

– Слушай, может, зайдём ко мне, чайку попьём. Я, кстати, живу теперь недалеко.

Новая квартира Ланы действительно находилась в двух шагах от рынка. Мы поднялись на третий этаж, хозяйка поставила чайник.

– Ну, как тебе живётся? – стала я расспрашивать Лану.

Оказалось, она замужем, и у неё семилетняя дочь. От первого брака.

– Так ты сейчас не с Серёжей?

– Нет, Марин. Послала я его. Он мне всю душу вымотал. Надо было гнать его ещё тогда, а я, дура, испугалась, что одна останусь. Ирка-то его вытурила – он ко мне: прости, виноват, больше не буду. Чуть ли не на коленях ползал.

Однако ползал он, как выяснилось, недолго. Стоило только Лане его простить, он тут же стал тосковать по Ире. Начал пить. А у пьяного у него, что называется, башню сносило – пошло и рукоприкладство.

Пять лет Лана это терпела. Сначала надеялась, что одумается мужик, а когда родилась Сонечка – из жалости к ней – не хотела, чтоб ребёнок рос без отца. Но когда Серёжа в пьяном угаре поднял руку на дочь, этого Лана стерпеть уже не могла. Разводились со скандалом и взаимными упрёками.

– Вот так я осталась одна. Ты не представляешь, Марин, просто выть хотелось!

Я в ответ промолчала, не в силах сказать, что прекрасно её понимаю. Да и понимала ли я её полностью? Для меня смерть мужа стала тяжёлым ударом – ножом в сердце. А каково, когда от твоего сердца каждый день отрезают по кусочку?

– Ну, а потом ничего – привыкла к одиночеству. Надо ж Соньку кормить, воспитывать. А потом думаю: ну их, мужиков! Хватит, не хочу больше!

– Но потом ведь захотела? – спросила я, но больше утвердительно.

– Да, Сашка молодец. Он меня добился.

А сделать это, к слову сказать, было непросто. Когда они познакомились, Лана была уже не юной девушкой, а матерью-одиночкой с неудачным браком за плечами и с сердцем закрытым для любви. Не вдруг "летним зноем стала стужа", не сразу смирилась дочь с тем, что в доме появится третий. Лана снова училась любить и верить, как инвалид, на долгие годы прикованный к креслу, заново учится ходить.

– И знаешь, Марин, – откровенно призналась Лана, – с Сашкой я стала другой. Почувствовала себя женщиной, что ли. Живой. Ну, как тебе объяснить? Вроде как уверенности в себе прибавилось. Себя нашла. Вот позавчера пришла ко мне Наташка (помнишь, из десятой квартиры, светленькая, с чёлкой?). Сейчас она в Москве, вышла за бизнесмена, за границы два раза в год ездит. Раньше я ей готова была глаза выцарапать, а тут вдруг поняла, что не завидую. Может, я стала сильнее, а, Марин?

Да, я действительно считала Лану сильной женщиной. Только такая смогла бы выдержать столь жестокие удары судьбы и начать жить заново. Сумела бы я, окажись я на месте Ланы? А она сумела не только пережить, но и стать лучше.

Дай-то Бог, чтобы её с Сашей счастье оказалось более долговечным, чем наше со Славиком! Она ведь его заслужила. Так дай Бог им прожить долгие годы в любви и согласии, состариться вместе и умереть в один день!

***

Иру я встретила лишь в следующее воскресенье, когда возвращалась от того, с кем не расставалась надолго даже в годы изгнания (а мысленно – так и вовсе ни на минуту). Я говорила со Славиком о своей новой работе, о планах Петра Ильича зарегистрировать и вновь возродить "Синего индюка" – в память об отце, год назад отошедшем в лучший мир.

– Сказал, если всё получится, приходи к нам работать – с радостью примем. Как думаешь, соглашаться?

"Конечно, соглашайся", – отвечал он мне с фотографии.

Домой я ехала на маршрутке. Мост через Днепр был почти пустым. Почти. Лишь одинокая женская фигурка стояла у перил, глядя на воду. Не успели мы проехать, как вдруг она стала потихоньку через перила перелазить.

Попросив водителя остановиться, я пулей выскочила из автобуса.

– Девушка, может, не надо? – крикнула я ей на бегу. – Здесь высоко, разобьётесь!

– Идите Вы к чёрту! – проговорила та, обернувшись.

А я вдруг узнала её. Ира! Но куда подевалась та прежняя, красивая, модная и ухоженная Ира? Передо мной стояла растрёпанная, сломленная судьбой молодая женщина. А её глаза… Никогда прежде я не видела в них столько безнадёжной тоски.

Я не нашла ничего умнее, как сказать:

– Ой, привет, Ира! Давно не виделись.

Она посмотрела на меня недоверчиво. Видимо, не узнала.

– Это я, Марина, – напомнила я ей. – Не помнишь? Индюшка. Пойдём, может, чайку попьём? С печеньем.

– А, Индюшка, – отозвалась Ира безразлично. – Слышала, Вас из-за бюллетеня погнали?

– Было дело. А недавно вот вернулась. Ну, так как насчёт чайку?

Было видно, что Ира растерялась. Пожалуй, стань я её уговаривать не прыгать, она бы скорее это сделала. Хотя я никогда не была на её месте, поэтому не смогу, наверное, до конца понять, что происходит в душе потенциального самоубийцы. Как на него повлияет встреча со старым знакомым и предложение попить чайку – я тоже не могла бы сказать точно. Но я надеялась, что гордость не позволит Ире убиться у меня на глазах.

Так оно, собственно, и вышло. Вижу, она уже лезет обратно.

– Ну, пошли, что ли, – сделала она мне одолжение.

До дома оставалось всего две остановки, поэтому шли пешком. А вскоре случайная гостья уже вовсю пробовала лимонное печенье с глазурью.

Спрашивать, как дела, я не решилась, опасаясь лишний раз травмировать девушку. И так было понятно, что плохо. От большого счастья с моста не прыгают.

– Ну, как твоя мама, Ир?

– А никак! Уже месяц как умерла.

– Прости, Ира, я не знала.

– Я потеряла всё! Понимаете, всё! – разрыдалась гостья. – Никто меня не любит! Никому я не нужна!

"Должно быть, для бедной девочки смерть матери – большое горе, – подумала я. – Наталья Аркадьевна действительно была для неё всем. И любила до самозабвения".

Конечно, я понимала, как ей тяжело, и стала утешать. Говорила что-то вроде: держись, Ирочка, не отчаивайся, мама сейчас на небесах, смотрит на тебя, её назад не вернёшь, но её душа с тобой, пока ты её любишь и помнишь, она в твоём сердце…

– Да причём здесь она? – перебила меня Ира, даже не дослушав. – Фирма рухнула! Мамке хорошо, а я вся в долгах! Машину, дачу, всё пришлось продать. А мужик слинял, сволочь!

Я ошеломлённо молчала, не смея до конца поверить, что Ира нисколько не жалеет о родной матери, а только о потерянном богатстве. Впрочем, Наталья Аркадьевна, как выяснилось, тоже о нём жалела. Её сердце, которое в последнее время и так пошаливало, оказалось не в силах выдержать этот удар.

Встреть я Иру на месяц раньше, я бы наверняка застала её радостной, услышала бы горделивое: а я замуж собираюсь. По любви? Не будьте наивной, Марина, какая в наше время любовь? Какой он? Молодой, красивый, а главное, состоятельный, у него папка бизнесом занимается, в общем, единственный наследник, получается, я уверена, он обеспечит мне достойную жизнь. Мы уже дату свадьбы назначили, отель забронировали на Мальдивах, где собираемся проводить "медовый месяц" (разумеется, номер люкс).

Но этим мечтам не суждено было сбыться. Этот молодой красавчик не выдержал несчастий, свалившихся на его невесту. Он даже не пришёл на похороны её матери – а ведь покойная принимала его как сына родного.

Поклонники, от которых прежде не было отбоя, развеялись, как дым. Обедневшая невеста пришлась им не по вкусу. А друзья… Словом, они тоже куда-то испарились.

Не буду врать, будто я сама никогда не сталкивалась с предательством. Были и те, кто бросил меня, когда я осталась без мужа, без работы, с подмоченной, благодаря нашим СМИ, репутацией, и те, чья дружба не выдержала испытания ссылкой. Но оттого ещё дороже становятся настоящие друзья, которые в те горькие часы были рядом.

А Ира, бедняжка, осталась со своей бедой совсем одна. Неудивительно, что ей не хотелось жить.

Я попыталась вселить в её сердце веру и надежду, что жизнь наладится, а эти люди не стоят того, чтобы о них жалеть, ты, Ирочка, ещё найдёшь настоящих друзей и человека, который полюбит тебя по-настоящему.

Она, как и десять лет назад, смотрела на меня как на инопланетянку.

– Дружба, любовь – всё это сказки! В реале всё зависит от денег. Деньги есть – ты нужен, денег нет – всем на тебя плевать.

– Но у меня их никогда не было много. И при этом меня и любили, и друзья есть. Уверена, ты тоже найдёшь своё счастье.

– С дураками мне неинтересно, – безапелляционно заявила Ира с горькой усмешкой. – Вон у Тайки дебил полный. И чё ему надо? Я тут такая модная, стильная была – даже не глянул. Жена у него, видите ли! А у неё, между прочим, ни жопы, ни рожи. Идиот, блин!

Тут она истерически захохотала.

Ну, а дальше ничего особенного – мы ещё попили чай, поговорили ни о чём, и Ира пошла к себе домой. Провожая её взглядом, я подумала, что если что-то и способно сделать её счастливой, то только чудо. Не потому, что на неё столько свалилось, не потому, что её бросили в несчастии, а потому, что нет в её сердце любви и света. Вместо веры её душа выбрала цинизм, вместо надежды – зависть. Жалко мне её. И сейчас, и тогда было жалко, когда она, заносчивая и высокомерная, приходила к нам на фирму. Как жалеют инвалида, который сам себе отрезал обе ноги.

Неожиданно мне вспомнилась одна сцена, которую я наблюдала, возвращаясь с рынка. Молодая женщина, покупая картошку, взяла с прилавка пакет, но тут же её опередил её спутник:

– Тебе нельзя – отдай мне.

– Но Дим, – возразила она. – Мне не тяжело.

– Не упрямься, Тай. Ты же хочешь, чтоб наш малыш родился здоровым?

Они стояли ко мне в полоборота. И я видела, сколько любви было в их глазах, устремлённых друг на друга! Так же смотрел на меня Славик, так же смотрела на него я. И, наверное, всякому, кто нас видел, становилось ясно, что мы просто созданы друг для друга. Может быть, и в Ириной жизни произойдёт нечто, что растопит в её сердце многолетнюю мерзлоту и пробудит в нём то, ради чего стоит жить – любовь.

Декабрь 2011 г.

Железная леди

Сначала мы смотрели сериал. "Не родись умной" назывался. Потом, когда очередная душещипательная серия закончилась, Наташа переключила на местный канал – послушать, что творится в нашей Смоленщине. Хотя, к слову сказать, мы не столько слушали новости, сколько обсуждали, с кем в итоге останется главная героиня, что предпримет неудачливый соперник, чтобы удержать её, и какие козни будет строить невеста главного героя.

– Думаю, сейчас она ей вцепится в волосы, – предположила я. – Как и любая девушка на её месте.

– Любая, – потянула Наташа с каким-то сомнением, что ли.

– Да конечно любая. Представь, твой целует другую. Конечно, ты готова будешь её…

Я не успела договорить – Наташа вдруг на меня цыкнула и внимательно уставилась в экран. Чего она там не видела?

Из любопытства я посмотрела туда же. Ничего особенного, опять политика. Голоса воруют, выборы фальсифицируют. Неужели Наташе это интересно? Вот областная депутатка Маргарита Сюрина говорит о нарушениях на избирательных участках прямо у неё перед носом. Господи! Как будто и без того неясно, что всё уже решили за нас.

– Ну Ритка! Во даёт! – произнесла Наташа с восхищением.

– Какая Ритка? – я была сбита с толку.

– Да Сюрина эта. Мы в одной школе учились.

– Да ты что? Вот дела! Твоя подруга, значит.

– Она не моя подруга, – Наташа вдруг стала серьёзной. – Более того, я тогда поступила с ней не очень хорошо.

– И что же ты сделала?

– Парня увела.

Я ошарашено захлопала глазами. Наташка? Увела? Быть такого не может! Это у таких скорее уводят и парней, и мужей. Я ей сто раз уже говорила – следи за своим, а то появится какая-то фифа – он и уйдёт. А Наташка ни в какую. Верит она, видите ли, в человеческую порядочность.

– И как это ты умудрилась? – спрашиваю.

– Расскажу.

***

Наташа тогда училась в восьмом классе. Рита – в десятом. Девочки не общались, ибо Наташа не представляла для старшеклассницы никакого интереса. Впрочем, для своих одноклассников тоже. Они все считали её немодной и неинтересной серой мышкой. Только на уроке, когда надо было что-то списать, к ней с удовольствием обращались. А на переменах всегда сторонились её, видимо, стыдясь её немодной одежды. Наташа понимала, что модной, как одноклассницы, ей не стать. Отец и мать – оба рабочие, и большая часть их зарплаты уходила на лекарства больному дедушке.

И тогда, в восьмом классе к Наташе пришла первая любовь. Его звали Стас. Он был таким красивым, что ни одна девчонка не могла перед ним устоять. Одноклассницы все наповал повлюблялись в него. А Стас ухаживал то за одной, то за другой. То назначал свидание, клялся в вечной любви, а то не подходил к девушке неделями, пока несчастная страдала по нему и звонила по несколько раз в день. Потом, когда ему это надоедало, холодно говорил: между нами всё кончено. И снова клялся в любви, но уже другой девчонке. И всё это он делал за спиной Риты. Она считалась его постоянной пассией. Одноклассницы шёпотом говорили, что "Стасик до сих пор не бросил эту стерву только потому, что она дочка завуча". А стервозности в Рите, по словам одноклассниц, хватало с лихвой. Она ж бедного парня совсем зажала, потому он ей и изменяет. Пользуется своим положением для борьбы с соперницами, подговаривает учителей занижать им оценки. Вот Ирке из девятого "Б" ставят двойки, потому что она очень красивая, и Рита видит в ней потенциальную соперницу. Ещё Рита терпеть не может кошек и собак и может запросто пнуть ногой даже Стасикову Мусю.

Но ради своей любви Наташа была готова на всё – даже вытерпеть издевательства этого монстра. Когда девушка видела глаза Стаса, она забывала обо всём. И каждый раз, когда она видела его рядом с Ритой, сердце её отзывалось острой болью. Ну, почему он с ней, такой злючкой? Почему не видит тихую и скромную Наташу?

Но в один прекрасный день он, наконец, заметил её. Это случилось на лестнице, когда Наташа поднималась на четвёртый этаж в библиотеку. Навстречу ей шёл Стас, такой красивый, модный, просто супермен. И вдруг… он заглянул ей прямо в глаза и просто сказал: "Привет". "П-п-привет", – рассеянно ответила Наташа. Она не могла сказать, сколько минут они молча стояли, не отрывая глаз друг от друга. Но это время показалось ей оскорбительно коротким мигом, самым счастливым в её жизни. Услышав голос Риты, окликнувшей его по имени, Стас тут же отвёл взгляд и пошёл вниз, где только что показалась его пассия.

"Он на меня посмотрел! – думала счастливая Наташа. – Интересно, он ещё подойдёт ко мне или забудет?"

Стас подошёл на следующий же день. И снова на лестнице, когда вокруг не было ни души.

– Привет, Наташ, как дела? – небрежно бросил он.

– Хорошо, – она кивнула и глупо улыбнулась.

– Можно, я вечером тебе позвоню?

Он ещё спрашивает! Да за такие слова из его уст Наташа готова была жизнь отдать! Она даже не пыталась скрыть, как она счастлива.

– Конечно!

– Только я не знаю твой телефон.

– Записывай", – торопливо бросила Наташа, боясь, что Стас может передумать.

Она диктовала так быстро, что Стас едва успел записать.

– Тогда я тебе позвоню, – и парень улыбнулся такой очаровательной улыбкой, что у Наташи закружилась голова.

Весь день она ждала звонка, как манны небесной. Весь вечер сидела, как на иголках, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Но каждый раз звонили не ей – то мамина подруга захотела посплетничать, то папин коллега по работе выяснял у папы что-то важное. Как назло, они разговаривали так долго, что Наташа стала всерьёз опасаться, что Стас, позвонив пару раз, просто пошлёт её далеко-далеко.

Но он позвонил. Обычный телефонный звонок показался ей тогда нежнейшей мелодией. Ведь это Стас. Папа взял трубку и, напомнив, что сейчас одиннадцатый час, и все нормальные люди ложатся спать, хотел было бросить трубку. Но Наташа выхватила её у отца и убежала с ней к себе в комнату. Долго она извинялась перед Стасом за папину нелюбезность. А после… После он говорил ей такие красивые слова: она и сама не знала, что она настолько красива, умна, сексуальна. А она слушала и слушала, боясь не то что ответить, даже дышать. Наконец, прощаясь, Стас сказал то, что она всю жизнь ждала: "Я люблю тебя, Наташа!".

"Люблю, он сказал, люблю!" – думала девушка, лёжа у себя в постели. Спать она не могла. Даже валерьянка, которой мать напоила её, не помогала. Так сильно было ощущение счастья.

Утром в школу она прилетела как на крыльях, движимая желанием поскорей увидеть Стаса.

Он даже не посмотрел на неё при встрече. Да и не мог – ведь возле него хвостом вертелась Рита. Он обнимал Риту, а её, Наташу, как будто бы не замечал. "Это он чтобы нас не выдавать, – оправдывала любимого Наташа. – Вот Ритка уйдёт куда-нибудь, и он будет со мной".

Но за весь день она так и не дождалась желанной минуты. Зато вечером Стас позвонил опять. И снова они проговорили до часу ночи.

– Ты должна понять, – сказал тогда Стас. – Я не могу смотреть на тебя, когда Рита со мной.

Наташа понимала. И терпела. В конце концов, по вечерам он с ней, разве это плохо. А через неделю, в пятницу вечером, он сказал:

– Завтра в шесть я приду к тебе. Жди.

Он придёт. В шесть. Минуточку, а как же традиционные выходные с бабушкой? Бабушка может обидеться, если Наташа не приедет. А впрочем, подумала она в следующую минуту, разве я обязана к ней приезжать? У меня может быть своя личная жизнь. Не беда, если в эти выходные она обойдётся без меня.

– Буду ждать, – ответила она Стасу. – Только ты приходи, хорошо.

– Конечно, – нежно прошептал любимый.

Родителям Наташа сказала, что не сможет поехать к бабушке потому, что много задали. А сама, забросив подальше выученную работу, села за кухонный стол, отдёрнула занавеску и впилась взглядом в дом напротив. Сейчас вот-вот из-за угла появится Стас.

Вот на часах уже шесть, а любимого нет. Вот уже пять минут седьмого, десять минут… Где же он? Забыл? Разлюбил? Попал под машину?… Нет, ну зачем так трагично? Просто Рита вцепилась в него и держит, не отпускает ни на шаг. А он, бедный, сидит рядом с ней как пришитый и не может придумать предлог отвязаться от неё. Или же случилось самое худшее?

Целый час Наташа пыталась найти ответ, но мысли бросались от одной к другой: то ей казалось, что Стас с Ритой, и сейчас что-нибудь придумает и прибежит к ней. То казалось, что он её разлюбил и никогда не придёт.

Наконец, что-то стукнулось об оконное стекло. Камешек, прутик – что-то лёгкое. Вот он, во дворе.

Крича и подпрыгивая от счастья, Наташа вышла из квартиры (как же долго закрывать эту дверь) и стремглав сбежала на первый этаж. Стас уже стоял там.

– Привет, – он по-дружески чмокнул Наташу в щёчку, обнял и нежно притянул к себе. – Пойдём погуляем.

Она покорно вышла с ним из подъезда.

Рыжие клёны шумели над головами влюблённых, наклоняя к ним свои ветки. Казалось, так они с любопытством смотрят на них, завистливо шепча друг другу: "Смотрите, какая счастливая пара!". "И какая красивая!" – шуршали в ответ жёлтые листья на парковой дорожке.

– Прости, я не смог прийти раньше, – оправдывался Стас.

– Ты был у Риты? – смиренно спросила Наташа.

– Да, пришлось. Эта дура вцепилась в меня, как репей. Еле отделался.

– Почему же ты её не бросишь? Мы могли бы встречаться открыто. Ни от кого не прятаться.

Неожиданно Стас вышел из себя:

– Ты что, тупая, да? Она ж, стерва, меня не отпустит. Если я её брошу, она подговорит свою матушку, а та – остальных учителей, и мне будут ставить одни двойки. Думаешь, мне золотая медаль не нужна? Зря я, что ли, восемь лет корпел над учебниками?

Таким его Наташа ещё не видела. Обычно спокойный, Стас сейчас размахивал руками и орал так, что Наташе казалось, что она вот-вот оглохнет.

– Ну, прости, Стасик. Я больше не буду.

Она думала, что он ещё покричит на неё, прежде чем сменить гнев на милость, но он так же неожиданно успокоился:

– Хорошо, прощаю… Но ты не думай, что мне Ритка хоть чуть-чуть нравится. Если бы я мог, послал бы эту кикимору прямо сейчас. Мало того, что она далеко не красавица, так ещё и дура набитая. И целоваться совсем не умеет. А ты умеешь?

Наташа покраснела, как рак. Стас заметил это и предложил:

– А давай попробуем. Прямо сейчас!

Не дожидаясь ответа (а нужны ли были слова?) он нежно обнял девушку и прикоснулся своими губами к её губам. Как был сладок его поцелуй! Вот бы он никогда не кончался!

Наконец, насытившись вдоволь, Стас отпустил её.

– Неплохо для первого раза, – проговорил он. – Во всяком случае лучше, чем эта…

– Браво! Браво! – раздался откуда-то рядом голос… Риты. – Продолжайте в том же духе.

Наташа со Стасом мгновенно вздрогнули и посмотрели туда. Ошибки быть не могло: Рита стояла у клёна, с укоризною смотря на любимого.

– Ну ты, Стасик, и сволочь! – сказала она.

Стас побледнел, а Наташа раскрыла рот от удивления. Может, она ослышалась? Рита назвала сволочью Стаса, хотя должна была броситься на неё, вцепиться ей в волосы и кричать: "Стерва, ты уводишь моего Стасика!" Любая нормальная девушка так бы и сделала. Но Рита на соперницу даже не взглянула.

Стас же тем временем убрал руки от Наташи и кинулся к "постоянной пассии":

– Рита, это совсем не то, что ты думаешь. Я сейчас всё объясню… Рита, не уходи. Ты же знаешь, я люблю только тебя.

– Я уже всё знаю, – ответила та, обернувшись. – Между нами всё кончено.

Она хотела было уйти с гордо поднятой головой, но Стас бросился ей наперерез. Наташа предпочла бы сквозь землю провалиться, только бы не слышать, как он говорит Рите, что всегда любил только её, клятвенно заверяет, что это Наташа во всём виновата: мол, она сама увязалась за ним, когда он в одиночку прогуливался, и ему пришлось всё это говорить и даже поцеловать её, только чтобы "эта дура Наташка" от него отстала.

– Ты посмотри, Ритуль, она же страшненькая. И мозги куриные. А ты умная, ты хорошая, ты… Ну, давай не будем разрушать любовь. Ты мне нужна.

– Знаешь что, дорогой, – Рита резко обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. – Катись ко всем чертям!

Она ушла, а он остался стоять посреди клёнов. Смачно чертыхнувшись, он с досады плюнул на землю и пнул дерево ногой. Наташа ожидала, что он сейчас успокоится, подойдёт к ней и нежно возьмёт её за руку, но он даже не повернул головы в её сторону. Девушка робко подошла к нему.

– Стасик!

Он обернулся, и Наташа попятилась. Стас смотрел на неё с нескрываемой злобой. Ни о какой любви не могло быть и речи, словно вся она растворилась без следа сразу как появилась эта Рита.

– Ну что зыришь, дура? – прокричал он. – Вали отсюда!

– Стас, ты чего? – спросила она, чуть не плача. – Она же тебя отпустила.

– Ты ничего не понимаешь! Из-за тебя, пигалицы, я потеряю медаль! Свалилась на мою голову!.. Пошла вон!

О том, что было дальше в этот вечер Наташе даже сейчас не хотелось вспоминать. Придя домой, она беспрерывно рыдала в подушку, задавая себе один и тот же вопрос: за что Стас с ней так? В чём она перед ним виновата?

Мельком она подумала и о странном поведении Риты. Почему она на неё не набросилась? Должно быть, задумала что-то ужасное. А раз так, то завтра в школе устроит ей по полной программе. Ну и пускай! Всё равно больнее, чем Стас, она ей никогда не сделает.

Но прошла неделя, а Рита не спешила ей мстить. Она вообще старалась не смотреть на Наташу, случайно сталкиваясь с ней в школьных коридорах. Впрочем, с парнем, теперь уже бывшим, Рита тоже не разговаривала. Он первое время ещё пытался вернуть её расположение, но она снова и снова его отшивала.

А что же сам Стас? Он вдруг стал жутко холоден с Наташей. Словно забыл о том, как признавался ей в любви. Даже здороваться перестал и смотрел на неё так, будто она ему совсем чужая. Порой на её глазах он нарочно смотрел на других девчонок, во весь голос говорил им комплименты, а они таяли, как совсем недавно таяла Наташа. Однажды она не выдержала и подошла к нему:

– Стасик, ты же меня любишь!

Она глядела на него доверчиво, словно голодная собачка на хозяина, ожидая, что он простит её и даст ей косточку. Но Стас, на радость тем девчонкам, с издёвкой ответил:

– Ты что, рехнулась! Ты на себя посмотри! Ни жопы, ни рожи!

Стоящие рядом девчонки расхохотались, а Стас, как ни в чём не бывало, повернулся к красавице и продолжил клясться ей в любви.

Через две недели он неожиданно позвонил. Наташа уже успела свыкнуться с мыслью, что между ними всё кончено, как вдруг в два часа ночи раздался звонок. Отец, понятное дело, разозлился и хотел было взять трубку, чтобы высказать звонившему всё, что о нём думает. Но Наташа его опередила.

– Стасик, это ты? – прокричала она в трубку.

– Да, я. Привет, Наташка. Что, ждала меня?

И она вдруг поняла, что ждала. Каждый час, каждую минуту.

– Слушай, давай в субботу махнём ко мне на дачу. Предки уезжают в гости, будем вдвоём. Что скажешь?

Наташа не поверила своему счастью. Он приглашает её к себе. А в голосе – любовь. Нет, она всё-таки не угасла.

– Да! Да! Да! – девушка уже не сдерживала охвативших её эмоций.

Когда же Стас положил трубку, отец сурово нахмурил лоб.

– Знаешь, – сказал он дочери. – Я человек терпеливый, но если твой Стас ещё раз позвонит в такое время, я с него шкуру спущу. Так ему и передай.

– Ты что, папа! – испуганно закричала Наташа. – Не смей! Он меня очень любит!

– Если бы любил, – отрезал отец, – то уважал бы. А он звонит в два часа ночи. Это уж, знаете ли, хамство в чистом виде.

– Ты ничего не понимаешь! Он необыкновенный!

В ответ папа проворчал, что Чикатило, Гитлер и Берия тоже были необыкновенными. Что же теперь, кланяться этим "товарищам"? Той ночью они едва не поссорились.

Вот уже и суббота. Наташа стоит в переполненной электричке и думает, что скажет родителям, когда вернётся. Они ведь уверены, что их дочь пошла в магазин за хлебом. Но они сами виноваты – не хотели пускать её на дачу к незнакомому им Стасу. А минутой позже все мысли девушки заняты исключительно любимым. Он, должно быть, уже ждёт её. Накрыл стол, растопил камин… Вдвоём с ним. Целый день. Не о том ли Наташа мечтала с тех пор, как увидела Стаса?

Вот она идёт по устланным осенними листьями дорожкам. В лицо ей дует прохладный осенний ветерок, моросит мелкий дождик. У ворот деревянного домика лает чья-то собака. Но нет, не его – у Стасика домик чуть дальше и не синий, а коричневый… А вот и он. Наташа подходит к калитке и кричит:

– Стасик! Это я!

Она ещё простояла пять минут, прежде чем он открыл.

– А, привет, Наташа. Проходи, я ждал тебя.

Дружеское чмоканье в щёчку, и Наташа уже за оградой.

В комнате было тепло и уютно. Языки пламени лизали дрова в камине. На журнальном столике у диванчика стояла бутыль красного вина.

– Проходи, раздевайся.

Наташа с удовольствием сняла промокшую насквозь куртку и, сбросив сапоги, уселась около камина. Неожиданно ей показалось, что в окне промелькнуло папино лицо. Девушка торопливо обернулась. Нет, отца здесь не было. Наверное, показалось. Да и откуда ему здесь быть. Он, наверное, вместе с мамой сидит дома, ждёт, когда же Наташа вернётся с хлебом. Даже если они потом что-то заподозрили, этой электричкой папа точно не мог уехать. А следующая ещё не должна была прийти. Нет, он никак не может быть здесь.

Тем временем Стас принёс два бокала и принялся разливать в них вино.

– Ну что, давай выпьем за любовь… Погоди, дай, я тебя поцелую. У тебя такие аппетитные губы.

Он сел рядом с ней, и снова их губы соприкоснулись. На мгновение Стас убрал руку с её талии, но вскоре обнял ею Наташину шею.

– Ты такая классная! – проговорил он. – Я тебя люблю.

"Вот оно – счастье!" – подумала Наташа, нежно улыбаясь любимому.

– А теперь давай выпьем. Французское, я его купил специально для тебя.

Впрочем, Наташу мало волновало, французское ли вино или вообще подделка. Из рук Стаса она взяла бы что угодно. И ничего, что вино кажется горьким, как микстура…

Последнее, что Наташа помнила, это Стаса, срывающего с неё одежду, звон стекла и неожиданно появившегося в комнате отца.

***

Очнулась девушка в своей кровати. Тревожно озиралась, не в силах понять, где Стасик, и почему она у себя дома. Неужели всё это было только сном? Родители с матерью были на кухне. С ними был и папин друг дядя Коля. Они о чём-то беседовали. Из их разговора Наташа уловила только "снотворное", "милиция" и "изнасилование". "Кого изнасиловали? – лихорадочно соображала Наташа. – И причём здесь снотворное?"

Всё выяснилось уже на кухне. Да, её бы непременно изнасиловали, кабы не отец. Послав Наташу в булочную, мать сердцем почуяла, что она поедет на дачу к любимому и попросила отца остановить её. Он ехал с ней в одном вагоне, шёл с ней по одним дорожкам, стоял под окнами, внимательно разглядывая, чем там занимаются влюблённые. Конечно, он мог бы просто забрать Наташу силой, но вовремя осознал, что толку от этого будет немного. Куда лучше проследить за ней, а заодно и присмотреться к этому парню. Не так ли в своё время сделал Наташин дедушка, который теперь лежит больной? А следил он тогда, надо признаться, не хуже Штирлица. Как-никак бывший разведчик.

Он видел, как во время поцелуя Стас бросил что-то в Наташин бокал. "Снотворное!" – сразу догадался отец и стал искать кирпич, чтобы разбить окно…

– А как же тогда я оказалась дома? – спросила Наташа.

– Позвонил дяде Коле, он подъехал на машине и забрал.

– Счастье, что изнасиловать не успел, – добавила мать. – Папа влез да врезал по морде.

Впрочем, впереди Стаса ждало ещё худшее – заявление в милицию и колония для несовершеннолетних.

Наташе же остался позор и боль разочарований. Ярцево – маленький городок. Удивительно ли, что о неудавшемся изнасиловании узнала вся школа. Злые девчонки не упускали случая лишний раз посмеяться над ней. Ладно бы, судачили за спиной, так ведь окружали её осиной стаей и приторно-сладкими голосами спрашивали: "Наташ, а что было на даче у Стасика? Ну, расскажи, как он тебя раздевал?" Наташа молчала, а девчонки начинали злорадно хихикать.

Однажды это увидела Рита. "Ну всё! – промелькнуло у Наташи. – Она точно не упустит шанса. Она же стерва!"

– Эй, девчонки! – обратилась к ним Рита не без строгости. – Вам что, больше поговорить не о чем? Или вам на этих изнасилованиях уже мозги клинит?

Те с удивлением уставились на заступницу.

– Рит, ты чего? Она ж твоего Стасика увела, – сказала одна из девчонок.

– И посадила, – добавила другая.

– Во-первых, – резко ответила Рита, – Стаса я сама послала. А что сидит, так ему и надо. Не будет насильничать. Или, может, вам завидно?

Девчонки ничего не ответили, только недоумённо переглянулись.

– Пойдём, Наташ, – сказала ей Рита, затем, повернувшись к одноклассницам, добавила. – А вы, если ещё что-то скажете, будете разговаривать с завучем. Понятно?

Ей ничего не ответили, но Наташа поняла, что такого больше не повторится. "Но почему Рита? – думала она, глядя на соперницу. – Почему именно она?".

Она без возражения пошла за Сюриной, пытаясь понять, что заставило Риту заступиться за неё.

Наконец, девочки остановились у дверей класса.

– Если ещё будут, – сказала ей Рита, – скажи мне. Или прямиком завучу.

– Спасибо, – проговорила Наташа, с недоумением глядя ей в глаза. Тщётно старалась она увидеть в них тайную злобу или торжество над несчастной соперницей. Но нет, в серо-голубых глазах не было ни того, ни другого.

– Слушай, Рита, – тихо спросила она, набравшись, наконец, смелости. – А почему ты меня защищаешь? Ты же по идее должна издеваться.

Теперь пришёл черёд удивляться Рите.

– Кому должна?

Вопрос окончательно поставил Наташу в тупик.

– Но я же вроде как отбила Стасика, – осторожно начала она, боясь, что Рита тотчас же переменит к ней отношение с точностью до наоборот.

Но та лишь рассмеялась.

– Отбила? Скажешь тоже! Что-то я не видела, чтоб ты его силой тащила, а он вырывался, звал на помощь. Наивная ты, Наташка!

А ведь Рита права, подумала она тогда. Ой как права. Никто ведь Стасика силой не заставлял признаваться ей в любви, говорить гадости про Риту, а потому приглашать её к себе на дачу, чтобы потом изнасиловать. Да, он подлец – предал свою девушку. Но она-то, Наташа, каким местом думала? Разве человек, который меняет девушек, как перчатки, и каждой клянётся в вечной любви, способен любить по-настоящему? Будет ли порядочный человек встречаться с девушкой только потому, что она дочь завуча? В конце концов, будет ли он говорить о своей девушке плохо?

– Рита, ты… – Наташа не знала, как начать, но в конце концов сказала просто, – прости меня.

В ответ Сюрина тряхнула золотистой копной волос.

– Если уж так, то мне нужно тебя не прощать, а сказать спасибо. За то, что вовремя раскрыла мне глаза на этого человека.

***

– А потом чего? – спросила я Наташу, ошарашенная тем, что услышала.

– Ничего. Рита черед два года закончила школу, уехала в Смоленск, и больше я её не видела. А я, сама видишь, за Мишку вышла. Стасик пять лет отсидел, вышел, потом опять сел – малолетку изнасиловал. А говоришь – сериалы. Вот она – жизнь.

Тут уж я с ней была полностью согласна. Порой реальность похлеще всякого фильмеца будет.

Мы ещё посидели, поболтали о своём, о женском, попили чайку. Когда же полупустой автобус отвозил меня домой, на Пионерное, я перебирала в памяти наш разговор и думала о том, что я-то, собственно, тоже не видела, чтобы Полька и Надька тащили моего Никиту силой в постель. Не видела и того, чтобы это делали другие, с которыми я его заставала.

Боже, как я устала от его бесконечных измен, самооправданий, лживых клятв: я больше никогда! Может, мне тоже стоит послать Никитку ко всем чертям, как Ритка Стасика? Надоело уже терпеть! Заслуживаю я, в конце концов, лучшего обращения, я – такая красивая, модная, стильная и, скажу без ложной скромности, отнюдь не полная дура? Хватит! Я хочу настоящей любви, верности, хочу доверять человеку, который со мной рядом, хочу, глядя в его глаза, верить, что я для него любимая и единственная. Как Наташа верит своему Мише (и похоже, не зря). И выходя из автобуса на своей остановке, я твёрдо знала, что обязательно найду такую любовь. А Никита пусть и дальше бегает за юбками. Без меня.

Февраль 2012 г.

И жизнь, и слёзы, и любовь

Девятый "Б"… Неужели, сбылось? Всё то, о чём мечтала уже который месяц. То, ради чего долгими вечерами сидела, не поднимая головы, над учебником математики.

Ужасно, ужасно трудный предмет! Не заладилось с ним у Раи. Николай Валерьевич прямо сказал родителям:

"Способности к предмету у вашей дочери средние, но она старается. Если Бог есть, он вознаградит её за труд".

И вот уже вознаградил. С завтрашнего дня она, Рая Щукина, ученица девятого "Б", одноклассница Вадика. Ради этого стоило трудиться.

"Надо только и дальше стараться, учить математику", – думала девушка, шагая домой по ковру из пёстрых листьев.

Ей казалось, будто за спиной выросли крылья. Солнце, несмотря на середину ноября, светило по-летнему ярко и, наверное, всё ещё согревало землю теплом. Птицы, летевшие клиньями к югу, словно приветствовали Раю взмахами крыльев, приглашая лететь с ними. Нет? Ну, хоть подняться и немного их проводить.

Деревья в парке шелестели, покачиваясь в такт дуновению ветра. Это Рае махали их ветви, приглашая поболтать, посплетничать.

"Рас-с-с-скажи, рас-с-с-скажи".

Про что рассказывать? Конечно же, про Вадика. Вадика Французова, красивее которого нет во всей школе. Какие у него длинные кудрявые волосы! Будто чистое золото падает на плечи. Какие глубокие глаза! Взглянет – как в омут затягивает. Смотреть бы в них вечность, не отрываясь. Любоваться бы этими благородными чертами лица. Что ещё для счастья надо?

И неважно, совсем неважно, что Наташка Полянская теперь тоже её одноклассница. Пусть строит козни, пусть говорит гадости – Рае всё равно.

Наташка… А ведь когда-то она была лучшей подругой. Ей одной Рая в десять лет рассказала то, чего не рассказывала никому – даже маме с папой…

Мама частенько оставляла Раю у тёти Любы. Но именно в тот день соседке понадобилось срочно в магазин. А дядя Гена был подвыпивши. Сначала он щупал девочку за ноги, поднимаясь всё выше… Задрал платье… Поцеловал в губы, разя перегаром…

Тогда Наташа ей сочувствовала.

Ссора грянула неожиданно, как гром среди ясного неба. Случилось это, когда обе девочки учились классе в седьмом. Наташа в очередной раз принялась ругать Валю, чья мамаша была в сношении, наверное, с половиной мужского населения района. Тогда Рая возразила: не должна девочка отвечать за поступки матери. Тут-то Наташу словно подменили. Лицо её исказилось гримасой злобы и бешенства.

"Если ты защищаешь это шлюхино отродье, значит, сама такая же! Теперь понятно, почему дядя Гена тебя лапал! Конечно, вертела перед ним задницей!".

Это и были последние слова. Можно потом говорить всё, что угодно, но прежней дружбы уже не будет. Никогда. Да собственно, ничего, чтобы смягчить их жестокость, сказано и не было.

Да ну её в баню! Главное, Вадик рядом.

"Я сделаю всё, чтобы стать самой лучшей, – думала Рая. – Я буду лучшей, чтобы быть достойной Вадика. Я не буду ссориться с Наташей, да и вообще не стану обращать внимания на её колкости. И учиться буду хорошо – на одни пятёрки".

***

Непросто быть лучше всех. Особенно когда трудно даётся математика. Но справиться с ней всё-таки оказалось проще, чем убедить целый класс в своей чистоте. Бывшая подруга то и дело рассказывала, какая эта Щукина развратная тварь. Новые одноклассники показывали на Раю пальцем, смеялись. Тогда девушке хотелось выцарапать Наташке глаза. Тем более непросто было сдержаться, когда та говорила это в присутствии Вадима. Но приходилось. Иначе Вадик решит, что Рая злючка, и тогда уж точно на неё не посмотрит.

Николай Валерьевич всё чаще хвалил девушку за успехи по его предмету. И за смелость. Прежде Рая не особенно стремилась выйти к доске. Теперь же ни дня не проходило, чтобы она не подняла руки.

"Вижу, вижу, Щукина, что Вы знаете, – говорила иногда Анна Петровна, учительница химии. – Но послушаем, что скажет нам Вадим Французов…"

Каждый раз, получая пятёрку, Рая украдкой смотрела на Вадика. Тот, казалось, не замечал её. Наташа, сидящая с ним рядом, частенько что-то шептала ему на ухо. Вадим улыбался. Интересно, кому? Рае хотелось думать, что улыбка всё-таки предназначалась ей.

То утро начиналось прекрасно. Примеряя джинсы, в какой-то момент ставшие для неё малыми, девушка с радостью заметила, что они застёгиваются. Значит, не зря она почти полностью отказалась от ужина и, к неудовольствию родителей, ела как птичка. Поначалу от таких диет немного кружилась голова, потом привыкла.

"Наконец-то Вадик увидит, какая я стала изящная, – думала счастливая Рая, сбегая вниз по лестнице. – И он в меня влюбится. Главное – не терять уверенности. Давай, Райка, не робей! Ты красивая, умная, ты можешь нравиться".

В таком приподнятом настроении Рая дошла до школы.

Первым уроком был русский язык. Получив пятёрку за ответ у доски, девушка обрадовалась ещё больше. Вадим сидел за первой партой один. Наташа на урок так и не пришла.

Не явилась она и на химию, что была вторым уроком. Тогда, набравшись смелости, Рая твёрдо решила скрасить его одиночество.

– Надеюсь, ты не против? – спросила она Вадима, заметив, с каким недоумением он смотрит, как она садится за его парту.

– Лучше не надо, – проговорил он как-то небрежно, даже презрительно. – Не очень хочется весь урок сидеть со шлюхой.

Это был конец. Конец солнцу, конец счастью, конец самой жизни. Зря ты, Рая Щукина, родилась на свет! Зря столько лет топтала землю! Зачем ты вообще дожила до такого? Лучше бы умерла прямо в утробе матери, не увидев света! Потому что свет – это ложь, ложь! Любви нет! Счастья нет! Есть только сплошной мрак, называемый жизнью.

Девушка не помнила, как она вышла из класса. Выбежала, как угорелая? Или побрела к выходу тихонько, опустив голову? Неслись ли ей вслед насмешки или уши разрывались от презрительно-равнодушного молчания одноклассников?

По шоссе с бешенной скоростью проносились машины. Как хорошо было бы сейчас лечь на асфальт и лежать, расплющенной колёсами, глядя в небо! Вот так разом всё кончить.

"Красная едет".

Соскочив с бордюра, девушка сделала шаг навстречу…

Истошный визг тормозов, искажённое лицо рыжеволосого парня… и темнота.

***

– Девушка, ты дура? Каким местом надо было думать, чтобы выскакивать на дорогу перед машиной? Я же мог тебя убить!

Так бы, наверное, и случилось, если бы Антон вовремя не нажал на тормоз. Ну зачем, зачем он только тормозил? Зачем остановился, вышел из машины, отвёз сбитую девушку в больницу? Кто его просил?

– Мне незачем жить, – еле слышно пробормотала Рая. – Я ему не нужна.

Девушка и сама не могла бы сказать, почему вдруг почувствовала доверие к незнакомому человеку. Она говорила и говорила. Всё. И про пьяного дядю Гену, и про бывшую подругу, и про Вадика. Больше всего про Вадика.

Антон слушал, ни разу не перебив.

– Слушай, да ты и впрямь дура! – высказал он в конце. – Из-за такого идиота кидаться под машину! Думаешь, этот Вадик будет над твоим телом рыдать? Ага, сейчас! Да он о тебе и не вспомнит.

– Вы злой и бессердечный человек! – закричала Рая, слёзы сами собой хлынули из глаз. – Лучше б я Вам ничего не рассказывала!

Конечно, со временем девушка пожалеет об этих словах и будет Антону благодарна. Но это будет потом – после того, как её выпишут из больницы, поздравив с тем, что легко отделалась – небольшое сотрясение, ссадины и ни одного перелома. После того, как родители переведут её в другую школу – подальше от Вадика и Наташи. После того, как в один прекрасный день, увидев в "Одноклассниках" фотографию Вадима, вспомнит юношу с нежным, почти девичьим лицом и ничего к нему не почувствует. Сердце не забьётся часто-часто, глаза не заблестят ни радостью, ни отчаянием. И не поверится, что когда-то, лишь увидев этого человека, девушка, как пушкинская Татьяна, "вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вон ОН".

***

Имена, возраст, профессии – и "Расстрелян…расстрелян… расстрелян…". Да, немало людей погубил кровавый сталинский режим. На постаменте Соловецкого камня было тесно от цветов и лампадок, переливающихся разноцветными стёклами. Люди снова и снова подходили к микрофону. Их не смущало, что в нескольких метрах возвышается громадное здание – центр бывшей Империи Зла.

– Будете читать? – обратилась к Рае женщина средних лет в меховом пальто.

– Кого?

– Имена.

– Давайте, – пробормотала девушка растерянно.

Тут же в руках у неё оказался листок с четырьмя фамилиями. Двадцатипятилетний слесарь, девятнадцатилетний студент-филолог, ровесник Раи, рабочий литейного завода лет тридцати трёх, сорокалетний библиотекарь… Расстреляны в тридцать седьмом – тридцать восьмом.

Вскоре какой-то парень принёс лампадку. Стоя в очереди, Рая шёпотом проговаривала то, что ей предстоит прочитать у микрофона.

Когда последний впереди стоящий, закончив читать, поставил свою лампадку на камень, девушке вдруг захотелось убежать, скрыться. Но куда? С лампадкой в руках? Эх, зачем только согласилась?

От смущения фамилии и трагические биографии прозвучали слишком уж быстро, равно как и "Вечная им память". Если бы тогда Рая знала о прямой трансляции, она бы, пожалуй, не подошла к микрофону даже под пыткой.

Поставив лампадку на камень, девушка подошла к раскинувшейся на площади палатке – вернуть листок.

– Возьмите вот это, – женщина тут же дала Рае две газеты и небольшую брошюрку с громким названием "Узники Совести".

Уже в метро девушка с удивлением узнала, что речь в ней идёт не об узниках сталинских лагерей. Это были современные молодые люди, виноватые лишь в том, что вышли на санкционированный митинг и защищались от побоев полицейских. А некоторые даже не выходили. Студент, рабочий, журналист, педагог, юрист, кандидат наук, занимается волонтёрской помощью бездомным животным, увлекается историей, служил на флоте… Читая краткие сведения об узниках, Рая всё больше дивилась. Создавалось впечатление, будто власти решили сгноить в тюрьме цвет нации, истребить её совесть и ум. Только вместо "расстрелян", стояло "осуждён" или "под арестом". Кто-то был под домашним, кто-то – под подпиской о невыезде…

Но вдруг… Чёрно-белая фотография не могла передать рыжины волос, но Рая узнала его сразу. Парень, сбивший её на машине. Его бы она не спутала ни с кем. Петровский Антон Сергеевич, предприниматель, увлекается историей и философией. Осуждён на пять лет за участие в массовых беспорядках и применение насилия к представителю власти. Женился в СИЗО.

***

После недолгих колебаний Рая решила написать Антону письмо. Благо, на просторах Интернета нашёлся сайт, через который можно отправлять письма "узникам совести".

Письмо получилось коротким и банальным. В основном общие фразы: мол, держитесь, не сдавайтесь. А заканчивалось словами: "Мне стыдно, что наговорила Вам кучу гадостей, простите меня".

В той же комнате мама с папой обсуждали, что готовить на неделю.

– Может, рыбу?

– Какую?

– Ну, судака, например. Или щуку.

– Наверное, щуку будет даже лучше. Ты как думаешь, Рай?

– Я за щуку, – ответила девушка, подписываясь и нажимая "Отправить".

Только потом, запоздало перечитывая письмо, Рая с ужасом обнаружила, что подписалась названием той рыбы, из которой вечером приготовили котлеты.

***

Ответ не заставил себя долго ждать.

"Здравствуйте, уважаемая Щука (к сожалению, не знаю Вашего настоящего имени). Спасибо Вам за письмо. Правда, так и не понял, когда это Вы говорили мне гадости – ну да Бог простит…"

"…Я Рая. Та ненормальная, что кидалась под машину…".

"…Надеюсь, сейчас у тебя всё хорошо?.."

Хорошо? Да вроде бы. Рая написала, что учится в институте на факультете почвоведения. Вроде бы успешно. Учёба отнимает много времени, но вообще интересно. С личной жизнью пока не очень, но по Вадику давно уже не сохнет.

Так началась их дружеская переписка. Студенты, успевшие вкусить гласности и "маршей несогласных", завидовали Рае. Те же, чьё горло уже успел сдавать страх, предостерегали: смотри, мол, а то и тебе попадёт. Хотя, наверное, они тоже по-своему завидовали. Завидовали смелости, которая позволяла Рае и Антону быть свободными.

***

Тригорское.... Поместье Лариных… Нет, конечно, настоящая фамилия хозяев была совершенно другой, но каждый закуток этого дома, каждая вещичка – всё дышало строками из "Евгения Онегина". Анна, влюблённая в Пушкина – тихая смиренная Татьяна, её сестра Евпраксия – живая и задорная Ольга, их мать – "милая старушка Ларина", хотя, по современным меркам, вовсе не старушка. "Знакомые всё лица!" – так воскликнул бы герой Грибоедова.

А вот пианино, за которым сидела Александра (она же Алина). Это ей Пушкин посвятил строки:

"Алина, сжальтесь надо мною!

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою"…

– "Но притворитесь. Этот взгляд

Всё может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня нетрудно!

Я сам обманываться рад".

Рая невольно заслушалась: с какой душой и любовью продекламировал последние строки парень из группы.

– Молодец! – похвалила его экскурсовод.

Из господского дома они вышли во двор. С высокого обрыва перед туристами открывалась роскошная панорама. Внизу, среди зелени полей, змейкой вилась голубая речка. Вдалеке виднелась мельница.

У обрыва, среди деревьев, стояла белая скамейка. Та самая, на которой Онегин выговаривал Татьяне за её пламенное письмо, доказывая, что напрасны её совершенства, он вовсе недостоин их. Не об этом ли она сама его просила?

– "Я жду тебя. Единым взором

Надежду сердца оживи.

Иль сон тяжёлый перерви,

Увы, заслуженным укором", – тот же парень, не задумываясь, процитировал последние строки письма Татьяны.

Экскурсовод, а вместе с ней и Рая, очередной раз подивились его знанию пушкинской поэзии.

– "Татьяна, бедная Татьяна,

С тобой я вместе слёзы лью.

Ты в руки модного тирана

Уж отдала судьбу свою".

Девушке казалось, эти строки обращены к ней самой. Нет, не к ней – к школьнице Рае, чей "обман неопытной души" сделал всё, чтобы её позор "всеми был замечен и в обществе ему принесть смог соблазнительную честь".

За домом пролегала широкая зелёная лужайка, окружённая по кругу деревьями. Здесь Пушкин с Евпраксией мерялись поясами.

– А теперь из Тригорского мы отправимся в Михайловское.

Но сперва туристам дали возможность приобрести сувениры в память о Лариных. Рая купила чашку. Знаток поэзии, немного подумав, купил блюдце.

– Вы так хорошо знаете стихи Пушкина, – воспользовавшись, что он идёт рядом, девушка решила к нему обратиться. – Вы, наверное, литератор?

– Да нет, я на самом деле на врача учусь. Просто папа заставлял меня в детстве читать Пушкина. Говорит, чувство эстетики прививает. Кстати, меня зовут Иван. Можно просто Ваня.

– Очень рада. Раиса. Можно Рая.

– Классное имя. Напоминает рай.

Вскоре они достигли Михайловского, где несчастный поэт жил в ссылке. На подходе туристов встретил сидящий на траве бронзовый Пушкин-лицеист. Закончив обучение, он приехал в Михайловское, не подозревая, что через несколько лет вернётся туда в качестве ссыльного. Да ещё столкнётся с предательством собственных родителей. Рая не могла толковать их поведение иначе. За всё время ссылки ни отец, ни мать даже не приехали навестить несчастного. Только сестра хотела к нему приехать, но родители её не пустили.

"А вот если бы меня сослали, – думала девушка, – мама с папой бы меня не бросили".

– А зачем у ворот стоят пушки? – спросил кто-то из группы. – Чтоб грабителей отпугнуть?

Но нет – это было, оказывается, чистейшее баловство. Фамилия вроде как обязывает.

С удовольствием рассматривала Рая окружавшие дом деревья, кусты. Ей всегда нравилось, как пахнет сирень. Просто невозможно было удержаться от соблазна наклонить белое, как фата невесты, соцветие, и вдохнуть сладкий аромат.

"Настоящий рай для поэта! – пришло девушке в голову. – Хотя если жить здесь в ссылке, некуда не отлучаясь – надоест до чёртиков".

– Теперь понятно, почему именно здесь Пушкин написал очень много произведений, – сказал Иван, словно прочитав её мысли.

А вот маленькое деревянное строение – домик няни, Арины Родионовны.

– Ей Пушкин посвятил стихотворение… – экскурсовод замолчала, выжидательно посмотрела на Ивана.

Тот сразу понял намёк:

– "Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя,

Одна в глуши лесов сосновых

Давно-давно ты ждёшь меня…"

– Правильно.

С удивлением Рая узнала, что свои сказки Пушкин писал на основе тех, что слышал в детстве от няни. Просто рифмовал то, что рассказывала ему Арина Родионовна. Просто ли? Девушке думалось, что ничего сложнее, чем писать стихи, на свете не существует.

Узкая аллея, засаженная липами – аллея, по которой Пушкин любил прогуливаться с Анной Керн. Той самой, которой он посвятил свой стих…

– "Я помню чудное мгновенье…" Кто знает, что дальше?

– "Передо мной явилась ты. – робко продолжила Рая, – Как мимолётное виденье. Как гений чистой красоты".

– Молодец! А дальше кто знает?

Дальше продолжал Иван. Признаться, Рая не помнила таких ужасов, как "бурь порыв мятежный" и "в глуши, во мраке заточенья". Не помнила и счастливого конца.

– "И сердце бьётся в упоеньи,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слёзы, и любовь".

Следующим пунктом программы был тёмный пруд, на берегах которого предок Пушкина Ганнибал мечтал об Африке далёкой.

После Михайловского экскурсовод повела группу в довольно уютную таверну, сказав, что после обеда каждый сможет зайти на почту, написать гусиным пером письмо и отправить самому себе.

– Себе неинтересно, – сказал Иван, сидевший за длинным столом рядом с Раей. – Лучше отправлю брату.

– А я – маме.

Девушка бы с радостью отправила и папе, но он возвращается из командировки только через три недели. А письмо, скорее всего, придёт раньше…

– Вань, а какая рифма к слову "маман"?

– Обман… графоман…

– Во, "графоман" будет очень кстати.

На десерт подали яблочный пирог, от которого Рая не смогла отказаться. Тем более, по словами экскурсовода, это было любимое лакомство Пушкина. Отказ означал некую обиду для великого поэта.

После обеда Иван и Рая устремились на почту. Вскоре на руках у обоих было по разлинованному бланку, на котором они старательно выводили буквы гусиным пером. Ужас! И как только Пушкин с ним управлялся? Прежде Рае и в голову не приходило, что писать пером может быть так тяжело. Буквы получались толстыми и кривыми, чернила растекались. Иван, судя по всему, тоже изрядно мучился в попытке стать "владыкою пера". Но у него хотя бы не было ни одной кляксы.

– Как Вам, Рая?

"Привет, привет, мой братец рыжий,

Уж не серчай – тебя прошу.

Из мест из пушкинских пишу,

Бумагу пачкая бесстыже".

– Да Вы прямо поэт! – откликнулась Рая. – Только в последнем я больший специалист. Это я насчёт "пачкать бумагу".

И вправду, результат оказался печальным – две кляксы в таком коротком стихотворении:

"Приветствую тебя, маман!

Пишу тебе из Пскова, душка.

Ах, в рифмах я отнюдь не Пушкин,

А так – обычный графоман".

– А что, классный стих!

Затолкав своё письмо в конверт, Иван принялся старательно выводить гусиным пером адрес. Рая последовать его примеру не рискнула:

"Нет уж, с меня хватит!"

Кроме того, если в адресе будет клякса, на почте письмо не примут. Поэтому девушка попросила обычную шариковую ручку. Работница почты одобрила её выбор, попеняв Ивану за легкомыслие. Краем глаза Рая увидела на конверте написанное расплывчатыми каракулями имя – Бекетов И.В.

Покидая Михайловское, Рая купила в сувенирной лавке блюдце.

– А я на этот раз возьму чашку, – сказал Иван.

Последним они посетили монастырь с могилой великого поэта. Жаль, что он погиб так рано, да ещё и долго мучился. В школе, то ли в первом классе, то ли во втором, учительница рассказывала, будто Пушкин специально выстрелил мимо Дантеса, чтобы сделать врагу хорошо, но Дантес подобным благородством не отплатил. Хорошо бы расспросить экскурсовода, насколько эти слухи правдивы. Но в автобусе Рая отчего-то не стала этого делать.

Зато искренне порадовалась за Ивана – в награду за чтение стихов он получил приз – магнит с изображением Пушкина.

Вернувшись в Псков, девушка отправилась в Поганкины палаты, но музей к тому времени уже не работал. Тогда Рая направилась к Кремлю. Длинная стена тянулась вдоль берега реки. Терпеливо меряя шагами улицы провинциального города, девушка, наконец, вышла на крутой обрыв. На другом берегу возвышалась башня, соединённая узкой галереей с соседней. Полоска реки в этом месте была не широка. Казалось, её можно перейти вброд… Но попробовать Рая, однако же, не рискнула. Всё, что она себе позволила – это спуститься по сетке с насыпи (лукавый надоумил надеть каблуки вместо кроссовок) и сфотографировать башенку с берега.

Но уже следующим днём (а это был последний день пребывания в Пскове) Рая с высоты этой самой башни смотрела на тот берег. А также слушала хвалебные речи Ивана в адрес псковского митрополита. Ещё бы! Чуть ли не в лицо самому царю намекать, что он людоед! Да ещё какому! Ивану Грозному.

Впрочем, не только митрополит произвёл на девушку впечатление. Памятник Александру Невскому и его воинам на окраине Пскова, на высоком холме, с которого открывался живописный вид; река Великая, через которую будущая княгиня Ольга перевозила князя Игоря, – поразили даже больше, чем "Довмонтов град".

Из Пскова автобус повёз туристов в Изборск. Тут-то Рая на все лады прокляла свои туфли. Не самая подходящая обувь для долгих пеших прогулок по некошеным лугам "Труворова городища" до источников с чистой водой, до которых надо было ещё дотянуться. А тянуться стимул был. Экскурсовод сказала, что вода в них приносит здоровье, удачу и сохраняет молодость. Сам Бог велел умыться и набрать воды в бутыль. Ради этого Рая даже вылила на землю минералку.

Подниматься к крепости крутой дорожкой по примеру древних завоевателей тоже удобнее в кроссовках. Но другой, более пологой, Рая не захотела. Не захотел и Иван, подавший ей руку, чтобы помочь подняться. И это вместо того, чтобы посмеяться над её неловкостью! Рая вдруг вспомнила, как заливисто смеялся Вадим, глядя на то, как хромает на одну ногу учительница физики Мария Александровна, тогда ещё не оправившаяся после перелома. Если бы девушка тогда задумалась, если бы не проморгала этот неприятный эпизод, не закрыла бы глаза… А впрочем, есть ли смысл сожалеть теперь? Что было, то было.

Вскоре Рая, залюбовавшись крепостными стенами и великолепным видом, простирающимся под башней, и вовсе забыла про Вадима. Иван стоял рядом, наблюдая, как внизу узкой лентой вьётся старая дорога на Псков.

После Изборска был Печорский монастырь, уникальный тем, что построен был в овраге. Но от этого он был не менее прекрасным и даже в чём-то, как показалось Рае, более удивительным, чем другие монастыри, возведённые на холмах.

– Видите, крышу, – говорила экскурсовод в начале осмотра, показывая купол вдали. – Кажется, что эта крыша стоит на земле.

Но с противоположной стороны это оказалась обыкновенная крыша. Вот такие фокусы случаются, когда храм строят в пещере.

***

В поезде, лёжа на верхней полке, Рая с грустью думала: как жаль, что путешествие кончается! Перед глазами отчего-то становился Иван. Отчего он так запал ей в душу? Потому что красивый? Наверное. Хотя если б был конкурс красоты для мужчин, Иван проиграл бы Вадиму. Умом Рая это понимала. А сердце… Сердце говорило, что он гораздо красивее. Да, Вадим был в этом плане совершенством. Как древнегреческий бог Аполлон. Но Аполлон, с милой улыбкой сдирающий кожу с пастуха Марсия – разве это прекрасно? Не потому ли Вадим не любил Федю Барабанова, что у того были лучшие оценки, чем у него? Так же, как Аполлон ненавидел тех, кто в чём-то пытался его превзойти.

Ивана же сравнивать с Аполлоном Рае даже в голову не приходило. Была в его облике некая добродушная простота, никак не свойственная античным богам.

Умный? Наверное. Так сходу сумел вспомнить стихи Пушкина. А ещё он…

"Рая, да ты, кажется, влюбилась!".

Влюбилась? Опять? После Вадима, после всего?

Можно было бы, конечно, попытаться убедить себя, что это не так. Но нет – поздно, теперь уже поздно. Знакомое ощущение полёта, желание обнять весь мир: и соседей, болтающих на нижних полках, и проводницу, и проходящих между рядами пассажиров. И звуки леса за окном: рас-с-скажи, рас-с-с-с-скажи про Ваню". И облака в небе так едины в своём стремлении, вопреки ветру, сложиться в одно имя – Иван.

Но как больно падать, поднявшись в небо! А если Иван…

"Никаких "если" уже быть не может, – оборвала девушка собственные мысли. – Мы никогда больше не увидимся. И вообще, это не Вы, а я люблю".

"Не Вы, а я люблю!

Не Вы, а я богата!

Для Вас по-прежнему осталось всё,

А для меня весь мир

Стал полон аромата".

Эту песню на стихи Аделаиды Герцык Рая слышала ещё когда только поступила в институт. И она вспомнилась ей теперь.

Ну и пусть у неё с Иваном нет будущего, пусть её влюблённость обречена раствориться в повседневных заботах. Зато сейчас мир будет полон аромата. Как там у Пушкина: "И божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь".

Закатное солнце медленно заходило за горизонт. Скоро на небе появится россыпь золотых звёзд, которые под строгим взглядом тётушки-луны станут тайком подмигивать Рае: смотри, мол, узнаёшь чьи-то глаза? мы-то знаем, знаем.

***

Рано утром девушка сошла с поезда. Солнце уже встало из-за горизонта, спеша осветить землю. Сегодня оно казалось особенно ярким. А может, это просто так казалось.

Из головы у Раи всё не выходила мелодия, услышанная намедни по вагонному радио. Девушка даже пожалела, что не знает итальянского и не смогла понять, о чём поёт Пупо. Но её мозг быстро переделал слова на русский лад.

"Жизнь и слёзы, и любовь

В моей душе проснулись вновь,

Лишь только встретила тебя

В глуши во Псковской…"

Нет, не затмить ей Солнца русской поэзии.

Колёсики сумки, которую Рая везла по асфальту, казалось, отбивали такт.

"Обман неопытной души

Ты развенчать не поспеши…"

– Вадик, это твой ребёнок! – в музыку нежданно вклинился истеричный крик. – У меня, кроме тебя, никого!

Кричащая с большим животом бежала за красным автомобилем. В какой-то момент ей удалось ухватиться за капот. Водитель не остановился, лишь прибавил газу. Несчастная бы упала, если бы Рая вовремя не подоспела, не придержала. Женщина, казалось, даже не поняла, что происходит. Тяжело дыша, плакала, крича вслед стремительно удаляющейся машине:

– Вадик, постой! Вадик, я умру без тебя!

Только когда Рая окликнула Наташу по имени, та подняла на неё заплаканные глаза.

– Райка, это ты?

Удивлённое узнавание длилось где-то две минуты, затем неожиданно сменилось яростью.

– Что, Щукина, довольная? Добилась своего? Зачем ты вообще пришла в наш класс? Кто тебя просил? Если бы не ты, Вадик бы никогда меня не бросил!

– Наташка, ты чего? Я же давно уже не с вами…

– Это неважно! Если бы ты не пришла, всё было бы по-другому. Это всё вы с Лариской! Наговорили, что это не его ребёнок! Вот он и бросил!

Рае даже показалось, что её бывшая подруга сошла с ума. Пусть она не видела своими глазами, но Вадим наверняка рассказал ей, как "круто опустил эту Щукину". Даже если бы Рая и распускала сплетни, неужели Наташа всерьёз верит, что Вадим стал бы её слушать? Всё это девушка хотела объяснить Наташе, но та не дала ей этого сделать, закончив свою гневную речь простым и понятным:

– Пошла вон!

И Рая пошла. С чувством превосходства? Удовлетворения? Нет. Скорее искренней благодарности. Да, теперь она была даже благодарна Наташе за все сплетни и злословие. Не будь всего этого, возможно, сейчас она сама так же рыдала бы, умоляя Вадика пожалеть своего ребёнка… Нет, не умоляла бы. Ибо невозможно вымолить любовь, которой нет.

***

"Если бы я знала, что этот человек способен бросить любимую женщину с ребёнком, – писала она Антону. – Я бы никогда в жизни его не полюбила".

О своей поездке в Псков она старалась написать как можно короче – в общих чертах. Ибо её одолевала неловкость за то, что пишет о путешествии сидящему за решёткой. Более-менее подробно девушка рассказала про соседей Пушкина и про то, как трудно, оказывается, писать гусиным пером.

Антон ответил через неделю. Среди бытовых мелочей в письме он рассказывал, что его брат тоже недавно ездил в Псков, и ему там понравилось.

"На днях получил от него письмо. Тоже, кстати, писал гусиным пером. Да ещё в стихах, что особенно приятно".

Ездил в Псков… писал гусиным пером в стихах… своему брату… братец рыжий… Простое ли совпадение? Но ведь Иван Бекетов – Рая это точно помнила. А Антон – Петровский.

"Скажите, Антон, а у Вашего брата такая же фамилия, как у Вас?" – вопрос глупый, но девушка не смогла удержаться, чтобы не задать его в конце письма.

Что мог ответить на это Антон? Наверняка, скажет: естественно, мы же братья.

Но ответ, пришедший неделю спустя, удивил и одновременно обрадовал Раю.

"Фамилии у нас разные. Ванька мой сводный брат. Я у матери от первого брака, а его папа – мой отчим".

Сводный брат, да ещё и Ванька. Теперь последние сомнения у девушки рассеялись, как дым. Если бы кто-то взглянул на Раю в этот момент, наверное, прищурился бы от яркого света – так сияли её глаза.

"Классно Ваш брат читал стихи Пушкина! – пальцы стремительно стучали по клавишам. – Сразу видно, любит великого поэта. Привет ему от меня!"

"А вдруг я делаю ошибку? – испуганная мысль завиляла хвостиком, словно мышь при виде кота. – Вдруг Иван скажет: да пошла она! Да ещё и посоветует засунуть свой привет в одно место. Вдруг он окажется таким же, как Вадик?"

И что тогда делать? Снова страдать? Кидаться под машину?.. Нет, убиваться она больше не станет.

"Но ведь я уже заметила разницу между ними, – подумала Рая в следующую минуту. – Может, Ваня и в самом деле гораздо лучше? Почему я решила, будто ему доставляет удовольствие унижать тех, кто к нему всей душой? Будет ли хороший человек так поступать?"

В конце концов, девушка решительно нажала на кнопку "Отправить". Будь что будет!

***

Следующие дни тянулись так медленно, словно черепаха, попавшая в густой мёд, перебирая лапками, пыталась продвинуться хоть на сантиметр. Ничего не происходило. Ни страстно желаемого привета от Вани, ни насмешек с его стороны, которые Антон, в силу своего воспитания, едва ли стал бы передавать. А может, поэтому он и молчит?

По нескольку раз на дню Рая проверяла электронную почту – не появится ли скан листа, исписанного знакомым почерком? Но писем от Антона не было.

Вот и сейчас, с нетерпением дождавшись окончания пар, девушка устремилась в компьютерный класс. Пусто! Опять пусто. Разочарованно вздохнув, она спустилась с лестницы в фойе.

"Не бери в голову, Райка, – пыталась девушка вразумить саму себя. – Сама ведь понимаешь, что это несерьёзно".

Ведь если бы Иван случайно не оказался братом Антона, Рая бы вообще о нём больше не услышала. Так стоит ли придавать столь большое значение случайности?

– Рая!

Девушка не сразу поняла, что её окликнули. А обернувшись, не поверила своим глазам. Перед ней стоял Иван. Он, собственной персоной. В руке он держал красную розочку.

– Привет, Рая! – проговорил он, приблизившись.

– Привет! Как ты меня нашёл?

От удивления она не заметила, что сказала Ивану "ты". Тот, судя по всему, не обиделся. Напротив, улыбнулся.

– У Антохи спросил. Он рассказал, где ты учишься. Ну, я и решил проведать. Надеюсь, ты любишь цветы?

– Да, спасибо.

– Как у тебя со временем? А то, может, погуляем, поговорим?

"Об этом я даже мечтать не смела!" – подумала Рая, а вслух сказала:

– Давай. Почему бы и нет?

Солнце нехотя покидало небосклон, провожая прощальным взглядом вечно спешащих куда-то москвичей. А парень и девушка всё прогуливались по бульвару, весело болтая, и никуда не спешили. Да и к чему торопиться, когда впереди целая жизнь? Новая жизнь рядом друг с другом.

И неважно, что у Вани брат в тюрьме. В конце концов, должен же весь этот беспредел когда-нибудь закончиться. А любовь и дружба не умеют ждать до лучших времён.

Март 2014 г.

День рождения любви

Первый день рождения в чужом городе, в первый раз вдали от дома, от близких. Хотя так ли уж далеко Тверь от Москвы?

"Да какая разница? – подумала Катя. – Зато хоть в свой день рождения не буду слышать, как предки собачатся".

Достали! После событий в Украине они как с ума посходили! "Кацап гадский!", "Хохля майданутая!" – такими "нежностями" мать с отцом обменивались чуть ли не каждый день. Удивительно, как они столько лет вообще жили вместе – с такими-то взглядами? И как её саму ещё вдвоём не придушили? А то ведь по отцу русская, по матери – украинка. Ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Причём, Богом, понятное дело, каждая из сторон видела себя. Жизни от них не стало!

Кроме набивших оскомину родительских разборок у Кати была ещё одна причина поехать в Тверь. Об этом она мечтала ещё со школы. Учительница истории с увлечением рассказывала, как в далёком XIV веке Москва и Тверь боролись за Великое княжение Владимирское.

Законные права на престол имел Михаил Ярославович, князь Тверской. Его племяннику, Московскому князю Юрию Даниловичу это не нравилось. И добиваться своего он был готов любым способом. Ярлыка на Великое княжение он добился, женившись на сестре хана Узбека Кончаке, ставшей в православном крещении Агафьей. Михаилу ничего не оставалось, как смириться. В конце концов, пусть Юрий будет Великим князем. Главное, Тверское княжество в его руках.

Но Юрию и этого показалось мало – захотелось ещё и тверских земель. И под деревней Борсенево между москвичами и тверичами разыгралась битва. Победу одержало войско тверского князя. Жена Юрия, Агафья-Кончака вместе с ханским слугой Кавгадыем были взяты в плен. Кавгадыя через какое-то время тверичи отпустили. Агафья по неизвестной причине умерла.

Юрий с Кавгадыем в один голос кричали, что её отравили по приказу Михаила. Разгневанный хан Узбек велел тверскому князю немедленно явиться в ханскую ставку.

Конечно же, Михаил понимал, что ничего хорошего его там не ждёт. Понимал он и то, что если ослушается ханского приказа, татары сами придут: жечь, резать, разрушать. Недолго колебался тверской князь, прежде чем принять решение…

В ставке хана его поначалу встретили хорошо. Но потом надели ему на шею деревянную колодку и возили за собой как преступника. Конечно же, учительница не рассказывала в подробностях тех издевательств и унижений, которым подвергался несчастный, но и так было понятно, что особого милосердия от средневековых татар нечего было и ждать.

Но, несмотря на все страдания, Михаил не падал духом. Каждый день он читал псалмы, просил Господа, дабы тот не оставил его. А однажды, открыв Псалтырь наугад, он прочитал… Что он там прочитал, Катя дословно не помнила, но прочитанное он истолковал как знак скорой гибели.

И вправду, в тот же день в темницу к тверскому князю ворвались убийцы. Повалив его на пол, кулаками и ножами сделали своё дело. После слуга московского князя, некий Романец, вырезал Михаилу сердце, и его вместе с телом бросили собакам.

Но тверичам каким-то образом удалось забрать тело князя и вывезти на родину.

Спустя несколько лет старший сын Михаила, Дмитрий Грозные Очи, отомстит на отца, убив Юрия прямо на глазах у хана. Этот дерзкий поступок будет стоить ему жизни. Младший, Александр, навлечёт на себя гнев хана, и тот пошлёт в Тверское княжество карательный отряд во главе с Шевкалом, которым примется разрушать и поджигать.

Катю поступок тверского князя тогда очень впечатлил. Именно к нему, а не к московскому, она испытывала большую симпатию. Поехал бы Юрий к хану, зная, что его там, скорее всего, убьют? Судя по тому, что рассказывала про него учительница, скорей всего, нет. Сбежал бы, оставив Московское княжество на произвол татарам. А вот Михаил свою Тверь любил. Именно тогда ей захотелось побывать в городе, где жил такой удивительный человек.

И вот она на Советской площади, у памятника Михаилу Ярославовичу. От трёх сторон площади расходятся лучи улиц. Экскурсовод Наталья рассказывает то, что Катя помнила ещё со школы.

– Щёлкните у памятника? – попросила девушка парня из группы.

– Давайте, – отозвался тот, забирая фотоаппарат.

Катя быстренько встала к постаменту, поправила прядь, улыбнулась. Вспышка – и вот уже на цифровой камере она запечатлена рядом с Михаилом Тверским. Конечно, не совсем рядом – он наверху, а она внизу, – но всё же…

После этого туристы во главе с Натальей пошли в сторону набережной, где река Волга встречается с Тверцой. Кстати, вторая река, возможно, и стала причиной, почему город назвали Тверью. Другая версия – от слова "твердь".

Набережная встретила их домами со сплошным фасадом. Расположение впритык друг к дружке позволяло экономить на боковых стенах. Хотя купцам, которых заселяли в эти дома, это было совсем не по душе. Они привыкли к тому, что у них дома окружённые частоколом, а делить с соседями стены им совершенно не хотелось. Но Екатерина Вторая не собиралась из-за них менять своих планов.

Поговаривали, что она специально сожгла деревянный город, чтобы был повод отстроить его по своему вкусу, сделать из него некое подобие Петербурга. Катя была в Питере давно и заметила, что что-то общее между этими городами и вправду есть.

По другую сторону Волги открывались не менее живописные виды. Между ней и впадающей в неё Тверцой уютно расположился островок. Издали была видна маковка церкви с зелёной крышей и купол розового здания. Церковь, как рассказала экскурсовод – часть Отрочьего монастыря, в который от разочарования удалился отрок Григорий. А ведь всё складывалось хорошо. Была у него невеста – Ксения – девица редкой красоты. Похвастался он перед князем Ярославом (кстати, будущим отцом Михаила) её красотой. Тот захотел посмотреть на невесту своего слуги. И увидев её в церкви перед алтарём, тут же в неё и влюбился, а Григорию сказал: не твоя Аксиньюшка, забираю я её у тебя, будет она мне женой. Григорий противиться воле князя не осмелился. А мнения самой Ксении, похоже, никто и не думал спрашивать. Так что Катя и не узнала, печалилась ли будущая мать Михаила оттого, что её с любимым разлучили, или, напротив, радовалась, что сам князь её женой своей сделал.

– А я бы не смирился, – отозвался тот парень, что Катю фотографировал. – Я бы боролся за свою любовь. Пусть даже с самим князем.

– В то время это было не принято, – ответила Наталья. – Воля князя считалась священной.

– Всё равно бы бунт устроил. Пусть бы меня потом и в колодки сажали, и били, и резали.

"А я бы на месте Ксении смирилась?" – невольно спросила себя Катя.

Но ответить на этот вопрос однозначно она не могла. Если мужчинам в то время не пристало перечить княжеской воле, то что уж говорить о девицах, которых с детства учили покорности?

История про речной вокзал оказалась не менее интересной. Построили, думали: будут ходить корабли, в хозяйстве пригодится. Но действительность не оправдала ожиданий строителей. Как, собственно, и гостиница в форме рюмки на тонкой ножке, построенная для расселения участников Олимпиады. Только гостиница стоит на одной из центральных улиц и вроде бы в нормальном состоянии, а речной вокзал с годами почти превратился в руины. Никому в голову не приходит заняться, наконец, реставрацией. А ещё Волга удружила! Весной, бывает, как разольётся, так весь островок полностью и затопит.

А ведь однажды Волга спасла от расстрела архитектора Богомолова, который строил мост через Тверцу. Товарищу Сталину не понравилось, что мост слишком высокий. Богомолова тут же заподозрили в антисоветском заговоре: мол, это он нарочно, чтобы мост врагу был виден. Несчастного посадили в тюрьму, уже вот-вот собирались судить и расстрелять (оправдательные приговоры и в наше время выносятся очень редко, что уж говорить о том времени). Но наступила весна, и Волга разлилась, немного не достигнув моста. Будь он построен чуть ниже – скрылся бы под водной гладью. Тогда советская власть поняла, как ошиблась с Богомоловым. Но признавать своих ошибок не любила. Официально причиной, по которой его отпустили, было состояние здоровья. По сути, его выпустили, чтобы он мог умереть на воле.

– Теперь мы садимся в автобус и едем на другую сторону Волги.

Группа послушно последовала за экскурсоводом. Краем уха Катя слышала, как парень, обещавший поднять бунт против князя, разговаривал с Натальей об этом самом архитекторе, сетуя, что вот так наши власти всегда – сажают, не разобравшись, и зачастую самых лучших, что его мать, работая в "Мемориале", рассказывала ему множество похожих историй о репрессированных в эпоху Большого Террора, и что недалеко наши суды ушли от того, который учинили над Михаилом Тверским – выслушивают только сторону обвинения, не относясь серьёзно к доводам стороны защиты. Говорил он ещё что-то про Болотное дело, но Катя особо не вслушивалась. Странный он какой-то! Да ещё белую ленточку на сумку нацепил.

На другой стороне Волги оказалось немало вещей не менее интересных. Взять хотя бы постамент в форме корабля, на палубе которого стоял, гордо смотря вдаль, великий путешественник Афанасий Никитин. Собственно, он ли это был или нет – никто точно сказать не мог, ибо едва ли кто знал, как Никитин выглядел на самом деле. Но зато знали, что по происхождению он был купцом. Вот и слепили – мужчина с бородой, в купеческом костюме. Поди докажи, что это не Афанасий Никитин!

Следующим пунктом был музей, в котором туристы ознакомились с символикой масонских лож, а также с творчеством художников Тверской области. К Отрочьему монастырю и речному вокзалу приближаться не стали – времени не было. Вернулись на ту сторону, пообедали в ресторане и поехали в Торжок.

Говорят, нигде нет столь большого количества соборов, как в этом небольшом городке. В этом Катя легко убедилась, когда поднялась на башню Борисоглебского монастыря. Сверху открывался живописный вид: невысокие домики среди бескрайней зелени полей. С одной стороны – большая белокаменная церковь с нежно-голубыми куполами, с другой – река Тверца, разделяющая город на две части. То там, то здесь можно было увидеть маковки церквушек. Конечно же, Катя не отказала себе в удовольствии сфотографировать сверху и сам монастырь, построенный архитектором Львовым. А основал его Ефрем Новоторжский, чей брат Георгий погиб, пытаясь защитить князя Бориса от Святополка Окаянного.

Ещё Торжок, по словам экскурсовода, славен золотым шитьём. Есть там даже специальный музей на эту тему. А уж ярмарки там, говорят, были просто загляденье. В древности даже поговорка бытовала: "Привези мне из Торжка два сафьянных сапожка". Впрочем, сапоги Катя искать не стала – ограничилась косметичкой для мамы, обложкой на паспорт для папы и очечником для себя. И всё шито золотыми нитями.

Закончилось пребывание в Торжке посещением этнографического музея, после чего вернулись в Тверь и разместились в гостинице.

Ужинали в том же ресторане, где и обедали. Катя, замешкавшись, пришла, когда уже почти все столики были заняты. Оставалось два свободных места у разных столиков. За одном из них сидел тот самый "белоленточник", поэтому Катя поспешила занять место у другого. А то ещё, чего доброго, как заведётся о политике. Нет уж, политически активных ей и дома с лихвой хватает!

После ужина Наталья распрощалась с туристами до завтра, предоставив им продолжать осмотр местных достопримечательностей самостоятельно. Катя чуть ли не бегом устремились на набережную. Скорее, пока последний катер не ушёл! Остальное: парк, речной вокзал, Отрочий монастырь и всё остальное – это потом.

Купив билет, девушка села на скамейку у самой кормы, чтобы лучше было видно достопримечательности славного города.

Катер уже готов был тронуться, когда на палубу буквально вбежал тот самый "белоленточник".

– Здесь свободно? – спросил он Катю.

– Да, – ответила девушка, убирая сумку.

Не заставлять же бедного парня стоять, когда свободных мест уже, считай, и нет.

– Тоже решили на катере покататься?

– Да, – призналась Катя. – Почему-то я очень люблю смотреть города с воды и с высоты.

– Я тоже. Мне кажется, так они выглядят несколько иначе, чем когда гуляешь по городу. Так ты внутри города, видишь улицы, дома. А так город как на ладони. Кстати, как Вам Тверь?

– Интересный город! А Вам?

– Тоже понравился. У меня папа родом отсюда. Потом ему предложили работу в Москве, мы и уехали.

– Значит, Вы здесь не в первый раз?

– Нет. Но мне тогда было года четыре, так что я, считай, ничего здесь не помню. Вот так бы приехал сам по себе, не нашёл бы ничего особенного. А когда тебе расскажут и покажут, совсем другое впечатление.

– Согласна. Поэтому сама предпочитаю ехать по туристической. Мама с папой, правда, обиделись, что в день рождения я не с ними. Но я решила, раз уж я именинница, то проведу это день, как сама хочу.

– Так у Вас день рождения? Поздравляю!.. Подождите, я сейчас.

Он встал, куда-то ушёл. Действительно, странный!

Через несколько минут, правда, вернулся, сел на место и начал щёлкать фотоаппаратом. Катя последовала его примеру.

"День рождения! – раздавались звуки песни. – Улыбки, радости мгновения. И чумовое настроение"…

Надо же, как в тему! Кажется, теперь понятно, куда удалялся неожиданный собеседник.

– Это Вы заказали песню? – спросила она парня. – Для меня.

– Да, – ответил он. – Как Вам? Нравится?

– Очень. Спасибо! Классная песня!

А про себя подумала:

"Ещё никогда мне не делали таких подарков".

– Как насчёт шампанского? В честь дня рождения?

На этот счёт у Кати были сомнения. Нет, она не боялась, что попутчик подпоит её клофелином, изнасилует и ограбит до нитки. Всё-таки неразумно было бы так поступать с туристкой, с которой завтра собираешься ехать в одном автобусе. И если бы не таблетки от нервов, что ей прописал врач, Катя бы охотно согласилась.

"А впрочем, это же не антибиотики, – подумала она в следующую минуту. – Так, лёгкие таблеточки".

– Почему бы и нет? Только немного. А то ещё как напьюсь, буду буянить.

Впрочем, много пить в планы парня тоже не входило. Как-никак, завтра рано утром уезжать. Да и на Тверь хотелось ещё раз посмотреть. Причём, ясными глазами.

Через минуту парень и девушка держали в руках по бокалу золотистого напитка с бегущими вверх пузырьками.

– Может, познакомимся? Меня зовут Григорий. Можно просто Гриша.

– Екатерина. Катя.

– Ну что, Катя, за Вас! Здоровья Вам, счастья в личной жизни, всяческих успехов. Всегда оставайтесь такой же весёлой и красивой!

– Спасибо, Гриша!

Солнце понемногу опускалось за горизонт, золотило воду, в прозрачной глади которой отражались белокаменные церкви, многоэтажные дома, растущие по берегам деревья и кусты. Катя не была пьяной, но выпитое шампанское придавало приятную расслабленность. Не хотелось ни о чём думать – просто вот так сидеть и наслаждаться живописными видами. Кто-то, может, скажет: и что там особенного? Обыкновенная провинция. Но девушке каждое деревце, каждый кустик и каждый телеграфный столбик виделся прекрасным. А Гриша… Хорошо, что он успел на катер! Без него было бы не так здорово!

Песня про день рождения уже давно закончилась. Тото Кутуньо пел сильным голосом "Soli". Хорошо было бы потанцевать.

"А почему бы и вправду не потанцевать? Ну и что, что я не умею? Сегодня мой день рождения, что хочу, то и делаю!".

– Объявляю белый танец! – девушка встала, протянула руку Грише.

Тот охотно принял приглашение, предупредив, правда, что танцор он весьма посредственный, так что, мол, не обижайся, если что не так.

– Да ладно. Я тоже не Волочкова.

Двигаться под музыку двоим молодым людям, не умеющим танцевать, сначала было непросто. Но когда зазвучала следующая песня, каждый более-менее приноровился угадывать движения партнёра.

"А может, ночь не торопить, – разносилось над Волгой, -

И всё сначала повторить?

Нам всё сначала повторить?

О, как мне быть?"

Когда катер причалил к берегу, Катя и Гриша живо устремились в парк. Но смотрительница дала понять, что аттракционы уже закрываются – так что не суждено прокатиться на колесе обозрения и увидеть Тверь с высоты птичьего полёта.

– Ну и ладно! Погуляем так.

Сувенирные лавки на набережной уже почти все закрылись. Лишь одна, у причала, ещё работала. Купив на память о городе кружку, шариковую авторучку и магниты, молодые люди отправились на другой берег.

Правду говорила экскурсовод, что речной вокзал не реставрируют. Вблизи он виделся каким-то жалким обшарпанным зданием. Хотя архитектура довольно занимательная! На Отрочий монастырь сил у Кати уже не хватило.

– Может, пойдём на Советскую площадь? – спросила она Гришу. – Повидаться ещё с Ярославовичем. В конце концов, из-за него сюда и поехала.

– Пошли, повидаемся, – отозвался парень.

Миновав мост, они оказались на длинной улице, по периметру которой вытянулись одно сплошной стеной столь любимые императрицей Екатериной дома. Попробуй найди Советскую площадь!

– Простите, Вы не подскажете, где мы можем увидеть Ярославича? – обратился Гриша к встречному прохожему.

– Кого?

– Михаила Ярославовича, князя вашего.

– А, это на Советской площади – через два поворота будет.

Не обманул. Вскоре Катя с Гришей сидели на лавочке в центре площади. До гостиницы отсюда путь недалёк, но уставшие ноги отказывались идти дальше.

Поздний вечер, конец насыщенного дня… Едва ли сыщешь лучшее время, чтобы обменяться впечатлениями, а потом плавно перейти к новинкам из мира музыки, кино, литературы, вспомнив заодно и нехорошо забытое старое. А после – рассказать немного о себе.

– Смотрю, ты пламенный оппозиционер? – спросила Катя, указывая на белую ленточку.

– Ну, не сказать, чтобы такой уж и пламенный, – улыбнулся Гриша. – Но не люблю, когда людей обижают за политические убеждения. Вернее, за смелость их высказать.

– Ты имеешь в виду узников Болотной?

– И их в том числе. Кстати, с некоторыми из них я переписываюсь.

– Не боишься, что арестуют?

– А я ничего незаконного не делаю. Хотя могут. Вот прадеда моего в тридцать седьмом… Он, кстати, в Дмитлаге сидел. Это его руками построили канал Москва-Волга.

Прохладный ветер всё плотнее окутывал город. Катины руки начали покрываться пупырышками…

– Что-то холодно! Может, пойдём чайку попьём?

– С радостью! Если кафе ещё работают.

На прощание Катя кинула взгляд на памятник. Счастливо, Михаил Ярославович! Не факт, что ещё когда-нибудь увидимся.

Вскоре парень и девушка сидели в кафешке. Горячий чай приятно согревал, придавая беседе непринуждённость. Да и обстановка, почти домашняя, заставляла забыть, что они в чужом городе, откуда завтра же уедут. Он поедет с группой в Дмитров, Сергиев Посад, Ярославль, Кострому и ещё какие-то города. Она с утра – в Москву.

Гриша рассказывал много интересных вещей. Звёзды, планеты, галактики… У Кати складывалось ощущение, будто каждую из них она видела вблизи. А ведь где-то в бескрайнем космосе тоже может быть жизнь. Вдруг где-нибудь у далёкой Астеропы так же сидят в кафешке и не знают, что есть такая звезда – Солнце, и планета – Земля? Наверное, не так уж плохо, что Гриша не стал космонавтом, как мечтал в детстве. Не всем же летать к звёздам – должен кто-то и астрономию преподавать. Получилось бы у Гриши первое так же хорошо, как второе? Студенты, наверное, от него в восторге. По крайней мере, будь Катя одной из них, летела бы на его лекции, как Золушка – на бал.

Потом они гуляли по набережной и, стоя на мосту через Волгу, любовались звёздами, смотрели на водную гладь, со дна которой выглядывал размытый диск. Лишь ближе к утру Гриша с Катей отправились в гостиницу. Перед дорогой надо немного поспать.

***

Воспоминания становились всё менее фрагментированными, обретая целостность. Раньше, просматривая фотографии своего дня рождения в Твери, Катя чувствовала: чего-то не хватает. Словно потеряла что-то важное. Теперь же хотелось крикнуть: "Эврика!"

Под окнами из гаражей раздавались звуки песни:

"А может, снова всё начать?

Я не хочу тебя терять!

Я не могу тебя терять!

О, как мне быть?"

Вот спасибо тому, кто вздумал её включить! Иначе она, может быть, так и не вспомнила бы Гришу…

Утром следующего дня молодые люди только и успели, что сбегать к церквушке рядом с гостиницей, сфотографироваться. Катя тогда ещё купила у одной женщины целую бадейку черники.

Полпути она с Гришей ехала в одном автобусе. Сидели рядом (благо, были свободные места). Потом Катя пересела в другой автобус, на котором другая группа туристов возвращалась в Москву. Гриша же поехал в Дмитров.

Теперь девушка вспоминала, как перед расставанием они обменялись телефонами. А потом… Потом Гриша её поцеловал. Внезапно, неожиданно. Катя тогда ещё думала: а не залепить ли наглецу пощёчину? Но времени уже не оставалось – невежливо заставлять водителей и туристов ждать. Ну да, конечно, какие мы, оказывается, вежливые? Вон и щёчки разрумянились, и в глазах огонёк? От большой вежливости, не иначе!

Сначала они перезванивались, слали друг другу СМСки. Гриша делился своими впечатлениями о путешествиях. Хотя мама с папой были крайне недовольны. Оба невзлюбили Гришу, как только увидели фотографию. Для папы он – "белоленточный червь", предатель Родины, для мамы – москаляка, которого давно пора "на гиляку". Так что, Катерина, не прекратишь с ним общаться – считай, что у тебя нет отца и матери! Но Катя сказала: хочу и буду!

А потом случилось то, что случилось. Сходила в магазин, называется! Сумка, деньги, мобильник – это ладно, шут с ними! Но лежать две недели без сознания, а потом ещё не помнить события последнего месяца – удовольствие ниже среднего. Ладно бы ограбили, но по голове-то зачем?

Теперь понятно, почему родители так поспешили подарить ей смартфон с новым номером, почему в телефонной книжке вырвана страница с буквами "Ц" и "Ч", и почему нет ни одной фотографии Гриши. Папа имеет привычку стирать и выбрасывать фотки бывших друзей. А мама… Вполне в её характере вычёркивать тех, с кем разругалась, не только из жизни, но и из телефонного справочника. Гришу она, по всей вероятности, хотела не только вычеркнуть, но и вырвать из жизни дочери. Навсегда. Безвозвратно.

Ну, спасибо, дорогие родители, удружили! Единодушие, будь оно трижды неладно!

Да, ненадолго сплотили их общее несчастье с дочерью и общий враг! Как только Катя пошла на поправку, снова начались долгие дискуссии: чей же всё-таки Крым, стоило ли девчонке влюбляться в "кацапа" и покидать родной Львов ради сомнительного счастья быть с ним, и не ошибся ли влюблённый парень, женившись на "дуре хохляцкой"? А то, может, стоит развестись? Ну, наконец-то, хоть одно разумное решение!

"Но как же мне теперь Гришу найти? – думала Катя. – У меня нет ни его телефона, ни электронной почты. Даже в сетях не могу его поймать, потому что не знаю его фамилии. Понятно, что на "Ц" или на "Ч", но это очень мало".

Узники Болотной… Может, у них спросить? Погуглить, написать каждому: знаете ли Григория с фамилией на "Ц" или на "Ч"? Если да, передавайте привет от Кати, мой новый телефон…

Незнакомым людям, да ещё и в тюрьму – конечно, оригинально. Хотя Динару не превзойти. Кате хорошо запомнилась восточная девушка, которая передавала любимому тайные послания в тыквах. Через случайных покупателей, которых просила за вознаграждение позвонить по телефону. Хотя в итоге она, покорившись воле родителей, вышла замуж за другого и в студии "Запретной зоны" говорила, что ни о чём не жалеет…

Невольно вспомнилась мать Михаила Тверского. Что ты делала, Аксиньюшка, когда тебя разлучили с любимым человеком? Склонила ли смиренно голову перед своей долей? Или, не желая покориться, творила проказы? Конечно, в итоге тебе пришлось смириться с выбором, который сделали за тебя, но всё же…

Первые два письма Катя писала от руки, потом набрала в Ворде и распечатывала, меняя лишь имена. Так удобнее, когда разным людям пишешь одно и то же.

Осталось только купить тринадцать конвертов и послать по заранее распечатанным адресам. Колония, СИЗО… Могла ли девушка подумать, что именно из этих мест ей придётся ждать помощи?

"Может, я сейчас делаю глупость? – думала Катя, спускаясь по лестнице. – Что обо мне подумают люди, которые будут читать мои письма?".

Но с другой стороны, разве не глупее будет упустить хоть такой шанс найти Гришу? Недаром поговорка гласит: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть.

"Ладно, будь что будет! А письма я отправлю", – с этими мыслями девушка нажала на кнопку.

Дверь подъезда открылась.

– Ну что, рыжий? – парень, стоявший к ней спиной, гладил Мурзика. – Домой не пускают?

А голос-то знакомый!

Кот, увидев, что дверь открылась, стремглав кинулся в подъезд. Парень обернулся…

– Гриша?!

– Привет, Катя! Я как раз к тебе…

***

Через несколько минут парень и девушка сидели на лавочке у подъезда, и Катя рассказывала, что с ней случилось за день до того, как он должен был вернуться в Москву.

– Так вот оно что! – воскликнул Гриша. – А я думаю: почему Катя вдруг перестала отвечать на мои СМСки? Звоню, а ты трубку не берёшь. Думаю: может, что-то не так сказал, случайно обидел.

Тогда он решил спросить об этом прямо – написал СМСку. Но ответом ему было упрямое молчание. Несколько раз пробовал звонить с чужих телефонов, думая: раз Катя не хочет общаться с ним, пусть возьмёт трубку, увидев незнакомый номер. Тогда он и выяснит, что сделал не так. Но на те звонки Катя тоже не отвечала.

– Тогда я подумал, что может быть, с тобой что-то случилось. И решил разыскать.

– А как ты меня нашёл?

Сначала он пытался действовать через турфирму, в которой покупали путёвки. Ведь если Катя заключала с ними договор, у них должен был быть её адрес. Но работники оказались людьми слишком правильными – наотрез отказались давать какую-либо информацию. Мы же не знаем, молодой человек, с какой целью Вы нас спрашиваете? Если бы Екатерина посчитала нужным, сама бы сказала, где живёт. Если же до сих пор этого не сделала, стало быть, не сильно жаждет с Вами встретиться. Так что, извините, помочь ничем не можем.

– И что же ты сделал? – Катя была заинтригована. – Пробрался ночью в контору и взломал базу данных?

– Почти, – улыбнулся Гриша. – Правда, в контору пробираться не понадобилось. Сейчас есть Интернет, есть электронные базы данных…

– Так ты ещё, оказывается, и хакер?

– Да нет, я в компьютерах не очень. А вот Петька, мой приятель, он умеет…

Солнце уже давно закатилось за многоэтажные дома, на синем небе появились первый звёздочки, а парень и девушка не спешили расходиться. Для них всё только начиналось.

Март 2015 г.

Июньские деньки

Анжела, бессмысленно уставившись в потолок, лежала на диване. Жить дальше не было ни сил, ни желания. Один звонок Кости, одно его: "Люблю" могло бы воскресить девушку чудесным образом. Но Костя не позвонит. Никогда.

Из соседней комнаты слышались голоса родителей.

– Отправить Анжелку одну в чужой город, – говорила мама. – Да ещё в таком состоянии. А вдруг ей станет плохо? Или сделает какую-нибудь глупость?

– Думаю, смена обстановки пойдёт ей на пользу, – отвечал ей папа. – Новые места, незнакомая компания. К тому же, программа насыщенная – не до депрессии будет. А срок ещё очень маленький. Сама же, когда Анжелку вынашивала, всё рвалась куда-то поехать, что-то посмотреть. Говорила: надо красивое видеть, для ребёнка полезно.

– Но ты не забывай, что Анжелку я ждала с радостью. И жить я очень даже хотела. Анжелка же даже есть не хочет – ей вообще всё до лампочки.

Да лампочки – это они верно подметили. Зачем ей жизнь без Костика? Ну, почему он так? Она же его безумно любила. Отдалась ему сразу, как только он предложил. И вот теперь она, оказывается, легко доступная, неизвестно сколько мужиков через себя пропустила и непонятно от кого нагуляла "этого выродка". И ушёл, довольный, что так легко отбоярился. Не было даже ненависти к нему – только тоска беспросветная. И вот теперь её собираются куда-то отправить. В Рязань, кажется. Зачем? Для чего? А впрочем, какая разница? Хоть к самому чёрту!

***

Дождь, всё больше набирая силу, стучал по стёклам маленького автобуса. Отчего-то вспоминались услышанные в детстве строки:

"Летний ливень, июльский дождь,

Тают капли на ресницах.

Знаю я, что меня теперь

Ты уже не ждёшь.

Мы чужие, сказали мне

Твоего письма страницы".

Дальше Анжела не помнила. Она сидела на одиночном месте в первом ряду – прямо у автоматической двери.

"Зачем я только согласилась пересесть? – думала девушка обречённо. – Вот и расплачивайся теперь за доброту!".

Расплатой была сидевшая слева супружеская пара. Статный подтянутый мужчина лет примерно тридцати, рядом с ним у окна – симпатичная темноволосая женщина. По глазам видно – счастливая. Не то что некоторые, брошенные с ребёнком в животе! Впереди этой парочки разместились двое мальчишек-семилеток, похожих как две капли воды. Они увлечённо слушали речь Дарьи, экскурсовода, обращаясь иногда то к родителям, а то друг к другу. Остальные пассажиры – молодая девушка, сверстница Анжелы, полный мужчина и четыре пожилые супружеские пары сидели сзади, недоступные взору девушки.

"Где-то я его видела", – думала Анжела, глядя на соседа.

Впрочем, неважно. Поскорей отвернуться к окну, чтоб не лицезреть эту парочку! Так она и сделала.

Дарья рассказывала о городах, которые они проезжали, о знаменитых горожанах, показывала любопытные строения в виде перевёрнутых стаканов и розовых слонов. Но ничто не занимало Анжелу. Зачем это всё? Какое отношение имеет к её бессмысленной жизни?

Бронницы – первая остановка, больше санитарная, нежели познавательная. Не хотелось даже взять фотоаппарат и заснять собор Архангела Михаила.

– Извините, Вы Анжела Светлова? – сосед подошёл к ней незаметно, смотрел изучающее, словно пытаясь узнать.

– Да, это я, – отозвалась девушка безразлично. – А что?

– Это Вы писали мне в тюрьму?

– Так Вы Владимир Воронов?

Память возвращала девушку к событиям четырёхлетней давности. Этого человека она видела по телевизору. Офицер ВДВ, арестованный за массовые беспорядки на каком-то митинге – вроде побил кого-то из полицейских – приговорённый к трём с половиной годам. Держался, однако же, гордо и независимо, вину свою отрицал, называл себя честным гражданином. Впрочем, Анжела бы о нём и забыла, если бы не его друг и бывший сослуживец Виктор не то Чернов, не то Чернышёв. Этот Виктор разразился гневной речью о том, что честь офицера и долг перед Родиной не позволяют ему дружить с предателем и госдеповским лебезятником. Также он решительно осуждал жену Воронова за то, что вместо немедленного развода собирается ждать такого мужа.

"Есть достойные женщины, а есть подстилки! – говорил сей "благородный" офицер. – Марина, к сожалению, оказалась "травиатой", что по-итальянски означает "падшая женщина".

У Анжелы это вызвало брезгливость. И вовсе не к чете Вороновых.

Она уже и не помнила, что написала в единственном письме Владимиру – кажется, всякие глупости типа: держитесь, у Вас замечательная жена, а друг – подлец и негодяй; ну ещё пару слов о том, какой классный фильм посмотрела на неделе, как препод по истории озверел и задал совершенно убийственную вещь, и как Васька настойчиво добивался внимания соседской Мурки и дрался за неё с дворовым Барсиком. Она и не думала, что Воронов ей ответит, потому и удивилась, когда через две недели обнаружила в ящике конверт. Владимир благодарил её за поддержку и за интересные истории, ещё что-то рассказывал. Анжела ещё думала написать ответ, но за повседневными хлопотами как-то забылось.

– Он самый, – ответил Воронов. – Я тут, когда перекличка была, услышал Вашу фамилию, сразу вспомнил. Очень рад нашей встречи… Марин, познакомься, – сказал он подошедшей жене. – Это Анжела. Она мне писала, когда я сидел.

– Очень рада Вас видеть, Анжела! – ответила Марина, пожимая ей руку.

– Взаимно, – к удивлению самой девушки, это прозвучало гораздо теплее.

Уже в автобусе, слушая вполуха о сыне и внуке Пушкина (обоих звали Александрами), она ловила себя на мысли, что Вороновы её больше не раздражают. Мысль о том, что когда-то эта счастливая Марина была одинокой и униженной, с двумя сорванцами на руках, согревала душу. Не то чтобы она радовалась чужому несчастью, но своё собственное уже не казалось таким страшным и безнадёжным.

Когда автобус остановился в залитой летним дождём Коломне, Анжела, бродя с группой туристов по мощёным улочкам, с интересом разглядывала невысокие домики с резными наличниками на окнах. Андрей, местный экскурсовод, рассказывал, что одного товарища, построившего дом в этой части города, по решению суда, обязали его либо украсить, чтоб не выделялся, либо снести. Тот выбрал меньшее зло.

В тёмное время город освещали стоявшие на высоких столбах фонари. Чтобы запечатлеть всю эту красоту, приходилось зажимать зонт подбородком, спасая фотоаппарат от капель дождя. Андрей пятился впереди группы, повествуя о насильственном присоединении Коломны к Москве, о войске Дмитрия Донского, что он собирал под Коломной для битвы с Мамаем, о Кремле и ледовом дворце, о Екатерине Второй и её впечатлении от города, о Маринкиной башне, в которой, по легенде, замуровали Марину Мнишек, жену Лжедмитриев. Однако тут же утешил туристов: мол, скорее всего, никуда её не замуровывали и в Коломну вообще не везли, а казнили вместе с мужем и сыном.

На Соборной площади Анжела с удовольствием фотографировала кирпичное двухэтажное здание школы, цветочную клумбу и храмы, названия которых почти сразу забыла. Любовалась башней кремля с живописной аркой. Потом уже из окон автобуса рассматривала собор с рядами изящных кокошников и ракеты, изготовленные на коломенском заводе, которые напугали американского президента.

В музей пастилы экскурсии по программе не было, но автобус остановился, чтобы туристы могли купить местных сладостей. Да и то благодаря "воронятам" – как успела Анжела прозвать про себя Мишу и Петю. Они идею попробовать настоящую коломенскую пастилу встретили с бурной радостью. Выбирала Анжела недолго – взяла три вида первой попавшейся, а ещё смокву и упаковку меренги, надеясь, что мама будет довольна.