Доктор Эбен Александер. Нейрохирург на небесах

Глава 1: “Когда врач становится пациентом”

Боль, пронзившая спину как молния

Где-то внизу завыла сирена.

Эбен услышал этот звук сквозь шум в ушах. Скорая помощь. Они приехали. Быстро — значит, дежурили неподалеку.

Холли вскочила, побежала вниз открывать дверь. Эбен остался один в спальне. Один со своей болью и со своим страхом.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Ничего. Левой — тоже. Ноги тоже не реагировали. Тело превратилось в чужой, неуправляемый предмет.

Паралич. Восходящий паралич.

Эбен знал этот синдром. Видел его у пациентов с тяжелыми поражениями центральной нервной системы. Когда паралич начинается с конечностей и постепенно поднимается вверх. К груди. К легким. К сердцу.

Если процесс не остановить — человек перестает дышать. Задыхается. Умирает.

— Нет, — прохрипел Эбен. — Не сейчас. Не так.

Но тело не слушало никаких уговоров.

Топот ног по лестнице вернул его в реальность. В спальню ворвались двое фельдшеров — молодой парень лет двадцати пяти и женщина постарше, лет сорока. За ними вошла Холли.

— Вот он, — ее голос дрожал. — Помогите ему. Пожалуйста.

Парень подошел первым, присел на корточки возле кровати. Направил фонарик прямо Эбену в глаза.

— Сэр, вы меня слышите? Если слышите — моргните.

Эбен моргнул. Это было единственное, что он еще мог делать.

— Хорошо. Вы можете говорить?

Эбен попытался. Открыл рот — но вместо слов вырвался только невнятный стон.

Парень выпрямился, повернулся к напарнице.

— Афазия. Возможно, инсульт. Нужно везти немедленно.

— Нет, — внезапно вмешалась женщина-фельдшер. — Погоди. Посмотри на него внимательнее.

Она наклонилась ближе, всмотрелась в лицо Эбена. И вдруг глаза ее расширились.

— Господи. Это же доктор Александер. Нейрохирург из клиники Линчбурга.

Парень резко обернулся.

— Что? Тот самый?

— Он самый.

Повисла тяжелая пауза. Эбен видел, как они переглянулись. Видел страх в их глазах. Если нейрохирург лежит вот так — значит, случилось что-то действительно серьезное. Что-то, с чем не справляются даже врачи.

Женщина первой взяла себя в руки.

— Измерь давление и пульс. Я готовлю носилки.

Они работали быстро, четко, профессионально. Манжета тонометра сдавила руку Эбена — он даже не почувствовал этого. Онемение распространялось все выше.

— Давление сто тридцать на восемьдесят, — доложил парень. — Пульс девяносто два. В пределах нормы.

— Зрачки?

— Реагируют. Но вяло.

Женщина кивнула, записала что-то в планшет.

— Везем в реанимацию. Код красный.

Код красный. Критическое состояние. Угроза жизни.

Эбена переложили на носилки. Движения фельдшеров были осторожными, но каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли. Он стиснул зубы, стараясь не кричать.

Холли схватила его за руку.

— Я еду с вами, — сказала она твердо. — Никуда его не отпущу.

Никто не стал спорить.

Спуск по лестнице показался вечностью. Носилки покачивались, каждая ступенька отдавалась ударом в основание черепа. Эбен закрыл глаза, пытаясь дышать ровно. Но дыхание срывалось — короткое, поверхностное, панически быстрое.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда они вынесли его из дома. Было начало ноября, температура около нуля. Но Эбен не чувствовал холода. Он вообще почти ничего не чувствовал — только боль.

В машине скорой помощи пахло антисептиком и резиной. Эбена пристегнули ремнями, воткнули иглу капельницы в вену на левой руке. Холодная жидкость потекла в кровь.

— Физраствор с анальгетиком, — объяснила женщина-фельдшер, видя вопрос в глазах Холли. — Чтобы облегчить боль.

Но боль не уходила. Она нарастала, становилась все более интенсивной, всепоглощающей. Эбен чувствовал, как его тело превращается в сплошной комок страдания.

Машина тронулась с места. Сирена завыла над головой — пронзительно, настойчиво. Водитель гнал на максимальной скорости, не останавливаясь на красный свет.

Холли сидела рядом, держа Эбена за руку. Ее пальцы были холодными, влажными от слез. Она смотрела на него не отрываясь, словно боялась, что если отведет взгляд — он исчезнет.

— Сколько ехать? — спросила она фельдшера.

— Минут десять. Может, восемь.

— Он продержится?

Женщина посмотрела на монитор, показывающий сердечный ритм Эбена.

— Продержится, — сказала она. Но голос ее звучал неуверенно.

Эбен попытался сжать пальцы Холли. Хотел дать ей знать, что он здесь, что он борется. Но пальцы не шевелились. Рука лежала безжизненно, как у трупа.

В голове мелькали обрывки мыслей. Несвязные, хаотичные.

Дети. Бонд в университете. Эрин в школе. Они еще не знают. Холли не успела им позвонить. Что они подумают, когда узнают? Испугаются. Приедут. Увидят отца в реанимации.

Пациенты. У него на завтра назначены две операции. Сложные. Опухоли мозга. Люди надеются на него. Ждут. А он не придет.

Жизнь. Пятьдесят четыре года. Много это или мало? Он столько еще хотел сделать. Увидеть, как дети получат дипломы. Как создадут свои семьи. Как родятся внуки.

Выйти на пенсию и наконец-то отдохнуть. Путешествовать с Холли. Купить дом у океана, о котором они мечтали двадцать лет.

Все эти планы. Все эти мечты. Они могут закончиться сегодня. Прямо сейчас. В машине скорой помощи, по дороге в больницу.

— Нет, — прохрипел Эбен. Или подумал. Он уже не различал.

Холли наклонилась ближе.

— Что? Что ты сказал?

Он посмотрел на нее. Попытался улыбнуться — получилась жалкая гримаса.

— Люб…лю…

Больше он ничего не успел сказать. Потому что в этот момент его тело выгнулось дугой.

Скорая помощь: когда коллеги смотрят с ужасом

Судороги начались внезапно.

Тело Эбена забилось в конвульсиях. Руки и ноги дергались беспорядочно, голова металась из стороны в сторону. Челюсти сжались так сильно, что заскрежетали зубы.

— Черт! — женщина-фельдшер рванулась к нему. — Большой эпилептический припадок!

Она схватила шприц, быстрым движением сняла колпачок с иглы.

— Держи его! — крикнула она парню, сидевшему за рулем.

Но Холли уже прижимала мужа к носилкам, пытаясь удержать. Слезы текли по ее лицам.

— Эбен! Эбен, остановись! Пожалуйста!

Игла вошла в вену. Препарат начал действовать почти мгновенно. Судороги постепенно стихли. Тело обмякло, расслабилось.

Но Эбен больше не дышал.

— Апноэ! — крикнула фельдшер. — Дыхание остановилось!

Она схватила мешок Амбу — ручной аппарат для искусственной вентиляции легких. Быстро надела маску на лицо Эбена, начала ритмично сжимать мешок.

Воздух поступал в легкие принудительно. Грудная клетка поднималась и опускалась в такт движениям.

Холли отшатнулась, прижав руки к губам. Глаза ее были огромными от ужаса.

— Он умирает? — прошептала она. — Скажите мне правду. Он умирает?

Женщина не ответила. Просто продолжала сжимать мешок. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три.

Монитор над головой пищал тревожно. Частота сердечных сокращений падала. Восемьдесят. Семьдесят. Шестьдесят.

— Быстрее! — крикнула фельдшер водителю. — Теряем его!

Машина рванула вперед еще быстрее. Эбена бросало из стороны в сторону, но он этого не чувствовал. Сознание его уходило все глубже в темноту.

Звуки становились приглушенными. Голоса фельдшеров превратились в неразборчивый гул. Вой сирены слился в один монотонный звук.

Эбен чувствовал, как его затягивает вниз. Словно он тонет в черной холодной воде. Он пытался грести, пытался подняться на поверхность — но течение было слишком сильным.

Последнее, что он успел подумать — это лицо Холли. Ее глаза, полные слез и мольбы.

А потом наступила тьма.

Последние минуты сознания

Больница встретила их ярким светом и запахом хлорки.

Двери реанимации распахнулись с шумом. Носилки с Эбеном вкатили внутрь, за ними бежала Холли. Но ее остановили на пороге.

— Миссис Александер, вы не можете войти, — медсестра преградила ей путь. — Это реанимация. Только медперсонал.

— Но это мой муж! — Холли пыталась протиснуться мимо. — Я должна быть с ним!

— Вы только помешаете врачам. Пожалуйста, подождите здесь.

Холли хотела спорить. Хотела оттолкнуть эту женщину, ворваться внутрь, быть рядом с Эбеном. Но двери уже закрылись. С характерным щелчком электронного замка.

Она осталась одна в пустом коридоре.

А внутри, за этими дверями, разворачивалась битва за жизнь ее мужа.

Эбена окружили врачи. Шесть человек в зеленых халатах склонились над ним. Кто-то резал одежду ножницами, освобождая доступ к телу. Кто-то устанавливал новые капельницы. Кто-то подключал датчики к груди.

— Дыхание самостоятельное отсутствует! — громко сказал кто-то. — Подключаем ИВЛ!

Трубку интубации ввели через рот, протолкнули в трахею. Подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Машина загудела, начала ритмично закачивать воздух.

— Давление падает! — крикнул кто-то еще. — Девяносто на шестьдесят!

— Адреналин! Быстро!

Новая инъекция. Сердце Эбена забилось чаще, давление немного поднялось.

— Нужна люмбальная пункция, — раздался спокойный голос. — Подозрение на менингит.

Эбена перевернули на бок. Врач в перчатках нащупал промежуток между поясничными позвонками. Длинная игла вошла в спину, прокалывая кожу, мышцы, связки.

Дошла до спинномозгового канала.

Врач медленно потянул поршень шприца. В прозрачную колбу начала набираться жидкость.

Но она была не прозрачной.

Она была мутной. Белой. Как молоко.

Врач замер, глядя на шприц. Потом поднял глаза на коллег.

— Черт, — выдохнул он. — Это менингит.

Повисла тяжелая тишина. Все понимали, что это значит.

— Бактериальный? — спросил кто-то.

— Судя по цвету — да. Нужен анализ, но времени ждать нет. Начинаем антибиотики широкого спектра. Немедленно.

В капельницу добавили новый препарат. Мощный антибиотик последнего поколения. Доза, способная убить любую бактерию.

Если, конечно, еще не слишком поздно.

Один из врачей выпрямился, снял перчатки. Подошел к двери, вышел в коридор. Холли вскочила с кресла, в котором сидела последние двадцать минут.

— Как он? — она вцепилась врачу в рукав. — Что с ним?

Врач посмотрел на нее усталыми глазами.

— Вы миссис Александер?

— Да. Скажите мне правду. Прошу вас.

Он вздохнул.

— У вашего мужа бактериальный менингит. Воспаление оболочек головного и спинного мозга. Очень тяжелая форма.

— Он… он выживет?

Врач помолчал. Слишком долго.

— Не знаю, — признался он наконец. — Честно — не знаю. Мы делаем все, что можем. Но инфекция очень агрессивная. Если это штамм E.coli… статистика не в нашу пользу.

Холли покачнулась. Врач подхватил ее под локоть, усадил обратно в кресло.

— Сейчас пришлют результаты анализа, — продолжал он. — Тогда будем знать точнее. Пока мы ввели антибиотики, подключили к аппарату ИВЛ. Его состояние стабильно. Критическое, но стабильное.

— Я могу его увидеть?

— Пока нет. Дайте нам еще час. Потом пустим на пару минут.

Холли кивнула. Слезы текли по ее лицу, но она даже не вытирала их.

Врач вернулся в реанимацию. А Холли осталась одна в коридоре. В тишине, нарушаемой только гудением ламп дневного света и далеким писком медицинского оборудования.

Она достала телефон. Смотрела на экран долго, не в силах нажать кнопку вызова.

Но звонить детям было необходимо. Они должны знать.

Холли набрала номер Бонда. Первый гудок. Второй. Третий.

— Мам? — сонный голос сына. — Ты чего так рано? Там же шесть утра.

Холли открыла рот. И не смогла произнести ни слова. Горло сжала спазм.

— Мам? — голос Бонда стал встревоженным. — Что случилось?

— Это… это папа, — выдавила наконец Холли. — Приезжай. Срочно. Он в больнице.

И больше она ничего не сказала. Просто повесила трубку и разрыдалась.

Диагноз, который звучит как приговор

Результаты анализа пришли через сорок минут.

Майкл Даффи, врач-реаниматолог и старый друг Эбена, лично принес распечатку. Он вошел в ординаторскую, где сидели остальные врачи, участвовавшие в реанимации.

Все повернулись к нему.

— Ну? — спросил кто-то. — Что там?

Даффи молча положил лист на стол. И каждый, кто прочитал результат, застывал с одинаковым выражением на лице. Шок. Ужас. Безнадежность.

— E.coli, — произнес наконец Даффи. — Грамотрицательная бактерия. Штамм K1.

Повисла тяжелая тишина.

— Господи, — выдохнул молодой интерн. — Это же…

— Смертный приговор, — закончил за него Даффи. — Да. Именно это.

E.coli K1 — один из самых агрессивных возбудителей бактериального менингита у взрослых. Эта бактерия обычно живет в кишечнике, не причиняя вреда. Но если она попадает в кровоток и добирается до мозга — начинается катастрофа.

Бактерия пожирает мозговую ткань. Разрушает нейроны быстрее, чем любая опухоль. Вызывает массивный отек, который сдавливает жизненно важные центры.

Смертность при таком менингите у взрослых превышает девяносто процентов. А среди тех, кто выживает, большинство остаются инвалидами. С необратимыми повреждениями мозга.

— Сколько у него шансов? — спросила медсестра Джейн Робертс.

Даффи потер лицо руками.

— Процентов десять. Может, пятнадцать. И это при самом оптимистичном раскладе.

— А если он выживет?

— Скорее всего, будет в вегетативном состоянии. Или с глубокой деменцией. Память, речь, личность — все может быть уничтожено.

Джейн закрыла лицо руками. Она знала Эбена больше десяти лет. Работала с ним в операционной. Он оперировал ее мужа, спас ему жизнь. А теперь сам умирал.

— Кто-то должен сказать жене, — произнес интерн.

Все посмотрели на Даффи. Он вздохнул, поднялся с кресла.

— Я скажу.

Холли все еще сидела в коридоре. Она не двигалась последний час. Просто смотрела в одну точку, обхватив себя руками.

Рядом с ней уже сидели двое. Бонд и Эрин приехали полчаса назад. Примчались на такси прямо из дома, не переодеваясь. Бонд в спортивных штанах и растянутой футболке. Эрин в пижаме, накинув сверху куртку.

Они сидели молча, прижавшись друг к другу. Бонд держал мать за руку. Эрин уткнулась лицом ему в плечо.

Когда Даффи вышел из реанимации, все трое вскочили одновременно.

— Майкл, — Холли шагнула к нему. — Ну?

Даффи посмотрел на нее. Потом на детей. Потом снова на нее.

— Давайте присядем, — сказал он тихо.

— Нет, — Холли покачала головой. — Скажи мне стоя. Прямо сейчас. Что с Эбеном?

Даффи сделал глубокий вдох.

— У него бактериальный менингит. Вызванный кишечной палочкой штамма K1. Это… это очень серьезно.

— Насколько серьезно?

— Смертность при таком менингите составляет около девяноста процентов. У Эбена есть шанс, но он очень маленький.

Холли качнулась. Бонд поддержал ее, обнял за плечи.

— Девяносто процентов, — повторила она механически. — То есть… то есть он умрет?

— Я не сказал этого. Мы делаем все возможное. Антибиотики, противоотечная терапия, ИВЛ. Но инфекция очень агрессивная. И она уже повредила мозг.

— Как сильно? — спросил Бонд. Голос его был хриплым.

Даффи колебался.

— Мы провели КТ. Кора головного мозга… она отключилась. Полностью. Там нет активности. Мозг работает только на уровне ствола — поддерживает дыхание, сердцебиение. Но высшие функции…

— Что это значит? — перебила его Эрин.

— Это значит, что даже если ваш отец выживет, он может никогда не прийти в сознание. Или прийти, но не быть собой. Память, речь, личность — все это может исчезнуть.

Холли медленно опустилась на кресло. Лицо ее стало восковым, безжизненным.

— Мой муж… — прошептала она. — Мой умный, сильный муж… превратится в овощ?

— Холли…

— Ответь! — она вскочила, схватила его за халат. — Ответь мне! Он будет овощем?!

Даффи посмотрел ей в глаза.

— Не знаю, — сказал он честно. — Никто не знает. Мозг — непредсказуемая вещь. Иногда случаются чудеса. Но чаще…

Он не договорил. Но все поняли.

Эрин разрыдалась. Бонд прижал сестру к себе, сам стараясь сдержать слезы.

А Холли просто стояла неподвижно. Смотрела в пустоту. Слезы текли по ее щекам, но она не замечала их.

— Можно его увидеть? — спросила она наконец тихим, ровным голосом.

— Да. Но ненадолго. Пять минут.

— Хорошо.

Они вошли в реанимацию втроем. Холли, Бонд и Эрин. Медленно, словно шли на казнь.

Эбен лежал на больничной койке под белой простыней. Трубка аппарата ИВЛ торчала изо рта. К груди были прикреплены датчики. Из обеих рук шли капельницы. Монитор над головой показывал сердечный ритм — ровную синусоиду с редкими всплесками.

Лицо его было бледным, почти серым. Глаза закрыты. Дыхание — механическое, навязанное аппаратом.

Холли подошла первой. Села на край кровати, взяла его руку. Она была холодной.

— Эбен, — прошептала она. — Это я. Я здесь.

Никакого ответа.

— Дети приехали. Бонд и Эрин. Мы все здесь. Мы ждем тебя.

Молчание.

Бонд подошел с другой стороны. Положил свою большую ладонь на плечо отца.

— Пап, — голос его дрожал. — Ты должен бороться. Слышишь? Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты справлялся со всем. И сейчас справишься.

Но Эбен не слышал. Его сознание было где-то далеко. В месте, куда не доходили голоса близких.

Эрин стояла в ногах кровати, рыдая в голос. Ее тело сотрясалось от спазмов плача.

— Папочка, — всхлипывала она. — Пожалуйста. Не уходи. Пожалуйста.

Пять минут пролетели как пять секунд.

Даффи появился в дверях.

— Простите. Вам нужно выйти.

Холли наклонилась, поцеловала Эбена в лоб.

— Я вернусь, — прошептала она. — Обещаю. Буду рядом. Всегда.

Они вышли из палаты. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

А Эбен остался один. Один с машинами, которые дышали за него. Один с болезнью, которая пожирала его мозг. Один на краю пропасти между жизнью и смертью.

И в этот момент что-то внутри него оборвалось.

Он провалился в темноту.

Глава 2: “Семья у постели молчания”

Жена держит холодную руку

На третью ночь Холли разрешили остаться в палате.

Даффи нарушил все правила, но ему было все равно. Он видел, что Холли на грани. Еще немного — и она сломается окончательно.

— Только до утра, — предупредил он. — И если начнутся осложнения — сразу выходите.

Холли кивнула. Она бы согласилась на любые условия, лишь бы побыть рядом с Эбеном.

В реанимации было холодно и тихо. Только писк мониторов да шипение аппарата ИВЛ нарушали тишину. Холли придвинула кресло к кровати, села, взяла руку мужа в свою.

Рука была холодной. Всегда холодной. Будто жизнь уже покинула это тело.

Холли гладила его пальцы, запястье, предплечье. Вспоминала, как эти руки обнимали ее. Как держали младенцев — сначала Бонда, потом Эрин. Как аккуратно застегивали пуговицы на школьной форме дочери. Как учили сына завязывать галстук.

Эти руки делали сложнейшие операции. Держали скальпель с такой точностью, что не дрогнет ни на миллиметр. Вырезали опухоли из мозга, спасая жизни.

А теперь они просто лежали. Безжизненные. Бесполезные.

— Помнишь нашу свадьбу? — прошептала Холли в темноту. — Ты был такой нервный. Трижды уронил кольцо, пока надевал мне на палец. Все гости смеялись. А ты краснел как помидор.

Монитор пищал ровно. Аппарат ИВЛ шипел методично.

— А помнишь, как родился Бонд? Ты упал в обморок прямо в родзале. Врачам пришлось отвлечься от меня, чтобы тебя в чувство привести. Я тогда так смеялась. Нейрохирург, который каждый день видит кровь — и падает в обморок при родах собственного сына.

Холли улыбнулась сквозь слезы.

— Ты был таким смешным. Таким милым. Таким… живым.

Голос ее сорвался. Она прижала его руку к своей щеке.

— Вернись, — взмолилась она. — Пожалуйста. Я не могу без тебя. Дети не могут. Нам нужен ты. Не эта… не эта кукла на кровати. Нам нужен настоящий Эбен. Тот, кто смеется над глупыми шутками. Кто готовит блины по воскресеньям. Кто засыпает на диване во время фильмов.

Она замолчала, прислушиваясь. Будто ждала, что он ответит.

Но был только писк монитора и шипение аппарата.

Холли положила голову на край кровати, не выпуская его руки. Закрыла глаза. Она не собиралась засыпать. Просто хотела побыть так — рядом с ним, в тишине, наедине.

Но усталость взяла свое. Через несколько минут она уснула. Крепко, тяжело, как человек, который не спал трое суток.

И во сне она видела Эбена. Здорового, улыбающегося. Он протягивал к ней руки, звал за собой. Куда-то вверх, к свету.

Но когда она пыталась дотянуться до него — он исчезал. Растворялся в воздухе, оставляя ее одну в темноте.

Холли проснулась от прикосновения к плечу.

Джейн Робертс стояла рядом, смотрела на нее с состраданием.

— Миссис Александер, уже утро. Вам нужно выйти. Будем делать процедуры.

Холли кивнула, поднялась с кресла. Спина ныла от неудобной позы, шея затекла. Она посмотрела на часы — половина седьмого. Она проспала четыре часа.

— Что-то изменилось? — спросила она, глядя на монитор.

Джейн помедлила с ответом.

— Активность мозга продолжает падать. Кора почти полностью отключена. Работает только ствол.

— Что это значит?

— Это значит, что даже базовые функции скоро начнут отказывать. Если в ближайшие сутки не будет улучшения…

Она не договорила. Но Холли все поняла.

— Сколько у него времени?

— Доктор Даффи скажет точнее. Но… думаю, дня два. Может, три. Если организм не начнет бороться с инфекцией — мозг умрет окончательно.

Холли почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть.

— Два дня, — повторила она механически. — У меня есть два дня, чтобы попрощаться с мужем.

Джейн обняла ее за плечи.

— Не теряйте надежду. Чудеса случаются.

Но в ее голосе не было веры. Только жалость.

Дети, которые не понимают

Холли вышла из реанимации и сразу увидела их.

Бонд и Эрин сидели на тех же креслах, где сидели вчера. И позавчера. Бонд листал какой-то журнал, не читая. Эрин уткнулась в телефон, но экран был черным — она просто держала его в руках, глядя в пустоту.

Оба подняли головы, когда Холли подошла. И по ее лицу сразу все поняли.

— Мам, — Бонд поднялся. — Что они сказали?

Холли села между детьми, обняла обоих.

— Доктора говорят… — голос ее дрожал. — Говорят, что у папы осталось мало времени. Если не станет лучше — он умрет через пару дней.

Эрин всхлипнула, уткнулась матери в плечо.

— Нет, — прошептала она. — Нет, это неправда. Папа не может умереть. Он же сильный. Он всех спасает. Он…

— Я знаю, милая, — Холли гладила дочь по волосам. — Я знаю.

Бонд сидел неподвижно. Челюсти его были сжаты, руки сцеплены в кулаки. Он смотрел в пол, и Холли видела, как дрожат его плечи.

— Бонд, — она положила руку ему на колено. — Сынок, все в порядке. Можешь плакать.

— Нет, — он покачал головой. — Я должен быть сильным. Папа бы так хотел.

— Папа бы хотел, чтобы ты был честным со своими чувствами.

Бонд поднял на нее глаза — и Холли увидела в них слезы. Он больше не мог сдерживаться. Рухнул матери на колени, зарыдал, как маленький мальчик.

Холли обнимала обоих детей, качала, шептала бессмысленные утешения. Но сама понимала — утешить их невозможно. Потому что они теряют отца. А она — мужа.

И ничто не может облегчить эту боль.

Они сидели так, обнявшись, минут двадцать. Пока слезы не высохли, пока голоса не осипли от рыданий.

— Мы должны попрощаться, — сказал наконец Бонд. — Пока он еще здесь. Пока можем.

Холли кивнула.

— Даффи разрешит нам зайти. Все вместе.

Они поднялись, вошли в реанимацию. Даффи действительно не возражал. Просто кивнул и отвел их к кровати Эбена.

Бонд подошел первым. Встал у изголовья, положил руку на плечо отца.

— Пап, — голос его был хриплым. — Я хочу, чтобы ты знал… ты лучший отец на свете. Самый лучший. Ты всегда был рядом, когда я в тебе нуждался. Учил меня всему. Верил в меня, даже когда я сам в себя не верил.

Он замолчал, сглатывая комок в горле.

— Я хотел бы стать таким, как ты. Сильным. Добрым. Умным. Но даже если у меня не получится — я буду пытаться. Обещаю. Буду пытаться каждый день.

Эрин подошла с другой стороны. Села на край кровати, взяла руку отца в обе свои.

— Папочка, — прошептала она. — Ты помнишь, как я была маленькой? Ты носил меня на плечах, и я чувствовала себя самой высокой девочкой в мире. Ты читал мне сказки на ночь, даже когда приходил с работы уставший. Ты учил меня кататься на велосипеде, и когда я упала и разбила коленку — ты плакал больше меня.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Ты всегда защищал меня. От всего. И я так хотела, чтобы ты проводил меня к алтарю, когда я выйду замуж. Чтобы познакомился с моими детьми. Чтобы был рядом всегда.

Голос ее сорвался.

— Но если ты должен уйти… если тебе нужно идти… я не буду держать. Я отпущу. Потому что люблю тебя. И хочу, чтобы тебе не было больно.

Холли стояла в ногах кровати, глядя на эту картину. Ее дети прощались с отцом. Говорили ему слова, которые никогда не должны были произнести в таком возрасте.

Бонду двадцать. Эрин семнадцать. Они еще так молоды. Им нужен отец. Им нужна его поддержка, его советы, его любовь.

Но жизнь несправедлива. Она забирает людей без предупреждения. Без объяснений. Без права на апелляцию.

— Эбен, — заговорила наконец Холли. — Если ты меня слышишь… знай, что мы тебя любим. Все трое. Больше жизни. И что бы ни случилось — мы будем помнить тебя. Каждый день. Каждую минуту.

Она подошла ближе, наклонилась, поцеловала его в лоб.

— Спасибо тебе за эти двадцать лет. За нашу семью. За любовь. За все. Ты дал мне больше, чем я могла мечтать.

Монитор над головой продолжал пищать. Ровно, размеренно. Аппарат ИВЛ продолжал дышать за Эбена.

Но сам он не отвечал. Не шевелился. Даже веки не дрогнули.

Потому что его там больше не было. Тело лежало на кровати, поддерживаемое машинами. Но сознание, душа, личность — все это было где-то далеко.

В месте, откуда обычно не возвращаются.

Врачи шепчутся за дверью

Даффи собрал консилиум на четвертый день.

Шесть врачей собрались в ординаторской — реаниматологи, неврологи, инфекционисты. Перед ними лежали снимки КТ, результаты анализов, графики жизненных показателей.

Картина была однозначной.

— Активность коры головного мозга отсутствует полностью, — доктор Лора Паттерсон, невролог, показывала на снимки. — Видите эти темные участки? Это некроз. Мертвая ткань. Бактерии пожрали значительную часть коры.

— Есть шанс на восстановление? — спросил молодой интерн.

Лора покачала головой.

— При таких повреждениях? Нет. Даже если инфекция отступит — повреждения необратимы. Кора не регенерирует.

— То есть, если он выживет, будет в вегетативном состоянии?

— Скорее всего. В лучшем случае — минимальное сознание. Но способность говорить, думать, узнавать близких — все это потеряно навсегда.

Даффи потер лицо руками. Он не спал двое суток. Постоянно бегал между Эбеном и другими пациентами. Пытался найти хоть что-то, что могло бы помочь.

Но чудес не происходило.

— Может, попробовать экспериментальные препараты? — предложил кто-то. — Я читал о новом антибиотике из Германии…

— Слишком поздно, — отрезала Лора. — Даже если препарат убьет все бактерии — мозг уже разрушен. Поезд ушел.

Повисла тяжелая тишина.

— Кто-то должен поговорить с семьей, — сказал наконец инфекционист, доктор Ричард Холмс. — Они должны знать правду. Должны принять решение.

— Какое решение? — спросил интерн.

— Об отключении аппарата ИВЛ. Если семья даст согласие — мы прекратим поддерживающую терапию. Смерть наступит через несколько минут. Без боли, без страданий.

Интерн побледнел.

— Вы предлагаете убить пациента?

— Я предлагаю прекратить бессмысленные мучения, — Холмс посмотрел на него холодно. — Эбен Александер мертв. Его мозг мертв. Мы просто поддерживаем оболочку. Это не жизнь. Это пытка — для него и для семьи.

— Но ведь сердце бьется! Легкие работают!

— Благодаря аппаратам. Отключи их — и все остановится через минуты.

Даффи поднялся с кресла.

— Я поговорю с Холли, — сказал он устало. — Сегодня. Она должна знать.

— Ты уверен? — спросила Лора. — Может, подождем еще день?

— Зачем? Чтобы она надеялась еще сутки, а потом услышала то же самое? Нет. Лучше сразу. Честно.

Он вышел из ординаторской, медленно пошел по коридору к реанимации. Ноги были тяжелыми, как чугунные. Каждый шаг давался с усилием.

Холли сидела на своем месте. Бонд и Эрин уже уехали в отель — Холли заставила их поспать нормально хотя бы раз за эти дни. Она осталась одна, с пустым взглядом и опущенными плечами.

Даффи сел рядом.

— Холли, нам нужно поговорить.

Она посмотрела на него. И по его лицу сразу поняла.

— Это конец, да? — спросила она тихо.

Даффи кивнул.

— Мы сделали все, что могли. Но инфекция разрушила мозг Эбена. Кора полностью мертва. Даже если мы победим бактерии — он никогда не вернется. Не тем человеком, каким был.

— Овощ, — Холли произнесла слово, которого все избегали.

— Да. В лучшем случае — вегетативное состояние. В худшем — смерть мозга с сохранением дыхания и сердцебиения.

Холли кивнула. Слезы текли по ее щекам, но она не вытирала их.

— Что вы предлагаете?

Даффи сделал глубокий вдох.

— Мы можем продолжать поддерживающую терапию. Неделями, месяцами. Пока тело не откажет окончательно. Или…

— Или?

— Или вы можете дать согласие на отключение аппаратов. Эбен уйдет быстро, без боли. Просто… заснет и не проснется.

Холли закрыла лицо руками.

— Вы просите меня убить моего мужа.

— Нет, — Даффи положил руку ей на плечо. — Я прошу тебя отпустить его. Эбен уже ушел, Холли. Три дня назад. То, что лежит в реанимации — это оболочка. Пустая. Его там нет.

— Откуда ты знаешь?! — она подняла на него заплаканное лицо. — Может, он слышит нас! Может, борется! Пытается вернуться!

— С мертвой корой мозга это невозможно. Холли, я понимаю, как тебе тяжело. Но ты должна подумать о детях. О себе. Вы не можете жить в этом кошмаре вечно.

Холли встала, отошла к окну. Смотрела на город внизу — машины, люди, обычная жизнь. Мир продолжал вращаться, не замечая ее боли.

— Мне нужно время, — сказала она наконец. — Не могу решить прямо сейчас.

— Конечно. Подумай. Поговори с детьми. Решение должно быть общим.

Даффи ушел, оставив ее одну.

Холли стояла у окна еще час. Не двигалась, не плакала. Просто стояла и смотрела в пустоту.

А в голове крутилась одна мысль: “Я должна убить своего мужа. Человека, которого люблю больше жизни. Я должна дать согласие на его смерть.”

И эта мысль разрывала ее изнутри.

Шансы падают с каждым часом

Ночью состояние Эбена ухудшилось.

Холли сидела в палате, когда монитор вдруг издал пронзительный писк. Сердечный ритм на экране сорвался с ровной линии, превратился в хаотичные всплески.

— Фибрилляция! — закричала Джейн, вбегая в палату. — Дефибриллятор! Быстро!

Холли отшатнулась в угол, прижав руки к губам. Еще двое медиков ворвались следом, один тащил тележку с дефибриллятором.

— Зарядка двести джоулей!

— Заряжено!

— Отойти от пациента!

Разряд. Тело Эбена выгнулось дугой, упало обратно на кровать. Монитор продолжал пищать.

— Еще раз! Триста джоулей!

— Заряжено!

— Отойти!

Второй разряд. И на этот раз ритм восстановился. Хаотичные всплески снова превратились в ровную синусоиду.

Врачи выдохнули с облегчением.

— Синусовый ритм восстановлен, — доложила Джейн. — Давление стабилизируется.

Холли подошла ближе на дрожащих ногах.

— Что это было?

— Сердечная аритмия. Частое осложнение при тяжелых инфекциях. Организм не справляется с нагрузкой.

— Это повторится?

Джейн помедлила с ответом.

— Возможно. Мы добавим антиаритмические препараты. Но гарантий нет.

Холли опустилась на кресло. Руки тряслись так сильно, что она не могла их остановить.

Это была еще одна капля. Еще один сигнал. Тело Эбена сдавалось. Постепенно, системно. Сначала мозг. Теперь сердце. Что следующее? Почки? Печень?

Сколько еще времени, прежде чем организм откажет полностью?

Даффи пришел через полчаса. Проверил показатели, записал что-то в карту. Посмотрел на Холли.

— Я звонил Бонду. Сказал, что было обострение. Они приедут утром.

Холли кивнула.

— Майкл, — она подняла на него глаза. — Скажи честно. Сколько у него?

Даффи присел на край кровати.

— Если будут еще такие приступы… часов двенадцать. Может, сутки. Сердце долго не выдержит.

— А если не будет приступов?

— Тогда дня три. Максимум четыре. Но качество этих дней… Холли, он не почувствует ничего. Не услышит, не увидит. Это будут дни только для вас.

— Тогда они важны, — Холли взяла руку Эбена. — Каждая минута важна.

Даффи кивнул. Он понимал ее. Сам бы не смог отпустить близкого человека так быстро.

— Хорошо. Мы будем бороться до конца. Обещаю.

Он ушел, оставив Холли наедине с мужем.

Она гладила его руку, шептала что-то тихо. Молитвы, может быть. Или просто слова любви.

А за окном рассветало. Пятый день кошмара подходил к концу.

И никто не знал, сколько еще дней осталось.

Разговор о том, чего не хочется слышать

Утром пятого дня Холли собрала семейный совет.

Бонд и Эрин приехали к десяти часам. Холли попросила Даффи тоже присутствовать — как врача и как друга.

Они сидели в небольшой переговорной комнате рядом с реанимацией. Холодное помещение с голыми стенами и жесткими стульями. Место, где обычно сообщают плохие новости.

Холли смотрела на своих детей. Бонд сидел прямо, сцепив руки на коленях. Пытался выглядеть сильным, но губы его дрожали. Эрин прижималась к брату, глаза красные от слез.

— Доктор Даффи говорит, что папе осталось мало времени, — начала Холли тихо. — Может, день. Может, меньше. Его мозг мертв. Тело умирает. И мы должны принять решение.

— Какое решение? — спросил Бонд хрипло.

— Мы можем позволить ему уйти естественным путем. Это займет день-два. Будет тяжело. Возможно, больно — мы не знаем. Или…

Она замолчала, не в силах продолжить.

Даффи договорил за нее:

— Или вы можете дать согласие на отключение поддерживающих систем. Тогда Эбен уйдет быстро. За несколько минут. Без страданий.

Повисла тяжелая тишина.

— Вы просите нас убить папу, — прошептала Эрин.

— Нет, милая, — Холли взяла дочь за руку. — Папа уже умер. Четыре дня назад. То, что лежит в реанимации — это только его тело. Его нет там.

— Откуда ты знаешь?! — Эрин вырвала руку. — Может, он там! Может, слышит нас! И ждет, что мы поможем!

— Эрин…

— Нет! Я не дам убить папу! Не дам!

Она вскочила, выбежала из комнаты. Хлопнула дверь так, что стены задрожали.

Бонд сидел неподвижно. Смотрел в пол.

— Бонд? — Холли положила руку ему на плечо. — Скажи что-нибудь.

— Я не знаю, мам, — голос его был глухим. — Не знаю, что правильно. Это же папа. Он всегда был таким сильным. Может, он и сейчас борется? Пытается вернуться?

Даффи наклонился вперед.

— Бонд, посмотри на меня.

Парень поднял глаза.

— Я знал твоего отца пятнадцать лет. Мы были друзьями. Я уважал его больше, чем кого-либо. И именно поэтому я говорю — его там нет. Кора мозга мертва. Там, где живет личность, память, сознание — все мертво. То, что осталось — это рефлексы ствола мозга. Они поддерживают дыхание и сердцебиение. Но это не Эбен.

— А если вы ошибаетесь? — Бонд смотрел на него с мольбой. — Вдруг он проснется? Вдруг завтра откроет глаза?

— Этого не произойдет. Бонд, я врач. Я видел сотни таких случаев. Повреждения такого масштаба необратимы. Чудес не бывает.

Бонд закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

— Я не могу, — прошептал он сквозь слезы. — Не могу дать согласие на смерть отца. Не могу.

Холли обняла сына, прижала к себе.

— Тогда я решу, — сказала она тихо. — Я жена. Я приму это решение. Одна.

Бонд поднял на нее залитое слезами лицо.

— Мам…

— Иди к сестре. Успокой ее. Я скоро приду.

Бонд колебался, но потом кивнул. Поднялся, вышел из комнаты.

Холли осталась наедине с Даффи.

— Я отпущу его, — сказала она, глядя в окно. — Завтра. Дай мне еще один день. Один последний день с ним. А завтра утром… отключите аппараты.

Даффи кивнул.

— Хорошо. У вас есть время. Попрощайтесь.

Холли вышла из переговорной, медленно пошла к реанимации. Шаги ее были тяжелыми, будто она несла на плечах весь мир.

Завтра она станет вдовой. Завтра ее дети останутся без отца.

Завтра их жизнь изменится навсегда.

Но сегодня он еще здесь. Сегодня она может держать его за руку, говорить с ним, быть рядом.

И она не упустит ни минуты.

Последние часы вместе

Холли провела остаток дня в палате, не выходя ни на минуту.

Она сидела рядом с Эбеном, держала его руку, говорила обо всем и ни о чем. Вспоминала их первую встречу, первое свидание, первый поцелуй. Рассказывала о детях — какими они выросли, какими гордыми он мог бы быть.

— Бонд хочет заниматься бизнесом, — говорила она тихо. — Открыть свою компанию. Он такой целеустремленный, прямо как ты. А Эрин мечтает о ветеринарной клинике. Она так любит животных. Помнишь, как мы нашли того бездомного щенка? Ты запретил его оставлять, а через неделю сам спал с ним в обнимку.

Холли улыбнулась сквозь слезы.

— Ты всегда притворялся строгим. Но на самом деле был мягким внутри. Добрым. Самым добрым человеком на свете.

Аппарат ИВЛ продолжал размеренно дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Знаешь, я думала… когда мы постареем, мы купим тот дом у океана. Будем встречать рассветы на веранде. Пить кофе и молчать. Просто быть вместе. Мне не нужны были слова. Мне нужен был ты. Рядом.

Она замолчала, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось ровно, спокойно. Будто не понимало, что завтра она потеряет самого важного человека в своей жизни.

— Эбен, если ты меня слышишь… — голос ее дрожал. — Если хоть какая-то часть тебя еще здесь… знай, что я не виню тебя. За то, что уходишь. За то, что оставляешь нас. Я понимаю. Ты устал. Ты боролся. И теперь имеешь право отдохнуть.

Слезы потекли снова. Холли положила голову на край кровати, прижалась щекой к его руке.

— Но мне будет так тебя не хватать. Каждый день. Каждую минуту. Я не знаю, как жить без тебя. Не знаю, как просыпаться одна. Как засыпать одна. Как принимать решения без твоих советов.

Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом.

— Но я попытаюсь. Обещаю. Буду сильной. Ради детей. Ради твоей памяти. Буду жить так, чтобы ты гордился мной. Где бы ты ни был.

Монитор над головой продолжал показывать сердечный ритм — ровный, стабильный. Будто Эбен спал. Просто спал и вот-вот проснется.

Но Холли знала — он не проснется. Никогда.

К вечеру в палату пришли Бонд и Эрин.

Эрин плакала еще в коридоре. Бонд держал ее за руку, сам с трудом сдерживая слезы. Они вошли тихо, остановились у порога.

— Мам, — Бонд посмотрел на мать. — Мы хотим… можно мы побудем с ним?

Холли кивнула, поднялась с кресла.

— Конечно. Я выйду.

— Нет, — Эрин шагнула вперед. — Останься. Пожалуйста. Мы должны быть все вместе.

Холли села обратно. Бонд с Эрин подошли к кровати, встали по обе стороны от отца.

Несколько минут они стояли молча. Просто смотрели на него, пытаясь запомнить каждую черту лица.

— Пап, — заговорил наконец Бонд. — Я знаю, ты не слышишь. Но мне нужно это сказать.

Он сглотнул комок в горле.

— Спасибо тебе. За все. За то, что учил меня быть мужчиной. За то, что показывал, как любить семью. За то, что верил в меня, даже когда я косячил. Ты был лучшим отцом. И я буду стараться быть таким же. Когда-нибудь. Для своих детей.

Голос его сорвался. Он замолчал, сжимая плечо отца.

Эрин взяла руку Эбена в свои маленькие ладони.

— Папочка, — прошептала она. — Я так тебя люблю. Больше всего на свете. Ты был моим героем. Моим защитником. И я всегда буду помнить тебя таким — сильным, добрым, любящим.

Она наклонилась, поцеловала его в лоб.

— Прости меня за то, что я кричала утром. Я не хотела. Просто… мне так страшно. Страшно жить без тебя. Но мама права. Если тебе больно, если ты устал — иди. Иди, папа. Мы справимся. Как-нибудь справимся.

Она уткнулась лицом в его грудь и зарыдала.

Холли подошла, обняла обоих детей. Они стояли втроем, прижавшись друг к другу и к Эбену. Семья. Последний раз все вместе.

— Я люблю вас, — прошептала Холли. — Всех троих. Мы пройдем через это. Обещаю.

Они простояли так долго. Пока слезы не высохли. Пока не стемнело за окном. Пока медсестра не пришла сказать, что им нужно выйти.

— Еще пять минут, — попросила Холли.

Медсестра кивнула и тихо вышла.

Холли посмотрела на часы. Половина девятого вечера. Через двенадцать часов придет Даффи. И отключит аппараты.

Двенадцать часов. Семьсот двадцать минут. Сорок три тысячи двести секунд.

Это все, что у них осталось.

Ночь прощаний

Холли отправила детей в отель около десяти вечера.

Они не хотели уходить, но она настояла. Им нужно было выспаться. Набраться сил. Завтрашний день будет самым тяжелым в их жизни.

Сама она осталась в палате. Даффи разрешил ей провести последнюю ночь рядом с мужем.

Холли сидела в кресле, держа Эбена за руку. За окном светил полумесяц, бросая слабые лучи на белые стены палаты. Было тихо. Только монотонное пиканье монитора и шипение аппарата ИВЛ нарушали тишину.

— Помнишь наше первое путешествие? — заговорила Холли в темноту. — Мы поехали в Калифорнию. Ты хотел показать мне океан. Мы снял крошечную комнатушку в мотеле, ели дешевую пиццу, гуляли по пляжу босиком.

Она улыбнулась.

— Ты сказал тогда, что когда-нибудь купишь мне большой дом у самой воды. С террасой, выходящей на океан. Я смеялась. Говорила, что ты мечтатель. А ты серьезно ответил: “Я нейрохирург. Я добьюсь всего, что захочу.”

Холли замолчала, глядя на его неподвижное лицо.

— И ты добился. Построил карьеру. Стал лучшим в своем деле. Купил нам прекрасный дом. Дал детям все, что они хотели. Ты выполнил все свои обещания. Кроме одного.

Голос ее дрогнул.

— Ты обещал, что мы постареем вместе. Что будем сидеть на веранде, держась за руки, и смотреть на закаты. Ты обещал быть рядом. Всегда.

Она вытерла слезы.

— Но я не злюсь. Честно. Потому что ты дал мне двадцать лучших лет моей жизни. Ты сделал меня счастливой. Дал мне двоих прекрасных детей. Научил любить по-настоящему. И этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Холли встала, наклонилась, поцеловала Эбена в губы. Они были холодными, безжизненными. Но она все равно поцеловала — долго, нежно, прощально.

— Спокойной ночи, любимый, — прошептала она. — Последней ночи.

Она легла на раскладушку рядом с кроватью. Не выпуская его руки. И постепенно провалилась в беспокойный сон.

Ей снился Эбен. Здоровый, улыбающийся. Он стоял в ярком свете, протягивал к ней руки.

— Я должен идти, — говорил он.

— Не уходи, — просила она. — Останься.

— Не могу. Но я буду ждать тебя. На той стороне. И когда-нибудь мы снова встретимся.

— Когда?

— Когда придет время. А пока — живи. Живи полной жизнью. За нас обоих.

Он улыбнулся — и начал растворяться в свете.

— Эбен! — закричала Холли. — Вернись!

Но он уже исчез.

Холли проснулась от прикосновения к плечу.

Медсестра Джейн стояла рядом, смотрела на нее с состраданием.

— Миссис Александер, уже утро. Доктор Даффи ждет вас в ординаторской.

Холли резко села. Посмотрела на часы — восемь утра. Она проспала почти десять часов.

— Который час сказали прийти детям?

— Девять. У вас есть время собраться.

Холли кивнула, поднялась с раскладушки. Подошла к Эбену, посмотрела на его лицо. Оно было таким спокойным. Будто он просто спал.

— Сегодня, — прошептала она. — Сегодня я отпущу тебя.

Она поцеловала его в лоб и вышла из палаты.

В ординаторской ее ждал Даффи вместе с еще двумя врачами — Лорой Паттерсон и Ричардом Холмсом.

— Холли, — Даффи встал ей навстречу. — Ты уверена в своем решении?

Она кивнула.

— Да. Уверена.

— Мы можем подождать еще. День, два. Если тебе нужно больше времени.

— Нет, — Холли покачала головой. — Чем дольше я жду, тем тяжелее будет. Давайте сделаем это сегодня. Сейчас.

Даффи кивнул, достал папку с документами.

— Тебе нужно подписать согласие на прекращение поддерживающей терапии. Это официальная процедура. После подписания мы отключим аппарат ИВЛ и введем седативные препараты. Эбен не почувствует боли. Просто… заснет.

Холли взяла ручку дрожащей рукой. Посмотрела на документ. Строчки расплывались перед глазами.

Согласие на отключение систем жизнеобеспечения.

Пациент: Эбен Александер III.

Дата: 10 ноября 2008 года.

Она поставила подпись. Быстро, не раздумывая. Потому что если бы задумалась — не смогла бы.

— Когда? — спросила она, возвращая документ Даффи.

— Через час. В десять утра. Чтобы ты и дети успели попрощаться.

Холли кивнула и вышла.

В коридоре уже сидели Бонд и Эрин. Оба бледные, с красными глазами. Они встали, увидев мать.

— Мам, — Бонд шагнул к ней. — Ты точно хочешь это сделать?

— Да, — Холли обняла обоих детей. — Это правильно. Папа бы не хотел так существовать. Он бы хотел уйти с достоинством.

— Когда? — прошептала Эрин.

— Через час. У нас есть время попрощаться. В последний раз.

Они втроем вошли в реанимацию.

Эбен лежал на том же месте. Ничего не изменилось с вечера. Аппарат дышал за него, монитор показывал стабильный ритм.

Но через час этот ритм остановится. Навсегда.

Холли подошла первой, взяла мужа за руку.

— Эбен, это Холли. Твоя жена. Я пришла попрощаться.

Голос ее был на удивление ровным. Словно она уже выплакала все слезы за эти дни.

— Я люблю тебя. Больше, чем могу выразить словами. Ты был смыслом моей жизни. Моей опорой. Моим всем. И даже когда тебя не станет — ты останешься в моем сердце. Навсегда.

Она наклонилась, прижалась щекой к его щеке.

— Спасибо тебе. За каждый день. За каждую минуту. За нашу любовь.

Бонд подошел следом. Положил руку на плечо отца.

— Пап, я не умею говорить красиво. Но ты должен знать — ты мой герой. Всегда был и всегда останешься. Я буду гордиться тем, что я твой сын. Всю свою жизнь.

Он замолчал, сжимая челюсти, чтобы не расплакаться.

Эрин была последней. Она села на край кровати, взяла руку отца в обе свои.

— Папочка, — голос ее дрожал. — Мне так страшно отпускать тебя. Но мама говорит, что это правильно. Что ты устал. И я… я отпускаю. Лети, папа. Лети туда, где тебе не будет больно.

Она поцеловала его руку.

— Я буду скучать. Каждый день. Но постараюсь быть сильной. Ради тебя.

Они сидели втроем, держась за руки. За руки друг друга и за руку Эбена. Семья. В последний раз полная.

В дверь постучали. Вошел Даффи с двумя медсестрами.

— Холли, — он посмотрел на часы. — Пора.

Холли кивнула. Поднялась, повернулась к детям.

— Выйдите. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы это видели.

— Но мам…

— Выйдите! — ее голос сорвался. — Прошу вас.

Бонд и Эрин переглянулись. Потом медленно встали и вышли из палаты.

Холли осталась одна с врачами. И с Эбеном.

— Ты хочешь остаться? — спросил Даффи тихо.

— Да. Я должна быть с ним до конца.

Даффи кивнул. Подошел к аппарату ИВЛ, положил руку на переключатель.

— Сначала мы введем морфин. Чтобы он точно ничего не почувствовал. Потом отключим аппарат. Дыхание остановится в течение нескольких минут. Сердце — еще через несколько минут. Все пройдет спокойно.

Холли сжала руку Эбена так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Делайте.

Медсестра ввела морфин в капельницу. Прозрачная жидкость потекла по трубке, вошла в вену Эбена.

Даффи подождал минуту. Потом нажал кнопку на аппарате ИВЛ.

Машина затихла. Перестала дышать.

Грудь Эбена поднялась последний раз — и больше не опустилась.

Холли смотрела на монитор. Сердечный ритм продолжал пульсировать. Пока. Но уже медленнее.

Восемьдесят ударов в минуту. Семьдесят. Шестьдесят.

— Прощай, любимый, — прошептала Холли. — Прощай.

Пятьдесят. Сорок. Тридцать.

Линия на мониторе начала выравниваться.

Двадцать. Десять.

И вдруг — ровная линия. Сплошной писк.

Сердце Эбена Александера остановилось.

10 ноября 2008 года, 10:14 утра.

Даффи подошел, проверил пульс. Посветил фонариком в глаза. Приложил стетоскоп к груди.

— Смерть констатирована, — сказал он тихо. — 10:14.

Медсестры начали отключать датчики, вынимать капельницы.

А Холли все сидела, держа холодную руку мужа. Смотрела на его неподвижное лицо. И не могла поверить, что это конец.

Что человек, которого она любила больше жизни, ушел. Навсегда.

Мир без него

Холли не помнила, как вышла из реанимации.

Помнила только, что Бонд и Эрин бросились к ней, обняли. Что все трое плакали, стоя в коридоре больницы. Что люди проходили мимо, отводя глаза.

Помнила, как Даффи протянул ей какие-то бумаги. Свидетельство о смерти, наверное. Она подписала, не глядя.

Помнила, как они сели в машину — Бонд за рулем, она с Эрин на заднем сиденье. Ехали молча. В доме, который теперь казался пустым и чужим.

Холли вошла внутрь и остановилась в прихожей. Все было на своих местах. Куртка Эбена на вешалке. Его ботинки у двери. Газета, которую он читал в то утро — неделю назад, в другой жизни.

Но его самого больше не было. Никогда не будет.

— Мам, — Эрин взяла ее за руку. — Пойдем, ляг. Тебе нужно отдохнуть.

Холли покачала головой.

— Не могу. Нужно позвонить… людям. Сообщить. Организовать похороны. Столько дел…

— Мы сделаем, — Бонд обнял мать за плечи. — Ты ничего не должна делать сейчас. Просто отдыхай.

Но Холли не могла отдыхать. Села на диван в гостиной, смотрела в окно. За стеклом был обычный день. Солнце светило, люди шли по своим делам, машины ехали по дороге.

Мир продолжал вращаться. Будто ничего не случилось. Будто Эбен Александер не умер час назад.

Как это возможно? Как мир может быть прежним, когда ее мир рухнул?

Телефон зазвонил. Бонд ответил, говорил с кем-то тихо. Потом подошел к матери.

— Это был доктор Уэйд. Он хочет прийти. Выразить соболезнования.

— Скажи ему… скажи, что я не готова никого видеть.

— Он понимает. Сказал, что придет на похороны.

Похороны. Холли даже не думала об этом. Нужно выбрать гроб. Место на кладбище. Заказать отпевание. Пригласить людей.

Столько дел. И все они давили на нее, придавливали к земле.

— Бонд, — она посмотрела на сына. — Помоги мне. Я не справлюсь одна.

— Мы справимся вместе, — он сел рядом, обнял ее. — Втроем. Как семья.

Эрин присоединилась к ним. Они сидели втроем на диване, прижавшись друг к другу. Плакали молча.

А в доме было тихо. Слишком тихо. Потому что больше не было того, кто наполнял его жизнью.

Эбена больше не было.

И Холли не знала, как жить дальше в мире, где его нет.

Но что происходило с самим Эбеном в эти семь дней? Куда ушло его сознание, когда тело умирало? В следующих главах вы узнаете историю, которая перевернула представление о жизни и смерти. Историю о том, что находится за гранью…

Глава 3: “Провал в темноту”

Слизь, грязь и невыносимый запах

Запах ударил первым.

Эбен никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Это было не просто зловоние. Это была концентрированная мерзость, впитавшаяся в саму суть этого места.

Гниль. Разложение. Испражнения. Кровь. Все самое отвратительное, что может породить разум — смешанное воедино.

Эбен попытался зажать нос, но понял, что носа у него нет. Как и рук. Но запах все равно проникал внутрь, заполнял все его существо.

Его вырвало. Или то, что было эквивалентом рвоты в этом месте. Спазм прошел через его сознание, вывернул наизнанку.

— Боже, — простонал он. — Где я? Что это за место?

Темнота начала меняться. Эбен различил что-то впереди — тусклое, едва заметное свечение. Не свет. Скорее его противоположность. Антисвет. Тусклое мерцание, которое делало тьму еще более жуткой.

И в этом мерцании он увидел место, где находился.

Это было что-то вроде долины. Или рва. Эбен стоял по щиколотку — нет, по то, что заменяло щиколотки — в грязи. Липкой, склизкой, теплой грязи. Она хлюпала под ним, засасывала, не давая двигаться.

Стены вокруг поднимались вверх — крутые, покрытые той же слизью. Корни каких-то растений свисали сверху, но они были мертвыми, почерневшими.

Небо над головой… его не было. Была только бесконечная чернота, давящая сверху.

— Это ад, — прошептал Эбен. — Я в аду.

Но это не был ад из религиозных книг. Не было огня, серы, демонов с вилами. Было хуже. Было это место — мертвое, холодное, безнадежное.

Эбен попытался вылезти. Сделал шаг вперед — нога увязла глубже. Попытался схватиться за корни на стене — они рассыпались под пальцами, которых у него не было.

— Помогите! — закричал он. — Кто-нибудь! Помогите мне!

Эхо его крика вернулось искаженным, издевательским. Помогите… гите… гите…

И тут он услышал звуки.

Существа в тени

Сначала это был шорох.

Тихий, едва различимый. Будто кто-то скребется где-то рядом. Эбен замер, прислушиваясь.

Шорох стал громче. Приближался. С разных сторон одновременно.

— Кто здесь? — позвал Эбен. — Покажитесь!

Из тьмы выползло нечто.

Эбен не мог понять, что это. Существо было размером с крупную собаку, но походило на гибрид насекомого и рептилии. Множество ног, покрытых черной чешуей. Длинное сегментированное тело. Голова с огромными глазницами — пустыми, мертвыми.

Существо подползло ближе. Из его пасти капала слюна — густая, черная. Оно издало звук — что-то среднее между писком и хрипом.

Эбен отпрянул, но некуда было идти. Позади него из грязи выползло еще одно существо. Потом еще. И еще.

Десятки их. Сотни. Они окружали его со всех сторон, ползли ближе медленно, неотвратимо.

— Прочь! — закричал Эбен. — Прочь от меня!

Но существа не реагировали. Они подползали все ближе, и Эбен увидел их лица — если это можно было назвать лицами.

Пустые глазницы смотрели на него. Рты открывались, обнажая ряды игольчатых зубов. И в каждом взгляде, в каждом движении было одно — голод.

Первое существо коснулось его ноги.

Боль пронзила Эбена как электрический разряд. Это было не физическое прикосновение — это было прикосновение к его душе, к самой сути. И оно было невыносимым.

Существо начало карабкаться по его ноге вверх. Еще одно присоединилось. И еще.

Они ползли по нему, цеплялись своими когтями, впивались зубами не в тело, а в нечто более глубокое. В саму его личность. В его воспоминания, эмоции, мысли.

Эбен кричал. Беззвучно кричал в этой мертвой тишине, пока существа пожирали его изнутри.

И самое страшное — он не мог умереть.

Потому что уже был мертв.

Отсутствие себя: кто я?

Время перестало существовать.

Эбен не знал, сколько провел в этом месте. Дни? Недели? Годы? Может, вечность?

Существа приходили и уходили. Иногда они просто ползали вокруг, наблюдая. Иногда нападали, разрывая его на части — не физически, но ментально. А потом он собирался обратно, только чтобы пережить это снова.

И постепенно он начал забывать.

Сначала ушли детали. Он забыл номер своего дома. Забыл марку машины. Забыл названия улиц, по которым ходил каждый день.

Потом стали уходить лица. Коллеги по работе растворились первыми. Друзья следом. Даже пациенты — сотни людей, которым он спасал жизни — исчезли из памяти.

— Я врач, — повторял Эбен, цепляясь за эту мысль. — Я нейрохирург. Меня зовут Эбен Александер.

Но слова теряли смысл. Что такое врач? Что такое нейрохирург? Откуда эти слова?

Лицо Холли начало расплываться. Он помнил, что она важна. Очень важна. Но не мог вспомнить почему. Кто она? Жена? Сестра? Просто знакомая?

Дети… были дети. Двое. Мальчик и девочка. Как их звали? Бен? Боб? Имена ускользали, словно песок сквозь пальцы.

— У меня есть семья, — шептал Эбен в темноту. — Я знаю, что есть. Я помню… нет, не помню. Но я знаю!

Но чем дольше он находился здесь, тем меньше знал.

Эбен начал забывать самого себя. Свое лицо. Свой голос. Свои предпочтения, привычки, мечты.

Кем он был до того, как оказался здесь? Хорошим человеком? Плохим? Он вообще был человеком?

Может, он всегда был здесь. В этой грязи, в этой тьме. Может, все остальное — работа, семья, жизнь — было иллюзией. А это и есть реальность. Единственная реальность.

— Я… я… — Эбен пытался вспомнить свое имя. — Я…

Ничего. Пустота.

Он больше не знал, кто он.

Был только страх. Бесконечный, всепоглощающий страх. Без начала и конца. Без причины и следствия.

Просто страх.

И тьма.

Вечность в аду длиною в минуту

Эбен лежал в грязи, свернувшись клубком.

Он больше не пытался сопротивляться. Не пытался вспомнить. Не пытался бороться. Просто лежал и ждал, когда это наконец закончится.

Но это не заканчивалось.

Существа ползали вокруг. Иногда одно из них подползало ближе, прикасалось к нему — и новая волна боли прокатывалась по его сознанию. Но даже к этому он начал привыкать.

Боль стала нормой. Страх стал фоном. Тьма стала домом.

Эбен больше не задавался вопросами. Не думал о том, как он здесь оказался. Не гадал, есть ли выход.

Просто существовал. В бесконечном настоящем, без прошлого и будущего.

И вдруг что-то изменилось.

Это было едва заметно. Легчайшее изменение в текстуре тьмы. Будто где-то далеко-далеко кто-то зажег спичку.

Эбен поднял голову — или то, что заменяло голову. Посмотрел вверх.

В черноте неба появилась точка. Крошечная, едва различимая точка света.

Настоящего света. Не того тусклого мерцания, что окружало его здесь. А яркого, чистого, живого света.

Эбен смотрел на эту точку, не веря своим глазам. Свет? Здесь? Это невозможно.

Но точка росла.

Медленно, мучительно медленно она увеличивалась. Становилась больше. Ярче.

Существа вокруг забеспокоились. Они начали отползать от света, прятаться в грязи, уползать в тени.

А свет продолжал расти.

Эбен поднялся. Не знал как, но встал на ноги — на то, что заменяло ноги. Смотрел на приближающийся свет, и в груди — если у него была грудь — разгоралось что-то. Надежда.

Давно забытое чувство. Почти потерянное в этой бесконечной тьме.

Надежда.

— Пожалуйста, — прошептал Эбен, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, заберите меня отсюда.

И свет ответил.

Он рухнул вниз как молния, пронзил тьму, ударил прямо в Эбена. Ослепил его, оглушил, разорвал на куски.

И в следующее мгновение тьма исчезла.

Крик без голоса

Последнее, что почувствовал Эбен в том месте — облегчение.

Огромное, всепоглощающее облегчение. Как когда после долгой болезни наконец спадает температура. Как когда после долгого голода получаешь пищу. Как когда после долгого одиночества кто-то обнимает тебя.

Свет забрал его. Вырвал из грязи, из тьмы, из ада. Понес вверх с невероятной скоростью.

Эбен не сопротивлялся. Просто позволил себе лететь, отдался этому движению.

Тьма осталась внизу. Все дальше и дальше. Существа, грязь, холод, страх — все это уменьшалось, удалялось, исчезало.

И впереди появился свет.

Не точка больше. Не луч. Целый океан света. Бесконечный, ослепительный, прекрасный.

Эбен летел к нему, и с каждой секундой чувствовал, как возвращается. Не память еще. Не личность. Но ощущение себя. Ощущение, что он существует. Что он реален. Что он жив — или что-то вроде того.

Свет становился все ярче. Настолько ярким, что должен был ослепить. Но вместо боли Эбен чувствовал только тепло. Ласковое, нежное тепло, обволакивающее его со всех сторон.

— Что происходит? — прошептал он. — Куда я лечу?

Ответа не было. Но был свет. И в этом свете было все.

Эбен закрыл глаза — появившиеся вдруг глаза — и отдался полету.

А внизу, в темноте, которая осталась позади, существа смотрели вслед. Они не могли последовать. Свет был для них смертью.

Но Эбен больше не был их добычей.

Он вырвался.