Режим скрытого присутствия

ЭПИЗОД 0. СТОИМОСТЬ ТИШИНЫ

Максим знал точную стоимость тишины. Двадцать девять рублей в минуту. За сорок пять – скидка десять процентов.

Он вывел это эмпирическим путём. Как и всё в своей жизни. Три ночи тестов с разными тарифами, и готово: оптимальный пакет – час. Не так дорого, чтобы чувствовать себя полным идиотом. Не так дёшево, чтобы казаться жалким. Чистая математика. Ровно посередине между самоуважением и отчаянием.

За окном спал город. Двадцать третий этаж, панорамное остекление, вид на огни проспекта – всё, как он проектировал пять лет назад, когда выбирал эту квартиру. Тогда ему казалось важным, чтобы ночной город лежал у ног, как карта желаний. Теперь он просто лежал. И город лежал. И ничего не желалось.

В комнате было темно, если не считать двух мониторов. Левый – рабочий, с трёхмерной схемой системы вентиляции для нового ЖК «Респект». Правый – браузер, открытый на странице сайта с минималистичным интерфейсом и кричащими обещаниями.

Максим поправил очки и перевёл взгляд с левого монитора на правый. На левом – идеальные линии воздуховодов, рассчитанные с точностью до миллиметра, чтобы ни один жилец не вспотел и не замёрз. На правом – она. Девушка с ником «Тишина».

Она не танцевала. Не раздевалась. Не строила глазки в камеру и не шевелила губами в немом приглашении. Она сидела в дешёвой комнате-студии с натяжным потолком и обоями в цветочек (такие были у бабушки, и Максим каждый раз ловил себя на мысли, что это, наверное, ирония, но какая именно – сформулировать не мог). На ней был серый свитер с высоким горлом, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она читала книгу.

Рядом, на подоконнике, стоял цветок. Герань. Обычная, дешёвая герань в пластиковом горшке, какие продают в «Леруа Мерлен» за двести рублей. Листья чуть пожелтели у краёв – значит, давно не подкармливали. Но цветок был живой. Настоящий. Это была единственная живая деталь в её кадре. И, кажется, единственная живая деталь в его поле зрения вообще.

Максим смотрел на герань дольше, чем на девушку. Сорок семь минут из оплаченного часа.

«Гениальная бизнес-модель», – думал он, машинально водя мышкой по трёхмерной схеме вентиляции. «Продавать отсутствие. Не тело, не разговор, не иллюзию близости. Просто – неодиночество. Я плачу ей, чтобы она существовала параллельно. Как будто мы вместе смотрим телевизор в разных городах. Только телевизора нет. И городов нет. Есть только два прямоугольника света в темноте».

Она отпила из кружки. Синяя керамика, отбита ручка – он заметил это на третью ночь и почему-то запомнил. Человек с отбитой ручкой у кружки. Тоже, наверное, ирония.

Максим перевёл взгляд на свою кружку. Чёрный керамический минимализм, идеальные формы, тысяча двести рублей в магазине дизайнерской посуды. Катя выбирала. Целая ручка.

Он отставил кружку, не сделав ни глотка.

На левом мониторе система вентиляции работала безупречно. Он специально запустил симуляцию, чтобы занять руки. Тёплый воздух поднимался, холодный опускался, датчики фиксировали малейшие изменения, контроллеры подстраивали параметры – идеальный замкнутый цикл, где каждая переменная имела значение, и каждая проблема имела решение.

Максим всегда умел решать проблемы. Пятнадцать лет проектирования, три десятка реализованных объектов, ни одного серьёзного сбоя. Он мог рассчитать воздухообмен так, чтобы в спальне было свежо, а в гостиной – уютно. Он знал, сколько кубов воздуха нужно человеку в минуту, чтобы не задыхаться.

Оказалось, что это знание ничего не стоит, когда задыхаешься по-настоящему.

Он посмотрел на пустое место на стене. Там, над диваном, ровно два месяца висела фотография. Они с Катей в горах, на фоне Эльбруса, ветер рвёт куртки, а они смеются прямо в объектив. Катя заказала печать на холсте, вставила в багетную раму, повесила собственноручно – он тогда удивился, откуда она знает, куда именно бить дюбель. Оказалось, знала. Знала всё.

На четвёртый день после её ухода он снял фотографию. Просто снял и убрал в кладовку, лицом к стене. Не потому, что не мог на неё смотреть. А потому, что каждый раз, проходя мимо, ловил себя на мысли, что разговаривает с холстом. Смешно. Инженер, проектировщик систем «умного» дома, разговаривает с куском натянутой ткани.

Но холст убрался, а след остался. Прямоугольник более светлых обоев, которые не видели ультрафиолета два года. Контур призрака. Максим знал, что через полгода цвет сравняется. Солнце, падающее из панорамных окон, сделает свою работу. Поверхность регенерирует без вмешательства извне.

«А со мной так сработает?»

Он посмотрел на девушку на экране. Она перевернула страницу. Сто семьдесят четвёртая.

Максим знал номер страницы, потому что купил эту книгу на четвёртый день после знакомства с её комнатой. Просто зашёл в интернет-магазин, вбил название, которое прочитал в её анкете, и оформил доставку. Не чтобы читать. Чтобы знать. Чтобы понимать, о чём она думает, когда поднимает глаза от текста и смотрит куда-то в стену.

Он прочитал первые три главы. Ему не понравилось – слишком много чувств, слишком мало логики. Но он знал, что на сто семьдесят четвёртой странице женщина на полустанке считает шпалы, потому что поезд всё не идёт, а считать что-то – единственный способ не сойти с ума от ожидания.

«Я знаю этот приём», – подумал Максим. «Отвлечение внимания. Когда система даёт сбой, переключи оператора на второстепенную задачу. Работает в авиации. Работает в хирургии. Работает даже здесь, в дешёвой комнате с обоями в цветочек».

Он хотел усмехнуться, но не усмехнулось.

На левом мониторе симуляция завершилась. Идеальные показатели. Он отправил файл заказчику и откинулся в кресле.

Оставалось тринадцать минут.

Она читала. Он смотрел, как она читает. В комнате было тихо – настолько тихо, что он слышал, как тикают часы на стене. Дизайнерские, с маятником, тоже Катя выбирала. Он их ненавидел, но не мог выключить – это было бы признанием, что она оставила след глубже, чем просто звук.

Тик. Тик. Тик.

Страница. Глоток чая. Тик.

«Мы могли бы жить», – подумал он вдруг, сам не зная, о ком. О ней? О Кате? Обо всех сразу?

Тик.

Она подняла глаза от книги и посмотрела прямо в камеру.

Максим замер. Он знал, что она не видит его – только чёрный глаз объектива, только цифры в счётчике зрителей. Но взгляд был направлен именно на него. Сквозь пиксели, сквозь протоколы передачи данных, сквозь полторы тысячи километров.

Она чуть заметно улыбнулась. Не сексуально, не заигрывая. Просто – как человек человеку. И снова уткнулась в книгу.

Максим снял очки, потёр переносицу.

«Идиот. Она улыбается не тебе. Она улыбается камере. Ты – просто цифра в счётчике. Сто двадцать семь зрителей. Ты – одна сто двадцать седьмая».

Но он знал, что это не так. Зрителей было двое. Он и ещё кто-то, судя по индикатору. И та улыбка была обращена к ним обоим поровну. Или ни к кому конкретно. Или именно к нему – потому что он дольше всех, потому что он возвращается каждую ночь, потому что он купил ту же книгу.

Это знание было страшнее любой неизвестности.

– Сегодня последняя глава.

Голос заставил его вздрогнуть. Она говорила редко – раз в несколько дней, короткими фразами. «Доброй ночи». «Приятного чаепития». «Кто взял мою закладку?» – это она себе, но микрофон был включён, и Максим услышал, и почему-то этот бытовой вопрос о закладке показался ему самым интимным, что он слышал за последние месяцы.

Она отложила книгу, посмотрела в камеру. Взгляд был другой – не отстранённо-читающий, а внимательный, почти изучающий.

– Я хочу дочитать её с кем-то.

Пауза. Она поправила прядь, выбившуюся из пучка.

– Если кто-то ещё здесь. Можно я просто прочитаю вслух? Никто не обязан платить больше. Это просто… ну, чтобы не одной.

Максим смотрел на экран. Его рука застыла над клавиатурой.

Первая мысль – инженерная, привычная: «Она нарушает протокол. Так нельзя. Это разрушает формат. Если услуга меняется в процессе оказания, клиент имеет право на перерасчёт. Это базовое потребительское право».

Вторая мысль пришла откуда-то из-под рёбер, где, кажется, ещё сохранилось что-то живое: «Господи, пожалуйста, пусть она прочитает. Пусть она просто прочитает, и я услышу человеческий голос, который не требует от меня ничего, кроме того, чтобы я слушал».

Он не написал в чат. Не включил микрофон. Просто продолжал сидеть, боясь пошевелиться, чтобы случайно не нажать кнопку и не спугнуть.

Она подождала несколько секунд. Потом кивнула – то ли им, то ли себе – и открыла книгу.

– «Она сидела на скамье уже три часа. Поезд должен был прийти в шестнадцать сорок, но на табло горело «задерживается», и никто не знал, на сколько. Ветер шевелил подол юбки – юбка была лёгкая, летняя, не по погоде, но она надела её специально, потому что он любил эту юбку. Глупо, конечно. Он уже полгода как не любил ничего, что связано с ней. Но юбка осталась».

Голос у неё был спокойный, чуть хриплый от чая. Она не пыталась изображать героиню, не играла интонациями. Просто читала, как читают близкому человеку – когда важно не мастерство, а сам факт, что вы вместе в этой комнате, под одним светом, на одной волне.

Максим закрыл глаза.

«Женщина на полустанке. Считает шпалы. Ждёт поезд, который не идёт. Надела юбку, которую он любил. Глупо, конечно».

– «Она считала шпалы. Одна, две, три, четыре. Между шпалами – гравий, мелкий, противно хрустит под ногами. Она прошла вдоль путей до столба и обратно – двадцать семь шпал. Потом ещё раз – двадцать шесть, она сбилась и начала заново. Считать было легче, чем думать. Чем вспоминать. Чем ждать».

Тишина в комнате Максима стала другой. Часы всё так же тикали, но теперь этот звук не раздражал, а вплетался в её голос, создавая ритм, который убаюкивал, успокаивал, позволял впервые за два месяца просто сидеть и не контролировать ничего.

– «Когда стемнело, она перестала считать. Села на скамью, обхватила колени руками. Поезд не придёт, думала она. Он не придёт никогда. И дело не в расписании. Дело в том, что поезда, которые мы ждём, либо уже ушли, либо ещё не придуманы. А на полустанке остаются только те, кто забыл, зачем они здесь».

Она закрыла книгу.

Максим открыл глаза. На левом мониторе горела заставка. На правом – её лицо, освещённое настольной лампой. Она смотрела в камеру, и в глазах было что-то, отчего у него перехватило горло.

– Спасибо, – сказала она просто. – Тем, кто был. Спокойной ночи.

Рука потянулась к мышке, чтобы выключить трансляцию.

– Подождите.

Он не понял, что сказал это вслух, пока не услышал собственный голос из динамиков. Хриплый, чужой, давно не использовавшийся для разговора с живыми людьми.

Она замерла. Рука над мышкой. Взгляд – внимательный, настороженный, но без испуга.

– Я.. – он потерял мысль. В голове было пусто, как в квартире после переезда. – Какая книга?

Пауза. Она смотрела в объектив, и он физически чувствовал этот взгляд – сквозь кабель, сквозь серверы, сквозь полторы тысячи километров.

– «Полустанок». Ремарк.

– Сто семьдесят четвёртая страница, – сказал он. – Где она считает шпалы.

Её брови дрогнули. Совсем чуть-чуть, но он заметил. Он всегда замечал детали.

– Вы следили.

– Я проектировщик, – ответил Максим. – Я слежу за всем. Это профессиональное.

Она молчала несколько секунд. Потом улыбнулась – не камере, не абстрактной аудитории, а именно ему. Это было видно даже через пиксели. Улыбка была усталая, чуть насмешливая, но тёплая. Как старый плед, который давно не стирали, но в который всё равно хочется закутаться.

– Зачем вы здесь? – спросила она.

Вопрос повис в воздухе. Максим слышал, как тикают часы. Тик. Тик. Тик.

Он мог бы соврать. Мог бы отшутиться. Мог бы сказать что-то про экзотический досуг или про исследование человеческой природы. У него было минимум пять заготовленных ответов, потому что он готовился ко всем возможным вопросам, как готовятся к сложным переговорам.

Вместо этого он сказал правду.

– Моя система вентиляции работает безупречно. В моей квартире идеальная температура круглые сутки. Я могу создать комфорт для кого угодно. Кроме себя.

Она молчала. Ждала.

– Я здесь, – сказал Максим, и голос дрогнул на полуслове, – потому что ваш цветок живой. А у меня ничего живого не осталось.

Тишина. Настоящая, некупленная. Часы тикали, но он их не слышал.

Она перевела взгляд куда-то вниз, на подоконник. Потом встала – он впервые видел её стоящей – подошла к окну, взяла горшок с геранью. Вернулась к столу, поставила цветок перед камерой. Ближе. Чтобы он мог рассмотреть каждый лист, каждый желтоватый край, каждый нераскрывшийся бутон.

– Её поливать надо раз в три дня, – сказала она. – И она цветёт даже на северной стороне.

– Я на южной.

– Тем более.

Она улыбнулась – той же усталой, тёплой улыбкой. Поставила герань на место, села обратно в кресло.

– Меня Лера зовут.

– Максим.

– Спокойной ночи, Максим с южной стороны.

Курсор на кнопке отключения. Пауза. Она не нажимала.

– Возвращайтесь, – сказала она тихо. – Если захотите. Я почти всегда здесь.

Экран погас.

Максим сидел в темноте.

Два монитора. Левый – с трёхмерной схемой идеальной вентиляции, где каждый куб воздуха знает своё место. Правый – чёрный прямоугольник погасшего окна, за которым больше никого нет.

Тишина, за которую не надо платить, обрушилась на него тяжёлым, густым грузом. Теперь она была другой. Теперь в ней остался голос, читающий про женщину на полустанке. И улыбка, предназначавшаяся именно ему. И герань на подоконнике, которая цветёт даже на северной стороне.

Он посмотрел на пустое место на стене. Прямоугольник более светлых обоев. Четыре месяца до полной регенерации поверхности.

Потом на стакан с водой, который стоял на столе с вечера. Нет, не стакан. Кружка. Чёрная, дизайнерская, с целой ручкой. Катина.

Он встал. Прошёл на кухню. Налил свежей воды из-под фильтра – холодной, чтобы запотели стенки.

Вернулся в комнату. Подошёл к панорамному окну, за которым спал город. Поставил стакан на подоконник.

Просто так. На всякий случай.

Вдруг пригодится.

ЭПИЗОД 1. ПРОТОКОЛ РАССТАВАНИЯ

Ресторан назывался «Аспект». Стекло, бетон, металл – всё, как он любил. Третья столица от окна, вид на город, идеальный обзор. Максим специально забронировал этот столик за три недели, потому что Катя любила смотреть на огни с высоты. Она говорила, что это похоже на звёзды, только ближе.

Сейчас она смотрела куда-то в тарелку и молчала.

– Ты представляешь, – Максим разрезал стейк идеально ровными кусками, двигая нож с хирургической точностью, – система учится предвосхищать желания. Ей не надо говорить «холодно» – она сама поймёт по движению зрачков, по частоте пульса. Через год такие системы будут в каждой новой квартире. Я вчера как раз считал ёмкость рынка…

Он поднял глаза. Катя смотрела в окно. Стейк перед ней лежал нетронутый.

– Ты слушаешь?

– А? – она моргнула, вернулась откуда-то издалека. – Да, конечно. Предвосхищение желаний. Здорово.

– Что-то не так? – Максим отложил нож. – Ты какая-то странная сегодня.

– Я всегда странная, – улыбнулась она, но улыбка не дошла до глаз. – Просто день тяжёлый. Работа.

Максим кивнул. Работа – это понятно. Работа – это структура. С работой можно работать.

– Кстати, – он достал телефон из кармана пиджака, разблокировал, нашёл нужную заметку. – Я забронировал на субботу просмотр того зала на Патриках. Ты хотела посмотреть вживую перед тем, как бронировать окончательно. У них есть два варианта рассадки, я набросал схемы, сейчас покажу…

– Максим.

Она протянула руку, взяла его телефон и положила экраном вниз.

Максим посмотрел на телефон. Потом на неё. Жест был неправильный. Телефон экраном вниз – царапается. И вообще, она никогда так не делала.

– Мы можем поговорить без телефона? – спросила она тихо.

– Мы и так говорим. Я просто хотел показать схемы, чтобы ты…

– Без схем.

Он замолчал. Посмотрел на неё внимательнее. Что-то было не так. Он не мог считать – база данных не обновлялась, эмоции сбивали настройки.

– Хорошо, – сказал он осторожно. – Давай поговорим. О чём?

Катя смотрела на него долго. Так долго, что Максим успел заметить, как официант у соседнего столика принимает заказ, как пара за окном целуется на фоне огней, как его собственный стейк остывает на тарелке.

– Я ухожу от тебя, – сказала она.

Максим моргнул.

– В каком смысле? Ты про ресторан? Мы почти закончили, я сейчас возьму счёт…

– Максим. Я ухожу от тебя. Совсем.

Она сказала это спокойно. Без истерики, без слёз. Просто констатировала факт, как будто речь шла о смене тарифного плана.

Максим слышал джаз из динамиков. Что-то старое, с саксофоном. Он ненавидел саксофон. И вдруг понял, что запомнит эту мелодию навсегда.

– Почему? – спросил он.

Голос был ровный. Профессиональный. Голос человека, который собирает данные для отчёта о сбое.

Катя вздохнула. Потом заговорила – тихо, устало, как будто объясняла элементарную вещь в сотый раз:

– Потому что я не могу больше быть частью твоего проекта. Ты не замечаешь. Ты правда не замечаешь ничего, что нельзя просчитать.

– Я замечаю, – возразил Максим. – Я заметил, что ты устала. Я уже запланировал СПА на субботу после просмотра. У тебя там любимый массажист, Ирина, кажется? Я хотел уточнить…

Катя закрыла глаза.

На секунду Максиму показалось, что она сейчас передумает. Просто чтобы не продолжать этот разговор. Чтобы не тратить силы на объяснения, которые он всё равно не поймёт.

Она открыла глаза.

– Я не хочу в СПА, Максим. Я хочу, чтобы однажды ты спросил меня, как прошёл день, и правда послушал. А не кивал, думая о своих датчиках. Я хочу, чтобы ты опоздал на встречу, потому что мы зацепились языками в кровати. Я хочу ссориться из-за ерунды и мириться со слезами. Я хочу быть живой. А с тобой я – просто ещё один пункт в твоём расписании. С пометкой «невеста, уход и содержание».

Она встала. Взяла сумочку.

– Катя, подожди. Давай обсудим. Это иррациональное решение. Ты сейчас под влиянием эмоций, а эмоции – это временный сбой. Давай возьмём паузу, всё взвесим…

– Я уже всё взвесила, – перебила она. – Два года взвешивала. Знаешь, сколько весит любовь, которую не чувствуют? Ноль граммов. Воздух.

Она пошла к выходу.

Максим смотрел ей в спину. Идеальная спина, прямая, как линия на чертеже. Он сам говорил ей когда-то, что у неё идеальная осанка. Она тогда засмеялась и сказала: «Это корсет, дурак. Ты думаешь, это природа? Это три раза в неделю пилатес».

У двери она обернулась.

– Прости, – сказала она. – Я правда тебя любила. Но любить твой чертёж я больше не могу.

Дверь закрылась. Джаз играл. Саксофон выл, как раненый зверь.

Максим сидел неподвижно. Смотрел на пустой стул. На нетронутый стейк, который уже наверняка остыл окончательно. На свой телефон экраном вниз.

Он взял телефон. 22:14. Входящих нет.

«Интересно», – подумал он отстранённо. – «Какой код ошибки этому присвоить? Ошибка взаимодействия с пользователем? Конфликт версий ожиданий? Некорректный ввод исходных данных при запуске проекта?»

Официант принёс счёт в чёрной кожаной папке. Максим расплатился картой, не глядя на сумму. Оставил чаевые – 15%, ровно столько, сколько принято. Автоматизм не подводил даже сейчас.

Когда он вышел на улицу, ночной город ударил в лицо светом и гулом. Максим постоял секунду, глядя на огни, и поймал себя на мысли, что не знает, куда идти. Домой? Зачем? Там никого.

Он поймал такси и поехал домой. Потому что больше ехать было некуда.

Квартира встретила его идеальной тишиной.

Умный дом, завидев хозяина, включил мягкий свет в прихожей – 2700 Кельвинов, расслабляющий спектр, оптимальный для вечернего возвращения. Система вентиляции бесшумно гоняла воздух, поддерживая заданные параметры: влажность 45%, температура 22 градуса, минимальное содержание CO₂.

Максим стоял посреди прихожей и не знал, что делать.

Он прошёл в гостиную. Сел в кресло. Посидел. Встал. Прошёлся по комнате. Подошёл к панорамному окну – город горел огнями, машины ползли по проспекту, всё как всегда.

Он вернулся в кресло. Сел. Встал. Пошёл на кухню, налил виски. Вернулся в гостиную. Сел. Отпил глоток. Виски был хороший, двадцатилетний, Катя дарила на прошлый день рождения. Он тогда сказал: «Зачем так дорого? Есть же нормальные варианты дешевле». Она ответила: «Затем, что ты этого достоин».

Он отставил стакан.

«Ладно. Структурируем. Этап 1: принять факт. Этап 2: проанализировать причины. Этап 3: составить план восстановления».

Он достал телефон, открыл заметки. Создал новый файл. Заголовок: «ПЛАН ВОССТАНОВЛЕНИЯ».

Ниже напечатал:

Этап 1: 72 часа на принятие

Пальцы зависли над экраном.

«А что делать в эти 72 часа? Как именно принимать? Есть инструкция? Должна быть инструкция. Всё остальное в мире имеет инструкцию».

Он открыл браузер. Вбил в поиск: «как пережить расставание».

Поисковик выдал тысячу ссылок. Статьи психологов, форумы, советы. Максим пробежал глазами по заголовкам: «Позвольте себе горевать», «Выплесните эмоции», «Поговорите с близкими».

«Позволить себе горевать. В смысле – позволить? Горевание – это процесс. У него есть стадии. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я сейчас на отрицании? Или уже перешёл к принятию? Как это проверить? Есть тест?»

Он полистал статьи дальше. Никаких тестов не было. Только общие слова. Только про то, что надо «чувствовать».

«Чувствовать. Легко сказать. У меня датчики чувств, кажется, сломались. Или их никогда не было. Катя говорила – нет, она другое говорила. Она говорила про любовь, про жизнь, про то, что я не замечаю. Что именно я не замечаю?»

Он закрыл браузер. Открыл календарь. Завтра в 10:00 – встреча с заказчиком по «Респекту». Финальная презентация системы.

Он готов на сто процентов – слайды, расчёты, визуализация, всё выверено до миллиметра.

Работа – это структура. Работа – это якорь. Работа спасёт.

Он лёг в кровать. Умный дом погасил свет. Идеальная температура. Идеальная тишина.

Он не спал до четырёх утра.

-–

– Эта система не просто реагирует, коллеги. Она предвосхищает.

Максим стоял у доски в переговорной. За длинным столом сидели заказчики – трое мужчин в дорогих костюмах и женщина с лицом, выражающим хронический скептицизм. Начальник Максима, Сергей Петрович, скромно притулился в углу, готовый в любой момент поддакнуть.

Максим говорил – чётко, уверенно, без запинки. Графики сменяли друг друга на экране, цифры ложились в расчёты, схемы демонстрировали элегантность инженерной мысли.

– Датчики считывают микродвижения, изменение пульса, расширение зрачков. За секунду до того, как пользователь почувствует дискомфорт, система уже скорректировала параметры. Жарко? – охладит. Холодно? – нагреет. Сухо? – увлажнит. Она не ждёт команды. Она знает раньше, чем вы сами поймёте, что вам что-то нужно.

Заказчик, пожилой мужчина с усталыми глазами и хорошим костюмом, поднял руку.

– Простите, молодой человек. Вопрос можно?

– Да, конечно.

– А если человеку холодно не физически? Если ему, скажем, одиноко? Система это предвосхитит?

В переговорной повисла пауза. Кто-то из заказчиков хмыкнул – принял за шутку. Женщина с хроническим скептицизмом приподняла бровь. Сергей Петрович заерзал в углу.

Максим молчал.

Он слышал вопрос. Слышал каждое слово. И вдруг понял, что не знает ответа. Не технического – с техническим было бы просто: «Нет, наша система не предназначена для решения психологических проблем». А человеческого. Настоящего.

Пожилой мужчина, видя его замешательство, улыбнулся устало:

– Я понимаю, вопрос не по теме. Просто задумался. Технологии технологиями, а человеческое тепло никто не заменит. У меня жена недавно ушла, вот и думаю. Согреться нечем.

Он сказал это просто, без надрыва. Как говорят о погоде или о пробках.

Максим смотрел на него и чувствовал что-то странное. Что-то, чему не было названия в его внутреннем классификаторе.

– Продолжим, – сказал он наконец. – Следующий слайд.

Презентация закончилась успехом. Заказчики жали руки, поздравляли. Сергей Петрович хлопал по плечу: «Макс, ты гений! Я всегда говорил!» Женщина со скептицизмом впервые за весь день улыбнулась.

Максим улыбался положенными улыбками, кивал в нужных местах, пожимал протянутые руки. А потом закрылся в своём кабинете, сел в кресло и понял, что не помнит ни слова из того, что говорил последние полчаса.

Перед глазами стоял пожилой мужчина с усталыми глазами. «Согреться нечем».

Зазвонил телефон. Чужой номер. Максим взял трубку – автоматически, потому что так надо.

– Максим? – голос женский, пожилой, взволнованный. – Это тётя Света. Мама Катина.

Он похолодел. Пальцы сжали трубку.

– Да, тётя Света, здравствуйте.

– Максим, милый… Катя мне всё рассказала. Ты как? Держишься?

– Да, – ответил он. – Всё в порядке. Спасибо, что беспокоитесь.

– Максим, ты можешь не притворяться. Я знаю, тебе больно. Ты имеешь право…

– Тётя Света, правда. Всё хорошо. Это было рациональное решение с её стороны. Я уважаю её выбор.

Пауза. Он слышал, как она дышит в трубку – тяжело, прерывисто.

– Ты не понимаешь, да? – тихо спросила она. – Она не решение принимала. Она сердцем рвала. Три года тебя ждала. Думала, растопишься. А ты всё чертежи чертишь.

– Тётя Света, я…

– Не надо, Максим. Я не для того звоню, чтобы ругать. Просто… береги себя. И попробуй иногда выключать голову. Хотя бы на минуту. Хотя бы раз в день. Услышь что-нибудь, кроме своих механизмов. Ладно?

Она положила трубку, не дожидаясь ответа.

Максим смотрел на телефон. Потом открыл заметки, нашёл файл «ПЛАН ВОССТАНОВЛЕНИЯ».

Смотрел на него долго. На «Этап 1: 72 часа на принятие». На пустые строки ниже.

И удалил файл.

«Инструкции нет», – подумал он. – «Статистика не работает. Три месяца – это для других. Для нормальных. А я, видимо, не нормальный».

Мысль не вызвала сопротивления. Только усталость. Глухую, тягучую, как старый мёд.

Вечером он вернулся домой. Умный дом включил свет. Вентиляция загудела. Холодильник рапортовал о сохранности продуктов.

Максим прошёл в гостиную и остановился перед стеной.

Фотография висела на месте. Они с Катей в горах. Эльбрус на заднем плане, ветер рвёт куртки, а они смеются прямо в объектив. Катя заказывала печать на холсте, сама вставляла в багет, сама вешала. Он тогда удивился – откуда она знает, куда именно бить дюбель. Оказалось, знала. Знала всё.

Он смотрел на фотографию долго. Потом подошёл, снял с крючка. Отнёс в кладовку, поставил лицом к стене. Прямо на коробку с ёлочными игрушками, которые они покупали вместе в прошлом декабре.

Вернулся в гостиную. На стене остался тёмный прямоугольник. Обои другого оттенка. След.

Максим сел в кресло и уставился на этот прямоугольник.

«Интересно, сколько времени нужно, чтобы цвет сравнялся? Ультрафиолет из окна падает примерно по шесть часов в день. При таком освещении – около полугода. Значит, через четыре месяца стена станет чистой. Регенерация поверхности без вмешательства извне».

Он встал, подошёл, потрогал пальцем край прямоугольника. Провёл по границе света и тени.

«А со мной так сработает?»

Умный дом молчал. Он не был запрограммирован отвечать на такие вопросы.

Максим сидел в кресле до трёх ночи. Потом пошёл в спальню, лёг, закрыл глаза.

Перед внутренним взором возникла женщина на полустанке. Сто семьдесят четвёртая страница. Она считает шпалы, потому что поезд всё не идёт, а считать что-то – единственный способ не сойти с ума от ожидания.

Он не знал тогда, откуда взялся этот образ. Он ещё не купил эту книгу. Ещё не знал никакой Леры. Но женщина на полустанке уже была там, в темноте, под веками. Ждала поезд, который не придёт.

Максим заснул под утро. Без снов.

-–

Прошла неделя.

Максим не считал дни – впервые в жизни. Он просто существовал в режиме автопилота: работа, дом, работа, дом. Иногда – еда. Иногда – виски. Чаще – ничего.

Работа не спасала. Он переделал все задачи на месяц вперёд, оптимизировал процессы, которые не нуждались в оптимизации, написал инструкции для стажёров. Начальник был доволен. Коллеги завидовали. Только самому Максиму от этого не становилось легче.

В четверг, в начале второго ночи, он сидел в темноте перед ноутбуком и листал ленту в соцсетях. Бывшие одноклассники женились, рожали, путешествовали, ссорились, мирились. Жили. Как будто ничего не случилось. Как будто мир не дал сбой, не завис, не перезагрузился с потерей данных.

Рекламный баннер вылез внезапно, перекрыв половину экрана. Яркие девушки, откровенные позы, обещания. «Скидка на первый час». Сайт знакомств? Нет, что-то другое.

Максим потянулся закрыть – палец уже нашёл крестик. Но замер.

В углу баннера мелким шрифтом было написано: «Общение без обязательств. Тысячи девушек онлайн. Первые 15 минут в подарок».

«Общение без обязательств», – подумал Максим. – «Звучит как медицинский препарат. Обезболивающее для социальных контактов».

Он посмотрел на крестик. Потом на текст.

«А почему бы и нет? Исследовательский интерес. Чисто антропологический. Посмотреть, как устроена эта индустрия. Какие там протоколы взаимодействия. В конце концов, я проектировщик систем. Я должен понимать, как работают все системы. Даже такие».

Он кликнул.

Сайт загрузился мгновенно. Ярко, крикливо, вульгарно. Тысячи превьюшек с девушками – и все как одна в откровенных позах, с одинаковыми улыбками, с обещаниями в глазах.

Максим листал ленту с брезгливым любопытством. Как листают каталог товаров, которые никогда не купят. Как смотрят на витрину секс-шопа – мельком, с чувством лёгкого отвращения, но с оттенком запретного интереса.

И вдруг остановился.

Одна превьюшка была другой. Не яркой, не крикливой. Просто девушка в сером свитере с высоким горлом. Волосы собраны в небрежный пучок. В руках – книга. Она не смотрела в камеру соблазнительно – она читала, опустив глаза.

На заднем плане – подоконник. На подоконнике – цветок в горшке. Герань. Обычная, дешёвая герань с чуть пожелтевшими листьями.

Ник: «Тишина».

Описание: «Можно просто помолчать. Иногда это дороже разговоров».

Максим смотрел на экран. Палец завис над мышкой.

«Помолчать», – подумал он. – «За это берут деньги? Молчание всегда было бесплатным».

Он вспомнил пожилого заказчика с усталыми глазами. «Согреться нечем».

Вспомнил тётю Свету: «Услышь что-нибудь, кроме своих механизмов».

Вспомнил Катю: «Я хочу быть живой».

И кликнул.

ЭПИЗОД 2. ПЕРВЫЙ СЕАНС

Максим кликнул на превьюшку, и экран моргнул, перебрасывая его на страницу комнаты «Тишина».

Интерфейс был стандартным – он уже изучил его за те несколько секунд, пока листал ленту. Окно трансляции занимало две трети экрана. Справа – чат, список зрителей, кнопки для оплаты и отправки подарков. Сверху – счётчик: сейчас в комнате было 2 человека. Она и ещё кто-то.

Максим смотрел на всё это как на приборную панель нового оборудования. Считывал параметры, анализировал интерфейс, отмечал особенности.

«Интерфейс дружественный», – думал он машинально. – «Навигация интуитивная. Модели поведения пользователей стандартные: потребление контента, интерактив через чат, монетизация через донаты. Кнопка оплаты крупная, на виду – снижает барьер входа. Счётчик зрителей создаёт эффект социального доказательства. Всё просчитано. Чистая прикладная психология с экономическим уклоном»