Заповедник пороков

Криминальное трио

Не всякая неудача — плохо. Эта простая истина открылась мне ещё в пятнадцать лет, когда я, желторотым юнцом, начинал постигать разрушительное влияние взрослой жизни на человеческий организм.

Помню, мы сидели за кухонным столом у меня дома втроём: я, мой двоюродный брат Виталька и наш друг Рома — и перекидывались в карты. Я три раза подряд остался в дураках и недобро поглядывал на брата: он имел склонность к шулерству.

Рома тяжело вздохнул и заметил, что недурно было бы «раздавить по полторашке пивка» или водочки. Брат уныло ответил, что денег нет не только на водку, но даже на антидепрессанты. В то время он ещё баловался таблетками, разрушая мозг и сливая будущее в унитаз — и делал это, надо заметить, мастерски.

Я поставил чайник и выглянул в окно. С улицы на меня смотрела серая одноэтажная бетонная коробка с громоздкой вывеской «Премиум Банк».

Наливая кипяток в кружки, я напомнил, что в нашем городке неделю назад в третий раз за последние полгода обокрали сберкассу. Причём одним и тем же способом и, видимо, одними и теми же людьми. В конце концов, разве Мишка Серый — мелкий бандит местного пошиба — не сорил деньгами после каждой кражи так, что ему завидовали моряки, приехавшие с заработков, и портовые шлюхи?

Видите, уже в пятнадцать лет я обладал зачатками аналитического мышления и медленно умирающей скромностью, которую мне предстояло похоронить лет через пять.

Встав у окна, мы стали разглядывать здание банка. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одном направлении.

Неожиданно Рома нарушил тишину:

— Через месяц у моего отца, начальника милиции, будет юбилей. Вся «мусарня» напьётся до «поросячьих соплей».

Почесав подбородок, на котором уже успел появиться лёгкий пушок — предвестник будущих трат на бритвенные принадлежности, — я обратился к брату:

— Нам понадобятся два автомобиля

Брат со знанием дела покачал головой. Угон автомобилей — это то, чем Виталька овладел если не в совершенстве, то близко к тому. Благо, у него была возможность оттачивать навыки на машине отца. Временами он приезжал на его «Глории», и мы катались всю ночь напролёт. На следующий день Виталька приходил в школу весь в синяках, но довольный, как богомол, которому, совокупившись с самкой, удалось сохранить голову на плечах.

Рома поинтересовался, зачем нам два автомобиля, и получил от нас в ответ два осуждающих взгляда. И действительно, как можно задавать такие глупые вопросы? Ответ был настолько очевидным, что, казалось, не требовал объяснений. Однако брат снизошёл до уровня Ромы и объяснил:

— Первый автомобиль нужен для ограбления, а второй — чтобы скрыться с деньгами.

Допив чай, мы перебрались в зал и, включив DVD‑проигрыватель, стали разрабатывать план.

Безусловно, Оушену было далеко до нас: ему понадобилось двенадцать человек, а мы могли справиться втроём.

План был прост и гениален. Достаточно было, дождавшись юбилея начальника милиции, вывести из строя трансформатор, перерезать телефонные провода, проникнуть в банк, похитить сейф, увезти его в лес за город, вскрыть, забрать деньги и уехать на другой машине, оставив первую полыхать костром вместе с уликами и сейфом. Что может быть проще?

Чтобы воплотить план в жизнь, помимо автомобилей, нам требовались:

пара ежей (изготовить их не составляло труда: пара досок и три дюжины гвоздей);

два радиотелефона (благо мы жили в «домобильную» эпоху и не опасались, что слишком сознательные граждане могут позвонить в милицию, услышав подозрительный шум с улицы);

фомка;

газовая горелка;

ведро воды для трансформатора.

Мы стали готовиться к операции «Ы». Собственно, вся подготовка свелась к игре в пинг‑понг в местном клубе и потягиванию пива, когда выпадала такая возможность. Пошлость маленького провинциального городка приняла нас в свои материнские объятия, нашёптывая, что о будущем не стоит задумываться, а жить надо одним днём. Повинуясь инстинкту среднестатистического провинциала, мы так и делали.

Вскоре наше трио переросло в квартет. Рома поделился планом с другом, и того пришлось принимать в долю. Конечно, от жадного подлеца можно было избавиться, но пачкать руки кровью не хотелось. Погружаться в криминальный мир следовало постепенно.

Спустя пару дней я, к удивлению, обнаружил, что нас уже пятеро. Затем отважных грабителей стало шестеро. Вскоре вся наша компания принимала активное участие в обсуждении грандиозного плана. После того как в операции стало участвовать тринадцать человек, я утратил чувство превосходства над Оушеном.

Самым досадным было то, что все эти бездельники занимались не подготовкой к «делу», а обсуждением того, кто и на что потратит свою долю. Я пытался донести до упрямцев простую мысль: нельзя тратить деньги как минимум полгода. Но всем было наплевать. «Бандиты» уже катались на новых автомобилях, обедали в шикарных ресторанах и пили дорогой коньяк вместо пахнущей ацетоном водки с местного винзавода.

Когда число «пайщиков» увеличилось до двадцати, я окончательно похоронил надежду на успешное завершение дела.

К назначенному дню «банда» распалась сама собой. Со временем энтузиазм поутих. Внезапно выяснилось, что для достижения цели нужно не только разговаривать, но ещё и что‑то делать. Этого мозг обыкновенного обывателя из глубинки принять был не готов.

Вечером назначенного дня к нам пришёл Рома. В руке он нёс фомку. Я смотрел на него недоумённо, надеясь, что автомобили, газовая горелка, способная прожечь металл, и всё остальное дожидается нас в тёмной подворотне. Однако жестоко ошибался: Рома решил обокрасть банк, вооружившись одной фомкой.

Я объяснил другу, что будь у нас даже всё необходимое для претворения плана в жизнь, сделать это всё равно невозможно. Благодаря, в частности, его стараниям, уже добрая половина города знала о нашем гениальном плане.

Расстроенный Рома спросил мнение брата. Виталька оказался солидарен со мной — в то время он ещё сохранял остатки благоразумия, которое через несколько лет развеется, как дым от папирос.

Мы пошли на кухню — играть в карты и пить чай.

Так мир лишился криминального гения, профессора Мориарти XXI века, но приобрёл одного из величайших бездельников в истории и просто выдающегося пьяницу.

Апокалипсис сегодня?

Нет, я больше не верю в предсказания о конце света. И вам не советую. Казалось бы, всё просто: назвали дату — и живи себе спокойно до назначенного часа. Так нет же! Мало того что эти древние цивилизации писали загадками, которые сам чёрт не разберёт, так они ещё и врут безбожно.

Виной всему — студенческая вечеринка в конце 2011 года. Помню, пожелал я тогда друзьям поскорее закрыть сессию и сдать «хвосты», как вдруг Машка подняла меня на смех.

— Какой смысл учиться? — заявила она. — Двадцать пятого декабря две тысячи двенадцатого наступит конец света! Древние майя предсказали!

Я, конечно, усомнился, но говорила она так уверенно, что я сдался. На следующий же день я залез в интернет и выяснил: майя и правда что-то там предсказали на 2012 год.

И что мне оставалось? Правильно, наутро я отправился в банк — брать кредит. Отдавать-то его всё равно не пришлось бы. На одном форуме меня заверили: на том свете коллекторов нет. Удивительно, но в банке не потребовали ни поручителей, ни справок. Деньги выдали на удивление быстро. Видимо, сотрудники тоже знали о грядущем Армагеддоне и спешили заработать побольше очков в карму.

Христианство я к тому времени уже мысленно отринул: понял, что рай мне не светит. А вот буддизм, как мне казалось, предлагал варианты получше. Я вообще тогда считал, что человечество спасёт только единая религия, которая вберёт в себя всё лучшее — ну, скажем, многожёнство и шаббат. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Чем я занялся, получив деньги? Да тем же, чем занялся бы любой нормальный человек на пороге Судного дня: начал веселиться и прожигать жизнь. Каждый день был для меня последним. Разве могло быть иначе?

Я забросил учёбу. К чему тратить драгоценные часы на бесполезные лекции, когда планета вот-вот взорвётся? Я пил, тусовался в клубах, спал до полудня, а проснувшись — опохмелялся, и всё начиналось заново.

Знакомые дивились на меня. Мои пламенные речи о конце света казались им бредом. Помню, стоим мы как-то с соседом Колей в подъезде, курим. Я сквозь разбитое стекло разглядываю молодые ростки лопуха, что пробиваются сквозь промёрзлую землю, и думаю: а сохранятся ли растения после того, как нас не станет?

Я только усмехнулся в ответ. У Николая — ипотека на двадцать лет, трое детей в двушке и жена на сносях. Я смотрел на его мешки под глазами, вечную щетину, пробивающуюся седину и думал: как это он не радуется концу света?Коля же нервно затягивался — «Спартак» опять проиграл. Он косился на меня, усмехался и курил так надрывно, будто это и впрямь была его последняя сигарета. Наконец не выдержал, спросил: как, мол, можно радоваться концу света?

К июню деньги закончились. Я было приуныл, но тут на выручку пришли микрофинансовые организации. Там работали приятные девушки, которым для выдачи денег нужен был только паспорт. Веселье продолжилось.

Однако к осени я снова остался с пустым кошельком. И на этот раз — окончательно. А потом начались звонки. Коллекторы искали меня, но я сменил номер и прятался у друзей. Терпеть оставалось совсем недолго. Я корил себя за то, что не оставил хотя бы немного наличных — дотянуть до конца света.

И вот настало 25 декабря. А за ним — 26-е, 27-е… Тишина. Конец света не наступал. Я утешал себя мыслью, что майя могли ошибиться на пару дней. С кем не бывает? Однако прошёл и Новый год, а апокалипсис так и не случился.

В феврале мне пришлось устроиться грузчиком, чтобы начать отдавать долги. Последующие несколько лет я жил на хлебе и воде, возвращая банкам взятое взаймы «под конец света».

С тех пор я не верю предсказателям. Уж если древние майя облажались, то что уж говорить о каком-нибудь Нострадамусе или Ванге?

Трезвой

Все мы знаем, что запой — это ужасная вещь. Да что там знаем! Многие из нас бывали в нём неоднократно. Можно сказать, заходили на огонёк к зелёному змию и оставались в гостях на неделю, а то и две.

В сущности, что такое запой? Это непрерывное пьянство в течение длительного времени. Возникает закономерный вопрос: а что тогда непрерывная трезвость?

Трезвой.

Этот термин возник не на пустом месте. Его предложила группа учёных из нескольких сёл Анучинского района Приморского края, имена которых я не стану предавать огласке, поскольку Иваныч попросил меня об этом.

Так что же такое «трезвой»? Норма жизни или бомба замедленного действия, угрожающая обществу? Однозначного ответа до сих пор нет. Однако уже сейчас ясно: трезвый человек гораздо хуже, чем пьяный.

С пьяным всё ясно — он опасен, может пырнуть ножом, обматерить или прийти к другу в час ночи и орать под окном старый бородатый анекдот. Он может ущипнуть женщину за грудь и нахамить представителю правопорядка, пнуть ребёнка, в конце концов. А что на уме у трезвого — совершенно неизвестно. Ведь он ведёт себя адекватно!

Если запой длится неделю или две, то трезвой может продолжаться месяцами. Мой дедушка ушёл в трезвой в 53 года и до самой смерти оставался в нём.

Главная опасность заключается в том, что, начав «не пить», человек перестаёт чувствовать негативные стороны похмелья. По утрам у него не болит голова, кишечник ведёт себя прилично, нет тошноты и тремора. Человек привыкает к этому состоянию. Можно сказать, входит во вкус.

Что скрывать, я и сам в прошлом году, когда мне диагностировали остеохондроз, начал «не пить». Откровенно говоря, через два месяца трезвоя я уже начал думать, что это норма. Если бы не друзья, неизвестно, чем бы всё закончилось, но они сумели убедить меня в ошибочности суждений и вытащили из этого противоестественного состояния.

Неделю назад у меня начался новый трезвой. Сколько он продлится — неизвестно. Одно понятно: я уже начал ясно соображать и отдавать отчёт своим действиям. Кроме того, у меня повысилась работоспособность. Это явные признаки.

Да, я признаю: я являюсь трезвоголиком. Не трезвенником — это пропащие для приличного общества люди. У меня есть проблема, и я смело смотрю ей в глаза.

Я трезвоголик. А вы?

Лето

Солнце пропекает до хрустящей корочки — чувствуешь себя курицей гриль на вертеле. Вода пахнет солью и гнилой морской травой. Мерзковато. Рядом в море купается ньюфаундленд. Худший запах на свете — запах мокрой псины. Но вода такая прохладная, такая соблазнительная… Жарко.

Жарко так, что не обращаешь внимания на почти обнажённые загорелые женские тела. На всю эту красоту, на пир прелюбодея. На этот молочно-шоколадный рай в тонких купальных обёртках. Соблаз-ни-тельно, но… Так человек, измученный жаждой, взирает на кусок жареного мяса. Потом.

Достаю пиво из ледяных объятий. Бутылку, покрытую живительной прохладой, держу крепко — боюсь уронить или взболтать. Открываю. Пиво льётся в стакан, поднимая пену, словно в знак протеста против насилия. Никто не придёт на помощь — все слишком заняты. Отдых — дело тяжёлое. Так что…

Прохлада растекается по телу и моментально покидает его вместе с потом. Но, боже, как же хорошо. Хлебный запах бьёт в нос. Надо повторить.

Жаль, не взял с собой крем от загара. Некритично, но переводить сметану на обожжённую спину нет никакого желания. Ей можно найти применение и получше.

Рядом чайки. Несколько птиц сцепились за ломоть хлеба. Чайки — морские крысы. Им принадлежат пляжи, мы здесь просто гости. Я отрываю кусок сосиски и бросаю им. Одна особо прозорливая хватает его на лету и уносится к морю.

В море надо либо сейчас, либо никогда. Дно илистое — это видно с берега, и вода пахнет неприятно, да ещё эта собака… Но сопротивляться невозможно. Солнце слишком безжалостно. Оно гонит людей в море, как инстинкт размножения гонит косяки горбуши в реки.

Сбрасываю гавайскую рубашку и иду в воду. Сначала, у самого берега, тепло. Но чем дальше заходишь, тем холоднее становится. Вскоре перехватывает дыхание. Это временно. Достаточно просто окунуться. Погрузиться с головой — чтобы стать для воды своим.

Внизу, рядом с ногами, в зарослях бурых водорослей притаились мальки. Им хорошо, им не нужен крем от загара.

Окунаюсь. Чувствую головокружение. Уши заливает вода, и на мгновение я слышу море, голоса рыб. Кажется, сердце сейчас остановится. Выныриваю.

Как хорошо.

В левом ухе застряла вода. Пытаюсь попрыгать на одной ноге, но сланцы, увязшие в иле, не дают этого сделать. Падаю в воду. Все смеются. Я тоже. Поднимаюсь, отплёвываюсь — во рту мерзкий вкус солёной воды. Надо пивка. Окунаюсь ещё пару раз и выхожу на берег.

Мы сидим на песке, пьём пиво и жарим сосиски на углях. Рядом бегает ньюфаундленд, заискивающе поглядывая на нас. Я бросаю ему сосиску. Он, не понюхав, проглатывает её и убегает к хозяевам. Хозяева добродушно ругают пса, называют попрошайкой. «Собаки ничем не лучше чаек», — думаю я.

Все молчат. Разговор в такой момент — лишний. Поднимается ветер. Я смотрю на море. Мне ещё нет тридцати, и до осени остаётся целая вечность…

Подарок

Степан Тюфтин не страдал от гаджетомании. Он уже три года ходил со стареньким кнопочным телефоном и оставался вполне доволен. Пусть у аппарата не имелось сенсорного экрана, многоядерного процессора и гигабайтов оперативной памяти — зато по нему можно было звонить. Этого хватало.

Впрочем, телефон интересовал Степана в последнюю очередь. Юля, старшая дочь, недавно окончила институт и работала секретарём в районной газете «Быдлянские дни». Зарплата мизерная — приходилось помогать. А дома росли два сына.

Степан работал сторожем, но семейство не бедствовало. Основной доход приносило самогоноварение. Тюфтин делал качественный продукт, слава о котором разошлась по всему селу и за его пределы. Даже начальник быдлянского отделения полиции, приезжая на дачу попариться в баньке с друзьями и падшими женщинами, всегда напивался только самогонкой Степана.

Сам Степан не пил. Жена не разрешала, да и особой тяги не испытывал.

С будущей женой Светланой Тюфтин начал встречаться ещё в школе. Уже тогда она отличалась округлыми формами и суровым нравом. Когда он ушёл в армию, Светлану часто видели в обществе Антона Жвакина, отца редактора районной газеты «Быдлянские дни».

Сразу после демобилизации они сыграли свадьбу. Люди говорили, что Светлана выходила замуж беременной. Подогревало сплетни и то, что Юля родилась недоношенной, через семь месяцев после свадьбы. Но Степан слухам не верил.

Хозяйством и финансами заведовала Светлана. Степан, обладая мягким характером, безропотно подчинялся супруге, выполняя скорее роль работника, нежели главы семейства. Но он не возражал.

Степан Тюфтин не страдал от гаджетомании — пока однажды вечером, сидя у телевизора с супругой, не увидел ЕГО.

Смартфон напоминал тонкий слиток серебра. jPhone 6.

Тюфтин почувствовал неодолимое желание купить этот телефон во что бы то ни стало. Впрочем, через пятнадцать минут желание бесследно исчезло. Тюфтин лёг спать и не думал о телефоне несколько дней.

Шло лето. Степан пропадал на сенокосе, а вечерами работал во дворе. Он заходил в дом, когда солнце садилось за начинающие желтеть сопки, и, поужинав, моментально засыпал.

Когда закончился сенокос, пятничным вечером Степан смотрел «Поле чудес». И снова увидел рекламу смартфона. И вновь почувствовал непреодолимое желание.

С тех пор Тюфтин начал грезить этим телефоном. Когда гнал самогон, работал в коровнике, колол дрова, даже в постели со Светланой во время выполнения супружеского долга — телефон, похожий на слиток серебра, не выходил у него из головы. Впрочем, он понимал: жена никогда не позволит купить такую дорогую игрушку.

Никогда Степан не получал хороших подарков. Вообще никогда. Жена, как правило, дарила ему что-нибудь полезное для дома — предназначенное не ему лично, а семье. На сорокалетие Светлана подарила Степану люстру, которая теперь украшала прихожую.

Осенью Тюфтин решился. Он будет копить на этот телефон и сделает себе подарок сам. Хороший подарок. Станет откладывать небольшие суммы с каждой подработки, гнать больше самогона. Конечно, без ущерба для семьи.

Копить пришлось три года.

Когда спустя год Степан собрал нужную сумму, грянула очередная революция на Украине. Против России ввели санкции. Цена на нефть рухнула, доллар взлетел. Стоимость телефона выросла вдвое.

Следующий год выдался непростым. Кризис ударил по всем, включая семейство Тюфтиных. Особенно тяжело приходилось Юле: она жила в городе, цены росли, а оклад — нет. Приходилось отправлять дочери деньги. А в 2015-м средний сын уехал учиться в мореходное училище.

Несмотря на все трудности, весной следующего года Степан сумел собрать нужную сумму. В его мастерской под половицей, завёрнутые в чёрный полиэтиленовый пакет, лежали семьдесят тысяч рублей. Мастерская оставалась единственным местом, куда не заглядывала жена, так что Степан мог не бояться за сохранность денег.

Тёплым апрельским утром Тюфтин уехал на автобусе в город. Из окна он наблюдал, как солнце раскрашивает небо в алые тона, и чувствовал себя счастливым — впервые за несколько лет. В борсетке он вёз два свёртка: в первом — семьдесят тысяч на смартфон, во втором — десять тысяч для Юли.

Накануне он настоял, что лично передаст деньги дочери — давно не видел её, соскучился. Светлана не возражала.

Автобус неспешно ехал по грунтовой дороге, зажатой с двух сторон тайгой, качаясь на ямах и выбоинах, как корабль на волнах.

Через полчаса тряски автобус выехал на асфальт и вскоре пересёк городскую черту Быдлянска. Сначала деревенских гостей встречали частные двухквартирные дома барачного типа — построенные после войны как временное жильё, но просуществовавшие до наших дней. По мере приближения к центру их сменили трёх- и пятиэтажки.

Покинув автобус, Тюфтин направился в редакцию районной газеты. Там он застал Юлю и Жвакина, распивающих кофе.

— Степан Кузьмич, отведаете с нами графа «Кофеева» или «Чайковского» налить? — предложил редактор.

— Спасибо, Ваня, не надо. Я к Юличке зашёл.

— На нет и суда нет. Кстати, не знаете, быдлянцы в космос не летали?

— Нет, вроде.

— Полагаю, и никаких конструкторов ракет наш район миру не подарил?

Степан лишь пожал плечами.

— Что и следовало доказать! — хлопнув ладонью по столу, воскликнул Жвакин. — И о чём я должен писать? Какое ещё космическое прошлое?!

— Что с ним? — спросил Тюфтин у дочери, когда они вышли из редакции на шумную улицу.

— Да ничего. Глава потребовал ко Дню космонавтики написать про космическое прошлое Быдлянска.

— Да уж, совсем Артюхин из ума выжил, — усмехнулся Тюфтин, протягивая свёрток с деньгами Юле.

— Спасибо, пап, — сказала она, поцеловала отца в щетинистую щёку и протянула ключи. — Я сегодня поздно приду. Работы много. В холодильнике яйца и колбаса.

Через час Тюфтин жарил яичницу и пил чай. Свёрток с семьюдесятью тысячами исчез, и на его месте в борсетке лежал новенький jPhone 6, ещё не распакованный.

Юля пришла поздно вечером. Они пили чай до полуночи. Степан слушал рассказы дочери, изредка прерываемые вопросами о доме.

Утром Степан вернулся в село. Он спрятал телефон под половицей — там, где раньше прятал деньги. Всё вернулось на круги своя.

Несмотря на покупку, Степан не стал счастливее. Теперь перед ним возникла новая проблема, которую он раньше не замечал. Телефон куплен — но как показать его дома? Начнутся расспросы. И что он сможет ответить?

Супруга не поверит, что он нашёл его или что это китайская подделка под известный бренд. Степан даже придумал историю о выигрыше в мгновенной лотерее, но она не выдерживала критики.

Вечерами он доставал телефон из тайника и любовался игрой света тусклой лампы на серебряном корпусе. Он так и не решился включить его.

Одним осенним вечером, после уборки картофеля, Степан привычно зашёл в мастерскую. Вылив брагу в перегонный куб, он заглянул в тайник — и замер.

Телефон исчез.

Вернув половицу на место, Тюфтин сел на маленькую самодельную скамью, покрытую следами мазута и грязи. Он подумал, что такого не может быть. Не мог телефон исчезнуть.

Степан несколько раз обыскал мастерскую, хотя хорошо помнил: телефон был в тайнике. Телефон исчез. Вернее, его кто-то украл. Но кто? Неужели злоумышленник увидел, как он покупает телефон в городе, проследил до дома и так долго выжидал момент? Бред. Но куда мог деться jPhone?

Выгнав самогон, Степан зашёл в дом.

В тот вечер ужин получился особенно хорош: «медвежьи лапы» из домашней свинины в картофельной панировке исходили паром на остывшей гречневой каше; в хрустальной салатнице блестела растительным маслом икра минтая, которую Светлана по обыкновению делала из манной крупы и селёдочного рассола; рядом на тарелочке лежали солёные огурцы, нарезанные крупными дисками — такими крупными, что их легко можно было перепутать с небольшими кабачками.

Но Степан к еде почти не притронулся. Поковырялся вилкой в гречке, съел несколько огуречных дисков да выпил стакан молока.

После трапезы он уселся на диван перед телевизором. Шло какое-то нелепое шоу, где несмешные люди пытались рассмешить несмешных комиков. Светлана села рядом и прижалась к мужу — что случалось очень редко.

— Степан, ты какой-то бледный, — сказала она. — Уж не заболел ли?

— Нет, — рассеянно ответил он. — Я в норме.

— Береги себя, кормилец ты наш.

— Скажи, Света… а ты не заходила в мастерскую? — спросил он. Степан начал подозревать Свету в пропаже телефона, а вкусный ужин и непривычная ласка лишь утвердили подозрения.

— Ну да, — лукаво улыбнувшись, сказала Светлана. — Я нашла твой подарок. Ну не удержалась, прости. Конечно, я должна была подождать до дня рождения, но это целых десять дней, а он такой красивый!

— Тебе понравился «подарок»? — каменным голосом произнёс Тюфтин.

— Конечно! Я и не знала, как ты меня любишь! Он ведь ужасно дорогой! Спасибо, милый!

Всё встало на свои места. Тюфтин понял: придумывать историю не имело смысла. Что бы он ни сказал, что бы ни придумал, телефон всё равно бы достался жене.

Степан лёг спать. А на следующий день ушёл в запой. Впервые в жизни.

Баллада о завязке

Николай Булкин проснулся с ужасной головной болью. Накануне известный быдлянский поэт изрядно напился и сегодня пожинал плоды вчерашних приключений. Он лежал на старом потёртом диване, укутавшись в плед, и старался забыться сном.

Николай безуспешно пытался отогнать дурные мысли, но какой-то мерзкий голосок в голове не давал покоя. Голос твердил: Булкин вчера не просто напился, а натворил что-то отвратительное.

Он помнил, как в баре приставал к дамочкам с пошлыми шутками и недвусмысленными предложениями, за что чуть не получил по физиономии от двух байкеров, игравших весь вечер в бильярд. Но обошлось — просто выкинули на улицу. Потом он блевал в урну возле городской администрации. Помнил поэт и о том, что продолжил пьянствовать в другом месте. Как звонил друзьям и нёс околесицу — впрочем, предмет разговора стёрся из памяти, не оставив и следа. Не помнил Булкин одного: как добрался до дома.

Теперь он лежал на диване в единственном выходном костюме, нуждающемся в химчистке, и страдал.

Спустя два часа Булкин встал, переоделся в рваный халат земляного цвета, позавтракал чаем и половиной засохшей сайки, после чего улёгся обратно и включил телевизор. Показывали какую-то даму преклонных лет, вещавшую о вреде злоупотребления алкоголем. Будто Булкин сам этого не знал.

За завтраком он твёрдо решил бросить пить. Негоже так напиваться человеку общественному и в целом положительному. Кроме того, постоянное пьянство мешало закончить поэму, начатую ещё четыре года назад.

Не прошло и двух часов новой, трезвой жизни, как предательски зазвонил телефон. Из трубки донёсся мерзкий голос Жвакина — редактора местной районной газеты «Быдлянские дни».

С прессой это издание не имело ничего общего, представляя собой нечто среднее между доской объявлений и школьной стенгазетой. Финансировались «Быдлянские дни» из районного бюджета. О качестве статей лучше умолчать вовсе. По мнению большинства жителей Быдлянска, газету следовало давно закрыть, а редакцию облить керосином и сжечь вместе с плесенью и тонной макулатуры, — но тогда негде было бы публиковать постановления местной администрации.

— Что делаешь, Булкин? Страдаешь? — ехидно спросил Жвакин.

— Жвакин, что нужно?

— У нас товар, у вас купец. Короче, собирай закусь, сейчас в гости с «Литровичем Водкиным» заскочу.

— Нет, Жвакин.

— Ты, Булкин, прекращай! Мы с «Водкиным» сейчас придём, а ты пока приготовь «Помидоркиных», «Огурцовых», «Колбаскиных» там. «Хлебушкин», кстати, есть?

Привычка Жвакина давать продуктам человеческие имена выводила Николая из себя.

— Ничего нет, — твёрдо сказал он. — И можешь не приходить, всё равно не открою.

Булкин отключил телефон и улёгся обратно. Мысленно он проклинал Жвакина. «Почему стоит решить бросить пить, как тут же появляются навязчивые друзья с алкоголем? Вот так и Иисуса в пустыне дьявол искушал», — думал поэт.

Через час в дверь постучали. Булкин ни минуты не сомневался, что пришёл Жвакин, поэтому решил не открывать и выключил телевизор, чтобы незваный гость ушёл.

Не помогло. Настырный редактор беспрерывно барабанил в дверь и сдаваться не собирался. Булкину пришлось капитулировать, отдав должное упрямству друга.

Жвакин бесцеремонно оттолкнул поэта с порога и, не дождавшись приглашения, проник в квартиру. Не разуваясь, он прошёл на кухню «хрущёвки» и, усевшись спиной к окну, достал из портфеля литровую бутылку водки. Все возражения Булкина он игнорировал, будто не слышал.

— А где жильцы дома «Закусонского»? — спросил редактор.

— Нет ничего, — угрюмо ответил поэт. — Я тебе говорил — на еду не надейся.

— Да… с тобой далеко не уедешь. Вода есть?

— Вода есть, но сырая.

— Годится. Водкой продезинфицируем. Давай рюмки, стаканы для воды.

— Я в завязке, — мрачно сказал Николай, доставая из старого, как и вся остальная мебель, буфета одну рюмку и один стакан.

— Это ты прав. Завязка — дело хорошее. Вот завтра утром и завяжешь, а сегодня…

— Нет, Жвакин. Ты пей, а я чай буду.

— А ты пошляк, — разочарованно заметил Жвакин. — Нет большей пошлости, чем заставлять доброго друга спиваться в одиночку. А впрочем, мне больше достанется.

И Жвакин стал пить. Пил он жадно, рюмку за рюмкой, изредка наполняя опустевший стакан водой из-под крана. И всё время не умолкал, рассказывая истории одну за другой — и каждая новая была страннее предыдущей. Иногда он предлагал выпить другу, но неизменно получал отказ.

Булкин завистливо смотрел на товарища и грустно хлебал бледно-жёлтый остывший чай. Ему хотелось выпить, но он держался как мог.

Из историй Жвакина запомнилась одна — о том, как редактор ездил во Владивосток.

— Городишко, я тебе скажу, так себе. Жить там — ни боже мой! Сплошная суета и пробки. Ехал я как-то на автобусе, номер уж и не помню — двадцать третий, что ли? Не помню. Короче, сел я в пустой автобус, а через пару остановок набилось народу — как купюр в кошелёк депутата. И голос механический предательски уведомляет: «Уступайте места беременным, пожилым, инвалидам и пассажирам с детьми». А вокруг меня — и женщин, и детей, но я держусь, место не уступаю. И тут на очередной остановке заходит в автобус слепая одноногая беременная старуха с ребёнком на руках и останавливается возле меня. А голос из репродуктора опять за своё: уступайте и всё такое. Что делать? Я, конечно, притворился спящим, но куда там — люди начали меня будить, толкать, чтоб уступил. Что делать? Уступил. И главное, пихали сильнее всего те, кто сидел рядом, — видимо, сами уступать не хотели. Словом, Владивосток мне совсем не понравился.

«Врёт!» — подумал Булкин, но промолчал.

Наконец бутылка закончилась, и Николай с трудом выпроводил из квартиры абсолютно пьяного Жвакина. Редактор пытался сопротивляться, но безуспешно. Вскоре в квартире стало тихо — о чём так грезил Булкин.

Съев наскоро сделанную глазунью из двух последних яиц, Николай лёг на диван и наконец забылся сном.

Начинало смеркаться, когда Булкина разбудил настойчивый стук в дверь.

— Чёртов Жвакин! Чтоб ты провалился! — выругался поэт и пошёл открывать.

Однако за дверью его ждал сюрприз. Вместо невменяемого Жвакина на пороге стояла не менее невменяемая соседка с верхнего этажа — Лидия Станиславовна, дама позднего бальзаковского возраста. Со Жвакиным её объединяло только алкогольное опьянение. Полупрозрачный халат плохо скрывал обвисшую наготу, на ногах краснели засаленные тапочки. В руках дама держала полупустую бутылку дешёвого коньяка.

— Вы так и будете держать даму на пороге? — заплетающимся языком спросила Лидия Станиславовна.

Положив на одну чашу весов разбирательства с пьяной дамой в квартире, а на другую — разбирательства с ней же на лестничной площадке, где свидетелями безобразной сцены (а в том, что она будет безобразной, поэт уже не сомневался) могли стать посторонние люди или, боже упаси, знакомые, Булкин пустил соседку в прихожую.

— А ты свинья, — сказала Лидия Станиславовна, как только дверь закрылась. — Не помнишь, как вчера заходил ко мне?

Николай помрачнел. Значит, вчера он ещё и к соседке заходил. Ничего хорошего это не предвещало.

— А помнишь, как приставал? Читал свои эти… стишки?

— Лидия Станиславовна…

— Ах, я теперь Лидия Станиславовна? А вчера ты меня называл Лидусей, негодник. Выпьем или как? — после этих слов дама распахнула халат.

Этого бедный поэт вынести не смог. Он силком вытолкнул Лидию Станиславовну за дверь и ушёл на кухню пить чай. Соседка ещё долго стучала, требовала открыть и ругалась такими словами, которые могли бы вогнать в краску и пожилого сантехника. Наконец, разочаровавшись во всех мужчинах, она ушла.

Допив чай, Булкин осторожно подкрался к двери и посмотрел в глазок. Убедившись, что на площадке никого нет, он оделся и вышел из квартиры.

Николай поспешил в магазин. За водкой.

Он решил, что выпьет немного, пару рюмок. Просто чтобы забыть этот странный день. А завтра уйдёт в завязку — и уже точно бросит пить.

Булкин искренне верил в это. Во всяком случае, ему так казалось.

Космонавт № 30

Иван Жвакин ел беляш и запивал нежирным кефиром. Шёл обеденный перерыв, хотя, если говорить откровенно, он и до обеда ничего не делал.

Юля сидела за соседним столом и пила кофе с пирожным безе. Маленькие белые крошки прилипли к уголкам её пухленьких губ, привлекая взгляд Жвакина, мешая сосредоточиться и разжигая нешуточную похоть.

Эти два человека и составляли костяк районной газеты «Быдлянские дни». Жвакин выполнял функции редактора, корреспондента и фотографа. На плечи Юли легли обязанности секретаря и верстальщика. Иногда она писала статьи, но делала это настолько плохо, что даже Жвакин содрогался, читая её опусы.

Близилось 12 апреля, и новый выпуск газеты должен был полностью посвящаться Дню космонавтики. Неделю назад глава района Артюхин Владимир Иванович пригласил Жвакина на разговор. Во время беседы он намекнул, что в статье неплохо бы упомянуть героическое космическое прошлое Быдлянска. Редактор резонно заметил, что у Быдлянска нет никакого «героического», а тем более «космического» прошлого. Но глава настаивал, требуя включить в статью «хоть что-нибудь» — иначе, мол, при вёрстке бюджета осенью статья расходов на газету может резко сократиться.

До 12 апреля оставалось меньше недели. Жвакин несколько дней копался в интернете, но так и не смог связать Быдлянск с покорением космоса. Завтра к полудню свёрстанный макет должен отправиться в типографию, а статья даже не начата.

Дверь кабинета открылась, и в редакцию зашёл местный поэт Николай Булкин. В руках он держал помятый лист.

— Принёс? — нахмурив одну бровь, спросил редактор.

— Да, — безразлично ответил поэт и протянул лист.

Жвакин схватил бумагу и принялся читать. На листе крупным шрифтом красовалось новое стихотворение Булкина, написанное специально ко Дню космонавтики. Вот оно:

Чтоб отлить космический мотор.Мы когда-то даже не мечтали, Что покорим космические дали. Мы расплавим все свои медали,

Водрузим на звёзды триколор.Полетим мы в небо прямо к звёздам, Хоть всё это и совсем непросто. В космос полетим, пока не поздно,

— Что скажешь? — спросил поэт.

— Если честно — дерьмо редкостное, — усмехнулся редактор. — Но для нас сойдёт. «Чайковского» выпьешь?

— Давай.

— Юля, сделай другу «Чайковского».

— Знаете что? — недовольно сказала Юля.

— Что?

— А вот ничего. У меня обед.

— Юля, я не для себя прошу, а для гостя.

Показывая всем видом недовольство, Юля удалилась кипятить чай.

— Почему дерьмо? — спросил Булкин.

— Ты действительно хочешь знать? Я отвечу, сам знаешь, в карман за словом не лезу.

— Отвечай.

— Я-то отвечу, но если обидишься — будешь должен «Литровича Водкина». Всё плохо: рифмы, образы, стиль. Какие медали мы должны расплавить? Какой, к чёрту, космический мотор? А про триколор, водружённый на звёзды, вообще молчу.

Поэт задумался.

— Я старался, — наконец сказал Булкин.

— Не сомневаюсь. И повторю: для «Быдлянских дней» стихи пойдут. Слушай, ты не знаешь, как связать Быдлянск и покорение космоса? Подумай, я уже голову сломал.

Пока Николай думал, Юля вернулась с чашкой горячего чёрного чая.

— Ничего не приходит в голову, — отхлебнув терпкого чая, признался Булкин. — Ну напиши, что наш глава — однофамилец тридцатого космонавта.

— Как однофамилец? — удивился Жвакин.

— Просто. Был такой космонавт Артюхин.

— А ты откуда знаешь?

— В каком-то шоу вопрос услышал: кто тридцатый космонавт СССР? Оказалось, Артюхин. Я ещё удивился — фамилия, как у нашего главы.

— Так... Тут уже есть над чем поработать. Юля, вот тебе деньги, — редактор достал из бумажника шестьсот рублей, — сходи в гастроном, купи «Литровича» и минералку. Мы сейчас будем писать.

— У меня обед.

— Обед закончился четыре минуты назад. Так что ноги в руки — и в гастроном. Если статью не напишем, нам бюджет урежут по самое не балуй. Без обедов будем работать впроголодь.

Увидев, что начальство не шутит, Юля взяла деньги и отправилась в магазин.

— Что ты задумал, Жвакин? — спросил Булкин.

— Однофамилец — это хорошо. Но что, если не однофамилец, а родственник?

— Ты свихнулся?

— Почему? Напишем статью о том, что космонавт номер тридцать — дальний родственник нашего Владимира Ивановича. Вот тебе и космос, и Быдлянск, и к главе подмажусь. Да он не то что не сократит финансирование — наоборот, увеличит!

Когда вернулась Юля, друзья принялись за работу. Они писали до конца рабочего дня. Писали, спорили и пили. С каждой выпитой рюмкой писать становилось легче, а статья пропитывалась сентиментальностью.

Наконец поздним вечером готовая статья лежала на столе. Суть её сводилась к тому, что перед полётом в космос Артюхин Юрий Петрович приехал в Быдлянск навестить племянника — Володю, которому суждено спустя годы стать главой района. Он напутствовал октябрёнка бороться за будущее социализма, а также не забывать о космосе.

Захмелевший редактор распорядился сверстать макет и сдать его в типографию, а сам отправился пьянствовать с Булкиным.

Жвакин пришёл в себя лишь во второй половине воскресенья. Пятница стёрлась из памяти, от субботы осталось расплывчатое пятно. Оставшуюся половину дня несчастный редактор приводил себя в порядок.

Утро понедельника выдалось тоскливым. Небо затянули свинцовые тучи, начинал моросить дождь. Приняв две таблетки аспирина, Жвакин отправился на работу. В сером пальто и бежевой федоре редактор напоминал шпиона, сошедшего с карикатур шестидесятых годов. Он шёл по улице, стараясь избегать любопытных взглядов прохожих. В городе о редакторе уже давно ходила дурная слава. Словно тень, он проскользнул в редакцию.

Там его уже ждала Юля. На столе Жвакина дожидалась большая кружка горячего кофе и свежий выпуск «Быдлянских дней».

Усевшись за рабочий стол, Жвакин отпил кофе, затем, достав из сейфа почти пустую бутылку «Белого аиста», вылил остатки коньяка в кружку. Заметив осуждающий взгляд Юли, он сказал:

— Что такое, Юля? Ты же знаешь: мой любимый напиток — кофе с коньяком без кофе. Кроме того, выходные выдались тяжёлые, и мне просто необходимо поговорить с доктором «Коньяковым».

— Двадцать минут назад звонил Владимир Иванович. Он хочет вас видеть.

— Ох! — Жвакин схватился за голову. — А какой у него был голос?

— Я не знаю.

— Подумай, Юля. От этого ой как много зависит.

Но Юля лишь пожала плечами.

Жвакин схватил газету и начал читать статью. С каждой прочитанной строкой глаза его всё больше округлялись, а руки тряслись так, будто редактора било током. Те идеи, которые несколько дней назад казались отличными, на трезвый взгляд оказались ужасными. Статья от первой до последней строчки представляла собой сентиментальный бред. Тридцатый космонавт, октябрёнок, которому в будущем суждено возглавить Быдлянский район, напутственная речь, слёзы горожан — всё выглядело как элементы плохого ситкома. Не хватало лишь приклеенного неестественного закадрового смеха.

Жвакин залпом осушил кружку и схватился за голову.

— Всё так плохо? — спросила Юля.

Жвакин не ответил. Он просто встал и вышел из редакции.

Владимир Иванович принял редактора не сразу. Жвакину пришлось сидеть в коридоре на неудобном стуле, обливаясь потом, и слушать, как глава района ругается с кем-то по телефону.

— Садись, Жвакин, — вместо приветствия сказал Артюхин.

Редактор послушно плюхнулся в одно из кресел, стоявших вокруг широкого дубового стола, покрытого чёрным лаком.

— Признаться, — начал Владимир Иванович, — я всегда считал тебя обычным треплом, никчёмным человеком. Как и всё моё окружение. Чёрт, я тебя держал только потому, что ты всегда был верен мне. Да и газетёнка паршивая, если говорить откровенно. Я в школе стенгазеты рисовал лучше, чем эти «Быдлянские дни»!

Жвакин подумал, что сейчас Артюхин схватит массивное пресс-папье, бесцельно лежавшее на краю стола, и размозжит ему голову.

— Но я ошибался, Жвакин, — продолжил глава района. — Ты действительно журналист.

От неожиданности редактор икнул.

— Да, журналист. Эта статья просто замечательна. Где ты раскопал эту информацию?

— Я? — Жвакин почувствовал замешательство.

— Неважно. Ты понимаешь, что в статье есть всё? И взгляд в будущее, и взгляд в прошлое. Главное — я в ней выгляжу нормальным человеком, а не политиканом, просиживающим штаны в кресле главы уже восемь лет. Кстати, я совершенно не помню, чтобы встречался с дядей Юрой. Я вообще о нём ничего не знал. Да и вроде в Быдлянск мы переехали, когда я в третьем классе учился… — на секунду Владимир Иванович задумался. — Но это неважно. Важно, что летом начнётся выборная кампания, и мне нужны такие толковые парни, как ты.

Жвакин вышел на улицу и закурил. Такого поворота событий он совершенно не ожидал. Поражение обернулось победой. Он шёл в редакцию навстречу новым свершениям, а на небе сквозь тучи пробился ласковый солнечный свет.

Капкан безумия

I

Лев Леонидович напечатал слово «КОНЕЦ». Поставил точку, сохранил документ и выключил старенький ноутбук, подаренный внучкой пять лет назад. Смахнув скупую слезу, отправился пить чай.

Уже несколько лет старик писал книгу. Никто не подозревал о его тайном увлечении — даже дочь. Встав ранним утром, он садился за кухонный стол, включал ноутбук и начинал творить. Лев Леонидович работал над книгой по нескольку часов каждый день.

Сложнее всего было освоить компьютер. Лев Леонидович представлял ноутбук сложной, а главное — дорогой машиной. Но методом проб и ошибок ему удалось научиться печатать. Помогла и внучка, наглядно показав, как сохранять файлы, менять шрифт и прочие необходимые мелочи.

Сам ноутбук был куплен Львом Леонидовичем в кредит для любимой внучки ещё в 2006 году. По странному стечению обстоятельств в 2011-м он вернулся к нему в качестве подарка — уже от внучки. Ноутбук стал неплохой печатной машинкой для старика.

Несколько лет назад умерла супруга Льва Леонидовича. Они прожили в браке больше тридцати лет. Чтобы справиться с болью утраты, он начал писать.

Сначала это было простым увлечением. Старик писал мелкие биографические рассказы и сам не заметил, как увлечение переросло в нечто большее. Он начал добавлять вымышленные детали к реальным историям и однажды с удивлением обнаружил, что пишет шпионский роман: с наёмными убийцами, секретными службами, международными заговорами, роковыми красотками, скрывающими в сумочках не губную помаду и зеркальце, а миниатюрный пистолет и капсулу с ядом. А главное — все эти события крутились вокруг него самого. Ведь Лев Леонидович и был главным героем книги.

Три года он писал. И вот наконец книга была закончена. Пятьсот девяносто три страницы хранились в недрах ноутбука, на секторах жёсткого диска.

Налив чай, Лев Леонидович вышел на парадное крыльцо старого, но ухоженного дома и уселся в потёртое кресло-качалку.

Неподалёку на лужайке растянулся соседский кот Василий. В ласковых лучах весеннего солнца он сверкал, как кусок антрацита. Старик смотрел на кота и думал: неплохо быть котом. Кот смотрел на старика, но ни о чём не думал — он просто наслаждался моментом.

Когда кружка опустела наполовину, старика посетила неожиданная мысль: что делать с книгой? Ещё вчера всё было предельно ясно — её следовало писать. Но что делать теперь, когда напечатано слово «КОНЕЦ» и поставлена точка?

Старик имел самые смутные представления об издании книг, поэтому совершенно не представлял, что делать дальше. «Нужно отправить рукопись в редакцию» — эта мысль первой пришла в голову. Но с ней пришёл и страх. Лев Леонидович боялся, что рукопись может украсть нечистый на руку редактор и опубликовать под своим именем.

В конце концов Лев Леонидович решил посоветоваться со Жвакиным — редактором районной газеты, а заодно и внучку повидать.

II

Минула неделя.

В редакции районной газеты кипела работа. Жвакин готовил новый выпуск «Быдлянских дней». Он открыл в браузере кучу вкладок, выискивая подходящие статьи и фотографии. Сворованные материалы редактор сохранял в папке «новые материалы», чтобы позже опубликовать их под своим именем. Впрочем, местные события освещал сам Жвакин, поэтому было бы неверно утверждать, что газета сплошь состояла из ворованного.

Дверь открылась, и в помещение редакции вошёл невысокий старичок плотного телосложения. Это был дед секретарши Юли — Лев Леонидович.

Жвакин нахмурился. Лев Леонидович был известен скверным характером, упрямством, граничащим с безумием, и умением довести даже самого спокойного человека до бешенства. Редактор был уверен: Будде повезло, что на его жизненном пути не встретился Лев Леонидович, — иначе ни о какой нирване не было бы и речи.

Жвакин помнил, как шесть лет назад взбалмошному старику пришла в голову идея создать общественную организацию «Пенсионный фронт», которая занималась бы защитой прав пенсионеров. Упрямец вынудил местного юриста написать устав для организации и помочь с регистрацией — причём бесплатно.

Овдовев, старик угомонился и исчез на три года. Он перестал донимать окружающих безумными идеями и предложениями вступить в «Пенсионный фронт». А теперь объявился вновь — и ничего хорошего это не предвещало.

Жвакин сухо поприветствовал Льва Леонидовича. Он рассматривал старика: распухшие пальцы, широкий нос, обвисшие щёки, покрытые тонкой сеткой лопнувших капилляров, подбородок, переходящий в туловище, из-за чего создавалось ощущение, что шея отсутствует напрочь. При первой встрече редактор подумал, что Лев Леонидович мог бы сыграть гнома без грима. Но сейчас старик напоминал огромную картофелину. Будто безумный учёный из дешёвого фильма ужасов вырастил гигантского мутанта картофеля и, нарядив в спортивный костюм, отправил в редакцию «Быдлянских дней».

— Лев Леонидович, доброго дня, — заставив себя улыбнуться, выдавил Жвакин.

— Здравствуйте. Я не отвлекаю?

— Что вы. Всегда рады. Юля, приготовь «чайковского» и «печенюшкиных» захвати. Вы к Юле?

— Не совсем. К вам, — сказал старик и, сев на один из свободных стульев, начал доставать из чёрного полиэтиленового пакета ноутбук.

Улыбка сползла с лица редактора. Он слишком хорошо помнил этот ноутбук. На нём старик печатал статьи, которые приносил в редакцию, чтобы опубликовать в газете. Они отличались полным отсутствием стиля. Старик совершенно не умел строить предложения. Кроме того, статьи были неприемлемо длинными, а в тексте проскальзывали еле уловимые нотки безумия. К примеру, однажды Лев Леонидович принёс статью, посвящённую проблеме загрязнения Быдлянского общественного пляжа, в которой намекал, что к этому могут быть причастны иностранные спецслужбы и лично глава района Артюхин.

— Статью принесли? — безжизненным голосом спросил редактор.

— Нет, — ответил «картофель».

Улыбка вернулась на лицо Жвакина.

— Не статью. Книгу.

Улыбка осталась, но теперь она отражала отчаяние.

— Понимаешь, Вань, я тут писал… Три года. Вот и родилось.

— Ну что делать, включайте ноутбук. Посмотрим на книгу.

Старик открыл крышку и нажал кнопку включения. Лев Леонидович научился печатать, хоть это и стоило ему огромных усилий и времени. Для старика ноутбук по-прежнему оставался очень сложной, почти волшебной машиной. Он не умел копировать файлы на карту памяти, поэтому всегда брал ноутбук с собой.

Операционная система загрузилась. Открыв нужный файл, Лев Леонидович передал ноутбук редактору.

Жвакин начал читать. Уже после первого абзаца редактору стало понятно: писанина Льва Леонидовича не просто плоха — она ужасна, отвратительна. Он прочитал первую страницу и понял, что не в состоянии подобрать эпитета, способного описать принесённую «книгу». Это была графомания высшего порядка. Пока он читал, в голове крутилась безумная мысль: «Плохо написано, но картофель и не должен уметь писать. Картошка вообще не пишет книг».

Вернулась Юля с подносом, на котором стояли три чашки с чаем и тарелка с печеньем.

Прочитав три страницы, Жвакин отодвинул ноутбук.

— Ну как? — с искренним любопытством спросил картофель.

— Даровито, — после театрально выдержанной паузы ответил редактор. Он сделал задумчивый вид и спросил: — Так что вам нужно? Опубликовать роман в газете, как сами понимаете, я не смогу. На это уйдут годы.

— Это ясно. Но, как бы это сказать… Что дальше? — Льву Леонидовичу было трудно сформулировать мысль, но он старался как мог.

— Вы имеете в виду, что дальше делать с книгой?

— Вот. Её как-то опубликовать надо. А как? Может, чего посоветуешь?

— За деньги сейчас можно что угодно опубликовать, — немного подумав, сказал Жвакин.

— А бесплатно?

— Увы. Без имени не опубликуешь.

— Так как опубликовать, если имени нет?

— Публиковаться за деньги и приобретать славу. Я думаю, тысяч в пятьдесят уложиться можно.

Старик погрустнел. Он допил чай и, покидая редакцию, спросил:

— А дешевле нельзя?

— Увы, — пожав плечами, ответил Жвакин. — Можете попросить помощи у предпринимателей или у Артюхина.

— Понятно, — мрачно сказал Лев Леонидович и покинул редакцию.

III

Прошло несколько недель. Закончился апрель, и пришедший ему на смену май доел остатки снега и распустил почки на деревьях. Люди пропадали на огородах. Огород Льва Леонидовича пребывал в запустении. Проросший семенной картофель лежал нетронутым в погребе.

Не до посадок было Льву Леонидовичу — он искал финансирование для публикации книги. Самым трудным было заставить себя, преодолев стыд, просить деньги. Но старик убедил совесть, что делает это ради благого дела. А раз дело благое, то ни о каком стыде и речи быть не может.

Предприниматели внимательно слушали начинающего писателя, сочувственно кивали, но денег не давали. Впрочем, начальник порта Сергей Быдлянов пожертвовал старику тысячу рублей. Такая мизерная сумма задела творца, но от денег он не отказался — убрал синюю ассигнацию в потрёпанный кошелёк.

К Артюхину старик не пошёл. Он был уверен, что глава района тайно работает на иностранную разведку. Не хватало ещё, чтобы ОНИ узнали о книге. Уж если кто и мог помешать публикации, так это иностранная разведка. В этом Лев Леонидович не сомневался.

В последнее время старик стал замечать, что соседи подозрительно часто проходят мимо его дома. Иногда они даже заглядывали во двор. Кроме того, Лев Леонидович заподозрил, что его телефон прослушивается. Он стал замечать во дворе мусор: пивные банки, пустые пачки сигарет, а однажды у калитки обнаружил огрызок яблока. Все эти находки натолкнули старика на мысль, что во время его отсутствия в дом кто-то проникает. По мнению старика, эти «улики» могли оставить не отличающиеся умом агенты иностранной разведки, когда устанавливали прослушивающее оборудование. Даже дома старик не чувствовал себя в безопасности.

Однажды к нему пришёл почтальон. Принёс пенсию. Получая деньги, старик обратил внимание на почтальонскую сумку. В ней мог храниться пистолет. Неужели и почтальон завербован? Почему-то это не удивило Льва Леонидовича. Он давно подозревал, что почтальон часть его пенсии оставляет себе.

Когда попытка добыть деньги у предпринимателей провалилась, Лев Леонидович попытался занять нужную сумму у знакомых. Но и здесь его ожидало фиаско. Услышав о том, какая сумма нужна старику, все знакомые наотрез отказались давать взаймы. В банке ему предложили кредит под залог дома — но тут уж сам Лев Леонидович отказался.

Оставался последний вариант.

Лев Леонидович жил на окраине Быдлянска, в частном секторе, достаточно далеко от центра. По городу старик перемещался на «Ниве». Автомобиль был куплен им двадцать лет назад, но до сих пор пребывал в хорошем состоянии. Старик испытывал к машине особый пиетет и мог часами пропадать в гараже.

Пару лет назад на «Ниву» положил глаз сосед Льва Леонидовича Калякин. Он был охотником и по совместительству браконьером и часто наведывался в тайгу. Калякин предлагал старику за автомобиль сорок тысяч и скутер, но неизменно получал отказ.

Ради книги Лев Леонидович решил пожертвовать автомобилем. Это решение далось ему непросто. За годы машина стала почти членом семьи.

Утром он зашёл к соседу и застал Калякина сидящим на крыльце и потягивающим пиво из банки.

— Зачем пожаловал, сосед?

— «Ниву» хочу продать. Деньги нужны.

— И на что тебе резко понадобились деньги?

— На дело, — уклончиво ответил старик. Он не доверял Калякину. Такой скользкий тип вполне мог работать на иностранцев. — Ты покупать будешь?

— Мне твоя «Нива» нужна, но дать могу только тридцать, — хищно улыбаясь, произнёс браконьер.

Старик застыл.

— Ты же предлагал сорок, — Лев Леонидович попытался достучаться до совести соседа.

— Предлагал сорок, а теперь тридцать. Не хочешь — не продавай. И скутер не отдам. Я им в автомастерской расплатился. Такие условия.

Старик задумался. Сумма была ничтожно мала, но разве ему оставили выбор? Лев Леонидович был уверен: за этим стоят Моссад или ЦРУ — а может, даже их объединённые силы. Все эти негодяи постоянно мешают ему жить и, безусловно, именно они подговорили предпринимателей не давать ему денег.

— Хорошо.

— Поехали к нотариусу. Его услуги я оплачу, — усмехнувшись, сказал Калякин.

IV

— Нет, — категорически сказал Жвакин сидящей у него на коленях Юле. — Никому я звонить не стану. Ещё чего. Ты вообще читала этот кошмар? Увольте.

— Это мой дед. Тебе что, тяжело? — строго спросила Юля, коснувшись пальчиком носа редактора. — Ты знаешь, что он продал автомобиль ради этой книги?

— И знать не хочу, — ответил Жвакин, положив руку на пухлую ножку секретарши.

— Он взял пятнадцать тысяч из денег, отложенных на похороны, — настаивала Юля.

— Это печально. Пусть обратно откладывает и покупает обратно автомобиль, — Жвакин стоял на своём. — Никому я звонить не буду.

— Ну ради меня, — прошептала она на ухо редактору.

— Даже ради тебя, — прошептал он в ответ.

— Тогда сегодня не приходи. Вообще на этой неделе не приходи. И на следующей тоже, — сказала Юля, убирая руку редактора со своей ноги.

— Это несправедливо.

— И что? Знаешь, жизнь вообще такая несправедливая штучка.

— Чёрт! Только ради тебя. Помни об этом! — тяжело вздохнув, сказал редактор и достал записную книжку, в которой хранил телефонные номера.

Жвакин позвонил старому другу, переехавшему во Владивосток несколько лет назад и открывшему там издательство. Редактор договорился о публикации книги Льва Леонидовича небольшим тиражом, в мягкой обложке, без корректуры.

Дело было сделано.

— Юля, всё это удовольствие обойдётся твоему деду в сорок восемь тысяч. Он может отправлять рукопись в издательство, адрес сейчас напишу.

— Нет. Он сам туда поедет, боится чего-то.

— Это уже не моё дело. Теперь твоя душенька довольна?

— Да. Приходи вечером. Тебя ждёт особый сюрприз.

V

Ночной Владивосток сверкал огнями. Фасады зданий украшала разноцветная подсветка. Витрины бесчисленных магазинов сияли всеми цветами радуги, завлекая незадачливых покупателей, как мотыльков. Реклама на огромных жидкокристаллических дисплеях призывала жителей и гостей города потратить деньги на различную ерунду.

Лев Леонидович смотрел на всю эту мишуру из окна междугороднего автобуса. Он чувствовал ностальгию, смешанную с разочарованием. Он помнил старый Владивосток — город набережных, город моряков, город, чистый от бездушных рекламных баннеров. Время изменило облик Владивостока, и это печалило старика.

Начало нового дня Лев Леонидович встретил на автовокзале. Он сидел на неудобном сиденье, зажатый с одной стороны молоденькой девушкой, не отрывающей взгляда от смартфона, с другой — необъятной дамой в шляпе с широкими полями, которая разгадывала кроссворд.

Чтобы скоротать время, он принялся читать книгу «Секреты выращивания картофеля на дачном участке», изредка поглядывая на часы. Дама с кроссвордом постоянно отвлекала Льва Леонидовича от чтения, спрашивая совета.

— Вы не подскажете, что является и топором, и ракетой на вооружении США? — спрашивала она.

— Может, колун? — немного подумав, предположил старик.

— Не подходит, — разочарованно вздохнула дама. — А это американское растение из рода паслёновых в Россию завёз Пётр I?

— Табак.

— Нет. Табак не подходит — тут девять букв, и слово начинается на «КА».

— Может быть, какао-бобы?

— Подходит, — согласилась дама, вписывая в сетку кроссворда предложенный вариант одним словом без пробела.

Время тянулось чрезвычайно медленно. Когда открылось привокзальное кафе, Лев Леонидович поспешил покинуть порядком надоевшую даму вместе с её дурацким кроссвордом.

Позавтракав чёрным безвкусным кофе и парой сэндвичей с лососем, в которых практически отсутствовала рыба, зато было чересчур много майонеза, старик отправился на автобусную остановку.

Город оживал. Люди спешили на работу. Автомобили отравляли солёный владивостокский воздух выхлопными газами. Автобусные остановки собирали людей, чтобы отправить их в похожие на гигантские хлебные булки «Икарусы». Это напоминало конвейер на консервном заводе. Кучки школьников, соскучившихся за долгий учебный год по летним каникулам, спешили на учёбу. Эмигранты из Средней Азии открывали лавки, торгующие фруктами и овощами. Китайцы раскладывали на импровизированных прилавках, сделанных из пустых ящиков, одежду, солнцезащитные очки, обувь — словом, всё то, чем могли заинтересоваться прохожие. Город оживал.

Лев Леонидович ждал свой автобус. Он нервно поглядывал на часы, изредка бросая взгляд на припарковавшегося неподалёку таксиста, который манил старика проехаться по городу с комфортом, пусть и дороже.

Наконец на остановку, покачиваясь, въехал «Икарус». Автобус долго не появлялся, и на остановке успело собраться довольно много людей. Двери распахнулись, и толпа ринулась внутрь, чтобы успеть занять сидячие места. У входа образовалась толчея, и Лев Леонидович оказался зажатым со всех сторон.

Прозорливая старушка, расталкивая людей тростью, пробивалась в салон. Она ткнула Льва Леонидовича в голову набалдашником. Старик вскрикнул от боли, пронзившей висок. Он начал чувствовать, что задыхается.

На мгновение Лев Леонидович потерял над собой контроль и выпустил из рук пакет с ноутбуком. Тот глухо упал на асфальт, и чья-то нога пинком отправила пакет под автобус. А человеческий поток уносил старика в чрево автобуса. Лев Леонидович, чувствуя, что не может справиться с толпой, закричал — но его голос потонул в общем гуле.

И вдруг всё закончилось. Люди набились в автобус, как шпроты в консервную банку. Двери захлопнулись, и «Икарус» тронулся. Лев Леонидович начал пробиваться к водителю. Он кричал, требуя остановить автобус, но водитель не слышал его крика — а может, попросту игнорировал. Наконец старик прорвался. Автобус затормозил. Лев Леонидович вырвался на улицу и поспешил обратно к остановке.

VI

Ноутбук был раздавлен.

Лев Леонидович сидел на скамейке неподалёку от остановки и разглядывал изогнутый под неестественным углом, покрытый трещинами экран, корпус, разломанный на две части, раздавленный жёсткий диск, клавиши, лежащие на асфальте, — и не мог поверить в происходящее. Три года его жизни были раздавлены колесом автобуса.

Лев Леонидович никак не мог привести мысли в порядок. Безысходность мощной волной обрушилась на него, и старик хотел захлебнуться в ней.

Три года жизни. Сколько ему ещё осталось? Год? Десять лет? Хватит ли оставшихся дней, чтобы восстановить книгу? Старик сомневался в этом.

Он почувствовал боль в левом боку, в глазах потемнело. В голове мелькнула безнадёжная мысль: «Вот и пришёл конец. Здесь, посреди Владивостока, рядом с разбитой мечтой. Бесславный конец». Он закрыл глаза, готовый принять судьбу.

К скамейке подошла девочка с ранцем за спиной.

— Дедушка, вам плохо? — спросила она.

— Что? — спросил старик, открывая глаза.

— С вами всё в порядке? Может, скорую вызвать?

— Не нужно. А ты почему не в школе?

— А у меня первых двух уроков нет, — смутившись, ответила девочка.

— Ты в школу поспеши, а обо мне не беспокойся. С дедушкой всё будет хорошо, — усмехнувшись, сказал Лев Леонидович.

И вдруг у него открылось второе дыхание.

«Какой я дурак! Старый дурак!» — думал он, провожая юную прогульщицу взглядом. Разве не этого все ОНИ добиваются? Разве не противостояли все эти негодяи ему с самого начала? Артюхин, Жвакин, Быдлянов, лицемерные предприниматели, Калякин… Разве могли эти прихвостни ЦРУ допустить публикацию книги? Нет. Всё было подстроено с самого начала.

В голове Льва Леонидовича частички пазла сложились в единую картину. Узнав, что старик написал книгу, Жвакин связался с Артюхиным. Коварный глава района предупредил предпринимателей и Быдлянова, чтобы они не давали денег. Калякин, который, безусловно, был в сговоре, заплатил за автомобиль намного меньше, чем предлагал ранее. Конечно, ОНИ не знали, что Лев Леонидович откладывал деньги на похороны и возьмёт из этой заначки недостающую сумму. Никакого издательства не существует. Его выдумал Жвакин, чтобы ослабить бдительность Льва Леонидовича и выманить из Быдлянска во Владивосток. А здесь за него взялась агентура ЦРУ. Устроить давку на остановке для этих ребят — сущий пустяк. В этом Лев Леонидович не сомневался.

С каждой минутой в душе Льва Леонидовича росла злость, готовая вырваться наружу. Он крепко сжал кулаки и оскалился.

ОНИ уничтожили книгу, но не учли одного — старик был упрям до безумия. Если ОНИ надеялись сломать его, то сильно ошибались. О нет. Теперь Лев Леонидович был готов сражаться. Теперь он знал, на что способны лицемерные лжецы, окружавшие его. И пусть старик заплатил за это понимание непомерную цену — оно того стоило.

Если ОНИ хотели войны, то своего добились.

Выбросив останки ноутбука в урну, Лев Леонидович отправился на автовокзал. Его ждали новые сражения. Его ждал Быдлянск.

Конъюнктурщик

Когда-то Иннокентий Барашкин писал толстые романы о трудовых подвигах колхозников, о буднях простых коммунистов, противостоящих мировому империализму, о героизме советских граждан.

После распада СССР он сжёг партийный билет. Внезапно оказалось, что Иннокентий всегда был ярым антикоммунистом, борцом с системой, почти диссидентом.

В начале девяностых он даже написал повесть о кровавых похождениях комсомольца по фамилии Негодяев. На волне общего безумия её даже опубликовали. Славы повесть Барашкину не принесла.

Примерно в то же время он вступил в «Российскую ассоциацию настоящих писателей», чем очень гордился. Об этом Иннокентий упоминал на каждом своём выступлении, показывая скучающей публике членский билет. Членство в ассоциации Барашкин считал главным достижением в жизни.

Теперь он писал детские рассказы. Впрочем, детскими их можно было назвать лишь условно. Несмотря на то что действия разворачивались в волшебной стране, которая называлась «Удивительный заповедник», а героями были различные звери, проблемы в сказках поднимались совсем не детские.

К примеру, в одном из рассказов мартышка Анастасия употребляла плоды, вызывающие лёгкое наркотическое опьянение, сходное с действием марихуаны. Другие животные предупреждали мартышку, что употреблять их опасно, но Анастасия не слушала друзей. Конец предсказуем. Естественно, мартышка перешла на тяжёлые наркотики. Она начала колоться героином. Денег на покупку наркотиков не хватало, а потому ей пришлось заняться проституцией. В итоге мартышка Анастасия умерла на свалке, среди мусора и грязи, а её отравленное наркотиками тело даже вороны отказались клевать.

В другом рассказе бык Илья пристрастился к крепким алкогольным напиткам. Однажды зимой он напился и уснул на улице. В результате ему отрезали отмороженные ноги, и теперь Илья был вынужден просить милостыню в одном из подземных переходов Удивительного заповедника.

Свои «нетленки» Барашкин регулярно публиковал в районной газете «Быдлянские дни». Рассказы размещались на детской странице с неизменной пометкой: «Детям до 18 лет к прочтению не рекомендуется».

Жители Быдлянска относились к Иннокентию двойственно. С одной стороны, им нравилось, что в родном городе живёт известный в Приморском крае детский писатель. С другой — ни одному здравомыслящему родителю не пришло бы в голову читать сказки Барашкина ребёнку перед сном.

Барашкин был конъюнктурщиком и никогда этого не скрывал. Поэтому, когда к нему обратились из предвыборного штаба Артюхина с выгодным предложением, он согласился не думая.

Суть предложения заключалась в следующем. Барашкин должен был написать рассказ на заданную тему. За это Артюхин профинансирует выпуск нового сборника сказок писателя и организует публичную презентацию, на которой новый рассказ будет зачитан публике.

Идея понравилась Барашкину, и он с энтузиазмом приступил к работе. Обычно ему требовалось несколько дней, чтобы написать новую историю, но в этот раз он управился за шесть часов. Работа так увлекла Барашкина, что он даже пропустил телешоу «Поле чудес».

В сборник вошёл один новый рассказ и девять старых. Книга получила название:

Удивительный заповедник. Избранное

Она вышла небольшим тиражом, но достаточным, чтобы воплотить план Артюхина в жизнь.

Презентация новой книги Барашкина была назначена на четвёртое сентября, когда до дня голосования оставалось две недели. Пройти мероприятие должно было в обширном холле быдлянского Дома культуры. На презентацию пригласили почётных жителей города, а также представителей районной прессы и нескольких приморских писателей.

Назначенный день выдался пасмурным. Небо заволокли пепельные тучи. Злобный ветер срывал успевшую пожелтеть листву с одиноких деревьев, бросая её на тротуары под ноги прохожим. К полудню, перед началом презентации, заморосил холодный дождь. Лето ушло.

Иннокентий Барашкин не раз бывал на подобных мероприятиях, поэтому особой тревоги не испытывал. Он сидел за узким столом, на одном конце которого стояла стопка его нового сборника, а на другом — настольная лампа с гнущейся ножкой. Барашкин смотрел на публику и наслаждался вниманием, обращённым к его персоне.

— Сегодня мы собрались не просто так, — начал Жвакин, исполнявший роль ведущего. — Сегодня мы собрались здесь, потому что недавно была опубликована новая книга детского писателя Иннокентия Барашкина — знаменитого уроженца Быдлянска, моего, между прочим, хорошего друга. Скажите, тяжело писать для детей?

— Конечно, — откашлявшись, ответил Барашкин. — Ведь для детей надо писать как для взрослых, но с учётом их нежного возраста. Детям предстоит долгая, полная опасностей и соблазнов жизнь. И я считаю своим священным долгом предупредить малышей об опасностях, ждущих их на каждом шагу. Я хочу уберечь их от необдуманных поступков. К примеру, в моём рассказе «Лиса и смартфон» главная героиня продаёт почку, чтобы купить новый гаджет, а вторая почка со временем отказывает. Итог предсказуем: долгая и мучительная смерть.

— Согласен, в своих рассказах вы поднимаете серьёзные проблемы. Вам кажется это уместным?

— Естественно. Дети должны знать правду о жизни. Это может уберечь их от многих разочарований. Скажем, в моём рассказе «Кухонный боксёр» бобёр Виталий бил жену. Однажды он не смог вовремя остановиться и убил её. Естественно, Виталий попал в тюрьму, где заболел туберкулёзом и умер на холодном бетонном полу тюремного карцера. Любой мальчик, прочитав эту сказку, поймёт, что бить жену — плохо. А девочка поймёт, что если муж поднял на неё руку, нужно срочно обращаться в полицию.

— Расскажите немного о своём новом сборнике, — попросил Жвакин.

— С удовольствием. В мой сборник вошли избранные сказки, проверенные годами. Это девять превосходных историй, которые порадуют любого малыша. Конечно, мои сказки будут интересны и взрослым читателям. Кроме того, в сборник входит абсолютно новое произведение. Без ложной скромности могу заявить, что этот сборник однозначно войдёт в анналы мировой литературы и займёт достойное место среди выдающихся произведений таких признанных классиков, как Гомер…

— Симпсон! — бесцеремонно выкрикнул кто-то из горожан.

Пропустив гнусный комментарий мимо ушей, Иннокентий продолжил:

— … Пушкин, Толстой, Уинстон Грум, Эдгар Аллан По, Чехов и другие, — Барашкин закончил самодовольную тираду.

— Вы упомянули, что в вашем сборнике присутствует новый рассказ. Не могли бы вы прочитать его? Я уверен, публика будет рада услышать его в исполнении автора, — лукаво улыбнувшись, сказал Жвакин.

Барашкин осмотрел публику. С первого ряда, хищно прищурив маленькие поросячьи глазки, на него смотрел глава района Артюхин. Рядом с главой зевал скучающий поэт Булкин. На другом краю ряда, оскалившись, сидел недовольный Быдлянов. По правую руку от начальника порта сидела незнакомая женщина с планшетом в руках. Среди присутствующих Барашкин заметил и Арсения Правдина — известного владивостокского журналиста, которого никто на презентацию не приглашал.

— Если публика просит… — улыбнулся Иннокентий.

Он взял один экземпляр сборника из стопки и, открыв нужную страницу, начал читать:

Здравствуй, юный читатель. Готов ли ты отправиться в удивительное путешествие? Тогда вперёд! Пускай ветер мечты наполнит паруса фантазии и унесёт тебя в волшебные земли сказочного Удивительного заповедника.

Долгие годы Удивительным заповедником правил мудрый, справедливый и добрый медведь Володя. Он стал главой Удивительного заповедника в непростое время. В казне не было средств, а по улочкам бродили волки в малиновых пиджаках, выбивая деньги из бобров, оленей, зайцев и других животных, вынужденных бросить привычные места обитания и попытать счастья в предпринимательстве. Это было страшное время, юный читатель.

Несмотря на все трудности, медведь Володя не унывал. Он работал, не зная усталости и отдыха, и всё ради любимых зверей, населяющих Удивительный заповедник. Он облагораживал территорию, боролся с обнаглевшими волками.

Прошло несколько лет, и Удивительный заповедник изменился. Сказочная страна была очищена от уродливых ларьков, злобные волки исправились. Теперь они не отнимали деньги у бедных бобров, нет. Они открыли магазины, наполненные удивительными товарами. Каждый зверь трудился и получал высокую зарплату, а состарившись, мог рассчитывать на достойную пенсию и отдых в санаториях — но не чаще одного раза в год.

Барашкин остановился. Он прокашлялся, отпил воды и продолжил:

Для привлечения туристов медведь Володя организовал ежегодный фестиваль мёда. О, как радовались звери! Белки танцевали на ветках деревьев, зайцы стучали лапками в барабаны, соловьи писали песни, прославляющие мёд и главу Удивительного заповедника. Даже старый барсук, отличавшийся ворчливостью, одобрил затею.

На волне эйфории и патриотизма кто-то предложил воздвигнуть главе памятник при жизни. Эта идея так понравилась зверям, что они в тот же миг собрали нужную сумму на создание и установку памятника. Но медведь Володя сказал, что не позволит этого сделать. Он решил поставить памятник труженице-пчеле.

Да, мой юный друг, жители Удивительного заповедника обожали своего мудрого и доброго правителя, но медведь был ещё и скромен. Несмотря на выдающиеся успехи, он отказался от памятника в свою честь.

Но жили в сказочной стране и подонки. Одним из таких подонков был крысёныш Быдлян. Этот лицемер притворялся хорошим зверем, но втайне ненавидел всех окружающих. Он ненавидел медведя Володю, потому что не обладал его мудростью, честностью, умом и другими добродетелями.

— Это уже никуда не годится! — возмутился Быдлянов.

— Попрошу вас не перебивать автора, — строго сказал Жвакин. — Если вам не нравится, можете покинуть презентацию.

— Ну уж нет. Я хочу увидеть, чем закончится это безобразие.

Зловеще улыбнувшись, Барашкин продолжил читать:

Быдлян задумал разрушить всё, что кропотливым трудом годами создавало звериное общество под предводительством мудрого и доброго медведя Володи. Мерзавец не мог действовать прямо, поэтому он решил хитростью достичь гнусной цели.

Крысёныш начал обходить зверей и рассказывать им гадости о славном медведе. Он рассказывал о закрытых школах и проданных за бесценок детских домах. Крысёныш притворно рыдал, рассказывая, как глава продавал сельские клубы за бесценок жадным волкам, а вырученные деньги клал в карман. Он говорил, что памятник пчеле стоил гораздо меньше, чем было заявлено, а остаток средств медведь потратил на элитный алкоголь. Негодяй шептал, будто медведя Володю видели в обществе лесных проституток, поедающего наркотические плоды.

Да, юный читатель, в мире много мерзавцев. Стоит ли удивляться, что одному из них нашлось место даже в Удивительном заповеднике.

Конечно, вначале звери отказывались верить этому бреду. Но, как говорится, вода камень точит. Ложь Быдляна посеяла семя сомнения в сердцах наивных жителей сказочной страны. Вскоре звери начали открыто критиковать медведя Володю и требовать выборов нового главы.

Мудрый и честный медведь Володя всегда говорил, что он служит гражданам Удивительного заповедника и готов сложить полномочия в любой момент, если народ сам того захочет. Он назначил выборы и выдвинул свою кандидатуру на пост главы.

Конечно, крысёныш Быдлян решил воспользоваться моментом и захватить власть в Удивительном заповеднике. Так началась предвыборная гонка в сказочной стране.

Чтобы получить власть, негодяй Быдлян шёл на всевозможные подлости. Он распускал грязные слухи о своём благородном конкуренте, публиковал незаконные агитационные материалы, подкупал продуктовыми пайками зверей.

Мог ли подлец победить честно? Нет. Большинство зверей сохранили рассудок и проголосовали за медведя Володю. Поэтому когда председатель избирательной комиссии лиса Лисюк объявила, что новым главой Удивительного заповедника избран крысёныш Быдлян, жители сказочной страны не поверили в происходящее.

Разгадка была проста. Крысёныш соблазнил лису и убедил её сфальсифицировать итоги выборов.

Первым делом новоизбранный глава приказал снести памятник пчеле-труженице. О, видел бы ты, юный читатель, как плакали звери, когда безжалостный Быдлян лично на асфальтовом катке раздавил памятник в лепёшку.

Затем негодяй закрыл школу и больницу, заявив, что эти учреждения противоестественны для зверей. Он разрушил набережную, а рыбу выловил и продал зарубежным партнёрам. Крысёныш приказал вырубить все деревья и отправить древесину на экспорт за границу.

Звери попытались устроить митинг против произвола нового главы, но были избиты полицией, состоящей из иностранных наёмников. Коварный Быдлян создал её для собственной защиты.

Животные прибежали к медведю Володе и попросили вернуться и занять пост главы. Были причины у Володи обижаться на жителей сказочной страны? Были. Но не таким животным был медведь. Он искренне любил родину и народ.

Володя возглавил народное ополчение и прогнал интервентов, а Быдляна, захваченного в администрации Удивительного заповедника, измазали смолой и живьём сожгли на центральной площади, на радость жителям сказочной страны.

Медведь Володя вновь стал главой, и никто больше не сомневался в его мудрости, доброте и великом уме. Жителям Удивительного заповедника предстояла большая работа по восстановлению народного хозяйства, но они знали: под мудрым предводительством медведя Володи у них всё получится.

Барашкин закончил читать и, закрыв книгу, посмотрел на публику. Публика ответила молчанием. Жвакин принялся аплодировать. Его инициативу поддержали немногие, и жидкие аплодисменты вскоре стихли.

— Будут ли вопросы автору? — спросил ведущий.

— У меня есть вопрос, — поднявшись со стула, сказал поэт Булкин. — Как вам удалось создать такое глубокое и, я бы сказал, философское произведение?

— Мастерство, — скромно ответил Иннокентий.

— У меня не вопрос, а пожелание, — вставая, сказал Артюхин. — Я очень рад, что в нашем городе живёт такой талантливый писатель. Писатель, можно сказать, мирового уровня. И мне было приятно, чего скрывать, услышать эти строки — талантливые, можно сказать, строки. Как говорится, долгих лет и творческих успехов.

— Я думаю, мы можем закрывать презентацию. Желающие купить книги… — начал Жвакин, но его перебил Арсений Правдин.

— Подождите. Как-то быстро вы всё сворачиваете. Может, и другие хотят задать автору вопросы? — произнёс коварный журналист.

— Но вы можете и после официальной части, в частной беседе, так сказать. Тем более что вас не приглашали, — заметил Жвакин.

— Это неудивительно. И теперь понятно почему. Господин Барашкин, сколько вам заплатил Артюхин за этот «рассказ»?

— Мне? — возмутился Барашкин. — Мне никто ничего не платил!

— Допустим. Но кто оплатил публикацию сборника тиражом… — продолжал напирать Правдин. Он открыл блокнот и, найдя нужную информацию, продолжил: — … сорок экземпляров?

— Это возмутительно! — воскликнул Иннокентий. — Это клевета!

— Мне стало известно, что средства на счёт издательства поступили от редактора местной газеты Жвакина, который возглавляет в данный момент предвыборный штаб Артюхина. Что вы на это ответите?

— Отвечу я, — злобно сказал Жвакин. — Вас на презентацию не приглашали! Всё это мерзкая провокация! И мне кажется, я знаю, кто за всем этим стоит. Попрошу вас удалиться!

— Счастливо оставаться. Мне, в сущности, всё ясно, — удаляясь, произнёс журналист.

— Можно мне сказать? — строго спросила дама, сидевшая рядом с Быдляновым.

— Ох! — закатил глаза Жвакин. — Ну вам ещё чего? Говорите быстрее, на фуршет опаздываем!

— Я, Ольга Зельцова, — начала дама, — особый представитель РАНП.

— Чего?

— «Российской ассоциации настоящих писателей», — пояснила дама, доставая из сумочки удостоверение. — Особый, потому что делегаты конференции ассоциации наделили меня особыми полномочиями.

— И чего вам надо? — безжизненным голосом спросил Жвакин. Он устал и очень хотел напиться.

— Честно говоря, я была удивлена, когда мне позвонил господин Быдлянов и сказал, что член нашей организации впутался в политические интриги и использует дар, данный ему Богом, для таких низких целей. Я отказывалась верить в это и поэтому решила приехать и увидеть всё сама. Итак, я увидела и услышала достаточно. Барашкин, вы — конъюнктурщик.

В холле повисла зловещая тишина. Все присутствующие молчали, в том числе и покрасневший как варёный рак Барашкин. Никто не ожидал такого поворота событий.

— В нашей ассоциации нет места конъюнктурщикам. Вы грубо нарушили статью 6, пункт 2 действующего устава РАНП. Особыми полномочиями, данными мне конференцией РАНП, я — Ольга Игоревна Зельцова, исключаю Барашкина Иннокентия Борисовича из «Российской ассоциации настоящих писателей». Членский билет можете выслать почтой.

— Вы не имеете права! — прохрипел Барашкин.

— Ещё как имею, — отрезала дама. — А теперь я покину вас. Простите, но на фуршет остаться не могу.

— Я — писатель! — закричал побагровевший Барашкин.

— Как вам будет угодно, — рассмеялась дама. — Только в «Российской ассоциации настоящих писателей» для таких… — в её голосе слышалось презрение, будто даже простой разговор с писателем мог испачкать, — … для таких, как вы, места нет. Прощайте.

Она покинула быдлянский Дом культуры, оставив потерявших дар речи людей, ставших невольными свидетелями безобразной сцены.

Барашкин посмотрел на людей. Он подумал, что всё пропало. Его разум помутился. Ему показалось, что все присутствующие смотрят на него с презрением. Будто после исключения из РАНП никто не будет его уважать, никто не купит ни одной его книги, а существующие сожгут.

— Да как же это… Я ведь всегда писал… Я хороший… Я для города… Всё… Моя голова! — Иннокентий схватился за голову и упал со стула на пол.

Он умер через десять минут, так и не дождавшись приезда скорой помощи.

Вскрытие установило, что смерть наступила из-за разрыва внутричерепной аневризмы. На похороны Барашкина собралась половина города. Люди любили писателя и закрывали глаза на его мелкие недостатки. Даже непримиримые соперники Артюхин и Быдлянов на время зарыли топор войны и в складчину купили Иннокентию неплохой гроб. Не самый дорогой, но со вкусом.

Так закончилась история детского писателя, почётного жителя славного города Быдлянска, конъюнктурщика — Иннокентия Барашкина.

День трезвости

Воскресное утро Люся Трутнева привычно встретила на кухне. Она готовила завтрак — жарила яичницу-глазунью со шкварками. Люся бросила крупные куски сала с тонкими прожилками мяса на раскалённую сковороду. Раздался знакомый скворчащий звук, кухню моментально наполнил соблазнительный запах жареного сала. Добавив к шкваркам шесть яиц и щепотку соли, она накрыла сковороду крышкой и убавила огонь. Через три минуты готовый завтрак стоял на столе.