Проклятие рода Соколовых. Тайна которая убивает уже 200 лет

ГЛАВА 1: Почему моя семья умирает? История, которая перевернула мою жизнь

Похороны дяди Михаила: смерть, которая всё изменила

Дождь барабанил по крышке гроба так настойчиво, будто пытался разбудить того, кто лежал внутри.

Анна стояла у края могилы и смотрела, как четверо мужчин опускают на веревках деревянный ящик с телом дяди Михаила. Вода текла за воротник пальто, но она даже не поежилась. Холод снаружи был ничем по сравнению с тем, что творилось у нее внутри.

Дядя утонул три дня назад. В реке, где купался с детства. В реке, где глубина едва доходила до пояса взрослому мужчине.

— Как он мог утонуть там? — прошептала Анна сестре Кате, которая стояла рядом и судорожно комкала в руках мокрый платок.

— Не знаю, — Катя всхлипнула и отвернулась. — Врачи говорят, сердце остановилось прямо в воде.

Но Анна видела лицо дяди в морге. Она работала журналисткой уже десять лет и повидала немало. То выражение ужаса, застывшее на лице Михаила, не оставляло сомнений — перед смертью он увидел что-то страшное. Что-то такое, от чего его сердце просто не выдержало.

Священник монотонно читал молитву. Анна оглядела тех, кто пришел проститься. Человек двадцать, не больше. Странно для мужчины пятидесяти трех лет, который всю жизнь прожил в этом городе.

А потом она заметила бабушку Веру.

Старушка стояла поодаль, опираясь на палку. Ей было восемьдесят девять, и врачи удивлялись, как она вообще еще держится. Последние полгода бабушка почти не вставала с кровати, а тут вдруг приехала на кладбище. Лицо серое, губы синие, но глаза — глаза горели каким-то лихорадочным блеском.

Когда церемония закончилась и люди начали расходиться, Анна подошла к бабушке.

— Вам нельзя было приезжать в такую погоду, — сказала она мягко, беря старушку под руку. — Простудитесь.

Бабушка посмотрела на нее долгим взглядом. Потом сжала руку Анны так сильно, что девушка поморщилась.

— Нужно было, — прохрипела старушка. — Я должна была проститься. И тебе должна кое-что сказать.

— Давайте отвезу вас домой, там и поговорим.

— Нет! — бабушка тряхнула головой. — Сейчас. Здесь. Может, не доеду до дома.

Она оглянулась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Кладбище почти опустело. Только вдалеке виднелись фигуры могильщиков, засыпавших яму.

— Аннушка, — бабушка притянула ее ближе, и Анна почувствовала запах лекарств и чего-то еще — чего-то затхлого, старого. — Ты последняя надежда. Умная, смелая. Может, у тебя получится разобраться.

— В чем разобраться?

Бабушка закашлялась. Долго, мучительно. Анна испугалась, что старушка задохнется прямо здесь, среди могил.

— С проклятием, — наконец выдохнула бабушка, когда приступ прошел. — С проклятием нашего рода.

Странный разговор бабушки перед смертью

Анна замерла. Дождь лил сильнее, но она больше его не замечала.

— Какое проклятие?

— Мы все прокляты, Соколовы, — бабушка говорила торопливо, глотая слова. — Уже двести лет. Смотри, как мы умираем. Михаил — утонул. Твоя мама — рак за три недели сожрал. Дедушка твой — спился. Отец — в сорок лет инфаркт хватил. Тетя Вера повесилась. Это не жизнь, это — наказание.

Сердце Анны застучало быстрее. Она никогда не задумывалась об этом раньше, но теперь, когда бабушка перечислила все эти смерти подряд…

— Совпадение, — прошептала она, но голос прозвучал неуверенно даже для нее самой.

— Нет! — бабушка снова сжала ее руку. — Не совпадение. Я пыталась выяснить. Копалась в старых бумагах, спрашивала свою мать еще до войны. Она тоже говорила — род наш проклят. Но откуда, за что — не знала. Или знала, но не сказала.

— Бабушка, вы плохо себя чувствуете, — Анна попыталась успокоить старушку. — Давайте я отвезу вас…

— Заткнись и слушай! — неожиданно резко рявкнула бабушка, и Анна от удивления замолчала. Она никогда не слышала, чтобы мягкая, добрая бабушка Вера говорила таким тоном. — У меня времени нет. Чувствую — скоро и меня заберут. Слушай внимательно.

Она порылась в кармане пальто и достала потрепанную записную книжку в кожаном переплете.

— Это — список, — бабушка сунула книжку в руки Анны. — Все Соколовы за последние сто пятьдесят лет. Имена, даты рождения, даты смерти. Причины смерти. Изучи. И поймешь — это не может быть случайностью.

Анна открыла книжку наугад. Мелкий дрожащий почерк заполнял каждую страницу.

“Соколов Иван Петрович, 1845-1889. Утонул в колодце. Пьяный”.

“Соколова Мария Ивановна, 1870-1920. Повесилась в амбаре”.

“Соколов Петр Иванович, 1872-1930. Сгорел в собственном доме”.

— Видишь? — бабушка ткнула пальцем в записи. — Все странные смерти. Самоубийства, несчастные случаи, болезни, которых быть не может. И еще хуже — посмотри на мужчин.

Анна пролистала дальше. И правда — почти все мужчины Соколовы умирали либо от пьянства, либо совсем молодыми.

— Ни один не дожил до шестидесяти, — прошептала она.

— Точно, — кивнула бабушка. — А женщины… женщины страдают по-другому. Разводы, бесплодие, выкидыши. Несчастная любовь. Ты сама посмотри на себя — тридцать два года, а замуж так и не вышла. И не выйдешь, если не разберешься.

— Это просто… я работой занята…

— Брось! — бабушка махнула рукой. — Я видела, как они от тебя убегали. Все твои женихи. Помнишь Сергея? Такой хороший парень был. Вы уже о свадьбе говорили. А потом он вдруг пропал. Сменил номер телефона, съехал с квартиры. Будто испугался чего-то.

Анна вспомнила. Два года назад. Сергей действительно исчез внезапно. Она долго пыталась его найти, думала, что он просто передумал. Но теперь…

— И самое главное, — бабушка наклонилась ближе, и голос ее стал совсем тихим, почти шепотом. — Не рожай первым мальчика. Слышишь? Ни в коем случае! Все первенцы-мальчики в нашем роду умирают. Все до единого. Младенцами. Твой брат умер. Сын твоего дяди тоже. Мой первый сын прожил всего две недели.

Дождь лил и лил. Где-то далеко прогремел гром.

— Что мне делать? — спросила Анна. Она уже не считала это бредом больной старушки. Слишком много деталей, слишком много совпадений.

— Копай, — бабушка отпустила ее руку и вдруг пошатнулась. Анна подхватила ее. — Копай в прошлом. Начало — там. В начале девятнадцатого века. Что-то случилось тогда. Что-то страшное. Найди это. И может быть, сможешь нас всех спасти.

— Бабушка!

Старушка оседала на руках Анны. Лицо стало совсем белым.

— Поздно уже, — прохрипела она. — Для меня поздно. Но ты… ты успеешь. Должна успеть.

Она закрыла глаза.

— Бабушка! — Анна опустилась на колени прямо в грязь, прижимая к себе бесчувственное тело. — Кто-нибудь! Помогите!

Могильщики бросили лопаты и побежали к ним. Кто-то вызвал скорую.

Но Анна уже знала — бабушка Вера умерла. Прямо здесь, на кладбище, где только что похоронили ее сына Михаила.

И в руках у Анны осталась записная книжка, полная имен мертвых.

Список имён в старой записной книжке

Похороны бабушки прошли через три дня. На этот раз народу было еще меньше. Сестра Катя плакала не переставая. Тетя Марина, младшая сестра дяди Михаила, пила валерьянку прямо из пузырька. Дальние родственники стояли с каменными лицами — привыкли уже хоронить.

Анна не плакала. Она стояла у могилы и чувствовала только одно — странное, холодное спокойствие. Будто что-то щелкнуло внутри, и она наконец поняла, что должна делать.

Вечером, вернувшись домой, она заварила крепкий кофе, достала записную книжку бабушки и раскрыла ее на первой странице.

Список начинался с 1823 года.

“Соколова Прасковья Андреевна, 1800-1850. Умерла от чахотки. Записала — видела ее каждую ночь до самой смерти”.

Ее? Кого ее?

Анна взяла чистый блокнот и начала переписывать имена, составляя генеалогическое древо. Работала до трех часов ночи. Кофе сменился вторым, потом третьим.

Картина получалась мрачная.

Семь поколений Соколовых. И в каждом поколении — странные, необъяснимые смерти.

Мужчины спивались. Причем начинали пить внезапно, в расцвете лет. Талантливые врачи, успешные купцы, инженеры — превращались в алкоголиков за несколько месяцев. Потом умирали от цирроза или замерзали пьяными где-нибудь в сугробе.

Женщины не могли найти счастья в браке. Или выходили замуж много раз, и каждый раз — развод. Или оставались старыми девами. А те, кому удавалось выйти замуж, часто теряли детей — выкидыши, мертворождение, младенческая смертность.

Самоубийства. Девять за сто пятьдесят лет. Слишком много для одной семьи.

Несчастные случаи. Люди тонули в ваннах, падали с лестниц, попадали под машины. Сгорали в пожарах, которые начинались непонятно откуда.

И болезни. Странные, стремительные болезни. Рак, развивающийся за недели. Инфаркты у молодых, здоровых людей. Психические расстройства, возникавшие на пустом месте.

Анна положила ручку и потерла глаза. Голова раскалывалась.

Может, бабушка была права? Может, это действительно проклятие?

Она встала, подошла к окну. На улице уже светало. Серый питерский рассвет медленно разгонял ночную тьму.

Нет. Проклятия не существуют. Есть какое-то логическое объяснение.

Генетика? Наследственные болезни?

Но как генетика объяснит утопление дяди Михаила в мелкой реке? Или самоубийство тети Веры, которая была совершенно здоровой психически?

Анна вернулась к столу и снова открыла записную книжку. На последних страницах бабушка оставила заметки. Не такие аккуратные, как список имен — торопливые, с помарками.

“Спросить у матери про прабабушку Прасковью. Она что-то знала”.

“Найти старый дом в деревне. Там должны быть бумаги”.

“Священник отец Василий говорил — грех на роду нашем. Какой грех?”

“Михаил перед смертью видел женщину у реки. В черном платье. Кто она?”

Женщина в черном платье.

Анна вспомнила слова бабушки на кладбище: “Все они видели одно и то же перед смертью”.

Она вернулась к списку и внимательно перечитала записи о самоубийцах.

“Соколова Александра Николаевна, 1910-1955. Повесилась. Перед смертью говорила про женщину в черном”.

“Соколов Дмитрий Федорович, 1935-1980. Застрелился. В предсмертной записке написал: она требует”.

“Соколова Вера Михайловна, 1975-2015. Повесилась. Психиатр записал — пациентка утверждала, что видит женщину в старинном платье”.

Мурашки побежали по спине Анны.

Все описывали одно и то же. Женщину. В черном или темном платье. Старинном платье.

Кто она?

И почему преследует Соколовых вот уже двести лет?

Я решаю узнать правду любой ценой

Утром Анна позвонила на работу и взяла отпуск за свой счет. Редактор удивилась, но возражать не стала — Анна в отпуске не была уже три года.

Потом она набрала номер сестры.

— Катя, мне нужно съездить в деревню. В дом бабушки. Поедешь со мной?

— Зачем? — голос Кати был заплаканным. — Там же никого нет. Дом пустой.

— Я хочу разобрать бабушкины вещи. И кое-что найти.

— Что найти?

Анна помедлила. Рассказывать Кате про проклятие? Сестра и так на грани нервного срыва после смерти бабушки и дяди.

— Старые семейные документы. Фотографии. Для статьи.

— Ты собираешься писать про семью?

— Может быть.

Катя вздохнула.

— Хорошо. Поеду с тобой. Мне все равно нужно отвлечься.

Они выехали на следующий день. Деревня, где родилась бабушка Вера, находилась в двухстах километрах от Питера. Маленькая, почти вымершая. Дом стоял на отшибе, старый деревянный, с резными наличниками.

Ключ Анна нашла под порогом — там он лежал всегда.

Внутри пахло сыростью и старостью. Пыль лежала толстым слоем на всех поверхностях. Бабушка не приезжала сюда уже года три — здоровье не позволяло.

— С чего начнем? — спросила Катя, оглядываясь по сторонам.

— С чердака, — решила Анна. — Там обычно хранят старые вещи.

Чердак оказался завален коробками, сундуками, мешками с непонятным содержимым. Катя скривилась.

— Тут разбирать неделю.

— Ищем документы, письма, дневники, — Анна уже открывала первую коробку. — Все, что может рассказать о прошлом семьи.

Они работали молча, кашляя от пыли. Катя нашла коробку со старыми фотографиями и увлеклась разглядыванием.

— Смотри, это же прабабушка, — она показала Анне выцветшую фотографию. — Красавица была.

Анна взглянула. На снимке — молодая женщина в платье начала двадцатого века. Темные волосы, собранные в пучок. Строгое лицо. Но глаза…

Глаза смотрели с фотографии с каким-то странным выражением. Страх? Тоска?

— Да, красивая, — кивнула Анна и вернулась к поискам.

Прошло два часа. Катя начала зевать и жаловаться на головную боль.

— Может, хватит на сегодня? Спустимся, чаю попьем.

— Иди, я еще поищу.

Катя ушла, а Анна осталась. Она уже почти отчаялась найти что-то полезное, когда наткнулась на старый кожаный сундук в самом дальнем углу чердака.

Сундук был заперт на замок. Анна потянула за крышку — не поддается. Поискала глазами что-нибудь, чем можно сломать замок. Нашла старый ржавый молоток.

Один удар — замок разлетелся.

Внутри сундука лежали старые платья, какие-то тряпки, моток веревки. Но под всем этим Анна нащупала что-то твердое.

Книга.

Нет, не книга. Дневник.

Кожаный переплет, потрескавшийся от времени. На обложке выдавлено золотом: “1823”.

Сердце Анны екнуло. 1823 год. Именно с этого года начинался список в записной книжке бабушки.

Она осторожно открыла дневник. На первой странице — аккуратный старинный почерк.

“Дневник Прасковьи Андреевны Соколовой. Начато 15 марта 1823 года в день моего 23-летия”.

Прасковья. Прабабушка, с которой все началось.

Руки Анны дрожали, когда она перелистывала хрупкие страницы. Большая часть записей была обычной — описание быта, хозяйственных дел, сплетен.

Но потом почерк начал меняться. Становился неровным, торопливым.

Анна нашла запись от августа 1823 года.

"Сегодня повесили цыганку Азу. Говорят, она воровала. Но я знаю правду. Она не воровала. Это я украла деньги у барыни и свалила вину на Азу. Мне было страшно. Меня бы выгнали. А у меня мать больная, некому ее прокормить.

Когда Азу вели на виселицу, она посмотрела на меня. И я поняла — она знает. Знает, что это я.

Перед смертью она кричала что-то на своем языке. Страшные слова. Все отвернулись, крестились. А я стояла и слушала.

И вдруг поняла слова. Будто кто-то перевел прямо в голове.

Она проклинала меня. И весь мой род. До седьмого колена.

Я не верю в проклятия. Это глупые суеверия.

Но почему мне так страшно?"

Анна прижала дневник к груди. Значит, это правда. Проклятие реально существует. Было наложено двести лет назад цыганкой, казненной за преступление, которого не совершала.

— Аня! — снизу донесся голос Кати. — Ты там? Иди обедать!

— Сейчас!

Анна спрятала дневник под куртку. Катя пока не должна об этом знать. Нужно сначала все проверить, убедиться.

Она спустилась вниз. Катя поставила на стол хлеб, колбасу, термос с чаем.

— Нашла что-нибудь?

— Старые фотографии, — соврала Анна. — Потом посмотрим.

Они ели молча. Потом Катя вдруг спросила:

— Аня, тебе не кажется странным, как умирают наши родственники?

Анна насторожилась.

— В каком смысле?

— Ну… все как-то не так. Дядя Миша утонул на мелководье. Бабушка умерла прямо на кладбище. Мама от рака за три недели сгорела. Это же ненормально?

— Что ты хочешь сказать?

Катя отодвинула чашку и посмотрела сестре в глаза.

— Бабушка тебе что-то говорила. На похоронах дяди. Я видела. О чем?

Анна помедлила. Может, стоит рассказать? Катя все равно уже что-то подозревает.

— О проклятии, — тихо сказала она. — Бабушка считала, что наш род проклят.

Катя не выглядела удивленной.

— Я тоже так думаю, — призналась она. — Последние дни постоянно об этом думаю. Вспоминаю всех наших родственников. И понимаю — никто из них не был по-настоящему счастлив. Все страдали. Все умирали не своей смертью.

— Я нашла дневник, — Анна достала потрепанную книгу. — Прабабушки Прасковьи. Здесь написано, как все началось. В 1823 году цыганка прокляла наш род за то, что Прасковья оклеветала ее. Цыганку повесили невиновной.

Катя взяла дневник дрожащими руками. Перелистала несколько страниц.

— Господи, — прошептала она. — Значит, это правда?

— Не знаю. Может, Прасковья просто сошла с ума от чувства вины. Может, придумала все это. Но слишком много совпадений. Слишком много странных смертей.

— Что мы будем делать?

Анна встала и подошла к окну. За ним медленно темнело — зимние дни короткие.

— Я буду искать правду, — сказала она твердо. — Докопаюсь до самого дна. Узнаю, что случилось с цыганкой Азой. Найду ее могилу. Поговорю со всеми, кто что-то знает. И выясню — реально ли проклятие. А если реально — то как его снять.

— Это опасно, — прошептала Катя. — А вдруг… вдруг ты тоже умрешь?

— Тогда ты продолжишь, — Анна обернулась и посмотрела на сестру. — Обещай. Если со мной что-то случится — ты продолжишь искать. Иначе мы все умрем. Ты, я, наши будущие дети, если они вообще будут. Кто-то должен остановить это.

Катя молчала долго. Потом кивнула.

— Обещаю.

Они обнялись. И в этот момент где-то в глубине дома что-то упало с грохотом.

— Что это? — Катя побледнела.

— Наверное, ветер, — Анна попыталась говорить спокойно, но сердце колотилось. — Пойду проверю.

Она взяла фонарик и пошла в темную глубину дома. В старой гостиной с пола валялась рамка с фотографией. Анна подняла ее.

На фотографии — прабабушка Прасковья. Та самая, чей дневник Анна только что нашла. Стекло в рамке треснуло — трещина прошла прямо по лицу женщины на снимке.

— Совпадение, — прошептала Анна. — Просто совпадение.

Но в глубине души она уже знала — совпадений не бывает. Что-то началось. Что-то страшное и неотвратимое.

И пути назад больше нет.

ГЛАВА 2: Водка, которая убила пять поколений моей семьи

Дедушка Федор: как талантливый врач спился за три месяца

Вернувшись в Питер, Анна засела за архивы. Дневник прабабушки Прасковьи она спрятала в сейф — слишком ценная находка, чтобы рисковать.

Теперь нужно было разобраться с каждой линией проклятия отдельно. И она решила начать с самого очевидного — с мужского пьянства, которое красной нитью проходило через все поколения Соколовых.

Дедушка Федор умер, когда Анне было семь лет. Она помнила его смутно — большого грустного мужчину, от которого всегда пахло водкой. Но бабушка рассказывала, что когда-то он был совсем другим.

Анна достала старые альбомы. Вот фотография молодого дедушки. 1960-е годы. Красивый парень в белом халате, со стетоскопом на шее. Подпись на обороте: “Федор Соколов, молодой врач городской больницы №3”.

Рядом лежало вырезка из старой газеты. Анна развернула пожелтевший листок.

“Талантливый хирург Федор Соколов провел уникальную операцию по спасению ребенка. Врачи со всей области приезжали посмотреть на работу молодого специалиста”.

1968 год. Дедушке было тогда двадцать девять.

А через три года его уволили из больницы за появление на работе в пьяном виде.

Что случилось за эти три года?

Анна позвонила тете Марине, младшей сестре дяди Михаила. Та была всего на пять лет младше отца Анны и хорошо помнила деда.

— Тетя Марина, расскажите про дедушку Федора. Когда он начал пить?

— Аня, зачем тебе это? — голос тети звучал настороженно. — Зачем ворошить прошлое?

— Мне нужно. Для статьи, — Анна уже привыкла врать. — Хочу написать материал о наследственном алкоголизме.

— Он начал пить после того дня, — тетя Марина вздохнула. — После операции.

— Какой операции?

— В семьдесят первом году он оперировал девочку. Сложнейший случай. Все думали, не выживет. А он спас. Все в больнице его хвалили, в газеты писали. Он домой вернулся счастливый. Мы с матерью пирог испекли праздничный.

Тетя замолчала. Анна ждала.

— А на следующее утро он проснулся и… странный был. Молчал, ни на кого не смотрел. Потом вдруг оделся и ушел. Вернулся вечером пьяный. Первый раз в жизни. Мать плакала, спрашивала — что случилось. А он только твердил одно и то же: велела, велела…

— Кто велела?

— Не знаю. Отец ничего не объяснял. С того дня стал пить каждый день. Три месяца спустя его уволили. Он устроился санитаром в морг — там пьяных терпели. Проработал там до самой смерти. Умер в пятьдесят лет от цирроза.

— А он когда-нибудь говорил, почему начал пить?

— Один раз. Незадолго до смерти. Я его навестила в больнице. Он лежал умирал. Печень отказала. Вдруг посмотрел на меня трезвым взглядом и говорит: “Она приходит каждую ночь. Требует. Не могу больше сопротивляться. Проще выпить и забыться”.

— Кто она?

— Я не знаю, Анечка. Отец бредил наверное. От болезни.

Анна поблагодарила и положила трубку. Записала в блокнот: “Дедушка Федор начал пить после успешной операции. Говорил — кто-то велит ему пить. Женщина приходит по ночам”.

Женщина. Опять.

Прадед Иван: от успешного купца до нищего пьяницы

О прадеде Иване Анна знала только то, что написано в записной книжке бабушки. Успешный купец, торговал тканями, разбогател. А потом за год потерял все и спился.

Где найти информацию о человеке, умершем в 1930 году?

Анна провела несколько дней в городском архиве, роясь в старых документах. Нашла метрическую книгу, где записано рождение Ивана Соколова в 1880 году. Нашла свидетельство о браке. Документы о купле-продаже недвижимости.

А потом наткнулась на газетную заметку 1928 года.

“Иван Соколов, известный купец, продает свое имение. Причина — неизвестна. Соседи говорят, что в последнее время купец сильно изменился. Стал пить, перестал следить за делами. Жена ушла от него, забрав детей”.

Дальше в архиве нашлись полицейские протоколы.

“1929 год. Иван Соколов задержан за драку в пьяном виде. Штраф”.

“1930 год. Иван Соколов найден замерзшим в канаве. Смерть от переохлаждения в состоянии алкогольного опьянения”.

Всего три года понадобилось, чтобы успешный богатый купец превратился в уличного пьяницу.

Анна села в читальном зале архива и задумалась. Нужно найти кого-то, кто помнит ту эпоху. Родственников прадеда. Потомков его знакомых.

Она подняла голову и увидела пожилую женщину за соседним столом. Та изучала какие-то старые документы через увеличительное стекло.

— Извините, — Анна наклонилась к ней. — Вы часто здесь бываете?

Женщина подняла глаза.

— Каждую неделю. Составляю родословную своей семьи. А что?

— Может, вы знаете, где можно найти информацию о купцах двадцатых годов? Мне нужно узнать про Ивана Соколова.

Женщина задумалась.

— Соколов… Слышала это имя. Кажется, моя бабушка упоминала. Она работала служанкой в одном купеческом доме. Записала свои воспоминания перед смертью.

— Можно посмотреть?

— Рукопись дома. Но могу принести в следующий раз. Оставьте телефон.

Через неделю женщина — ее звали Елена Петровна — позвонила Анне.

— Я нашла упоминание про вашего прадеда. Приезжайте, покажу.

Они встретились в маленьком кафе недалеко от архива. Елена Петровна положила на стол потрепанную тетрадь.

— Вот. Это записи моей бабушки Агафьи. Она умерла в девяностом году. Перед смертью решила все написать — для потомков.

Анна открыла тетрадь. Корявый, неровный почерк с ошибками. Но читать можно.

Пролистала до 1928 года.

"Работала я у купца Соколова год. Хороший был человек, справедливый. Жена красавица. Дети здоровые. Дом богатый.

Но в мае месяце что-то случилось. Хозяин с утра проснулся весь бледный. Завтракать не стал. Сидел в кабинете целый день. А вечером послал меня в трактир за водкой.

Я удивилась. Хозяин никогда не пил. Но велел — значит, принесла.

С того дня пил каждый день. Хозяйка плакала. Дети прятались. А он пил и пил.

Однажды ночью я не спала — зуб болел. Слышу — хозяин в кабинете с кем-то разговаривает. Я к двери подкралась. Слушаю.

А он говорит: “Оставь меня. Я ничего плохого не делал. Зачем ты пришла?”

И тишина. Никто не отвечает.

А потом хозяин кричит: “Хорошо! Хорошо, я буду пить! Только уйди!”

Я испугалась. Подумала — может, хозяин с ума сошел? Но потом слышу — чьи-то шаги. Словно кто-то в кабинете ходит. Только не мужской шаг — легкий, женский.

Дверь открылась. Я еле успела спрятаться в темном углу.

И вижу — выходит из кабинета женщина. В черном платье старинном. Лица не видно — темно. Прошла мимо меня. Я холод почувствовала, будто от погреба дунуло.

Она дошла до конца коридора и — исчезла. Растворилась в воздухе.

Утром хозяин был пьяный. И каждое утро после того — тоже пьяный.

Через месяц хозяйка ушла от него. Взяла детей и уехала к родителям. Я тоже место другое нашла. Страшно было в том доме оставаться".

Анна медленно закрыла тетрадь. Руки дрожали.

— Спасибо, — прошептала она. — Это очень важно для меня.

— Могу отдать вам эту тетрадь, — Елена Петровна протянула ее Анне. — Мне она больше не нужна. Я уже все нужное из нее выписала.

— Вы уверены?

— Да. Возьмите. Может, вам пригодится.

Анна забрала тетрадь и вышла из кафе. На улице накрапывал дождь. Она стояла под навесом и думала.

Значит, прадед Иван тоже видел женщину в черном платье. Она приходила к нему. Требовала, чтобы он пил. И он не смог сопротивляться.

Как и дедушка Федор. Как и все мужчины Соколовы на протяжении двух веков.

Отец Анны: почему он начал пить в день своей свадьбы

Об отце Анна помнила мало. Он умер, когда ей было пять лет. Инфаркт в сорок лет.

Но кое-что она помнила. Запах водки. Мамины слезы. Скандалы по ночам. И еще — как отец смотрел в пустоту широко открытыми глазами, словно видел что-то ужасное.

После смерти бабушки Вера Анна нашла коробку с мамиными вещами. Мама умерла два года назад от рака. Тогда Анна не смогла разобрать ее вещи — слишком больно было. А теперь пришло время.

В коробке лежали фотографии, письма, дневники. Анна открыла мамин дневник наугад.

"1985 год. Сегодня наша свадьба. Я так счастлива! Федя такой красивый в костюме. Мы поклялись любить друг друга вечно.

Но вечером случилось что-то странное. Мы вернулись домой после банкета. Федя ушел в ванную. Я ждала его в спальне. Прошел час — он не выходит. Я постучала.

Он вышел бледный. Руки дрожат. Говорит — налей мне водки. Я удивилась — он никогда не пил. Но он настаивал.

Выпил полстакана залпом. Потом еще. Потом сказал — иди спать. И ушел в другую комнату.

Всю ночь я плакала. Что я сделала не так? Почему в первую же брачную ночь муж бросил меня?"

Анна перелистнула дальше.

"1986 год. Федя пьет каждый день. На работу ходит пьяный. Я беременна, мне нужна его поддержка. А он только пьет и пьет.

Вчера ночью я услышала, как он разговаривает с кем-то. Я встала, пошла посмотреть. Он сидел на кухне один. Но говорил так, словно кто-то рядом.

— Зачем ты пришла? — спрашивал он. — Оставь меня. У меня жена, скоро ребенок будет.

И вдруг я почувствовала холод. Такой сильный, что зуб на зуб не попадает. Словно кто-то открыл окно зимой.

Я включила свет. Федя вздрогнул и посмотрел на меня.

— Ты видела? — спросил он.

— Кого?

— Женщину. Она стояла рядом.

Я никого не видела. Только Федя был на кухне.

— Тебе приснилось, — сказала я. — Пойдем спать.

Но он покачал головой.

— Она каждую ночь приходит. Требует. Говорит — пей. Пей, или хуже будет.

Боюсь, мой муж сходит с ума".

Анна закрыла дневник и зажмурилась. Слезы текли по щекам.

Значит, и отец видел ее. Женщину в черном. Она пришла к нему в самый счастливый день — в день свадьбы. И заставила пить.

Почему? Зачем?

Что эта женщина хочет от Соколовых?

Семейная традиция или что-то страшнее?

Анна составила подробную таблицу. Все мужчины рода Соколовых за последние двести лет. Когда начали пить. Сколько лет прожили после этого. Как умерли.

Картина получилась ужасающая.

Каждый мужчина начинал пить внезапно. Никаких предпосылок. Вчера — нормальный человек, не притрагивался к спиртному. Сегодня — алкоголик.

И все — в самый счастливый или успешный момент жизни. После свадьбы. После рождения ребенка. После карьерного успеха.

Словно кто-то специально выбирал момент, когда человек на пике счастья. И топил его в водке.

Жили после начала пьянства недолго. Максимум десять лет. Обычно — пять-семь. Умирали от цирроза, от пьяных драк, замерзали, попадали под машины.

И почти все перед смертью говорили о женщине. Которая приходит. Требует. Не дает покоя.

Анна сидела за столом и смотрела в таблицу. На улице уже стемнело. Квартира была пуста и тиха.

Вдруг она услышала шорох. Обернулась. Никого.

— Ты устала, — сказала она себе вслух. — Тебе нужно отдохнуть.

Но шорох повторился. Словно кто-то шел по коридору. Легкие шаги. Женские.

Анна вскочила. Сердце колотилось.

— Кто здесь?

Тишина.

Она взяла со стола нож для бумаги и медленно пошла в коридор. Включила свет. Пусто.

Заглянула в спальню. Пусто. В ванную. Тоже никого.

— Показалось, — выдохнула она.

Вернулась на кухню. Села. Налила себе воды из графина. Выпила большими глотками.

И вдруг почувствовала холод. Такой же, какой описывала мама в дневнике. Как будто морозильник открыли.

Медленно подняла голову.

Напротив нее, в темном углу кухни, стояла женщина.

Высокая. В длинном черном платье старинного покроя. Лица не видно — словно тень закрывает.

Анна не могла пошевелиться. Не могла кричать. Могла только смотреть.

Женщина сделала шаг вперед. Потом еще один.

— Кто… кто ты? — еле выдавила Анна.

Женщина наклонила голову. И вдруг Анна услышала голос. Не ушами — внутри головы. Низкий, хриплый голос.

— Соколова…

— Да. Я Соколова. Что ты хочешь?

— Платить… должны платить… все…

— За что? За что мы должны платить?

Но женщина уже растворялась. Таяла, как дым. Через секунду в углу кухни не было никого.

Холод исчез. Стало тепло и душно.

Анна сидела, тяжело дыша. Руки тряслись так, что она уронила стакан. Тот разбился вдребезги.

Она видела ее. Видела женщину, которая преследовала ее род двести лет.

И теперь Анна точно знала — проклятие реально. Это не выдумка, не суеверие, не бред сумасшедших.

Это правда.

И она должна найти способ остановить это. Иначе следующей жертвой станет она сама.

Или ее сестра Катя.

Или их будущие дети, если они вообще будут.

Анна подняла с пола осколки стакана. Порезала палец. Кровь капала на пол. Она смотрела на красные капли и думала.

Женщина сказала — платить. Соколовы должны платить.

За что? За смерть цыганки Азы двести лет назад?

Но Аза прокляла только Прасковью и ее потомков до седьмого колена. Седьмое колено — это семь поколений. Анна быстро посчитала. Она сама — седьмое поколение от Прасковьи.

Последнее поколение проклятия.

Значит, после нее и Кати проклятие должно закончиться. Если они доживут. Если сумеют избежать судьбы всех остальных Соколовых.

Анна встала. Промыла порез. Заклеила пластырем. Выключила свет на кухне и пошла в спальню.

Но спать долго не могла. Лежала с открытыми глазами и слушала ночные звуки. Каждый шорох, каждый скрип заставлял ее вздрагивать.

А в углу спальни словно сгущалась тьма. Темнее, чем должна быть. Словно кто-то стоял там и смотрел на нее.

Анна зажмурилась и натянула одеяло на голову, как делала в детстве, когда боялась.

— Я не боюсь тебя, — прошептала она в темноту. — Я найду способ. Я разорву это проклятие. Обещаю.

Но тьма в углу не исчезла. И холод не уходил до самого утра.

ГЛАВА 3: Девять самоубийств за 100 лет: совпадение или послание?

Тётя Вера повесилась в день своего 40-летия

Утром Анна проснулась с головной болью и твердым решением продолжать расследование. Вчерашняя встреча с призраком не испугала ее — наоборот, убедила в том, что она на правильном пути.

Сегодня она займется самоубийствами. Девять за сто лет — слишком много для одной семьи.

Тетю Веру Анна помнила плохо. Младшая сестра отца, она жила в соседнем городе и редко приезжала. А потом однажды позвонил незнакомый мужчина и сказал, что Вера мертва. Повесилась в собственной квартире.

Это было девять лет назад. Анне тогда было двадцать три.

Она подняла старые записи. Вера умерла второго марта 2015 года. Ровно в день своего сорокалетия.

Странно. Кто убивает себя в день рождения?

Анна позвонила в полицию того города, где жила Вера. Представилась родственницей и попросила доступ к материалам дела. Ей отказали. Тогда она сказала, что пишет книгу о самоубийствах и хочет использовать этот случай как пример.

Через неделю ей прислали копии документов на электронную почту.

Анна открыла файлы и начала читать.

Протокол осмотра места происшествия. Двухкомнатная квартира на третьем этаже. Тело обнаружено соседкой, которая пришла поздравить с днем рождения. Дверь была не заперта.

Вера висела на веревке, привязанной к потолочному крюку. На полу валялся опрокинутый стул.

Предсмертная записка на столе: “Прости меня. Я больше не могу. Она требует”.

Она требует. Опять это слово.

Анна листала дальше. Заключение судмедэксперта: смерть наступила от асфиксии в результате повешения. Время смерти — около полуночи.

Показания соседки Ларисы Петровны Ивановой, 67 лет:

"Я живу в соседней квартире. Вера была хорошая девушка, тихая. Последний месяц она сильно изменилась. Стала нервная, бледная. Я несколько раз слышала, как она ночью кричит. Я стучала в дверь — спрашивала, все ли в порядке. Она открывала и говорила, что просто кошмар приснился.

За неделю до смерти я встретила ее на лестнице. Она шла домой с работы. Я поздоровалась. Она вздрогнула, обернулась — и я увидела ее лицо. Такой ужас в глазах был, что я испугалась.

— Вера, что случилось? — спросила я.

Она посмотрела на меня и прошептала:

— Она идет за мной. Каждый день все ближе. Скоро она дойдет.

— Кто идет?

Вера покачала головой и убежала в квартиру.

В день смерти я собиралась зайти к ней с тортом. Постучала — никто не открывает. Я попробовала дверь — она была приоткрыта. Зашла и… увидела ее.

Я сразу вызвала полицию".

Анна отложила документы и потерла виски. Голова болела все сильнее.

Вера тоже видела женщину. Которая идет за ней. И в конце концов не выдержала и покончила с собой.

Но почему в день рождения?

Анна вернулась к протоколу. Перечитала описание квартиры. И вдруг заметила деталь, которую пропустила раньше.

“На стене в спальне висит календарь. Все дни до второго марта зачеркнуты красным маркером”.

Вера отсчитывала дни. До своего сорокалетия. Словно знала, что этот день станет последним.

Анна открыла записную книжку бабушки и пролистала до страницы с самоубийцами. Посмотрела даты смерти.

И похолодела.

Все девять человек покончили с собой либо в день рождения, либо в день значимого события. Свадьбы. Рождения ребенка. Годовщины смерти родителя.

Словно кто-то специально выбирал самый важный день в жизни человека. И в этот день доводил его до самоубийства.

Двоюродный брат Игорь: последнее сообщение перед смертью

О двоюродном брате Игоре Анна узнала только из записной книжки бабушки. Сын тети Марины, он жил в Москве и работал программистом. Покончил с собой в 2010 году, бросившись под поезд метро.

Ему было тридцать два года. Ровно столько, сколько сейчас Анне.

Она позвонила тете Марине.

— Расскажите про Игоря. Как это случилось?

Тетя долго молчала. Потом тяжело вздохнула:

— Не хочу об этом говорить.

— Тетя Марина, мне очень нужно. Пожалуйста.

— Зачем тебе это, Анечка? Зачем копаться в чужой боли?

— Потому что я боюсь повторить его судьбу.

Тишина. Потом тетя тихо заплакала.

— Игорек был хороший мальчик. Умный, талантливый. В Москву уехал после университета, там работу нашел хорошую. Зарплата большая, карьера шла в гору. Собирался жениться. Невеста красавица.

— И что случилось?

— За месяц до смерти он мне позвонил. Голос странный был — испуганный. Говорит: мама, у меня тут странные вещи происходят. Я спрашиваю — какие? А он говорит — вижу женщину. Каждую ночь. Стоит в углу комнаты и смотрит на меня.

Я подумала — переутомился. Говорю — возьми отпуск, отдохни. А он говорит — я пробовал уехать. Поехал на дачу к другу. А она и там появилась. Она везде меня находит.

Я испугалась. Говорю — иди к врачу, может, у тебя галлюцинации. Он обещал сходить.

Через неделю снова звонит. Еще хуже. Говорит — мама, она требует. Требует, чтобы я это сделал. Я не могу больше сопротивляться.

— Что сделал? — спросила я.

Он замолчал. Потом тихо сказал:

— Умер.

И повесил трубку.

Я пыталась ему перезвонить — не берет. Написала сообщения — не отвечает. На следующий день мне позвонила его невеста. Плачет, кричит — Игорь погиб. Бросился под поезд.

— У него осталось последнее сообщение? — спросила Анна. — В телефоне, в соцсетях?

— Да. Невеста показывала мне. Он написал ей за час до смерти.

— Что там было написано?

— “Прости меня. Я люблю тебя. Но я должен это сделать. Она не оставит меня в покое, пока я не умру. Семь поколений, сказала она. Седьмое поколение должно расплатиться. Я последний из седьмого. Прощай”.

Анна записала слова в блокнот.

— Вы можете попросить невесту Игоря скинуть мне скриншот того сообщения?

— Зачем?

— Пожалуйста. Это важно.

Тетя Марина пообещала спросить. Через час Анне на телефон пришло фото.

Сообщение действительно было таким, как рассказывала тетя. Но Анна заметила еще одну деталь. В самом конце, после слова “прощай”, стояли два предложения, которые тетя не упомянула:

“Она здесь. Стоит рядом со мной на платформе. Все видят поезд, а я вижу ее лицо. Наконец-то я вижу ее лицо”.

И последняя строчка, написанная крупными буквами:

“ОНА ПЛАЧЕТ”.

Анна увеличила фото. Время отправки сообщения — 23:47. Игорь погиб в 23:51, по свидетельствам очевидцев.

Значит, за четыре минуты до смерти он видел женщину. И увидел ее лицо. И она плакала.

Почему плакала? Разве призрак может плакать?

Анна открыла браузер и начала искать информацию о том случае. Нашла новостную заметку:

"Вчера в московском метро на станции Тульская произошла трагедия. Молодой человек бросился под поезд. Личность погибшего установлена — Игорь Соколов, 32 года.

Очевидцы рассказывают, что перед тем как прыгнуть, он стоял на краю платформы и смотрел в пустоту. Разговаривал с кем-то, хотя рядом никого не было. Потом вдруг закрыл лицо руками и прыгнул под приближающийся поезд.

Машинист не успел затормозить".

Были и показания очевидцев. Одна женщина рассказала:

"Я стояла недалеко от него. Он был очень бледный, весь трясся. Бормотал что-то себе под нос. Я подумала — наркоман или псих.

Потом он вдруг посмотрел в сторону, где никого не было, и громко сказал: “Хорошо. Я сделаю это. Только не плачь. Не надо плакать”.

А потом прыгнул. Так быстро, что никто не успел его остановить".

Анна закрыла статью. Села на диван и обхватила голову руками.

Игорь разговаривал с женщиной перед смертью. Просил ее не плакать. А потом убил себя.

Почему он это сделал? Почему не боролся?

Потому что она требовала. И он не мог сопротивляться. Никто из Соколовых не мог.

Анна посмотрела на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. Худое бледное лицо. Темные круги под глазами. Тридцать два года — столько же, сколько было Игорю.

Седьмое поколение.

Она тоже седьмое поколение от Прасковьи.

Значит, она тоже в зоне риска.

Прабабушка Мария и её странный предсмертный дневник

Из записной книжки бабушки Веры Анна узнала, что прабабушка Мария Соколова покончила с собой в 1955 году. Повесилась в амбаре. Ей было сорок пять лет.

Мария была дочерью той самой Прасковьи, которая прокляла род Соколовых своей ложью.

Анна помнила, что бабушка упоминала дневник Марии. Где-то в старых бумагах он должен был остаться.

Она позвонила Кате.

— Ты помнишь, где бабушка хранила старые документы?

— В комоде в спальне. Почему?

— Мне нужно еще раз съездить в деревню. Поможешь?

Катя вздохнула.

— Анна, ты одержима этим. Может, хватит? Оставь прошлое в покое.

— Не могу. Я уже слишком много узнала. Остановиться — значит признать, что все эти люди умерли зря.

— Хорошо. Когда едем?

— Завтра утром.

На следующий день они снова оказались в старом деревенском доме. На этот раз Анна сразу пошла в спальню бабушки и открыла комод.

В нижнем ящике лежали стопки бумаг, перевязанные веревочками. Письма, документы, старые фотографии. И среди всего этого — потрепанная тетрадь в клеенчатой обложке.

Анна достала ее и открыла.

“Дневник Марии Ивановны Соколовой. 1954 год”.

Она начала читать прямо здесь, сидя на полу возле комода. Катя устроилась рядом и читала через плечо.

Первые записи были обычными. Хозяйственные заметы, описания погоды, рассказы о детях.

Но потом тон изменился.

"15 июня 1954. Сегодня ночью она пришла. Стояла в углу спальни. Я проснулась от холода и увидела ее. Высокая женщина в черном платье. Лица не видно.

Я закричала. Муж проснулся, зажег свет. Никого не было.

Он сказал, что мне приснилось. Но я знаю — это был не сон. Она была здесь. Я чувствовала ее присутствие".

"20 июня. Она приходит каждую ночь. Теперь я не кричу. Просто лежу и смотрю на нее. Она стоит и смотрит на меня. Молчит.

Я спросила сегодня: кто ты? Что тебе нужно?

Она не ответила. Только покачала головой. И исчезла".

"1 июля. Сегодня она впервые заговорила. Голос был тихий, но я слышала каждое слово. Будто она говорила прямо в моей голове.

— Ты знаешь, кто я, — сказала она.

— Нет, — ответила я.

— Твоя мать знала. И ее мать тоже. Все знают, но боятся произнести имя.

— Какое имя?

— Аза. Меня зовут Аза.

Я замерла. Мама рассказывала мне когда-то историю про цыганку Азу. Про то, как ее повесили. Про проклятие.

Я думала, это просто страшная сказка.

— Ты… ты та самая Аза? — прошептала я.

Она кивнула.

— Я жду. Жду, когда кто-нибудь из вас признает правду. Скажет ее вслух. Попросит прощения.

— Прощения за что?

— За смерть мою. За то, что повесили меня невиновную. За то, что дети мои остались сиротами и умерли в нищете. За боль, которую причинили.

Я заплакала.

— Я не виновата. Это моя прабабушка обвинила тебя. Не я!

— Но ты несешь ее кровь. Ее вину. Все вы несете.

И она исчезла".

Анна перевернула страницу. Руки дрожали.

"10 июля. Она требует. Требует, чтобы я умерла. Говорит — только смерть может искупить грех.

Я пыталась объяснить, что невиновна. Что прабабушка давно мертва и наказана Богом за свой грех. Но Аза не слушает.

Каждую ночь она приходит. И каждую ночь говорит одно:

— Умри.

Я устала. Я больше не могу. Муж думает, что я схожу с ума. Дети боятся меня. Я похудела, не сплю, не ем.

Может, она права? Может, я действительно должна умереть?"

"20 августа. Я решила. Сделаю это завтра. Аза обещала, что если я умру, она оставит моих детей в покое. Пощадит их.

Я верю ей. У нее в глазах такая боль. Я понимаю ее. Она страдала. Ее дети страдали. Теперь мы страдаем. Это справедливо.

Завтра я пойду в амбар. Возьму веревку. И закончу все это.

Прости меня, Господи. Прости меня, муж. Прости, дети мои. Но я должна заплатить за грех прабабушки".

Последняя запись была от 21 августа 1955 года.

"Она здесь. Стоит рядом со мной. Смотрит, как я пишу. Я вижу ее лицо теперь. Она молодая. Красивая. И такая несчастная.

— Прости, — говорю я ей. — Прости нас всех.

Она кивает. По ее щекам текут слезы.

— Иди, — говорит она. — Иди и сделай это. А я буду ждать остальных".

На этом дневник обрывался.

Катя плакала, уткнувшись Анне в плечо. Анна сидела неподвижно, сжимая в руках тетрадь.

Значит, Мария знала правду. Знала про Азу, про проклятие, про вину прабабушки Прасковьи. И добровольно приняла смерть, надеясь, что это спасет ее детей.

Но не спасло. Дети Марии тоже страдали. И внуки. И правнуки.

Потому что Аза ждала не одной смерти. Она ждала искупления всего рода. До седьмого колена.

— Аня, — Катя подняла заплаканное лицо. — Что нам делать?

— Найти могилу Азы, — Анна закрыла дневник и встала. — Найти место, где ее похоронили. И попросить прощения. По-настоящему. От имени всего рода.

— А если это не поможет?

Анна посмотрела на сестру.

— Тогда мы обе умрем. Как все остальные Соколовы.

Все они видели одно и то же перед смертью

Вернувшись в Питер, Анна продолжила изучать материалы о самоубийствах. Она нашла контакты родственников всех девяти погибших и начала обзванивать их.

Большинство не хотели говорить. Слишком больно было вспоминать. Но Анна настаивала. Объясняла, что пишет исследование о семейных проклятиях и что это может помочь другим людям.

Кто-то вешал трубку. Кто-то посылал. Но несколько человек согласились рассказать.

Первой Анна поговорила с дочерью Веры — Светланой. Ей было двадцать лет, когда мать покончила с собой.

— Мама последние недели была не в себе, — рассказала Светлана. — Я думала, депрессия. Уговаривала сходить к психологу. Она обещала, но не шла.

За неделю до смерти я заночевала у нее. Проснулась среди ночи от шума. Вышла в коридор и увидела — мама стоит у стены и разговаривает с кем-то.

Я спросила: мам, с кем ты говоришь?

Она обернулась и посмотрела на меня такими пустыми глазами, что мне стало страшно.

— Ты ее не видишь? — спросила она.

— Кого?

— Женщину. Она стоит прямо здесь. В черном платье. Смотрит на меня.

Я посмотрела туда, куда указывала мама. Никого не было. Только стена.

— Мам, там никого нет. Пойдем, я тебе чай сделаю.

Она покачала головой.

— Ты не видишь. Но она есть. Она всегда здесь. Уже месяц. Каждый день, каждую ночь. Не оставляет меня в покое.

Я испугалась. На следующий день записала ее к психиатру. Но она не пошла. А через неделю повесилась.

Анна записала рассказ в блокнот.

— Ваша мама говорила, что хочет женщина? Требовала ли она чего-то?

Светлана помолчала.

— Да. В последний раз, когда мы говорили, за день до смерти, мама сказала: “Она требует платы. Говорит, что я должна умереть. И если я не сделаю это сама, она заставит. Лучше я сделаю сама. Быстрее и менее болезненно”.

Я тогда подумала, что мама бредит. Надо было положить ее в больницу. Но я опоздала.

Разговор с сыном Александры Соколовой, повесившейся в 1955 году, был похожим. Старик, которому сейчас было под восемьдесят, хорошо помнил последние дни матери.

— Она говорила про женщину в черном. Про цыганку, которую когда-то несправедливо казнили. Говорила, что та пришла за расплатой.

Мы думали, мать с ума сошла. Хотели в психушку отвезти. Но она умоляла не делать этого. Обещала, что все пройдет.

А потом мы нашли ее в сарае. Висела на веревке. Было ей тогда сорок пять лет.

Под ногами лежала записка. Помню до сих пор, что там было написано: “Простите меня. Я плачу за грех предков. Пусть хоть мои дети будут свободны”.

Но мы не были свободны. Мой брат спился. Сестра всю жизнь промаялась в несчастливом браке. А я… я всю жизнь боялся. Боялся, что и за мной придет та женщина.

— И приходила? — спросила Анна.

Старик замолчал. Потом тихо сказал:

— Да. Один раз. Мне было тридцать лет. Ночью проснулся и увидел ее. Стояла в углу комнаты и смотрела на меня.

Я закричал. Жена проснулась, включила свет. Никого не было.

Больше она не приходила. Может, решила, что я не виноват. Или просто пожалела.

Анна разговаривала с родственниками всех девяти самоубийц. И все рассказывали одно и то же.

Женщина в черном платье. Старинном. С закрытым лицом. Приходит ночью. Требует смерти. Говорит о плате за старый грех.

И все, кто видел ее, в конце концов не выдерживали и убивали себя.

Но была одна деталь, которая повторялась в нескольких рассказах. Те, кто видел лицо женщины, говорили, что она плакала.

Плакала. Призрак плакал.

Почему?

Анна сидела за компьютером, разложив перед собой все материалы. Записи разговоров, копии документов, старые фотографии.

И вдруг ее осенило.

Аза не хочет убивать Соколовых. Она не хочет этого. Она плачет, потому что вынуждена это делать.

Проклятие — это не ее выбор. Это ее судьба. Она прокляла род Соколовых перед смертью, в момент страшной боли и обиды. И теперь вынуждена выполнять это проклятие, даже если не хочет.

Она заперта. Заперта в этом проклятии. Не может ни уйти, ни простить. Должна приходить к каждому Соколову и требовать платы.

— Господи, — прошептала Анна. — Она страдает так же сильно, как и мы.

В этот момент в квартире стало холодно. Резко, внезапно. Будто кто-то открыл все окна зимой.

Анна медленно подняла голову.

В углу комнаты стояла женщина в черном платье.

На этот раз Анна видела ее лицо. Молодое, красивое. Темные глаза полны слез. Волосы черные, длинные, распущенные.

— Аза, — прошептала Анна.

Женщина кивнула.

— Ты понимаешь, — ее голос был тихим, печальным. — Ты первая, кто понял.

— Ты не хочешь нас убивать.

— Нет. Но я должна. Проклятие заставляет меня. Я не могу остановиться. Не могу уйти. Я заперта здесь, между мирами, и должна выполнять свое проклятие до конца.

— До седьмого колена.

— Да.

Анна встала. Подошла ближе. Женщина не двигалась.

— Скажи мне, — попросила Анна. — Как разорвать проклятие? Должен быть способ.

Аза покачала головой.

— Я не знаю. Я произнесла проклятие в гневе и боли. Не думала о последствиях. Теперь поздно.

— Нет. Не поздно. Должен быть способ освободить и тебя, и нас.

Слезы текли по щекам Азы.

— Если бы я знала… Я бы давно все закончила. Я устала. Устала приходить к вам, требовать смерти. Видеть ваши страдания. Я не хочу больше. Но не могу остановиться.

Анна протянула руку. Хотела дотронуться до призрака. Но ее ладонь прошла сквозь холодный воздух.

— Я найду способ, — пообещала она. — Я освобожу тебя. И нас.

Аза посмотрела на нее долгим взглядом.

— Седьмое колено, — прошептала она. — Ты седьмое. Последнее. Если ты не найдешь способ… я должна буду убить тебя. И твою сестру. И всех, кто несет кровь Прасковьи.

— Я знаю.

— Времени мало. Я чувствую — проклятие усиливается. Скоро я не смогу сопротивляться. Приду к тебе и заставлю умереть.

— Сколько времени у меня?

— Не знаю. Может, месяц. Может, неделя. Может, день.

И она исчезла. Растаяла, как дым.

Анна осталась стоять посреди комнаты. Холод ушел. Стало тепло. Но внутри нее поселился другой холод — холод страха и отчаяния.

У нее мало времени. Нужно найти могилу Азы. Узнать, как она умерла. Где ее похоронили. И попытаться разорвать проклятие.

Иначе через несколько дней или недель она тоже повесится. Или бросится под поезд. Или утопится.

Как все остальные Соколовы.

ГЛАВА 4: Ни одна свадьба не закончилась счастьем: разводы длиною в век

Мать Анны ушла на третий день после свадьбы

Родители Анны прожили вместе всего десять лет. Развелись, когда Анне было пять. Мама забрала дочерей и ушла. Отец остался один, спился и умер через пять лет.

Анна всегда думала, что мама ушла из-за отцовского пьянства. Но теперь, копаясь в семейной истории, она начала понимать — причина была глубже.

Бабушка Вера рассказывала когда-то, что мама собиралась уйти уже на третий день после свадьбы. Но пожалела молодого мужа и осталась. А зря.

Анна нашла мамин дневник — тот, что читала раньше. Перечитала записи внимательнее.

"3 августа 1982. Наша свадьба была вчера. Самый счастливый день в моей жизни. Я вышла за самого лучшего мужчину на свете.

Но сегодня ночью случилось что-то странное.

Мы легли спать в нашей новой квартире. Я была так счастлива! Лежала рядом с мужем и не могла заснуть от переполнявших чувств.

А потом посреди ночи Федя вдруг сел на кровати. Я спросила: что случилось? Он не ответил. Смотрел в темноту широко открытыми глазами.

Я включила ночник. Посмотрела туда же, куда он смотрел. Никого не было. Только пустой угол комнаты.

— Федя, что ты видишь? — спросила я.

Он наконец повернулся ко мне. Лицо было белое, будто мел.

— Она здесь, — прошептал он. — Она пришла.

— Кто?

— Женщина. В черном платье. Стоит в углу и смотрит на нас.

Я испугалась. Подумала — может, Федя выпил лишнего на свадьбе? Но он был трезвый.

— Никого там нет, — сказала я. — Тебе показалось.

Но он покачал головой.

— Она говорит… — его голос дрожал. — Говорит, что я должен разрушить наш брак. Что у нас не будет счастья. Что я должен пить, гулять, бить тебя… чтобы ты ушла.

Я замерла.

— Это бред. Ложись спать.

Федя лег. Но всю ночь ворочался и бормотал что-то во сне.

Утром он был молчаливый, хмурый. Я пыталась с ним говорить — не отвечал. Ушел на работу, не попрощавшись.

Вернулся вечером пьяный. Первый раз в жизни.

Я плакала всю ночь. Думала — может, уйти? Вернуться к родителям? Но как объяснить им, что мой муж стал алкоголиком через день после свадьбы?

Решила остаться. Подумала — может, это временное. Стресс после свадьбы. Пройдет.

Не прошло".

Анна вытерла слезы и перелистнула дальше.

"10 августа. Прошла неделя. Федя пьет каждый день. Я спрашиваю — почему? Что случилось? Он не отвечает. Только один раз сказал: “Она велит. Я не могу ее ослушаться”.

Я боюсь. Боюсь, что выхожу замуж за сумасшедшего".

"15 сентября. Я беременна. Боюсь сказать Феде. Боюсь его реакции. Он стал чужим человеком. Пьет, кричит на меня, приходит домой в три часа ночи.

Но я скажу. Может, это изменит его. Может, он перестанет пить, когда узнает, что станет отцом".

"20 сентября. Я сказала Феде про беременность. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вдруг заплакал. Взрослый мужчина тридцати лет сидел на кухне и плакал, как ребенок.

— Прости меня, — говорил он. — Прости. Я не хотел. Она заставляет. Я не могу сопротивляться.

Я обняла его.

— Кто заставляет? Федя, о чем ты?

Но он не объяснил. Только пил и плакал".

Последняя запись в дневнике была сделана через пять лет после свадьбы.

"1987 год. Я ухожу. Забираю девочек и ухожу. Не могу больше. Федя совсем спился. Не работает, не следит за собой. Детей не замечает.

Я пыталась спасти наш брак. Пять лет пыталась. Но ничего не помогло.

Та женщина, о которой он говорил в первую брачную ночь, — она победила. Разрушила нашу семью. И я даже не знаю, кто она. Реальна ли вообще.

Но Федя верил в нее. И эта вера убила нашу любовь".

Анна закрыла дневник. Горло сжималось от слез.

Аза разрушила брак родителей. Пришла к отцу в первую брачную ночь и заставила его пить, чтобы мать ушла.

Почему? Зачем ей было разрушать чужое счастье?

Потому что так велело проклятие. Соколовы не должны быть счастливы в браке. Это часть расплаты за грех Прасковьи.

Прабабушка Екатерина: 7 разводов за жизнь

О прабабушке Екатерине Анна узнала из архивных документов. Дочь Прасковьи, она родилась в 1825 году и прожила долгую жизнь — восемьдесят лет.

И за эту жизнь она выходила замуж семь раз. Каждый брак заканчивался разводом или смертью мужа при загадочных обстоятельствах.

Первый муж ушел от нее через месяц после свадьбы. Второй умер от сердечного приступа на второй день совместной жизни. Третий сбежал, оставив записку: “Прости, но я не могу жить в этом доме. Здесь кто-то есть. Кто-то злой”.

Четвертый, пятый и шестой браки тоже были короткими и несчастливыми. Седьмой муж продержался дольше всех — три года. Но в конце концов тоже ушел.

Екатерина умерла одинокой старухой. Детей у нее не было — все беременности заканчивались выкидышами.

Анна нашла церковные записи о браках Екатерины. В метрических книгах были отметки священника. И одна запись привлекла ее внимание.

"1870 год. Венчание Екатерины Соколовой с Иваном Петровым. Перед венчанием невеста просила меня прочитать молитву от сглаза. Сказала, что ее род проклят и ни один муж не задерживается рядом с ней.

Я прочитал молитву. Но, боюсь, это не поможет. В глазах невесты я видел такую тоску, что сердце защемило. Бедная женщина. Какой грех на ней лежит?"

Анна поискала дальше и нашла жалобу Екатерины в полицию, датированную 1875 годом.

"Прошу защитить меня от преследований. Каждую ночь в мой дом приходит женщина в черном платье. Она стоит у моей кровати и шепчет проклятья. Я боюсь спать. Боюсь закрывать глаза.

Муж мой ушел из-за нее. Сказал, что видел ее. Испугался и бежал. Теперь я осталась одна с ней.

Помогите мне. Я не знаю, как избавиться от нее".

Полиция отписала жалобу, сочтя Екатерину сумасшедшей.

Анна нашла еще один документ — письмо Екатерины к матери, Прасковье.

"1880 год.

Матушка, я знаю, ты виновата в моих несчастьях. Бабушка рассказала мне перед смертью правду. Про цыганку Азу, которую ты оклеветала. Про проклятие, которое она наложила на наш род.

Я прожила пятьдесят пять лет. И ни одного дня счастья не знала. Семь мужей ушли от меня. Дети не рождаются. Я стареюсь одна, как собака.

А она… она приходит каждую ночь. Смотрит на меня своими мертвыми глазами. Молчит. Но я знаю, что она думает: ты заплатишь за грех матери.

Почему я должна платить за твой грех, мать? Почему?

Я проклинаю тебя. Проклинаю тот день, когда ты обвинила невинную женщину. Проклинаю свое рождение.

Больше не пиши мне. Я не хочу тебя видеть".

Анна положила письмо на стол. Руки тряслись.

Екатерина знала правду. И ненавидела мать за то, что та обрекла весь род на страдания.

Но даже эта ненависть не помогла ей избежать судьбы. Она прожила жизнь в одиночестве и умерла несчастной.

Тётя Ольга: почему муж сбежал через окно в день венчания

Тетю Ольгу, сестру бабушки Веры, Анна не помнила. Та умерла еще до ее рождения. Но бабушка рассказывала о ней с грустью и жалостью.

Ольга была красавицей. Умной, талантливой, доброй. У нее было много поклонников. В тридцать лет она наконец согласилась выйти замуж за одного из них — молодого учителя Николая.

Свадьба была пышной. Гости веселились до утра. Молодые уехали в свадебное путешествие.

И через три дня Ольга вернулась одна. Заплаканная, измученная.

— Где муж? — спросила бабушка Вера.

— Ушел, — ответила Ольга. — Сбежал.

— Как сбежал? Почему?

Ольга молчала. Потом тихо сказала:

— Он видел ее. В первую брачную ночь. Проснулся и увидел женщину, стоящую у кровати. В черном платье.

Я не видела никого. Но Николай клялся, что она была. Говорил, что она смотрела на него такими ненавидящими глазами, что он испугался.

На следующую ночь он снова ее видел. Она стояла ближе. Николай не спал всю ночь. Сидел с включенным светом.

А на третью ночь он не выдержал. Собрал вещи и ушел. Сказал, что не может быть со мной. Что эта женщина не оставит нас в покое. Что лучше разойтись сейчас, пока не стало хуже.

Бабушка Вера пыталась найти Николая, поговорить с ним. Но тот исчез. Уехал в другой город. Больше о нем никто не слышал.

Ольга так и не вышла замуж во второй раз. Прожила жизнь одинокой женщиной. Умерла в шестьдесят лет от рака.

Анна позвонила дальней родственнице, которая помнила Ольгу.

— Да, помню тетю Олю, — сказала старушка. — Несчастная была женщина. Всю жизнь любила того учителя. Фотографию его хранила до самой смерти. Плакала по ночам.

Перед смертью я навестила ее в больнице. Она лежала, совсем слабая. Вдруг схватила меня за руку и говорит:

— Скажи всем Соколовым — не женитесь, не выходите замуж. Проклятие не даст вам счастья. Только боль принесет.

Я испугалась. Подумала — бредит от болезни. Но она так серьезно смотрела, что я поняла — она говорит правду.

— Какое проклятие? — спросила я.

— На нашем роду, — ответила она. — За грех прапрабабушки нашей. Мы все платим. И будем платить, пока не закончится седьмое поколение.

Это были ее последние слова. Через час она умерла.

Анна повесила трубку и записала информацию в блокнот.

Седьмое поколение. Снова эти слова. Все знали про седьмое поколение. Все ждали, когда оно закончится.

И Анна была частью этого последнего поколения.

Что происходит в первую брачную ночь Соколовых?

Анна составила список всех браков в роду Соколовых за последние сто пятьдесят лет. Получилось сорок три брака.

Из них тридцать восемь закончились разводом или смертью одного из супругов в течение первых пяти лет.

Только пять пар прожили вместе больше десяти лет. И все эти пять браков были несчастливыми — об этом говорили записи в дневниках, письма, воспоминания родственников.

Пьянство, измены, побои, скандалы — вот что было в семьях Соколовых.

Но самое страшное — первая брачная ночь. Почти все, кто писал об этом, упоминали что-то странное, произошедшее именно тогда.

Муж видел женщину в черном. Или жена слышала голоса. Или оба просыпались в холодном поту от кошмаров.

А один раз Анна нашла запись, которая заставила ее кровь застыть в жилах.

Это был дневник прапрадеда Дмитрия Соколова, датированный 1900 годом.

"15 июня. Сегодня моя свадьба. Я женился на самой прекрасной девушке в мире — Анастасии.

Мы вернулись домой после венчания. Я был так счастлив! Наконец-то я нашел свою любовь.

Но ночью случилось нечто ужасное.

Мы легли спать. Настя заснула сразу — устала после долгого дня. А я лежал и смотрел на нее. Любовался.

И вдруг в комнате стало холодно. Так холодно, что я увидел пар от собственного дыхания.

Я огляделся. В углу комнаты стояла женщина.

Высокая, в длинном черном платье. Волосы распущены. Лицо бледное, словно мертвое.

Я хотел закричать, но не смог. Горло будто сдавило.

Женщина медленно подошла к кровати. Встала рядом. Наклонилась ко мне.

И я увидел ее глаза. Черные, бездонные. Полные ненависти.

— Ты Соколов? — спросила она. Голос был тихий, но я слышал каждое слово, будто она говорила прямо в моей голове.

Я кивнул. Не мог говорить.

— Твой род проклят. Твоя жена будет несчастна. Ты сделаешь ее несчастной. Будешь пить, бить, изменять. Пока она не уйдет или не умрет.

— Нет, — я наконец выдавил из себя. — Я люблю ее.

Женщина засмеялась. Страшный, холодный смех.

— Любовь не спасет. Ничто не спасет. Проклятие сильнее.

Она протянула руку и дотронулась до моего лба. Прикосновение было ледяным. Будто меня коснулась смерть.

И в этот момент я почувствовал — что-то изменилось внутри меня. Будто что-то темное, злое проникло в мою душу.

Женщина исчезла.

Я лежал, тяжело дыша. Рядом спала Настя, ни о чем не подозревая.

А я знал — с этого момента я уже не тот человек, что был вчера. Что-то сломалось во мне. И я причиню боль самому дорогому мне человеку".

Следующая запись была сделана через неделю.

"Я начал пить. Не знаю почему. Просто внезапно захотелось. И не могу остановиться.

Настя плачет. Спрашивает — что случилось? Почему ты изменился?

Я не могу ей объяснить. Не могу сказать про ту женщину. Она подумает, что я сошел с ума.

Но я знаю — это она. Она изменила меня. Вложила в меня что-то темное. И теперь я разрушаю свой брак собственными руками".

Последняя запись была через год.

"Настя ушла. Забрала ребенка и ушла к родителям. Я рад. Пусть будет счастлива без меня.

А я… я буду пить. Пока не умру".

Анна закрыла дневник и зажмурилась.

Аза не просто пугала мужей Соколовых. Она меняла их. Проникала в их души и вкладывала туда что-то темное, разрушительное. Что-то, что заставляло их причинять боль своим женам.

Проклятие было не просто словами. Это была реальная сила, которая ломала людей изнутри.

И Анна вдруг поняла — если она когда-нибудь выйдет замуж, Аза придет и к ее мужу. И сделает с ним то же самое.

Ее брак тоже будет разрушен. Если она вообще доживет до свадьбы.

Телефон зазвонил, вырывая ее из мрачных мыслей. Это была Катя.