библиотекарь

1

В десять часов вечера библиотека закрывалась. За весь день лишь один человек, по виду командировочный, заглянул под её своды. Посидел часок в читальном зале, полистал журнальчик, коротая, по всей видимости, время до отхода поезда, и ушёл. И всё. А вот в прежние времена…

Павел Борисович Смагин тех прежних времён не застал, работал он в библиотеке без году неделя, но слышал о них из уст бессменной на протяжении последних тридцати лет заведующей библиотекой Эльвиры Аркадьевны Макаркиной, человеком интеллигентным, ранимым и отзывчивым.

Эльвира Аркадьевна, как и положено капитану терпящего бедствие корабля – а библиотеки в последнее десятилетие уходящего двадцатого века напоминали именно тонущий корабль, – всегда уходила со своего рабочего места последней, но нынче из-за болезни единственной внучки оставила свой пост многим ранее.

Ничего серьезного у внучки Эльвиры Аркадьевны не наблюдалось, обычная простуда, невысокая температура, но для мнительных бабушек и дедушек любой чих ребёнка нагоняет настоящий страх, порождает сомнение в компетенции участковых врачей: так ли уж всё благополучно с ребёнком, как они пытаются представить?

Ровно в десять библиотеку покинула и пунктуальная Вера Матвеевна Стукалова, высохшая как тарань старая дева. Ещё один член этого небольшого коллектива девятнадцатилетняя Танечка Разумнова, весёлая, круглолицая девушка, студентка-вечерница Института культуры, усвистела с работы в шесть часов, спешила на занятия. Хотя на занятия ли? Смагин случайно заметил через окно читального зала, что Танечку поджидал неподалёку от библиотеки рослый молодой человек, при встрече они жарко обнялись, поцеловались и тотчас побежали куда-то в противоположенную сторону от метро, а значит и от занятий в институте. Впрочем, в их возрасте да ещё в расцветающем мае им были интереснее, разумеется, совсем иные занятия.

Наконец Смагин остался в библиотеке один. Закрыл двери, потушил верхний свет и вернулся в полумрак читального зала, скупо освещённый настольной лампой, спрятанной под голубым абажуром. Лампа стояла между книжными стеллажами и с улицы была не видна.

2

Всё началось с того, что Смагину приснился сон. Ну, приснился и приснился, сны всем сняться. Или почти всем. Иные помнятся какое-то время, даже подталкивают к размышлению. Другие исчезают из памяти со скоростью метеора, лишь только глаза продерёшь.

В тот раз Смагину, как и пушкинской Татьяне Лариной, снилось «будто бы она; Идёт по снеговой поляне; Печальной мглой окружена». Смагин будто бы тоже шагал по заснеженной поляне рядом с девушкой, Надей Овсянниковой, той самой, в которую был безнадёжно влюблен ещё в школе. Смагин никак не решался заговорить с нею, порой даже стеснялся взглянуть на Надю. И вот теперь ему приснилось, что они наконец-то вместе.

Они шли рядом, по снеговой поляне, о чём-то мирно разговаривали. Они не смотрели друг на друга, но Смагин твёрдо знал, что рядом точно она, Надя Овсянникова!

Потом вдруг ему стало казаться, что это вовсе не Надя… Он боялся взглянуть на неё, и внутри у него всё почему-то леденело…

«И вдруг сугроб зашевелился; И кто ж из-под него явился?».

Нет, никто ужасный пред Смагиным не предстал, и он решился спросить:

– Скажи, ведь ты Надя Овсянникова, да?

Ответа он не получил и почему-то обеспокоился.

Сон, приснившейся Татьяне Лариной, ввёл её «в смущение; Не зная, как его понять; Мечтанья страшного значенья». Татьяна хочет узнать, что означает приснившаяся ей снеговая поляна, мрак, коим она была окружена, и сугроб, из которого вылезал большой взъерошенный медведь, протянувший ей лапу с острыми когтями. «Дней несколько она потом; Всё беспокоилась о том».

Приснившийся Смагину сон, отчасти тоже поверг его, в смущенье. Он не мог забыть его, отмахнуться и злился на себя за это. И тут совсем вроде бы некстати безукоризненная память его напомнила о когда-то давным-давно обнаруженной в старинном соннике так называемую таблицу «лунных дней». Смагин отчего-то запомнил эту таблицу, словно заучивал её в своё время, как таблицу умножения в школе, наизусть для неизвестно каких надобностей. Иной раз более серьёзные вещи уплывали из памяти, а тут какая-то «лунная таблица» А вот, поди ж ты, запомнил! И вспомянулось, что, как было написано в таблице, в первый день луны сны бывают счастливые, во второй – сон не исполняется, в шестой нужно хранить в тайне всё виденное. Ну и – так далее. Но Смагину сон приснился, как он чётко просчитал, на одиннадцатый день луны. Из чего следовало, что всё исполнится на четвёртый день…

Но что исполнится-то? Мечты об исполнения каких-то жгучих желаний Смагин за собой не числил. Так, ерунда всякая. Ну, чтобы зарплату, наконец, выдали, пусть бы и не всю. Хотя ерунда ли это?

Зарплату не платили уже третий месяц, но кого нынче этим удивишь-то? Градообразующие заводы, крупные оборонные НИИ чуть ли не в руинах лежали, а тут каким-то библиотечным работника вынь да положи зарплату, да ещё премию приплюсуй! Так что ли?

Голь на выдумки, как известно хитра. И ещё: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вооружившись этими лозунгами, Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна. Смагин и Танечка принялись действовать: под лежачий-то камень вода не течёт. В читальном зале библиотеки была недурная фонотека, имелось и множество грампластинок, на которых были записаны голоса великих советских артистов, которые читали произведения классиков мировой литературы. Нельзя сказать, что их теперь слушали взахлёб, однако студенты или школьники, которым читать было лень, заходили, слушали за умеренную плату, идущую в хлипкий бюджет библиотеки из карманов юнцов, точнее их родителей.

Власть предержащими было теперь законодательно разрешено брать плату и за выдачу книг, при условии, конечно, что книга выдавалась на руки на определённый срок, который был указан в формуляре. В читальном же зале можно было читать или делать выписки из специальной литературы, скажем, из словарей или энциклопедий совершенно бесплатно.

Ещё одной статьёй дохода (хотя назвать это доходом язык не поворачивался!) было взимание пени за просрочку возврата книг. Коллекторами приходили к нарушителям порядка поочерёдно и Вера Матвеевна и Смагин и Танечка. И даже заведующая библиотекой Эльвира Аркадьевна добровольно возложила на себя это нелёгкое бремя.

Особенно тяжко было взимать эти проклятые пени с пожилых одиноких людей, по болезни ли, по старческой ли забывчивости, по другим каким-либо причинам пропускавшие срок сдачи книг, указанный в формуляре. Невыносимо было смотреть, как они чуть ли не сквозь слёзы отсчитывали дрожащими руками из своей и без того скудной пенсии деньги, сердце кровью обливалось. Смагин нередко с комком в горле уходил, нет, убегал из квартиры бедного должника, а в качестве штрафа вносил свои деньги. Также поступали его коллеги, Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна, ещё плотнее при этом сжимая свои и без того тонкие губы. И даже хохотушка Танечка всегда после «коллекторских» прогулок возвращалась хмурая, расстроенная и тоже вносила в бюджет библиотеки, выданные ей папой и мамой деньги якобы от задолжавших любителей чтения.

Разрешено было библиотекам продавать книги, избавляться от ненужных или ветхих книг по своему усмотрению. И полетели в воображаемую печь труды классиков марксизма-ленинизма, изданные на отличной бумаге, материалы многочисленных партсъездов. Впрочем, по паре экземпляров этих «трудов» всё же решили оставить: мало ли кому вдруг понадобятся.

Хорошо продавались подшивки «Роман-газеты», журналов «Новый мир», «Наш современник», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Техника молодёжи» … На вырученные таким образом деньги покупали пользовавшиеся нынче особым спросом любовные романы, в том числе и книги Франсуазы Саган, но главное – были закуплены детективы, чьи авторы прежде или не публиковались вообще или почти не публиковали в стране: Дюрренматт, Чейз, Макдональд, Мале, Стаут, Чандлер… Благодаря этим авторам и многим другим библиотека хоть как-то стала сводить концы с концами.

3

Четыре дня пролетели незаметно. Нельзя сказать, что Смагин совсем забыл о своём сне, просто он не заострял на нём внимания. Тем более что в эти дни сотрудникам библиотеки выдали зарплату. Не всю, правда, только за один месяц, но всё-таки. Да и сама библиотека неожиданно хорошо сработала в плане продажи книг. Ушли в чужие руки сочинения Лескова, Помяловского, Вельтмана… Эльвире Аркадьевне тяжело было расставаться с этими книгами, но нужда заставила.

Тот день, четвёртый день после того, как Смагину приснилась Надя Овсянникова, начался как обычно. На работу все пришли к десяти часам, за час до открытия библиотеки. Опоздала лишь Танечка, но это тоже было делом обычным. Приготовились к открытию, протёрли пыль со стеллажей, полили цветы: на каменных широких подоконниках стояли горшочки, оплетённые пластмассовой сеточкой с бледно-розовыми и нежно-фиолетовыми фиалками, голубой гортензией, алыми звёздочками «декабриста», почему-то вздумавшего цвести даже в середине мая! Уборщицу нанимать библиотека возможности не имела, не по карману было. Всё делали сами.

Тоже по доброй традиции, у истоков которой стояла заведующая библиотекой Эльвира Аркадьевна, сели чаёвничать. За чаем, к которому вскладчину покупались конфеты, печенья или вафли (нынче с продуктами стало легко, были б деньги), говорили о том, о сём, но чаще, конечно, о литературе. Иной раз Эльвира Аркадьевна под настроение читала стихи своей любимой Анны Ахматовой. Вот и теперь процитировала:

Я научилась просто, мудро жить:

Смотреть на небо и молиться Богу…

– А ведь это и есть счастье, уважаемые мои коллеги! – сказала с умильной улыбкой. – Другого не бывает и быть просто не может! Смотреть на небо и молиться Богу… Важно нам всем это понять как можно раньше.

Помолчали.

– А вы верующая, Эльвира Аркадьевна? – спросила вдруг Танечка и, кажется, сама испугалась своего вопроса.

Тонкие крылья орлиного носа Веры Матвеевны затрепетали, она поставила на столик чашку и вопрошающе посмотрела на заведующую библиотекой, словно хотела сказать, что вот, мол, какая нынче бесцеремонная молодёжь пошла.

– Да, я крещёная и верую так, как я это понимаю, – ничуть не смутившись от предложенного ей вопроса, ответила Эльвира Аркадьевна.

– Но ведь вы же партийная были? – видя, что её не корят за вопрос, осмелела Танечка.

– Почему была? Я свой партбилет не рвала на части и не сжигала как некоторые известные люди, – с достоинством ответила Эльвира Аркадьевна. – Это часть моей жизни и я от неё не отрекаюсь.

– Но как же так? – не переставала удивляться Танечка. – Вы и верующая, и партийная… чудно как-то.

– А вот так, милая, так мы жили.

– Чудно, – вновь повторила Танечка и, немного помолчав, без всякой связи и предыдущим разговором заявила неожиданно: – У нас в школе был один мальчик,

который назвал Гоголя «навигатором миргородской лужи», представляете?

– Видимо он просто пожелал поиграть словами, – вступила в разговор Вера Матвеевна. – Хотел соригинальничать и сам того, видимо, не понял, что получилось-то у него довольно неплохо. Знаете, Танечка, это ведь большая честь, быть навигатором чего-либо, пусть даже миргородской лужи. Но именно навигатором, а не поросёнком, для которого плескаться в луже уже счастье.

– Хорошо это вы сказали, Вера Матвеевна, – улыбнулась Эльвира Аркадьевна. – Навигатором, а не поросёнком… хорошо! А что это наш единственный мужчина в коллективе всё молчит, а Павел Борисович?

Смагин улыбнулся, хотел было ответить, да не успел. Остановил его возглас Танечки:

– Уже без пяти, через пять минут открываемся! – и все оглянулись на большие круглые часы, висевшие над входом в читальный зал. И хотя – это было видно из окна, – народ у дверей библиотеки не толпился в нетерпении, все поспешили занять свои рабочие места, отрядив Танечку помыть чашки и прибрать со столика.

В остальное время этого пригожего майского дня ничего необычного не происходило. Приходили читатели, уносили с собой заказанные книг, иные располагались в читальном зале. Листали книги, делали выписки из них.

Смагин задержался в библиотеки ещё и потому, что не успел осмотреть некоторые книги, которые были предназначены к очередной продаже. Дело это горящим не было, Эльвира Аркадьевна не настаивала на скорейшем его завершении, но Смагин посчитал, что не стоит откладывать на завтра то, что можно доделать сегодня. Эльвира Аркадьевна не возражала.

Пока запал не иссяк, Смагину работалось в охотку. Аккуратно срезал бритвой «Нева» «кармашки», приклеенные на внутренней стороне обложки в которые вкладывался формуляр, подклеивал странички. Однако вскоре эта нудная, однообразная процедура изрядно поднадоела. Глядя на ещё требующие просмотра стопки книг и журналов, Смагин понял, что силы он свои явно переоценил, не управится он сегодня с тем, что наметил к исполнению. Да и лень вдруг накатила. Задор, с которым он принялся за работу, иссяк. Смагин поднял глаза на большие круглые часы, висевшие над входом в читальный зал, они показывали четверть двенадцатого. Домой? Ну а что тут высиживать-то? Руки отказывались копошиться в хрупких, порой ломких пожелтевших страницах книг, пахнувших пылью. Но ведь дома его никто не ждал, Смагин жил один, жил недалеко от библиотеки на Измайловском бульваре возле школы, в которой некогда учился. Нынче школа была преобразована то ли в гимназию, то ли в колледж, Смагин толком не знал, не интересовался

В этом небольшом в три этажа доме, строенным ещё в первые послевоенные годы жили его бабушка с дедом, а Смагин школьником бегал к ним на большой переменке съесть булочку и выпить стакан молока. Дед Смагина давно умер, бабка, незадолго до своей смерти, прописала уже повзрослевшего внука на свою жилплощадь в качестве опекуна. А вскоре прошёл слух, что дом этот будут сносить, как и другие подобные дома, стоявшие вдоль бульвара, предоставляя прописанным в них жильцам новые благоустроенные квартиры. Соседи Смагина переехали на новой место жительства одними из первых, переселять Смагина районные власти пока не спешили. Возможно потому, что жил он холостяком и ничего от всяческих жилкомиссий не требовал.

И всё-таки пора было домой идти, не коротать же ночь в библиотеке. Здесь и прилечь было не на что. Решил: ровно в двенадцать пойду, а пока выпью чая. Приготовил, выпил, собрался и когда на больших круглых часах стрелки сошлись на цифре двенадцать, встал и направился к выходу.

Так невзрачно окончился четвёртый день с того момента, как Смагину приснилась его первая любовь Надя Овсянникова. И ничего не произошло. А что, собственно, должно было произойти? Чего он ожидал? Что Надя вдруг появится в библиотеке? Зачем ей это? Да и не знает она, что он здесь работает. Об этом, кажется, вообще никто из его знакомых не знает. Но вот желание увидеть Надю вспыхнуло в нём с необычайной силой. Хоть мельком, хоть одним глазком, но увидеть.

4

После окончания школы, отработав почти год на электроламповом заводе, Смагин ушёл в армию. А дембельнувшись, поступил в Московский университет на философский факультет. Он давно увлекался философией, в квартире Смагиных имелись редкие в эпоху совершенствования развитого социализма книги Шопенгауэра, Гегеля, труды Платона, Чаадаева многих других философов. Смагин зачитывался ими, много думал о прочитанном. Делать философию профессией в стране, где господствует марксистско-ленинский взгляд на всё, в том числе и на философию, по меньшей мере, неразумно. Но отговорить сына от решения поступать на философский факультет родители не смогли. Впрочем, особенно и не стремились. Человеку, как они посчитали, нужно самому понять, что в жизни он делает не так для того, чтобы в дальнейшем избежать ошибок. Или хотя бы постараться их избежать.

Почему Смагин столь упёрто стремился учиться именно на философском факультете, для себя он объяснил просто, хотя и высокопарно: он любил мысль. Однако на факультете к его разочарованию, мыслью и не пахло. Шаблоны, переходящие в лозунги и более ничего. Смагин понял это довольно скоро. Но всё-таки пять курсов окончил и довольно успешно. Но что его ожидало дальше? О работе по специальности и говорить было смешно. Кто-нибудь когда-нибудь видел объявление в газете или хоть бы даже на фонарном столбе, что такой-то организации требуется философ? Для смеха это абсурдное объявление можно было дополнить такими словами: можно без опыта работы, оплата сдельная.

Была у Смагина возможность, впрочем, скорее гипотетическая, преподавать на своём же факультете. Но он от этого категорически отказался. Зачем? Взращивать новые поколения таких же, как он любящих или якобы любящих мысль людей, которые покатят это колесо дальше?

Можно было попробовать найти местечко на других факультетах или даже в других институтах и преподавать там диамат, истмат, так называемый научный коммунизм. Но и это Смагина не соблазняло. Как смеялись на факультете, научный коммунизм мы изучаем, а ненаучный строим. В студенческие годы до Смагина доходили слухи о намерении создать самостоятельный факультет научного коммунизма, отдельно от философского. К счастью, эта дремучая идея не нашла своего реального воплощения.

5

Казалось, ещё совсем недавно, каких-нибудь несколько лет назад, когда Михаил Сергеевич Горбачёв на встрече с народом на заводе или фабрике, заинтересованно вопрошал, легла ли перестройка на душу? – Павел Борисович Смагин работал в Институте марксизма-ленинизма. Если, конечно, ежедневное нахождение в стенах этого заведения можно было назвать серьёзным словом «работа». Оказался он там по чистой случайности (счастливой? – впрочем, может быть до некоторой степени и счастливой). Знакомый по философскому факультету МГУ, с которым Смагин никогда в приятелях не ходил, вдруг позвонил ему однажды под вечер и спросил:

– Слышал, ты ищешь работу?

– Я тоже слышал, – вздохнул Смагин. – А что?

– Могу тебя порекомендовать в Институт марксизма-ленинизма.

И далее, даже не сказав о том, каков будет круг обязанностей Смагина в случае его согласия и утверждения его кандидатуры людьми, от которых это зависит, упомянул как более важное и существенное те блага, коими будет осыпан Смагин, если всё пройдёт гладко. Хорошая зарплата, премии, продуктовые заказы, где дефицит на дефиците и всякие иные преимущества. Например, возможность защититься, получить степень. А это уже существенная прибавка к зарплате. Конечно, это пока всё лишь в перспективе, но радует, что она, эта перспектива, хотя бы маячит впереди.

Смагин, нацелившийся уже на преподавание диамата в одном из московских институтов, (иного ему не предлагали) раздумывал недолго. Дольше ломал голову над тем, почему такое предложение поступило именно ему, Смагину? Но это так и осталось для него загадкой, которую он так никогда и не смог разгадать.

Смагин, хотя его и мутило от одной только мысли о марксизме-ленинизме, согласился. В конце концов, подумал он, деньги отменят только ещё при коммунизме, а пока, при развитом социализме они явно не помешают.

Кандидатуру Смагина П.Б. утвердили в соответствующих инстанциях, и он стал сотрудником весьма серьёзного в Советском Союзе учреждения.

Смагина определили в отдел по истории КПСС. Имелось местечко и в соседнем (по расположению на этаже) отделе, где занимались уже откровенной ерундой – научным коммунизмом. Смагин категорически отказался от такой чести, лучше уж история КПСС. И без того все деятели этого института, грубо говоря, сопли жевали, а уж заниматься «научным» коммунизмом – слуга покорный! Интересно, как можно «научно» обосновывать (или чем они там занимались?) то, чего нет и, как не трудно было догадаться, никогда не будет?

Настоящей мыслью в институте, как и прежде на философском факультете университета, и не пахло. Да и откуда же ей взяться, учитывая само название института? Впрочем, Смагина это нисколько не удивило. Такие же, как и в университете, шаблоны, переходящие в лозунги, только иного масштаба. Правоверных марксистов-ленинцев в институте было немного, во всяком случае, за время своей… ладно, будем говорить «работы» в его стенах, Смагин таковых встречал немного. Конечно, на общих собраниях отдела или института все кидали ритуальные лозунги, превозносили единственно верное учение. Однако, когда эти ритуальные танцы заканчивались, люди занимались своими делами. В институте была приличная библиотека и отнюдь не работы Маркса или Ленина требовали к выдаче заходившие в неё.

Однако были, особенно кое-кто из когорты старых и очень старых сотрудников института те, кто всё ещё свято верил, что у самого передового учения альтернативы нет и быть не может. Ведь учение Маркса всесильно, потому что верно. Это же ясно. Но, к досаде этих правоверных, не все сотрудники это чётко сознавали. Порой они вели между собой жаркие споры на темы, которые молодых их коллег совершенно не интересовали. Разве что, если какой-то молодой и ещё не остепенившийся сотрудник не варганил кандидатскую или докторскую.

Однажды в руки Смагина попало письмо некоего гражданина Буквинова, именно так он себя назвал: гражданин. Оно было как бы ответом на статью, напечатанную в журнале «Вопросы истории КПСС» за авторством Эдуарда Гартвига, начальника отдела, где числился Смагин, давно обрусевшего прибалтийского немца. В этой проходной ничем не примечательной статейке Эдуард Карлович вновь с восторгом отзывался о единственно верном учении. И вот гражданин Буквинов, каким-то образом ознакомившийся с этой статейкой, просил автора «указать хоть одну запятую, которая украсила бы бандитское учение Маркса» (слово «бандитское» было жирно подчёркнуто). Далее гражданин Буквинов сообщал: «Я родился в 1923 году в семье колхозника Смоленской области, на фронте был дважды тяжело ранен, отняли правую ногу. После войны работал фельдшером на медицинском пункте, жил впроголодь, как и все. Но и выйдя на скудную пенсию, не сидел без дела. Всю жизнь прожил при движении к «светлому будущему» коммунизма, призрак которого с 1848 года будто бы бродит по всему миру. Считаю, что с 1917 года нами правили ослы с билетами коммунистов в кармане. Вели к этому мифическому коммунизму через горы трупов. И к чему привели? Как это ваше «единственно верное учение» можно совместить с тем, что я видел и пережил?»

Передавая это письмо Смагину, Эдуард Карлович посетовал, что вот, мол, наши плоды просвещения так сказать, что простые люди так ничего и не поняли, однако позволяют себе критиковать!

Этот человек, возразил Эдуарду Карловичу Смагин, просто хочет понять, что это учение дало, как вы сказали, простым людям. Таким как он, гражданин Буквинов, например.

– Уж вы-то, Павел Борисович, должны понимать, – с некоторым раздражением заметил Гартвиг.

– Допустим, я это понимаю, даже очень хорошо понимаю. А вот гражданин Буквинов – нет. Что же ему-то делать?

Смагин чувствовал, что не надо бы ему вовлекаться в этот бесполезный разговор, но ничего уже поделать с собой не мог, его так и тянуло «щёлкнуть по носу» этого упёртого марксиста Эдуарда Карловича Гартвига. Находившиеся в это время в комнате коллеги его притихли, предвкушая интересное зрелище.

– Жаль, Павел Борисович, что приходится и вам, как… э… товарищу Буквинову объяснять, что такое учение Маркса. Я бы сказал, что оно сродни математике, поскольку строго опирается на законы природы, такие как единство противоположностей, переход количественных изменений в качественные и, наоборот, в форме скачка и отрицания отрицания. Что касается основного положения учения, то оно заключается в необходимости перед началом общемировой социалистической революции наличие высокой степени развития мировых производительных сил и на основе этого возможность обеспечить всем членам общества путём общественного производства не только вполне достаточные, но и с каждым днём всё улучшающиеся материальные условия существования.

– Простите великодушно, Эдуард Карлович, но мне тут не совсем ясно. Если как вы говорите, точнее, как утверждает товарищ Маркс, будет обеспечена всем членам общества не только достаточные, но и улучшающиеся с каждым днём материальные условия существования, так зачем же нужна революция? Чтобы ухудшить условия своего существования? Вы же знаете, что лучшее, враг хорошего. Или я что-то недопонимаю?

Эдуард Карлович сурово взглянул на своего подчинённого (впрочем, в институте в ходу было обращение «коллега»)

– Очень жаль, Павел Борисович, что вы этого не понимаете, – посетовал Гартвиг.

– Так объясните, сделайте милость, – попросил не без ехидства в голосе Смагин. – Я чутко вас слушаю.

– Так вот, коллега, по Марксу социалистическая революция возможна лишь как революция общемировая и лишь тогда настанет, так сказать, её час, когда буржуазный мировой строй перестанет быть прогрессивным. То есть, когда экономика буржуазного мира придёт к застою. Когда это произойдёт? Тогда, когда монополии полностью вытеснят конкуренцию, являющуюся единственным двигателем прогресса в условия товарного производства.

– Простите, Эдуард Карлович, но я опять не понимаю кое-чего, – Смагину надоели эти словесные выверты упёртого марксиста. – Если монополии, как вы изволили выразиться, вытеснят конкуренцию, которая, опять же, как вы и Маркс утверждаете, является единственным двигателем прогресса, то в таком случае неминуемо наступит регресс или стагнация. Так кто же и как будет оживлять экономику после социалистической революции, если ликвидируете конкуренцию?

– Если вы, уважаемый коллега, следите за событиями в мире, то не можете не знать, что и в Америке, и в Азии, и в Европе страны объединяются в экономические сообщества. Зачем? Чтобы продлить своё капиталистическое существование. Но вместе с объединением и регулированием объёмов производства и уровня цен они сужают сферу действия конкуренции между товаропроизводителями, что ведёт экономику мира к застою. К этому застою мир придёт после полного освоения рынков Индии, Китая, других развивающихся стран. После чего и наступит конец экономической экспансии, конец буржуазному строю.

Смагину, уныло слушавшего скучные разглагольствования упёртого марксиста, не по себе стало. Зачем он затеял этот разговор? Чтобы доказать Эдуарду Карловичу, что он всю свою жизнь занимался ерундой под названием марксизм-ленинизм? Во-первых, этому упёртому Гартвигу ничего доказать невозможно, он слышит только себя и себе подобных. А, во-вторых, что в этом проку? Весь азарт Смагина вышел, словно воздух из резиновой игрушки, из которой выдернули затычку. Однако последнее слово Смагин всё-таки оставил за собой, хотя и шуточное.

– Эдуард Карлович, вы позволите мне сегодня уйти немного раньше. Хочу успеть на Измайловский рынок пока буржуазные монополии и его не освоили.

Ещё три-четыре года назад такая шуточка дорого обошлась бы Смагину. Но нынче была перестройка в разгаре. Или в угаре?

6

Смагин и сам не понимал, почему он так настырно стремится увидеть Надю? Казалось, будто кто-то нарочно подталкивал его к этим поискам, как только желание продолжить их хоть чуть-чуть начинало ослабевать. И это было тоже странно и непонятно. Ну, допустим, увидит он Надю и что дальше? Зачем ему это? Смагин не мог ответить ни на один из этих вопросов, знал только, что найти Надю всё-таки необходимо, иначе душа изведётся. Он знал за собой эту особенность (причуду?) ещё с детства. Если что-то он намечал для себя, какую-то цель даже самую ненужную на первый взгляд: что-то увидеть, узнать, сделать, он не успокаивался до тех пор, пока не доводил дело до логического конца.

Теперь у него оставался только один шанс найти Надю, через выход на её маму. Как, бишь, её… э… э… Людмила… нет, Лидия или, кажется, Лариса… Хорошенькое начало поисков, он не мог вспомнить, как зовут ту, в чью квартиру он намеривался прийти. Да и знал ли это когда-то вообще? Вроде бы имя её начиналось на букву «Л», если Смагин ничего не путал. Может, Любовь? Нет, не вспоминалось. А уж про отчество этой Ларисы, Любови или Лидии и говорить было нечего. Об отце Нади Смагин слышал что-то неопределённое, он то ли бросил их, когда Надя была ещё крошечной, то ли умер совсем молодым.

Отлично помнил Смагин только дом, где жили Овсянниковы, этаж и расположение квартиры на лестничной площадке. Ещё помнил, что окна их квартиры выходили во двор. Однако как это могло помочь в поиске? Заявиться в квартиру и когда дверь откроет (если откроет!) пожилая женщина, спросить, не она ли мать Нади? Так себе сюжетец. И потом, кто сказал, что мать Нади до сих пор живёт в том доме? А если дверь откроет совершенно другой человек, примет его за какого-нибудь хулигана-грабителя, заорёт на весь подъезд, пригрозит милицией. Такой переполох может подняться, что он потом на пушечный выстрел не сможет подойти к этому дому! Вот такая перспектива, не исключено, его и ожидает. Если бы он помнил, как выглядит мать Нади, то можно бы было где-то её подкараулить, но он не помнил. А теперь Смагину казалось, что он даже забыл, как сама Надя выглядит. Только этого ещё не хватало! Скованный рабочими часами, он не мог тотчас же бежать из библиотеки домой и достать из стола одну-единственную фотографию Нади Овсянниковой, имевшуюся у него. Точнее даже не её, у Смагина хранилась лишь общая фотография их выпускного класса, где весь их десятый «Б» был представлен полностью.

Небольшие глянцевые овальной формы фотографии, очень чёткие, хороший фотограф снимал видимо. Фотографию Нади Овсянниковой Смагин аккуратно вырезал и хранил отдельно в жестяной коробочке из-под халвы, где помимо фото Нади лежали звёздочка октябрёнка, в сердцевине которой был изображён анфас юный кудрявоголовый Володя Ульянов, комсомольский значок, на красном знамени которого уже в профиль отсвечивал обширной лысиной вождь мирового пролетариата. В коробочке находились и воинский билет Смагина, и профсоюзный, билет в читальный зал МГУ, удостоверение ДСО «Буревестник» и удостоверение дружинника. Много ещё хранил Смагин всяко-разные документов, давно потерявших свою значимость, да и нужность тоже.

Но главной ценностью была и оставалась по сю пору глянцевая овальной формы фотография красивой молодой девушки, почти за два десятилетия пребывания в жестяной коробочке из-под халвы чуть пожелтевшая.

Отношения с этой фотографией у Павла Смагина складывались непросто. После школы, после того как они расстались, и Павел собрался в армию, он решил уничтожить её, порвать и выбросить, уверенный, что более они никогда не увидятся и таким образом вырвать из сердца эту свою первую любовь. Но почему-то рука не поднялась порвать фотографию Нади. Уже в армии Смагин едва ли не каждый день ждал письма от Нади, понимая, конечно, всю тщету этих ожиданий. Ну хотя бы потому, что с Надей они не виделись с выпускного бала, на котором он так и не собрался с духом пригласить её хотя бы на один танец. И ещё потому, что Надя просто не знала ни номера его части, где он служил, ни где эта часть расположена. Но он всё равно ждал и, разумеется, так и не дождался. А после армии, после поступления на философский факультет Московского университета Смагин вроде как и вообще забыл думать о своей бывшей однокласснице Наде Овсянниковой. Впрочем, именно «вроде как» …

Вечером, вглядываясь в хорошо знакомую фотографию Нади, извлечённую Смагиным из всё той же жестяной коробочки из-под халвы, он опять подумал, как Надя похожа на другую красавицу, на Марию Лопухину. Портрет Марии, кисти Владимира Боровиковского, поражённый её сходством с Надей, Смагин когда-то вырезал из журнала «Огонёк», где была помещена фотография с портрета. Впрочем, нельзя было сказать, что схожесть молодых девушек, разделённых почти двумя веками, была разительной, нет. Роднил их, на взгляд Смагина, чуточку надменный взгляд тёмных глаз, взгляд юных женщин, знающих себе цену и взгляд этот как бы говорил: ну посмотрите, посмотрите на меня, полюбуйтесь, другой такой не увидите!

Похожи были у Марии Лопухиной и Нади Овсянниковой слегка вьющиеся тёмно-каштановые волосы и отсутствие косметики на лице. В отношении Марии Лопухиной это было вполне понятно, а Надя Овсянникова просто никогда не дорисовывала себе красоту, ей это было ни к чему.

Почему Смагин до сих пор не был женат? Кто ж это знает! Так уж получилось, иного ответа и не придумаешь. В жизни его время от времени появлялись женщины, монахом он не был. Рыжеватый блондинчик с римским профилем. Некоторым женщинам интересен был этот по-байроновски задумчивый молодой философ.

7

Жизнь прекрасна ещё и тем, что иной раз в ней случаются неожиданные встречи. А если встречи эти приходятся весьма кстати, то – тем более!

Такая неожиданная встреча подстерегла и Павла Смагина. Анечка Сергеева, его бывшая одноклассница, эдакая серая мышка, предстала пред очами Смагина, словно по щучьему веленью. Да и где свиделись-то они, в метро в час пик! И едва только разговорились, как Смагин отчётливо вспомнил, что Анечка была подругой Нади Овсянниковой (может, и теперь ещё дружат, чем чёрт не шутит, с волнением подумал он). Во всяком случае, они сидели за одной партой. Анечка по-прежнему жила в Измайлово на Никитинской улице, была замужем, растила сына. В общем, была счастливой женой и матерью. И ещё хорошо была осведомлена почти обо всех бывших одноклассниках только о нём, Смагине, ничего не знала.

– Думала, что вы всё-таки поженились и уехали куда-то с глаз долой. Вы ведь оба застенчивые были до глупости, – Анечка засмеялась и тут же прихлопнула смех ладошкой: давка в метро не то место, где можно позволить себе беззаботный смех на фоне грустных и усталых лиц пассажиров.

– Почему это мы должны были пожениться, с какой стати? – искренне изумился Смагин и почувствовал к своему неудовольствию, что краснеет, словно школьник, которого уличили в чём-то предосудительном.

– Ну как же, Надька же была в тебя класса с седьмого по уши влюблена, да и ты поглядывал на неё неравнодушным взглядом, я всё замечала! – Анечка вновь засмеялась, на сей раз тихонько, да и поезд мчал с грохотом по тоннелю.

– Глупости, я её сто лет не видел и ничего о ней не знаю, – пожал плечами Смагин, стараясь скрыть охватившее его волнение: Надя была в него влюблена! – А где она сейчас? – не выдержал, спросил на удачу. Кому как не всезнающей Анечке располагать такой информацией?

Однако ответ Анечки разочаровал Смагина.

– Чего не знаю, того не знаю. Училась она в пединституте на географическом отделении, кажется, потом куда-то переехала и как-то резко пропала.

– Замужем?

– Точно не скажу. Наверно, что ж такой красавице в девках-то сидеть? Разве что тебя дожидается! – хохотнула в кулачок Анечка. – А у тебя как на семейном фронте?

– Я в запасном полку, на фронте ещё не был, – отшутился Смагин.

О себе любопытной однокласснице рассказал скупо, мол, пока перебиваюсь в библиотеке, а там видно будет, что да как. А вот что Игорь Анисимов, ещё один их бывший одноклассник, работает в прокуратуре, как поделилась с ним Анечка, намотал на ус: на этот счёт у него молниеносно созрел план.

Друзьями с Анисимовым они никогда не были, но и во врагах не числились. И Смагин, набравшись смелости (или наглости?) решил атаковать Игоря просьбой пробить по своим каналам нынешний адрес Нади Овсянниковой.

На следующий день Смагин с самого утра поджидал Анисимова у прокуратуры, благо она находилась неподалёку от библиотеки, и удача, как и в случае с Анечкой Сергеевой, улыбнулась ему.

Игоря Анисимова он узнал сразу. Впрочем, накануне он посмотрел для верности их общую фотографию выпускного класса. И хотя прошло с тех пор почти двадцать лет, Игорь мало изменился, разве что седина обильно сбрызнула его виски да густые усы, придававшие ему солидность, появились. А вот Анисимов Смагина не признал, сосредоточено посмотрел на него, спросил, по какому он проходит делу? И лишь когда Смагин назвал себя, улыбнулся, засмеялся, посетовав как бы в своё оправдание, что, мол, совсем заработался. И тут же, понимая, что Смагин отыскал его не просто так, спросил, по какому делу тот к нему обращается?

Анисимов, чувствовалось, без энтузиазма, откликнулся на просьбу Смагина, но обещал помочь. И не обманул, через два дня Смагин уже располагал новым адресом Нади Овсянниковой.

Надя проживала нынче в Медведково, точнее была там прописана. Это необходимое уточнение Анисимов объявил рассыпавшемуся в благодарностях Смагину. Его это уточнение не смутило. А то, что жила Надя до сих пор под своей фамилией и вовсе окрылило: значит, сделал он, устраивавший его вывод, она не замужем! Тут Игорь Анисимов, словно подслушав мысли Смагина, слегка притушил его пока что не имевшую ещё под собой никаких оснований радость. Возможно, фамилия мужа была неблагозвучна, например, Вонзилкин или Хохлович (люди с такими фамилиями недавно проходили у Анисимова по одному уголовному делу в качестве свидетелей).

Кажется, Смагин и это замечание пропустил мимо ушей, а Анисимов не стал настаивать на продолжении разговора на эту тему: его миссия была выполнена. Дальше – дело Смагина как распорядиться полученной информацией. Впрочем, Игорь Анисимов сказал (из вежливости?), что готов помочь и вновь, если в этом будет необходимость.

Вот ведь какая интересная штука получается, думал Смагин, распрощавшись со своим бывшим одноклассником. Надя, если верить Анечке Сергеевой (а почему, собственно, ей не верить-то?) была в него влюблена. И для него она была первой любовью. И что из этого получилось? А что могло получиться-то? Им ведь было всего лет по пятнадцать. Детская любовь она и есть детская, застенчивая, скрытная (не дай Бог, в классе узнают ребята – засмеют, задразнят!). А если бы что-то получилось? Впрочем, что теперь об этом рассуждать?

Да, чудны дела Твои, Господи!

Всё-таки мысль о том, что Надя была в него влюблена, приятно согревала душу. А что если огонёк этой любви и через столько лет ещё не погас, ведь первая любовь она на всю жизнь, она не забывается. И потому Смагину ещё острее возжелалось увидеться с Надей. И всё равно было, имеется ли у неё муж по фамилии Вонзилкин или Хохлович! Главное – увидится, посмотреть в глаза друг другу и тогда всё станет ясно. Вонзилкин либо Хохлович главный мужчина в её жизни или же он, Павел Смагин?

Была уже глубокая ночь, когда Смагин покинул библиотеку. Шёл не спеша, под подошвами ботинок мягко похрустывали песчаные дорожки бульвара, в окнах домов, стоявших по обеим его сторонам лишь кое-где в верхних этажах, горел неяркий свет, отчего темень у их подножья казалась ещё гуще. Только под козырьком входа в 125 отделение милиции светили два фонаря. Дальше шла территория школы, огороженная полуразрушенным деревянным забором, пики которого были насажены на кирпичную основу. Сама школа, стоявшая в глубине нынче дочиста обглоданного сада, прежде дышавшего сиренью, да так, что когда по весне в душных классах открывали окна, не только у школьников, но и у седовласых преподавателей кружились головы.

Здание школы огнями не было увенчано, но всё-таки можно было и в окутавшей его тьме различить слабо белевший портик с балюстрадой, в центре которого были встроены большие круглой формы часы. И вдруг (или не вдруг?) Смагину отчётливо припомнилось, как когда-то стоял он на пятачке перед школой в компании ребят и украдкой бросал взволнованные взгляды на идущую от бульвара дорогу, пролегавшую через центральные ворота к школе, по ней всегда ходила Надя Овсянникова. Жила она в пятиэтажке, спрятанной за спины двух высоток, стражниками стоявших по обеим сторонам магазина «Сантехника».

Напрасно он обманывал сам себя, говоря, что давным-давно забыл думать о Наде, не так это было, конечно, далеко не так. Но и сказать, что думал о ней непрестанно, значило тоже погрешить против истины. Однако, когда слышал фамилию Овсянников или тем более имя Надя, имя «удивительное и что самое главное – редкое», память его невольно отлетала к его первой школьной любви. С годами он понял, что ничего между ними и быть не могло, свыкся с этой мыслью. «Коль нет цветов среди зимы, то и грустить о них не надо». Забыть надо её, забыть. Но попробуй забыть свою первую любовь, есть ли такие, кто это смог бы? И ещё этот сон, в котором он шёл вместе с Надей, разговаривал с ней…

Потихоньку начинало светать, июньские ночи короткие. Спать Смагину не хотелось. Может и вовсе не ложиться, а сразу рвануть в Медведково, мысль такая возникла вдруг. А потом что, квёлым ходить весь остаток дня? Да и разве получиться так сразу, с наскока встретить Надю? Тут не раз и не два придётся мотаться в это Медведково, если уж он так хочет увидеться с Надей. Но к чему он это всё затеял-то, вроде как на попятный пошёл Смагин. Живёт себе Надя и живёт. О нём и думать забыла, если вообще когда-то думала. Наверняка муж у неё, дети, такую красавицу мужики в одиночестве не оставят. Нет, не нужное он затеял, ни к чему это всё, решил Смагин и, допив чай, улёгся в кровать. Не станет он её разыскивать. И едва голова его коснулась подушки, заснул мгновенно.

8

По давно заведённой традиции за час до открытия библиотеки Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна, Танечка Разумнова и Смагин сошлись за чайным столиком. Эльвира Аркадьевна принесла испеченный собственноручно пирог с клубничным вареньем, безумно вкусный, как с полным ртом проговорила Танечка. И Вера Матвеевна не находила слов, чтобы по достоинству оценить кулинарные способности своей начальницы. Угощение Эльвиры Аркадьевны не остались не отмеченными и всегда сдержанным на восторги Смагиным, который ограничился одним словом – превосходно.

Чаепитие, опять же, как обычно сопровождала неспешная беседа. На сей раз Эльвира Аркадьевна делилась своими давними впечатлениями о Льве Николаевиче Толстом.

– Страшно подумать, – говорила она, – что есть люди, которые читают Толстого лишь потому только, что он классик, а культурный человек классиков должен читать. Помните, в воспоминаниях Александра Куприна некая дама, следуя моде, демонстрировала своё «восхищение» Толстым и при этом называла его произведения так: «Военный мир», «Детство отрока» …

«О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай» – так озаглавлен купринский очерк. О том, как я видел, – и больше ничего! Кто ещё так смог выразить свою любовь к нему?!

О Толстом нельзя говорить обыденно, – продолжала Эльвира Аркадьевна, – нужно обязательно как-то неожиданно, если хотите, следя лишь за тем, чтобы оригинальность не сделалась самоцелью. А как читать его – я объяснять не берусь, просто не смогу этого сделать. Знаю только, что пребудет в веках толстовское слово, пребудет до тех пор, пока в человеке останется человеческое, и будут читать его ради постижения и обновления, ради наслаждения и удовольствия, ради веры, любви, возвышенных чувств и стремлений.

– Я начала его читать с «Детства». И книга сразу захватила, заворожила. Заиграло тёплое, ласковое море детских впечатлений, бесконечных перемен настроения, воскресив чувство свежести и непосредственности, чувство, которое в нас не потеряно, нет, а просто завалено нашей повседневной спешкой и суетой. Мы не успеваем наслаждаться чистотой и естественностью, вбирать мир детскими глазами, воспринимать жизнь, как чудесную игру.

Но у Николеньки игра под угрозой. Старший брат Володя, стараясь казаться большим, всем своим поведением подчёркивает условность игры и разрушает всё её очарование. Помните? «Значит, и на стульях нельзя ездить?!»

Сразу вспомнилось и своё детство, свои путешествия-скачки на стульях, – засмеялась Эльвира Аркадьевна. – И следом за этим ошеломляющее открытие: Толстой писал эту книгу, когда был почти моим ровесником! С теми же раздумьями, с той же неудовлетворённостью. И от этого ещё роднее и ближе становятся его мысли, и тут же возникают и свои, которые он как бы напоминает или ненавязчиво подсказывает. Рождается необычная игра: прочитав начало фразы Толстого внизу страницы, я не переворачиваю лист, пока не угадаю, чем эта фраза кончится. И то, что я верно в некоторых случаях следую за его мыслью, порождало неслыханную радость, но – не гордость: я никоим образом не чувствовала себя вознёсшейся до его величия, потому что Толстой – это величие, которое само желает идти вровень с тобой, простым смертным. И новые сцены…

Эльвира Аркадьевна с легкой улыбкой на бледных, чуть подкрашенных помадой губах, немного помолчала, словно припоминая что-то, и продолжила.

– Сцена отъезда всегда меня трогала до слёз, это прощание с матерью… Слёзы, которые долго не высыхали на глазах Николеньки, но доставляли и удовольствие, потому что доказывали его чувствительность.

Москва, калейдоскоп лиц и событий. Ребята, старающиеся изо всех сил походить на взрослых и потому лицемерящие, а с объектом любви – вдвойне. Сонечка, о которой мечтал Николенька, закутавшись в одеяло, и хотел, чтобы все были в неё влюблены…

И здесь же кратко формулируются глубочайшие мысли великого писателя, точнейшие наблюдения. Словно алмаз отшлифованной своей гранью, сверкает, например, такое: «В одно и то же время разлюбить и полюбить – значит полюбить вдвое сильнее, чем прежде». Прочувствуешь эту мысль, поймёшь её, и откроются глаза на все стороны означенного здесь явления и подумаешь вдруг, что вдвойне полюбил Толстого, потому что он открылся тебе каким-то новым, не таким, какого ты знал раньше.

Но хоть и, не разлюбив прежнего, я жалею, что читала его, когда ещё не доросла до него. Ведь то же «Детство» на мой скромный взгляд всё-таки не для детей написано.

Бесспорно, каждый возраст находит что-то для себя и вообще в Толстое можно бесконечное число раз находить что-то новое, прежде не замеченное или не увиденное, но открыть книгу в первый раз можно лишь однажды. Мне этого уже не дано, – с грустью завершила свой пылкий монолог Эльвира Аркадьевна.

Смагин, иной раз вставляя свои «пять копеек» в общий разговор, чтобы уж совсем не прослыть молчуном, хотя его уже все так и воспринимали и не корили: в конце концов, все люди разные. Пыталась что-то сказать и Танечка, а вот Вера Матвеевна слушала Эльвиру Аркадьевну как завороженная, время от времени кивая хорошо ухоженной головой, разделяя мысли рассказчицы о великом писателе.

Но как бы Смагин не делал вид, что разговор его интересует, на самом деле он был далёк от его темы. Мысленно он был в Медведково, возле дома, где проживала Надя Овсянникова. Ещё вчера он решил, что и думать забудет о Наде и в Медведково не поедет, как вдруг сегодня утром перед чаепитием Эльвира Аркадьевна попросила его съездить на Ясный проезд к её знакомому старичку-библиофилу, пожалевшему пожертвовать библиотеке некоторые свои книги. А дом Нади Овсянниковой как раз и находился на пути к Ясному проезду, чуть в сторонке от улицы Молодцова.

Словно кто-то нарочно толкал Смагина в эти края. Что было делать? Пока шёл от библиотеки к «Измайловской», пока ехал с двумя пересадками в Медведково, убеждал себя, что сразу отправиться к старичку-библиофилу. А, выйдя из метро, решил, что библиофил может и подождать, никуда не денется. И свернул в тот дворик, где стоял дом Нади Овсянниковой.

Скамейка у нужного Смагину подъезда была облеплена сплетницами-старухами. Казалось даже, что они никуда никогда и не уходят, словно боятся пропустить что-то интересное. Смагин, увидев их, поморщился, как будто сглотнул на лету муху, притормозил было, но тотчас же решительно направился к старухам. Подошел, пожелал всем доброго здоровья и посетовал, что, мол, второй день не может застать жильцов из 57 квартиры, чтобы передать привет от родственников из Волгограда. Старухи пожелание здравия приняли с благодарностью, но вот про жильцов нужной Смагину квартиры задумались. В квартире этой, вынесен был общий вердикт, давным-давно уже хозяева не живут, а сдают её. А сами хозяева, небось, по всяко-разным заграницам разъезжают.

– Что ж родственники-то ихние не знают? – не без ехидства спросила широколицая старушка с родинкой на щеке, из которой торчали жёсткие чёрные волоски.

– Значит, не знали, – огорчился обескураженный новостью Смагин. – Ну, спасибо, извините, пойду.

Чувствовал же, что не нужно сюда идти, нет, попёрся идиот, ругал себя Смагин, направляясь к старичку-библиофилу. День выдался ласковый, ясный, а на душе у Павла Борисовича Смагина кошки скребли. Что ж этого и следовало ожидать, подумал, удачно вышла замуж за какого-нибудь разбогатевшего кооператора, приобрели недвижимость где-нибудь на Мальорке…

Смагин был зол на всё и на всех. И на себя в первую очередь. Зол и на Эльвиру Аркадьевну: не отправь она его в Медведково, сам он ни за что не поехал бы сюда, он же уже решил это. И вот – на тебе! Зол был и на Надю, ишь, мисс миллионерша, по заграницам разъезжает! Расчётливая оказалась, подцепила какого-то нуворишу. Вот тебе и первая любовь…

9

Все последние дни Павел Борисович Смагин не мог определиться, как ему быть? Решение не ездить более в Медведково и не искать встреч с Надей Овсянниковой оказалось не таким уж крепким, как представлялось вначале. Впрочем, в Медведково действительно делать было нечего, там он Надю всё равно не застал бы, если, конечно, верить сплетницам-старушкам, сидевшим возле подъезда.

Смагин маялся душой. Настроение его менялось едва ли не по двадцати раз на дню, как погода в высокогорных районах Шотландии. То он твёрдо говорил себе, что Надю Овсянникову он более разыскивать не намерен, а то вдруг червячок сомнения в правильности этого решения начинал теребить душу: может всё-таки попробовать отыскать её? Шансы на это были мизерные, точнее был один-единственный шанс: встретиться с мамой Нади. Желательно случайно. Вдруг он её узнает или – она его. Такое ведь тоже могло случиться. Поэтому Смагин при любом удобном случае наведывался во двор дома Овсянниковых. В доме этом, кирпичном, пятиэтажном с крепким ленточным фасадом имелось два подъезда. Для того чтобы войти в подъезд, нужно было преодолеть порядка восьми ступенек и взойти на небольшую, с метр, площадку. Затем уже проникнуть в подъезд. По этой причине никаких посиделок бабулек, как возле дома в Медведково, здесь быть не могло. Правда на детской площадке с песочницей под грибком, шляпка которого походила на мухомор, стояли две скамейки с облупленной краской. Но они почти всегда почему-то пустовали. Счастливый случай, чтобы высмотреть Надину маму, Смагину никак не представлялся. Видел он нескольких женщин в возрасте, крутившихся во дворе с внуками и внучками. Но подойти к ним с вопросом не решился. Однако походы свои к Надиному дому не прекращал, время от времени заглядывал во двор, бросая взгляд на знакомые окна в четвёртом этаже.

После нескольких хмурых, почти осенних дней дождливых и свежих вновь потеплело, выглянуло солнце. Свой утренний маршрут от дома до библиотеки Смагин слегка поменял. Если прежде он шёл прямо по Измайловскому бульвару, то теперь, перейдя его в районе 6-ой Парковой, сворачивал за спины двух шестнадцатиэтажных башен, скреплённых между собой магазином «Сантехника» и выходил во двор дома Нади Овсянниковой. Пересекал, как правило, пустующую детскую площадку, рыжий песок на которой от недавних дождей был излишне вязок. У подъезда дома, где проживали Овсянниковы, точнее у ступенек ведших в подъезд, Смагин ещё издали приметил девушку в инвалидном кресле и рядом пожилую женщину, посматривавшую по сторонам в надежде, очевидно, попросить помочь несчастному инвалиду подняться по ступенькам: пандус заботливые работники ЖЭКа проложить пока что не удосужились. Смагин прибавил шагу, решительно собираясь помочь двум беспомощным женщинам. Тем более они стояли у того подъезда, где проживали Овсянниковы. И это давало Смагину хоть какой-то шанс кое-что узнать об интересующей его семье.

– Молодой человек, – обратилась к нему пожилая женщина, седые волосы которой были гладко зачёсаны и схвачены на затылке в пучок. – Вы не поможете нам?

Поднять девушку-инвалида вместе с коляской к дверям подъезда было довольно затруднительно. Коляска была широка, а огромные колёса делали её ещё шире. Но этого и не потребовалось.

– Вы дочь мою возьмите, если вам не трудно. А коляску я сама как-нибудь подниму по ступенькам. Она громоздкая, но не тяжёлая.

Смагин предложил свой вариант.

– Лучше так: вы с дочкой посидите пока на ступеньках, а я сперва подниму коляску на ваш этаж, и вернусь за вами. Какой у вас этаж?

– Четвёртый.

Так и сговорились. Тем более сама несчастная девушка ни словом не обмолвилась, словно ей было всё равно, что решат мама и добровольный их помощник. Смагин, усадив девушку (лёгкую, как пушинка) на ступеньку, взял коляску и поспешил на четвёртый этаж, в душе ликуя. Вот ведь настойчивость его вознаграждена, эти его случайные знакомые наверняка знают и о семье Овсянниковых, и о Наде в том числе. Соседи же! Девушка-инвалид всё то время, пока происходила эта суета вокруг её персоны, сидела тихо, головы не поднимая. Стеснялась, видимо, незнакомого молодого мужчины. Густая тёмно-каштановая чёлка падала ей на глаза, волосы доходили до худеньких плеч. А когда она низко опускала голову волосы, в которых проглядывались серебряные нити, закрывали её лицо.

Смагин осторожно поднял её на руки и стал подниматься по лестнице. Девушка по-прежнему головы не поднимала, даже слегка отвернулась в сторону, чтобы не уткнуться головой в грудь Смагину. Её мама шла впереди на пару ступенек, сообщая, где ступенька выщерблена, а где и вовсе треснула. На пролёте между третьим и четвёртым этажами окно вдруг распахнулось (сквозняк?) и ворвавшийся в подъезд ветер отбросил от лица девушки волосы. Смагин успел заметить страшный косой шрам, перерезавший высокий лоб девушки, разрубивший правую бровь её и пропадавший где-то в волосах возле виска. Но, несмотря на эти страшные знаки, Смагин тотчас узнал девушку.

– Надя, это ты?

Свободной рукой Надя как бы занавесила волосами своё изувеченное лицо, ещё ниже наклонила голову и даже, как показалось Смагину, сделала движение, чтобы вырываться из его рук. Но Смагин крепко держал ее, и она издала лёгкий стон не могущего сопротивляться человека.

– Вы знакомы? – услышал Смагин чей-то голос, впрочем, сразу догадался, чей.

– Да… мы… я, – запинаясь, проговорил Смагин и замолчал.

– Дайте-ка я вас хорошенько рассмотрю… Ну конечно же! А я иду и гадаю, откуда мне ваше лицо показалось таким знакомым! Вы же… ты же Паша, Паша Смолин, не так ли?

Смагин кивнул, не обратив внимания на то, что мама Нади слегка переврала его фамилию. Но до таких ли пустяков ему сейчас было?

– Да отнесите же вы меня скорее, – дрожащим полным слёз голосам взмолилась Надя, всё ещё пряча лицо от Смагина.

Когда они переступили, наконец, порог квартиры Надя, усевшись в кресло, поспешно укатила в комнату и закрыла за сбой двери.

– Может быть, чаю Паша – предложила Надина мама. – Мы сейчас завтракать будем, давай с ними!

– Нет, нет, – словно испугавшись, проговорил Смагин, – мне на работу, я уже опаздываю!

И он, попрощавшись, пулей вылетел из квартиры Овсянниковых. А, выйдя из подъезда, едва ли не бегом пересек двор, впопыхах, будто за ним гнались, перебежал проезжую часть под визг тормозов автобуса и только тогда сбавил обороты.

И ужас тотчас сковал душу Павла Борисовича Смагина. Что же он натворил?! Как мог так поступить?! Будто от чумной бежал от Нади Овсянниковой! Мог ли он нанести ей бОльшую обиду этим своим поступком? Вряд ли… Ей и так живётся, по всей видимости, не сладко, а он своим бегством как бы подтвердил, что от того мира, где живёт он, она отвержена…И кто он после этого?

Тяжело было на душе, так тяжело, что хоть криком кричи. Вернуться, попросить прощения? Но это было бы ещё хуже. Но что было делать? Смагин не знал. Подавленный, растерянный он остановился посередине какого-то двора и подумал, как же ему жить теперь с таким грузом на сердце?

– Подлец ты, Павел Борисович Смагин, подлец и больше никто, – тихо проговорил он и поплёлся в библиотеку: через десять минут она должна была уже принять первых посетителей.

Выглядел Смагин так, что Эльвира Аркадьевна, собиравшаяся было по-матерински пожурить Смагина за непростительное опоздание к традиционному утреннему чаепитию, промолчала, легко поняв, что Павла Борисовича коснулось настоящее горе. Однако задавать вопросы не посмела, опасаясь разбередить ещё, по всей видимости, не затянувшуюся рану. Эльвира Аркадьевна и Вера Матвеевна украдкой переглянулись и чуть ли не на цыпочках разошлись по своим рабочим местам, оставив Смагина в покое.

И Танечка Разумнова, придя на работу в отличном расположении духа, задумалась и стала гадать, что же такое приключилось с Павлом Борисовичем, который был ей симпатичен и, если бы не его отчаянная бедность, доведшая молодого философа до работы в библиотеке, запросто выскочила бы за него замуж, несмотря на существенную разницу в возрасте. А что тут такого, сейчас это в моде. Эх, если бы не его бедность… Впрочем, Танечка знала, что у Смагина имеется квартира в доме, идущим в скором времени под снос. Эти сведения Танечка почерпнула из доверительного разговора Эльвиры Аркадьевны и Вера Матвеевны, который услышала ненароком. И намотала на ус. На всякий случай. Тем более её нынешний бойфренд был, по сути, ещё мальчишка. С ним можно было хорошо потусоваться, но – не более того. Жил он с родителями и на их деньги. И квартиры своей не имел.

Смагин относительно планов Танечки на свою персону ведать не ведал. А если бы прознал о них каким-то образом, усмехнулся бы весело. Если, конечно, настроение бодрое было, а не такая хмарь душевная, которая заволокла его душу теперь, словно грозовые тучи небо. Смагин всё никак не мог прийти в себя после неожиданной встречи с Надей Овсянниковой. Что за злая сила сотворила с ней такое? И обезножила и красоту прежнюю извела? За какие грехи такие столь сурово наказана она? Не верил Смагин, что так нагрешить могла Надя, милая добрая девушка, его первая любовь. Но страшнее всего был его поступок, ушёл, убежал из дома Овсянниковых как из барака чумного! О, как тяжело было у Смагина на душе от этих колких мыслей! И злоба душила. На кого? На себя, конечно, на кого же ещё! Раздражало Смагина и поведение его коллег с их назойливым сочувствием. Ходили почти на цыпочках, говорили вполголоса, то и дело, поглядывая на Смагина. Как в доме покойника! Впрочем, так и есть, подумал он с горечью. Сегодня умер порядочный человек Смагин Павел Борисович, а родился мерзавец и подлец Пашка Смагин.

Раздражение его на всех и на всё росло и, наконец, плотина прорвалась, и Смагин накинулся на безобидную Веру Матвеевну, немолодую одинокую женщину, как говорят про таких, старую деву. Вера Матвеевна была натурой утончённой, любила и прекрасно знала поэзию Серебряного века, обожала живопись. В число самых почитаемых ею живописцев входил Карл Павлович Брюллов. О нём, о его жизни и творчестве Вера Матвеевна знала, кажется, всё, едва ли не о каждой его картине могла дать исчерпывающую информацию. В библиотеке висело несколько фотографических работ с картин Карла Павловича, в том числе и картина, выполненная художником в 1839 году «Портрет сестёр Шишмарёвых». Вот эта картина и послужила поводом к размолвке, возникшей между Верой Матвеевной и Павлом Борисовичем. Когда Вера Матвеевна стала что-то растолковывать любознательной Танечке Разумновой об этой картине, Смагин, измученная душа которого жаждала выплеснуть на кого-то (или на что-то) накопившуюся в ней горечь, бесцеремонно прервал объяснения Веры Матвеевны.

– В этой картине ваш любимый Брюллов сильно наврал.

Сделалось тихо. Вера Матвеевна выпрямилась в кресле и с почти царской величественностью повернула свою хорошо ухоженную голову в сторону того, кто посмел задеть дерзким замечанием самого Карла Павловича. Тонкие, бескровные губы её слегка разжались, и она спросила:

– Вы с чем-то изволите быть не согласны, молодой человек?

Смагину бы опомниться, извиниться, сказать, что глупость с уст его нечаянно сорвалась. Ему бы простили, учитывая то, в каком состоянии он находится. Но Смолин закусил удила.

– Да, изволю, – сказал он почти грубо. – Почему же вы не видите столь вопиющую несуразность! Вот смотрите же! – Смагин не поленился, подошёл к картине (фотографии, разумеется) висевшей над чайным столиком, за которым сидели Вера Матвеевна и Танечка. – Вот, – Смагин взял чайную ложечку и направил её на изображённых на картине двух молодых женщин, собиравшихся, по всей видимости, на конную прогулку: эти благородные животные, стоя у крыльца, уже, что называется, били в нетерпении копытами. Сёстры спускались по широкой лестнице, а сопровождала их собачка. Но – как! Она бежит, чуть ли не галопом или даже рысью, я точно не знаю, как у собак называется бег. И тут возникает вопрос: разве маленькие собачки так сбегают с лестницы? Она сначала передние лапки опустит на ступеньку, а затем уже нижние притянет, у меня была примерна такая же собачка как на картине, я знаю, наблюдал не раз. А тут – несётся, как бешенная, да ещё по мраморным ступенькам! Воля ваша, но так быть не может! Вот и получается, что Карл Павлович ваш соврал!