Сказание об огненной звезде и ветви персикового дерева

Новелла «Сказание об огненной звезде и ветви персикового дерева»

Внимание! Автор этой новеллы не является специалистом в области медицины и фитотерапии. Роман не представляет собой медицинский справочник. Настоятельно прошу не воспринимать способы лечения главного героя всерьез. Не занимайтесь самолечением.

Список персонажей

Главные герои

И Таочжи – лекарь в деревне Даолинь провинции Чэньху, Посланник Востока.

Тэн Хосин – монах Монастыря Рукояти Меча в провинции Кайжэнь, Посланник Юга, хозяин Тяньлу и владелец мечей Лунъя и Чаньхуэй.

Местные жители

Ли Цин – ученик И Таочжи в деревне Даолинь провинции Чэньху.

Тан Суйин – жительница деревни Юйму провинции Чэньху.

Госпожа Си – владелица борделя «Хуаюань» в городе Бэнь провинции Чэньху.

Ци Юэ – куртизанка в борделе «Хуаюань» в городе Бэнь провинции Чэньху.

Сун Фан – бывший глава провинции Ихань.

Близкие И Таочжи

Цзян Гуанли (Гуан-гэ) – старший соученик И Таочжи.

И Даньдань – целительница, наставница И Таочжи и Цзян Гуанли, она же Матушка Киноварь.

Близкие Тэн Хосина

Тэн Цзюсин – отец Тэн Хосина, легендарный мастер оружия и охотник за нечистью.

Хун Лилян – мать Тэн Хосина.

Монахи Монастыря Рукояти Меча

Пэн Бао (Пэн-лаоши, лаоши) – настоятель монастыря.

Цзинь Нянь (Цзинь-шифу) – один из учителей.

Жэнь Ши (Жэнь-шифу) – один из учителей.

Сян Чэн (Сян-шифу) – один из учителей.

Ху Цюань (Ху-шисюн) – старший соученик Тэн Хосина.

Лю Шансинь (Лю-шисюн, даши) – старший соученик Тэн Хосина, в настоящем времени монах Храма Небесного Колокола в Бэнь.

Ин Кан – бывший друг и старший соученик Тэн Хосина.

Цзя Сяотун (Цзя-шиди) – младший соученик Тэн Хосина.

Союзники

Лу Соу – Посланник Севера.

Ланьшаньху – тридцать третий принц Северного моря, сын Лун-вана.

Лун-ван – Владыка Драконов.

Ма Цянь – Посланница Запада.

Враги

Чжан Эрлан – нынешний император, второй сын предыдущего правителя Чжан Юаньцзюня от наложницы.

Гу-цзюнь – демон, вселившийся в Чжан Эрлана, Повелитель Костей.

Вэйше – приспешник Чжан Эрлана, демон-змей.

Гуйцзы – наемный убийца и палач Чжан Эрлана.

Чун-ван – приспешник Чжан Эрлана, «князь насекомых».

Беюй – морское чудище.

Императорская семья

Чжан Юаньцзюнь – покойный император.

Чжан Вэньянь – первый сын Чжан Юаньцзюня от императрицы, старший единокровный брат Чжан Эрлана, бывший наследный принц и Посланник Центра.

Сун Мэйхуа – наложница покойного императора, мать третьего принца и дочь бывшего главы провинции Ихань Сун Фана.

Боги и бессмертные

Хэй-ди – бог Севера.

Дун-ван-гун – бог Востока.

Ян-ди – бог Юга.

Си-ван-му – богиня Запада.

Хуан-ди – бог Центра.

Ю Ню – служанка Дун-ван-гуна.

Хэ Сяньгу, Цао Гоцзю, Ли Тегуай, Лань Цайхэ, Люй Дунбинь, Хань Сянцзы, Чжан Голао, Чжунли Цюань – восемь бессмертных.

Империя Учжоу

Тысячи лет назад, когда мир представлял собой бескрайний океан, с Небес спустилось пятеро богов. Взглянув на зеркальные воды, отражающие голубое небо, Хэй-ди1, Дун-ван-гун2, Ян-ди3, Си-ван-му4 и Хуан-ди5 объединили силы Пяти Элементов и создали земную твердь, которую нарекли империей Учжоу. Каждый из Пяти Богов покровительствовал разной стороне света. Хэй-ди стал Владыкой Севера, Дун-ван-гун – Востока, Ян-ди – Юга, Си-ван-му – Запада, а Хуан-ди – Центра. Сделав вершины священных гор своими обителями, они следили за порядком в мире людей.

Жители северной провинции Няньгун, затерянной среди вечного снега и льда, были белолицы и бесстрастны. Облаченные в шубы, с длинными иссиня-черными волосами, они безмолвными тенями блуждали в свирепой вьюге и били в шаманские бубны, взывая к богам, а их протяжное пение терялось в гудящем свисте морозного ветра. Они ездили верхом на оленях и трепетно хранили мудрость предков, греясь у огня в чумах в черной полуночной тьме.

В северо-восточной провинции Ихань, где в густых сосновых лесах ветвились обильные реки, с темных скал срывались пенистые водопады, а воздух был напоен соленым морским бризом, проживали люди, сильные духом и добрые сердцем. Известные своими героическими подвигами и прелестными девами в вышитых головных уборах, они строили поселения на воде, рассекали джонками серебряную гладь Северного моря, ловили рыбу, оставляли черные росчерки туши на белых холстах и щеголяли яркими шелками.

Восточная провинция Чэньху, край пышной зелени и бирюзового неба, была местом, где солнце поднималось из-за священной горы Тайшань6, освещая собой весь мир. Там, где деревья и травы цвели круглый год, распространяя чарующее благоухание, а в воздухе звучал шелест бамбуковых листьев и мелодия цитры, народ встречал чужеземцев сияющими улыбками из-под широкополых шляп, ароматным зеленым чаем и яркими фонариками веселых кварталов.

Тутовые рощи провинции Цяньсан расстилались по земле отрезами шелка. Местные жители в украшенных пестрой вышивкой синих одеждах посвятили свои жизни выращиванию растений и заботе о животных. Под стук бронзовых барабанов они заливисто смеялись и запускали ввысь воздушных змеев.

Под палящим солнцем пустыни провинции Кайжэнь, в зыбком жарком мареве витал запах специй и благовоний. Найдя пристанище возле оазисов, люди здесь обладали смуглой кожей, алыми волосами и пылающими сердцами. В легких одеждах, с украшенными красной вязью руками, они танцевали в вихрях песчаных бурь, а над их головами вздымался горный хребет Шэншань, где постигали истину совершенствующиеся.

В каменном лесу, в пещерах и ущельях провинции Хуантун люди были подобны остро заточенным стрелам. В блеске драгоценных металлов и снопах искр они ковали мечи и строили пагоды со сверкающими крышами. Их мужи, чьи головы венчали золотые шлемы, были статны и сильны, а от их ударов содрогался камень.

Там, где солнце уходит на покой, в горах Куньлунь7 слышен звон серебряных украшений. Пепельные локоны жителей провинции Ганма подобны стелющемуся у подножья скал туману. В вечном увядании природы, под шелест молитвенных флагов и мычание яков они надевают рогатые маски, чтобы услышать зов умерших, и касаются руками облаков.

В провинции Вэйтань, крае болотистых пустошей и стылого дождя, мчатся по степи всадники в кожаных одеяниях. С взором пронзительным, как у соколов, они вскидывают руки и натягивают тетиву луков, а их косы развевает северный ветер. Их юрты белеют на мшистых землях подобно звездам в небесах, а среди зарослей дербенника резвятся их верные товарищи – черногривые кони.

В самом сердце империи Учжоу цветет, как бутон пиона, провинция Чжунсинь. В городе под горой, на шумных улицах молодые ученые читают стихи, а из изящных павильонов слышно протяжное пение оперы. Там, где землю укрывает сизая вуаль из лепестков вишни и глицинии, а в пиалах плещется золотистое вино, высится высеченный из нефрита императорский дворец.

Шли тысячелетия, и люди перестали нуждаться в надзоре богов. Пять Владык покинули Учжоу, а человеческий род стал полноправным хозяином этих земель. Однако, чтобы не допустить хаоса и войн, божества оставили после себя Посланников, которым при рождении передавали частицу своей силы – способность управлять элементами Воды, Дерева, Огня, Металла и Земли. Каждый Посланник становился их наместником на земле, помогая императорскому роду поддерживать порядок в стране.

Однако Посланниками становились лишь самые достойные, и не раз происходило так, что после смерти предыдущего Посланника следующий рождался лишь спустя несколько десятилетий. Тогда наместником назначали высокопоставленного чиновника – до тех пор, пока не родится новый обладатель божественной силы.

Всё изменилось, когда императором стал Чжан Эрлан. Его старший брат, Посланник Центра Чжан Вэньянь погиб еще до его восшествия на трон, Посланники Юга и Востока еще не родились, а Посланники Севера и Запада были вынуждены подчиняться суровым законам Его Величества.

Настанет ли тот день, когда в империи Учжоу вновь воцарятся мир и гармония, было известно лишь достопочтенным сяням8.

Пролог

В тот вечер дворцовую площадь заливала кровь.

Алое солнце огненным шаром пылало на горизонте. Его угасающие лучи из последних сил цеплялись за золотые крыши столицы и склоны далеких западных гор. Предания гласили, что под ними находится страна мертвых.

Императорский сад утопал в водопаде цветов. Пурпурные и киноварные лепестки азалии опадали на землю, покрывая её слоем благоухающего снега. Четверть века назад на этой площади правящая династия проводила приемы и торжества, но теперь она стала местом казни.

Молчаливые воины в доспехах неумолимо брали Тэн Хосина в кольцо. Исходившая от них темная энергия клубилась в воздухе, а её извивающиеся щупальца проникали в самые дальние углы сада. В сумерках казалось, что глаза стражей в прорезях шлемов сияют призрачным зеленым светом.

По плитам растекалась кровь. Заполняя трещинки между камнями, она окрашивала чахлую траву в красный цвет. Напитавшись ею, растения начинали густо разрастаться.

Даже умирая, он продолжал дарить другим жизнь.

Но Тэн Хосин не был с этим согласен. Он считал, что лишние жертвы никому не нужны. В ту минуту он не обращал внимание ни на скрежет призрачных доспехов, ни на смех белой фигуры впереди. Склонившись над лежащим у него на коленях молодым лекарем, Тэн Хосин пытался зажать своими – тоже окровавленными – руками его рану, но сколько бы он не пытался, светло-зеленое одеяние уже насквозь пропиталось алым.

– Нет-нет-нет… – не сдерживая дрожи в голосе, повторял Тэн Хосин.

В отчаянии он даже не заметил, как его щеки коснулась холодная ладонь.

– Скорее… уничтожь его ради блага Учжоу. Не трать… время…

Внезапно сильно запахло османтусом.

Османтус… Он навевал воспоминания о полуночном чаепитии на пике Бэйюэ9. Тогда никто из них не знал, чем обернется путешествие. Тогда они думали, что всё наладится.

Медовый аромат окутывал площадь, заглушая железистый запах крови и гнили, что источала приближающаяся к Тэн Хосину фигура с мяньгуанем10 на голове. Нефритовые бусины покачивались на ветру, и их звон был отчетливо слышен даже сквозь шум в голове.

Тэн Хосин поднял взгляд на лицо раненого и прерывисто выдохнул, увидев, как голубая краска, которой тот ежедневно подводил свои веки, смазалась от выступивших слёз.

– И Таочжи…

– Ты помнишь, Тэн-сюн11? Когда мы… с тобой встретились, ты тоже истекал кровью. Я так… обрадовался, когда ты пришел в себя. Хорошо, что пилюля помогла… И жаль, что меня… уже ничего не спасет… Я ведь обещал… Ли Цину, что вернусь в Даолинь.

– Не говори ерунды! – внезапно рявкнул Тэн Хосин. Не отрывая взгляда от печальных глаз И Таочжи, левой рукой он крепко удерживал друга, а правой лихорадочно искал что-то у себя под нагрудником.

– Когда ты… убил того змея у горы Тайшань, он сказал мне… – продолжил И Таочжи. – Сказал, что нет никакого дао. Что у такого, как я, только два пути – стать правителем или… умереть. Тогда я не понял, о чем говорит это чудовище, но сейчас… – И Таочжи тихо рассмеялся и закашлялся. В уголке его губ проступила струйка крови. – Видимо, мне всё же суждено умереть.

Вдруг Тэн Хосин с силой сжал челюсти и вытянул из-под доспеха маленький сверток. Низко наклонившись, он прошептал:

– Таочжи… Нет, Гуйхуа, ты будешь жить.

Он развернул пергамент и показал И Таочжи то, что находилось внутри.

Глаза лекаря изумленно расширились.

Часть первая. Мед и целебные травы

Глава первая

Бамбук

– Ну? Что думаешь?

В жаркое летнее утро лекарь и его ученик медленно двигались вниз по улице. Ничто не нарушало умиротворенной тишины – только шелестели листья деревьев да мелкие камешки со стуком катились по земле, стоило Ли Цину пнуть их носком сандалии. Дорога была пуста, почти все жители Даолинь работали на рисовых террасах, которые находились к северо-западу от деревни: сезон Манчжун12 был в самом разгаре и местные занимались летними посевами. Ли Цин тоже должен был трудиться вместе со всеми, но в тот день учитель взял его с собой, чтобы навестить дом семьи Цяо: заболела младшая дочь хозяйки.

Деревенского лекаря И Таочжи, чьим помощником являлся Ли Цин, попросили осмотреть девочку, но молодой доктор хотел, чтобы лекарства выписал его ученик.

– Основные симптомы – жар, головная боль, учащенное сердцебиение, отдышка и тошнота, – перечислил Ли Цин. – Могу предположить, что дева Цяо получила солнечный удар. В ее организме высокое преобладание энергии Ян.

– Всё верно, молодец, – похвалил его учитель. Лицо И Таочжи, как всегда, имело мягкое и спокойное выражение, а полы аозая13 мятного цвета развевал легкий ветерок, приносивший с собой подобие прохлады. Солнце, всю прошедшую неделю щедро проливающие свои лучи на земли провинции Чэньху, в тот день пряталось за низко нависающими тучами, и влажная духота, повисшая в воздухе, предсказывала приближающийся дождь. – Что в данном случае нужно применить?

– Что-то снимающее жар и восполняющее энергию Инь, – задумчиво рассуждал мальчик, а затем воскликнул. – Я думаю, подойдет отвар луковиц лилии!

– Отличный выбор, – легонько кивнул И Таочжи. – Также может помочь свежий сок бамбука. Напомни мне, какие травы могут избавить от переизбытка энергии Ян?

– Холодные и… горькие14? – помедлив, протянул мальчик.

– Именно так. Ты всё схватываешь на лету, Ли Цин! Мне очень повезло с таким смышленым учеником, – от слов учителя Ли Цин порозовел от смущения, радостно прижав кулачки к груди. – Как вернемся, подготовь отвар и составь список рекомендованных продуктов, которыми следует питаться в деве Цяо в ближайшее время. А ведь матушка говорила ей не бегать в такую жару без шляпы… – вздохнул лекарь, покачав головой.

Улица закончилась, и они ступили на извилистую тропинку, что вела к одинокому дому, с трудом различимому за густыми зарослями. Хижина стояла немного в стороне от деревни и раньше принадлежала старому аптекарю. Хозяин умер несколько лет назад, и жители деревни позволили И Таочжи поселиться в его хижине.

С облачного и серого, словно нарисованного тушью неба упали холодные капли. И Таочжи вытянул руку, и она тут же стала мокрой.

– Дождь начинается, – пробормотал он. – Ли Цин, иди скорее ко мне домой, займись лекарствами.

Они остановились возле бамбукового забора, за которым виднелось крыльцо простого деревянного дома на сваях, с покосившейся соломенной крышей.

– И-сяньшэн15, а как же вы?

– Мне нужно собрать кое-какие травы в лесу и добыть бамбукового сока, – лекарь отвязал от пояса тыкву-горлянку и проверил её содержимое. Затем он шагнул в ворота, наклонился и поднял топор, прислоненный к внутренней стороне ограды. – Деревня Даолинь – благословенное место. Правду говоря, я ни разу не пожалел, что переехал сюда. Бамбук полезен в медицине, потому что укрепляет иммунную систему. А если сделать отвар побегов с медом… – проходя мимо Ли Цина, юноша мечтательно улыбнулся и, тряхнув головой, направился вниз по склону, где раскинулся лес. Не оборачиваясь, он махнул рукой ученику и крикнул. – Я скоро вернусь!

Дождь постепенно усиливался. Его капли серебристыми росчерками мелькали в воздухе, разбивались о землю и стекали по белокожему лицу лекаря. Натянув на голову шляпу, висящую за спиной, И Таочжи торопливо шагал в сторону рощи, переступая через небольшие валуны, упавшие ветки и лианы. Прошло пять лет с тех пор, как он оставил родной город Бэнь и поселился в уединенной деревне неподалеку от южного склона горы Тайшань. Даже в то пасмурное утро её вершина виднелась высоко над крышами домов и рисовыми террасами – величественный пик Дунъюэ16 окутывала туманная дымка, и никто не мог усомниться в том, что на горе находится обитель небожителя. Благодаря Дун-ван-гуну, Владыке Востока, поля ближайших провинций давали богатый урожай, а деревья цвели круглый год.

Скоро юноша скрылся под густой сенью бамбука. Лес изумрудным морем простирался на несколько ли17 к югу от деревни. В нем было хорошо и прохладно, летом узкие листья давали особенно приятную тень. И Таочжи любил гулять среди прямых и крепких, будто копья, стволов, собирать растущие меж них целебные травы, а также делать записи в своем медицинском справочнике, сидя прямо на земле.

Двигаясь вглубь рощи, И Таочжи приподнял голову, разглядывая ярко-зеленые деревья. Они частоколом поднимались вверх на высоту в десять чжанов18, а сквозь пышные кроны виднелось хмурое небо, роняющее слезы на густую и сочную траву. Влага липкой пленкой оседала на коже, а в воздухе терпко пахло свежей зеленью. Вдыхая этот аромат полной грудью, юноша пытался насладиться мгновениями тишины и умиротворения, но смутное чувство тревоги, возникшее у него сразу же после пробуждения, не давало ему как следует расслабиться, поселившись где-то на задворках сознания. Это беспричинное беспокойство не оставляло его душу, и лекарю казалось, что сегодня должно произойти нечто важное.

И Таочжи остановился перед одним из невысоких молодых побегов и, перехватив поудобнее топор, замахнулся и ударил по стволу лезвием. Дерево надломилось с громким треском, а после еще нескольких ударов повалилось на траву. Лекарь наклонился, чтобы поднять палку, как вдруг сквозь монотонный шорох дождя его слух различил отрывистый лай.

Выпрямившись, И Таочжи нахмурился и внимательно прислушался. Звуки доносились с южной стороны, еще дальше из глубины леса. Животное, вероятнее всего, собака, лаяла так отчаянно и надрывно, что у юноши сжалось сердце. Собака явно звала о помощи, и лекарь, отличавшийся добротой и сострадательностью ко всему живому, не мог проигнорировать ее зов. Что, если животное попало в ловушку или на нее напал дикий зверь? Чуть поколебавшись, юноша покрепче сжал рукоять топора и двинулся на звук.

Лай становился всё громче. Крадучись, И Таочжи тихо и осторожно ступал по мокрой траве, когда внезапный порыв ветра, всколыхнувший полы одежд, донес до него слабый металлический запах крови, смешанный с запахом озона и влаги. Сердце юноши подскочило в груди. Насторожившись, он остановился на миг, а затем тряхнул головой, сжал губы и решительно направился вперед.

Вскоре между деревьями показалось мельтешащее рыжее пятно. Гавкая и поскуливая, неведомое существо подпрыгивало в воздухе и наматывало круги вокруг…

И Таочжи громко ахнул, разглядев сквозь мутную пелену дождя лежащего на земле человека.

Юноша стремительно преодолел оставшееся расстояние и, выбежав на поляну, тут же застыл, а его глаза широко распахнулись от ужаса. Неподвижное тело мужчины, лежащего лицом вниз, покрывало множество ран, которые кровоточащими полосами выглядывали из прорех на одежде. Будучи лекарем, И Таочжи нередко сталкивался с ссадинами и ушибами – к нему регулярно приходили дети, разбившие колени, и крестьяне, получившие травму во время работы с хозяйственными инструментами. Но впервые он видел настолько большое количество крови, пропитавшей темные одежды незнакомца и, подобно киноварным чернилам, окрасившей примятую вокруг него траву.

Глухое угрожающее рычание привело И Таочжи в себя. Моргнув, юноша повернул голову и встретился взглядом с двумя большими черными глазами, сверлящими его из-под кустистых бровей. Юноша изумленно окинул существо взглядом: такое животное он встречал впервые. С густой медной шерстью, косматой гривой и пышным хвостом, размером оно было с небольшую собаку – вот только лекарь никогда не видел у собак таких длинных острых клыков и… крыльев.

Нарастающее рычание животного всё отчетливей звучало в окружающем шорохе воды и листьев. Пригнувшись к земле, оно ударило по ней мощной когтистой лапой. Холка на спине существа опасно вздыбилась, и проследив за его взглядом, юноша посмотрел на зажатый в своей руке топор. Беспомощно взглянув на собаку, И Таочжи медленно опустился на корточки и положил оружие рядом с собой.

– Я… Я не причиню вам вреда, – запнувшись, негромко произнес юноша и поднял ладони в мирном жесте. – Пожалуйста, не нападай на меня. Я лекарь, и я могу помочь этому человеку. Он твой хозяин, верно? Позволь мне осмотреть его раны.

Существо еще некоторое время смотрело на И Таочжи с подозрением, а затем его рык медленно затих. Ощутив, что человек перед ним напуган не меньше него и не представляет угрозы, оно выпрямилось и отступило в сторону. Лекарь кивнул и бросился к лежащему на земле мужчине. Когда И Таочжи бережно, но не без труда перевернул его, с первого взгляда стало ясно, что он не местный. Загорелая кожа на лице, выдающая в нем южанина, имела болезненно-серый оттенок и была покрыта свежими царапинами, среди которых ярко выделялся старый, но глубокий шрам, белой молнией пересекающий переносицу. Под закрытыми веками залегли глубокие тени, бескровные губы покрывала сетка трещин, а и без того угловатые черты лица заострились настолько, что юноша походил на мертвеца. Выбившиеся из-под черного платка темные, спекшиеся от крови пряди падали ему на лоб. Одет человек был в короткий коричневый халат, широкие штаны, перевязанные на голенях белыми обмотками, а также кожаный нагрудник и наручи. Мускулистый и широкоплечий, с ножнами на поясе, он походил на воина – но откуда ему взяться здесь, в мирной деревушке на окраине провинции?

Однако на то, чтобы разглядывать чужеземца, у И Таочжи не было времени. Опустив глаза на его живот, лекарь вновь не сдержался и испуганно охнул, увидев огромное темное пятно на ткани прямо под нагрудником. Юноша был серьезно ранен, но, что самое главное – он был жив, и только И Таочжи мог помочь ему.

– У меня нет с собой необходимых лекарств, – обернувшись к собаке, выпалил лекарь. Он надеялся, что она поймет его – ведь определенно являлась волшебным животным, а те обладали разумом. – Я отнесу его к себе домой.

Существо отрывисто гавкнуло и суетливо забегало вокруг И Таочжи. Лекарь попробовал поднять бессознательного юношу себе на спину, но попытка не увенчалась успехом: худощавому и слабому физически И Таочжи было не по силам поднять мужчину значительно крупнее и тяжелее него.

– Что же делать? – причитал юноша. Существо рядом раздраженно рыкнуло и, взмахнув крыльями, поднялось в воздух, а затем вцепилось зубами в ворот хозяина. Однако, поднять того целиком псу не удалось, поэтому И Таочжи схватил раненого за ноги и, скрипя зубами, с огромным трудом потащил его прочь из леса.

Когда он ввалился в приоткрытую дверь вместе с истекающим кровью чужеземцем и крылатым псом, Ли Цин, занятый настаивающимся в котелке отваром, испуганно ойкнул и подскочил.

– Ли Цин, срочно сделай отвары из корня дудника и тысячелистника! – не дав ему сказать и слова, приказал И Таочжи. – И вскипяти воду, быстрее!

Побледневший мальчик на миг опешил, а затем бросился к боковому шкафу со множеством ячеек, в которых хранились лекарственные травы. Тем временем его учитель доволок раненого до соседней комнаты и уложил на кровать. Лоб И Таочжи покрывала испарина, промокшая одежда липла к телу, он тяжело и прерывисто дышал, но не мог позволить себе и секунды промедления. Неизвестно, сколько незнакомец пролежал без сознания и как много крови успел потерять. Вернувшись в главную комнату, лекарь быстро отыскал в шкафу нужный ящичек, открыл его и достал из бумажного свертка пилюли.

Склонившись над безжизненным лицом юноши, И Таочжи аккуратно взял его за подбородок и, заставив приоткрыть рот, положил тому на язык самую лучшую из своих пилюль, которая обладала одновременно кровоостанавливающим, заживляющим и обезболивающим свойствами.

– Ну же, глотай! – умоляюще воскликнул И Таочжи, отчаянно всматриваясь в лицо раненого. Крылатая собака, положившая голову на кровать с другой стороны, тоскливо заскулила. Сердце в груди лекаря колотилось с неистовой силой, и при мысли о том, что он не сможет спасти жизнь человека, его охватывал панический ужас.

Когда юноша наконец проглотил лекарство, в комнату вошел Ли Цин, поставил на пол таз с горячей водой и передал наставнику кусок чистой ткани.

– Принеси мазь и бинты, – попросил его И Таочжи, принявшись торопливо снимать с мужчины одежду. Кое-как он справился с нагрудником и другими частями доспеха. Руки его потянулись к поясу, сняли с них меч, и в тот момент взгляд юноши зацепился за еще одни ножны, висящие у чужеземца на левой стороне бедра. Выкованные из черного металла, они были расписаны красными разводами и покрыты лаком, блестящим в тусклом свете, падающем из окна. На рукояти меча, такой же угольно-черной, сверкала рубиновыми глазами морда демонического зверя.

Глаза лекаря медленно расширились, а перед внутренним взором вспыхнула сцена из прошлого.

Изящные руки, с силой сжимающие его плечи – так, что становится больно от впивающихся в плоть длинных ногтей. Белое лицо, обрамленное ярко-алыми, киноварными прядями, и такого же цвета тонкие губы, взволнованные шепчущие: «А-Тао, прошу тебя, запомни: когда ты встретишь человека с кровавым мечом, ты должен помочь ему добраться до острова Пэнлай19 в Северном море»20.

Не отрывая взгляда от зверя на рукояти меча, будто смотрящего на него в ответ, И Таочжи прокручивал у себя в голове эту фразу, пока тихий рык пса не заставил его избавиться от наваждения. Вздрогнув, юноша поспешил отцепить ножны от пояса, после чего развязал пояс и распахнул халат на груди незнакомца. Из-за его пазухи выпала маленькая белая пластинка, которую лекарь поспешно отложил в сторону.

Не успел юноша прийти в себя при виде загадочного меча, как на его лице вновь возникло выражение глубокого изумления. Уронив руки, он ошеломленно уставился в точку четко под ключицами чужеземца. На смуглой коже ярко алел символ в виде извивающихся языков огня, обведенных в круг.

Такой символ мог быть только у одного человека в Учжоу. Точно так же, как метка на пояснице И Таочжи принадлежала ему одному.

Кто этот человек? Неужели он такой же, как И Таочжи?

Один из Пяти Посланников богов.

Глядя на метку на груди воина, лекарь, казалось, окончательно позабыл обо всем, и, если бы в комнату не вошел Ли Цин, принесший с собой всё необходимое для перевязки ран, продолжил бы сидеть в ступоре.

– Отвары будут готовы через полчаса, – промямлил мальчик, поставив на стол у окна поднос с лекарствами. – Учитель?.. Всё в порядке?

– Что? – вздрогнул И Таочжи. – Да… Просто задумался.

Придя в себя, он избавил раненого от оставшейся одежды, за исключением нижних штанов. Пока лекарь тщательно промывал рану на животе, накладывал целебную мазь и перебинтовал торс юноши, его ученик по очереди передавал ему нужные предметы, обеспокоенно переминался с ноги на ногу и то и дело косился на сидящее на полу существо.

– И-сяньшэн, кто этот человек? – наконец спросил мальчик. – И что это за… зверь такой?

– Я не знаю, – покачал головой И Таочжи. – Я нашел его в лесу, лежащим без сознания. И что это за животное, тоже не знаю.

Пес негромко гавкнул и замахал хвостом, будто в недовольстве, что его не узнали.

– И-сяньшэн, у него оружие. Вдруг он разбойник?

Странный зверь в ответ на слова Ли Цина утробно зарычал, и мальчик, испугавшись, отпрыгнул подальше к двери.

– Нет, он не разбойник, – уверенно возразил И Таочжи. – Да даже если и так, мы, лекари, обязаны помогать каждому, кто нуждается в нашей помощи.

Юноша по очереди обработал и перевязал оставшиеся раны. Забинтовывая поврежденное левое предплечье чужеземца, лекарь увидел алую татуировку в виде извивающегося дракона, покрывавшую кожу мужчины от плеча до локтя. И Таочжи знал, что среди жителей девяти провинций украшать свое тело узорами было принято у народов Хуантун и Кайжэнь. Это подтвердило его предположение в том, что перед ним – южанин. Когда он приложил мокрую тряпку к лицу незнакомца, смывая кровь со щек и неприкрытого платком лба, тот внезапно дрогнул во сне и чуть нахмурился. Замерев, И Таочжи убрал руку, в волнении глядя на закрытые веки с приподнятыми вверх уголками. Но чужеземец так и не пришел в себя, продолжая пребывать в беспамятстве.

Вскоре все отвары были готовы. Немного остудив варево из тысячелистника, И Таочжи приподнял голову мужчины и аккуратно влил его ему в горло. Спустя некоторое время юноша также напоил раненого отваром из корня дудника, который обладал обезболивающим эффектом и стимулировал кроветворение. Перед этим он попросил Ли Цина отнести лекарства деве Цяо и, убедившись, что мальчик правильно составил рекомендации, сказал ему, что сегодня он может больше не приходить – И Таочжи сам займется раненым. И по-настоящему помочь ему он мог только без присутствия рядом ученика.

За окном по-прежнему моросил дождь, со стуком ударяясь о ставни, и в комнату изредка врывались порывы прохладного ветра. Выдохнув, И Таочжи наконец-то снял со спины мокрую шляпу, повесил ее на крюк на стене, после чего вернулся и склонился над телом воина. Осторожно взял его за руку – тяжелую, смуглую и пугающе холодную, прикрыл глаза и легкими движениями прощупал меридианы21 и акупунктурные точки. И Таочжи умел блестяще определять по ним состояние организма человека, буквально читал их, как открытую книгу, что всегда вызывало восхищение у больных и его соученика Цзян Гуанли и сдержанную, но довольную улыбку – у наставницы…

По состоянию энергетических каналов чужеземца юноша понял, что тот страдает от малокровия и недостатка ци22 – и чутье подсказывало ему, что дело не только в ранениях. Открыв глаза, И Таочжи взглянул на перебинтованную ладонь, которую держал в своей руке – во время перевязки он обратил внимание, что руки и пальцы воина исполосованы едва зажившими и свежими порезами. Они были изранены настолько, что ни них не было живого места.

Взгляд лекаря вновь упал на черный меч, лежащий на кровати сбоку от своего владельца. Оружие источало зловещую, подавляющую энергию, ощущаемую на коже покалыванием мелких иголочек. Поднявшись, И Таочжи взял его в руки и, подчиняясь странному порыву, вытащил из ножен.

Клинок был алым, словно выкованным из затвердевшей крови.

Ошибки быть не могло.

Вздрогнув, юноша вложил меч обратно и, пытаясь игнорировать колотящееся в груди сердце, поспешил выйти в главную комнату. Лихорадочно поразмышляв некоторое время, он принялся готовить отвары, настои и пилюли для восполнения крови и ци. Потому что был уверен, что теперь они ему понадобятся в большом количестве.

В течение следующих нескольких часов И Таочжи занимался тем, что грел воду и мед в котлах на печи, постоянно подходил к шкафчикам, вынимая из них свертки с травами и кореньями, после чего перемалывал их в порошок в пиалах и взвешивал на медицинских весах, чтобы не ошибиться с дозировкой. Комната, напоенная проникающей с улицы свежестью и влагой, наполнилась разнообразными и насыщенными ароматами различных лекарственных растений и меда. Травянистая горечь смешивалась с приторной сладостью, окружая лекаря привычными запахами и успокаивая душу.

Обнаружив, что у него осталось мало корня белого пиона, И Таочжи вновь надел шляпу, вышел из дома и направился во внутренний двор. Поселившись в этой хижине, юноша значительно расширил маленький сад жившего здесь аптекаря. Со всех сторон хижину окружали раскидистые деревья, чьи ветви пригибались вниз из-за тяжести висевших на них плодов: здесь росла вишня, персик, лонган, кумкват, мандарин. В одной части двора росли целебные травы, в другой находились грядки с овощами. Кусты пестрели яркими бутонами, источая чарующее благоухание. Всё это юноша вырастил сам, и местным жителям оставалось только гадать, откуда у него такой талант к садоводству.

И Таочжи прекрасно знал, в чем причина этих удивительных способностей: она крылась в зеленом символе в виде дерева у него на пояснице.

Опустившись на корточки перед пышными кустами пионов, юноша протянул к ним тонкую белую руку, а пальцы второй сложил в цзяньцзюэ23 и прижал к губам. Прикрыв веки, он направил в растения свою силу, и его ладонь мягко засветились зеленоватым светом. Цветы вмиг вытянулись вверх и расправили свои лепестки. Прикоснувшись к паре стеблей, И Таочжи аккуратно выдернул их вместе с корнем, после чего вернулся обратно в дом.

Это был его секрет, о существовании которого знали лишь два человека – и один из них был мертв. Он же семнадцать лет назад взял с юноши клятву, что тот никому не расскажет ни о печати на своем теле, ни о способности управлять растениями, ни об особом даре целительства. Поэтому И Таочжи использовал свои способности только тогда, когда был уверен, что его никто не видит.

Закончив приготовление отваров, лекарь оставил мед для пилюль остывать, после чего быстро сходил за водой к колодцу на окраине деревни и по-быстрому сварил кашу из клейкого риса. Сдвинув в сторону бумажные свертки, ступки, чаши и прочие атрибуты лекаря, которыми были завалены все столы в помещении, И Таочжи пообедал, выпил зеленого чая с жасмином и зашел проведать раненого. Пес по-прежнему с грустным видом сидел на полу возле кровати. Юноша поставил перед ним миску с кашей, но животное на нее даже не взглянуло. Вздохнув, И Таочжи перевел взгляд на бессознательного юношу и вспомнил, что хотел сделать, но из-за загадочного меча переволновался и позабыл о своем намерении.

Опустившись на кровать, лекарь приложил ладонь в обнаженной груди воина и закрыл глаза. Сосредоточившись, И Таочжи воззвал к собственной ци и устремил поток энергии в тело мужчины, чье лицо озарилось изумрудным светом.

Внезапно глаза чужеземца распахнулись, и он резко схватил лекаря за запястье.

И Таочжи покачнулся вперед и, охнув от боли, открыл веки, встретившись взглядом с двумя ярко-карими глазами. В тусклом свете они казались темно-терракотовыми и блестели подобно двум агатам. Лекарь дернул рукой, пытаясь высвободиться из хватки, но незнакомец еще сильнее сжал его хрупкое запястье, так, что юноша всерьез испугался, что оно сейчас сломается.

– Ты кто такой? – низким, полным ярости голосом прорычал чужеземец.

– Я… Я простой деревенский лекарь. Прошу, отпусти! Мне больно!

Взглянув на искаженное болью и испугом лицо И Таочжи, юноша поколебался пару мгновений, но всё же отпустил его руку. Лекарь поспешно встал и отошел ближе к двери, где, скривившись, задрал рукав и потер предплечье, на котором остались багровые следы. Тем временем чужеземец не без труда приподнялся на локтях и привалился головой к стене.

– Простой лекарь, говоришь? – он подозрительно сощурился. Его и без того узкие, вытянутые к вискам глаза уставились на И Таочжи двумя темными щелочками. – А что ты тогда сейчас делал? Я явно чувствовал, что ты пытался влить в меня свою ци.

И Таочжи застыл на мгновение, но быстро справился с растерянностью.

– Что особенного в том, что я могу использовать ее? – притворно небрежным тоном спросил он. Любой заклинатель мог делиться с другими своей ци, вот только ни у одного из них, как у И Таочжи, ци не могла исцелять болезни и раны. – Разве ты не знаешь, что мы можем определять состояние здоровья человека по течению ци в его меридианах? Так почему я не могу помочь тебе, поделившись своей энергией? У тебя недостаток ци и крови, даже если я вылечу твои раны, долго ты все равно не продержишься, – сохраняя невозмутимый вид, юноша надеялся, что незнакомец не успел в полной мере ощутить чудотворное влияние его энергии и спишет всё на то, что И Таочжи просто хотел улучшить его состояние, одолжив ему свою ци.

В ответ на это чужеземец лишь фыркнул, взял ножны с мечами и резко встал на ноги, возвысившись над лекарем более, чем на голову. Сурово сдвинув брови, он шагнул к выходу из комнаты, но тут же пошатнулся, охнул и едва не завалился вперед: И Таочжи едва успел придержать его за локоть.

– Я же сказал, тебе нужны лечение и отдых! Ляг обратно…

– Нет, мне нужно уйти! – отрезал юноша и, оттолкнув лекаря в сторону, вновь предпринял попытку добраться до двери, но не устоял на ногах и с грохотом упал на бамбуковые циновки. И Таочжи вздрогнул, втянув голову в плечи, и обеспокоенно вскинул руки, а крылатая собака с гавканьем подбежала к хозяину и ткнулась мордой ему в бок.

– Тяньлу24?.. И ты здесь, – приподнявшись на локтях, в удивлении произнес чужеземец и внезапно вздохнул с облегчением. – Рад, что с тобой все в порядке.

И Таочжи опустился на колени перед раненым и помог тому сесть.

– Куда ты так торопишься? – в недоумении изогнул он тонкие брови. – Я нашел тебя в лесу сегодня утром, услышав лай твоего пса. Ты был весь в крови! Позволь мне узнать: это кто ты такой? И как оказался в Даолинь?

– Не пытайся запудрить мне мозги! – рявкнул чужеземец, резко повернув к нему голову и сверкнув глазами. При виде его разъяренного, как у демона, лица, находящегося сейчас столь близко, И Таочжи отпрянул и поспешил подняться на ноги. – Наверняка специально придуриваешься, чтобы потом воспользоваться моим доверием и сдать меня солдатам!

– Солдатам?.. – с искренним непониманием переспросил лекарь. – Зачем? Здесь нет никаких солдат.

Повисло напряженное молчание. Чужеземец, сидя на полу, с минуту пристально вглядывался в полное замешательства лицо И Таочжи так, будто впервые его увидел. Тонкий и изящный, в обтягивающем стройное тело нежно-мятном одеянии с высоким воротом и разрезами по бокам, он выглядел необычно даже для жителя восточной провинции. Его гладкая белая кожа выглядела совсем бледной в сероватом свете, льющемся из окна напротив двери, а контрастирующие с ними мягкие иссиня-черные волосы были собраны в низкий хвост и струились вниз по спине. Несмотря на одежду, внешне лекарь походил на северянина. Но больше всего чужеземца поразили глаза И Таочжи – миндалевидные, подведенные бирюзовой краской, они были необыкновенного голубовато-зеленого цвета. Ни у кого в империи Учжоу он не видел таких светлых глаз. Подобно игре свете на поверхности лотосового озера, их оттенок постоянно менялся, перетекая из небесно-бирюзового в малахитово-зеленый.

– Так ты… правда ничего не знаешь обо мне? – наконец сказал чужеземец, не в силах отвести взгляда от этого невинного и миролюбивого лица, настолько сильно отличавшегося от его самого – смуглого, обветренного, с резкими чертами.

И Таочжи замешкался на мгновение, а затем сложил руки на груди, склонил голову и негромко произнес:

– Только то, что ты – Посланник Юга. Я не ошибся?

Воин сжал челюсть и смерил лекаря холодным взглядом исподлобья.

– Да. Но если ты кому-то об этом проговоришься… – он прикоснулся к лежащему рядом мечу.

И Таочжи тяжело сглотнул и отступил к стене, на которой висел свиток с изображением персиков.

– Обещаю, не буду.

Наконец он помог чужеземцу лечь обратно в постель, после чего принес из главной комнаты миску рисовой каши и тыкву-горлянку с отваром.

– Так где я? – требовательно спросил у него раненый юноша, едва лекарь переступил порог. Всё это время он внимательно разглядывал комнату, в которой оказался: дощатые пол и стены, украшенные свитками с рисунками растений, деревянная кровать, сундук у противоположной стены, низкий столик у окна, заваленный книгами, пергаментом, кистями для письма, какими-то баночками и пузырьками, пиалами из-под чая и статуэтками. – Даолинь – это…

– Деревня на окраине провинции Чэньху, – ответил И Таочжи, садясь на кровать рядом с ним. – Ты в моем доме. Кто тебя ранил? И почему я должен сдать тебя солдатам?

Юноша помрачнел и процедил сквозь зубы:

– Неважно. Тебя это не касается. Завтра я уйду отсюда.

Чужеземец отвернул голову, глядя в окно, а И Таочжи приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрыл его и поджал губы.

– Не уверен, что ты сможешь покинуть мой дом завтра, – выразил сомнение он, а про себя подумал, как лучше донести до гостя, что ему придется отправиться в путь с ним. – Поешь, – он протянул раненому миску каши. – Клейкий рис полезен для здоровья. Тебе нужно восполнять кровь.

– А мяса у тебя нет?

И Таочжи покачал головой. Он предпочитал растительную пищу.

– Тяньлу больше по души дичь, – сказал чужеземец, указав большим пальцем на своего «питомца». – И он не собака, а девятый сын дракона.

Тяньлу согласно гавкнул. И Таочжи кивнул, вышел во двор и, подойдя к ясеню, сорвал с него несколько листьев. Пока он делал это, существо торопливо вылетело из дверного проема и устремилось куда-то в сторону леса. Похоже, хозяин разрешил ему поохотиться. Размельчив свежие листья, И Таочжи вернулся в комнату, забрал пустую миску и передал юноше горлянку с отваром.

– Выпей это. Поможет при малокровии. Не бойся, не отравлено, – добавил он, заметив подозрительный взгляд чужеземца. – Иначе зачем я лечил твои раны?

Юноша залпом выпил отвар, поморщившись от горечи, а И Таочжи взял с перемолотые листья и потянулся к повязке у него на животе.

– Эй! Куда полез? – оскалился воин, перехватив его руку.

– Ты не позволил мне поделиться с тобой ци, – спокойно отозвался лекарь. Передача энергии способствовала скорейшему заживлению и восстановлению всего организма, и с помощью ци совершенствующие могли самостоятельно исцелять нанесенные им мелкие порезы, но дар И Таочжи мог обладал такой силой, что раны затягивались прямо на глазах. – Поэтому буду лечить тебя обычными методами. Отпусти меня, листья ясеня помогут ранам быстрее затянуться.

Недовольно разжав пальцы, юноша позволил И Таочжи осмотреть рану у себя на животе и приложить к ней размельченные листья.

– Ты совершенствующийся? – вдруг выпалил чужеземец.

Лекарь поднял на него внимательный взгляд.

– Верно. У меня есть навыки создания талисманов и амулетов. К тому же, я даос, – не без гордости сказал И Таочжи.

– Кто научил тебя этому? И зачем? Какой у тебя уровень?

– Моя наставница обучила меня основам, дальше я обучался по трактатам самостоятельно. В медицине мы порой сталкиваемся с болезнями, которые вызваны происками злых духов, и для того, чтобы вылечить пациента, нужно изгнать их. В наше время без этих навыков не обойтись, – многозначительно произнес И Таочжи и встретил в глазах юноши понимание. – Однако мои далеки от совершенства, – скромно склонил голову лекарь. – Я всего лишь на уровне Заложения фундамента25.

Чужеземец нахмурился и задумчиво кивнул головой. И Таочжи продолжил осматривать его раны, а когда закончил, поинтересовался:

– А ты – на уровне Золотого ядра26? Твои меридианы в хорошем состоянии, но ты тратишь слишком много энергии. Тебе нужно беречь себя, – с искренней заботой заметил он.

Его собеседник махнул рукой и рыкнул:

– Да что ты понимаешь?

И Таочжи досадливо поджал губы. Грубое отношение юноши сильно огорчало его. Сцепив пальцы в замок, он задумался на некоторое время, а затем предпринял новую попытку разговорить воина.

– Ты правда один из пяти Посланников богов? Я думал, на данный момент существуют только два Посланника – Севера и Запада. Я никогда прежде не слышал о тебе. Ты же должен быть наместником Юга, участвовать при жизни во дворе, как так вышло, что…

– Что я в бегах, меня день и ночь преследует нечисть и я не знаю, где найти убежище? – с горечью закончил за него чужеземец и хмыкнул. – Спроси у императора.

И Таочжи промолчал, подумав, что у нового знакомого видимо есть многое, что стоит скрывать. И в глубине души лекарь не мог винить его – ведь он тоже утаивал правду о себе. Тоже скрывал, что является одним из Посланников. В детстве, когда он спрашивал наставницу, почему никто не должен знать об этом, та отвечала лишь одно: «Иначе тебя ждет смерть».

Будучи лекарем, И Таочжи как никто другой знал, что больше всего на свете люди боятся смерти, и он был не исключением. Поэтому, лишь благодаря страху собственной гибели он и сумел так долго хранить свой секрет.

Оставив юношу отдыхать, лекарь ушел в главную комнату, где принялся катать шарики из остывшей медово-травяной массы для пилюль. Вскоре вернулся Тяньлу, утоливший голод водившейся в ближайших лесах живностью. Сидя за столом, И Таочжи прислушивался к равномерному дыханию за стенкой и цокоту львиных когтей по полу и одновременно думал о том, как объяснить юноше, чье имя он до сих пор не узнал, что он должен сопровождать его в пути и вдвоем они должны неведомым образом добраться до острова Пэнлай. И Таочжи был уверен, что приютил у себя того самого человека с кровавым мечом. Его наставница никогда не ошибалась, ее интуиция была безупречна – но даже это не сумело спасти ее от гибели. И Таочжи, как преданный ученик, не мог не запомнить ее просьбу и не исполнить ее, когда придет нужный час. При мысли об этом юношу охватывало столь сильное волнение, что пальцы не слушались его и он постоянно ронял пилюли на стол. Целых семь лет он гадал, что наставница хотела ему сказать? Что это за кровавый меч? Как попасть на остров Пэнлай? И почему именно он, И Таочжи, должен помочь этому человеку – резкому, вспыльчивому и загадочному?

Но больше всего его беспокоило то, что это были последние слова, которые он услышал от своей наставницы перед тем, как ее убили. Спустя три дня, вернувшись из соседнего города, они с Цзян Гуанли нашли женщину лежащей на полу с глядящими в пустоту глазами и залитым кровью подбородком: она погибла он внутренних кровотечений.

Откуда она узнала это пророчество? Стоит ли И Таочжи в самом деле помогать чужеземцу? Да, он тоже Посланник богов, и нутром лекарь чувствовал, что его гость не плохой человек, но что будет с ним, если он будет сопровождать его? Ему тоже придется пуститься в бега, сталкиваться с нечистью – которой в империи и без того было слишком много – и бояться, что его сдадут солдатам? Может, в один день он тоже очнется на земле истекающим кровью? Зачем, почему, ради чего он должен оберегать этого незнакомца?

Сомнения так одолевали юношу, что он не мог сосредоточиться ни на одном деле. Даже успокоительный чай не помог ему избавиться от душевных метаний. Весь остаток дня И Таочжи провел за тем, что вышагивал взад-вперед по комнате, размышляя, как поступить. Постепенно смеркалось, слабый дождь продолжал барабанить по крыше и деревянным решеткам окон. Каждые три часа лекарь навещал дремлющего воина, чтобы дать ему лекарство и поменять повязки. Обнаружив, что раны больше не кровоточат и стремительно затягиваются, И Таочжи не сумел сдержать вздоха облегчения.

Поужинав рисовой кашей, лекарь помолился у домашнего алтаря и начал готовиться ко сну. Поскольку его кровать была занята, юноша достал дополнительное одеяло и направился в главную комнату.

– Эй! Ты куда? – спросил у него чужеземец.

– Спать, – обернувшись, пояснил И Таочжи. Он мог бы заночевать на полу в своей комнате, но при мысли о том, чтобы делить ее с незнакомцем, чувствовал сильное смущение и напряжение. Он давно привык к жизни в одиночестве.

– Не хватало еще у хозяина постель отнимать, – фыркнул Посланник Юга и осторожно поднялся. Пошатнулся, но устоял на ногах. Он устремил на И Таочжи презрительный взгляд. – Я что, барышня какая? Ты меня за кого принимаешь? Это ты неженка, вот и спи на кровати. А мне на полу спать не привыкать.

Сказав это, он сдернул с кровати постельное белье, из которого выпала белая пластинка. Юноша быстро нагнулся, чтобы поднять ее, а И Таочжи уставился на него и возмущенно вскинул брови.

– Но ты же ранен… И никакой я не неженка!

Воин выпрямился, но тут же дрогнул и с отсутствующим лицом схватился за висок, пытаясь преодолеть головокружение. Тряхнув растрепанными темными волосами, которые едва достигали середины шеи и в свете фонаря отливали огненно-красным, он на слабых ногах пошел к выходу.

– Ты себя-то в зеркало видел? – хмыкнул юноша, проходя мимо лекаря. Тяньлу, гордо махая хвостом, последовал за ним. – Тростник и то крепче будет.

И Таочжи, возмущенно открыв рот, растерянно проводил его взглядом и насупился. Не всем же иметь такую выдающуюся мускулатуру, как у некоторых!

Посланник Юга вернулся, чтобы забрать свою одежду и обувь, а лекарь, решивший не спорить с ним и стеливший свежую простынь, предложил:

– Давай я дам тебе запасную одежду. Эта уже ни на что не годна, она рваная и грязная.

– Сомневаюсь, что на меня налезет твоя.

И все же лекарь достал из сундука свой самый просторный халат цвета спелого мандарина и отдал его юноше. Одеяние было ему коротковато, а края едва сходились на широкой груди, немного обнажая ее и красный символ на коже, но выглядел он в нем все равно приличнее, чем в драных лохмотьях.

Спустя несколько минут лекарь ощутил в соседней комнате вспышку ци, горячей волной прокатившейся по дому. Увидев, что главный зал заливает красный свет, юноша с опаской выглянул за порог. Посланник Юга, стоявший к нему спиной, сложил руки в печать и бормотал какое-то заклинание. Закончив, он пояснил, что наложил на дом барьер, который не позволит нечисти проникнуть внутрь.

Переодевшись в ночной халат, И Таочжи распустил волосы, погасил бумажный фонарь на столе и забрался в постель. Долгое время он не мог уснуть, слушая редкий стук капель, но постепенно веки его опустились, и он погрузился в забытье, дав себе обещание, что наберется смелости и поговорит с Посланником Юга завтра.

***

Рассветный луч, проскользнувший в окно, упал И Таочжи на лицо, вырвав из сна, и юноша неохотно приоткрыл веки. Лежа в постели, он сонно поморгал и внезапно услышал за дверью шуршание и тихий лязг. Приподнявшись, юноша в изумлении посмотрел на дверь и, будто почувствовав что-то, отбросил одеяло и метнулся к выходу из комнаты.

Распахнув дверь, И Таочжи зажмурился от солнечного света и увидел высокую темную фигуру, выходящую на улицу. На ее поясе висело два меча, а поверх халата был надет нагрудник. Лекарь тут же понял, что происходит, торопливо шагнул вперед и крикнул:

– Постой! Посланник Юга! Пожалуйста, не уходи! Твой меч…

Юноша резко развернулся и впился в него гневным, пугающим взглядом.

– Так значит, ты все же знаешь обо мне!

Со скоростью молнии он метнулся к лекарю и припечатал его к стене – так, что выбил у И Таочжи весь воздух из легких. Судорожно вздохнув, тот открыл глаза и в ужасе уставился на искаженное злобой лицо, нависающее над ним. Одной рукой чужеземец упирался ему в грудь, другой – в стену, и глядя в его темные глаза, И Таочжи внезапно уловил промелькнувший в них страх.

– Нет! – воскликнул он, схватившись за наруч на его запястье, и торопливо заговорил. – Выслушай меня! Я правда не знаю, почему тебя разыскивают! Но твой меч – он ведь необычный, верно? Я видел его лезвие, алое как кровь. Мне неизвестно ни твое имя, ни имя твоего оружия, но наставница говорила мне, что, когда я встречу человека с кровавым мечом, я должен помочь ему добраться до острова Пэнлай в Северном море!

Крепко держась за руку чужеземца, И Таочжи не отрывал умоляющего, полного отчаяния взора от его прищуренных глаз. Воин нахмурился еще больше и, наклонившись еще ближе к лекарю, вздернул его за ворот халата, чуть не порвав тонкую ткань.

– За дурака меня держать вздумал? – прошипел он, на что И Таочжи испуганно помотал головой. Посланник Юга отпустил его и, толкнув к стене, отошел назад на несколько шагов. – Ты хоть знаешь, что на остров Пэнлай невозможно попасть?

И Таочжи робко кивнул, поправляя халат на груди. Разумеется, он, будучи даосом, знал, что Пэнлай – не обычный остров. Он был обителью богов, персиковым источником27, дрейфующим в водах Северного моря. Простые смертные не могли ступить на его земли: стоило какому-либо кораблю приблизиться к поднимающейся над морской гладью сияющей горе, окруженной белесой дымкой, как она рассеивалась, подобно миражу. Остров Пэнлай, как и Диюй28, находился за пределами мира смертных, и если попасть во второй можно было после смерти, то способ попасть в обитель богов оставался секретом.

И Таочжи перерыл все доступные ему записи об этом острове – но не нашел ни одной подсказки, как достичь вожделенных берегов. Наставница покинула его, оставив после себя лишь неразрешимую загадку.

– Знаю, – ответил он и внимательно посмотрел чужеземцу в лицо. – Но это была последняя воля моей наставницы. Мой долг – исполнить ее, иначе не обрести мне покоя ни в жизни, ни в смерти. Что бы ты ни говорил и ни думал обо мне, я должен отправиться с тобой, – с неожиданной твердостью произнес И Таочжи. – Вместе мы сможем найти ответ. Ведь ты – человек с кровавым мечом, верно?

Чужеземец стоял со сложенными на груди руками, но в его глазах лекарь прочитал понимание и некое подобие интереса.

– В этом ты действительно не ошибся, – помедлив, кивнул он, а затем приблизился и понизил голос. – Меч дает мне силу взамен на мою ци и кровь. Пусть твои слова звучат как бред, и я по-прежнему тебе не доверяю, остров Пэнлай был бы лучшим убежищем для меня… Боги давно покинули мир людей, в отличии от гнусных демонов, – сжав руку в кулак, процедил юноша. – Может, только они способны помочь империи.

Окинув помятого и растрепанного после сна И Таочжи задумчивым взглядом, чужеземец развернулся к столу и сел на стул, закинув голень одной ноги на колено.

– Кто, говоришь, твоя наставница?

– Целительница И Даньдань, – ответил лекарь, в растерянности отступив от стены. Он все еще опасался, что его гость вновь взбесится. – Это были последние слова, которые она сказала мне. Спустя неделю после этого я нашел ее мертвой. Ее цицяо29 истекало кровью, а в воздухе еще витали отголоски демонической энергии. Подозреваю, ее убила нечисть, – проронил он с потемневшим лицом.

– Вот теперь я начинаю тебе верить, – мрачно усмехнулся Посланник Юга. – Но откуда твоя наставница могла знать, что когда-нибудь ты встретишь меня? Она точно была простым человеком?

И Таочжи замялся, не зная, как ответить. Не мог же он ответить этому агрессивно настроенному юноше, что Матушка Киноварь на самом деле была яо30, нечистью? И возраст ее составлял несколько сотен лет?

– Да, но она была совершенствующейся и весьма могущественной. Большую часть знаний наставница получила из трактатов, подаренных ей морским драконом, которого она спасла от смерти.

– Род драконов главенствует в Северном море, – кивнул юноша, уловив мысль И Таочжи. Кто, как не драконы, древнейшие существа в Учжоу, могли знать о местонахождении острова? – И она ни слова ни сказала тебе, как добраться до Пэнлай? – уточил воин.

– Нет. Но, предполагаю, нам следует двигаться на север, – сказал И Таочжи, вспомнив, что И Даньдань также была родом из этих краев.

– Нам? – криво усмехнулся Посланник Юга, склонив голову набок и глядя на лекаря своим пронзительным взглядом. – Какой решительный. А ты уверен, что такой слабак как ты сможет сопровождать меня? Чем ты можешь мне помочь, кроме как указать направление? Я постоянно сталкиваюсь с нечистью, благо, в эту ночь гуи31 не полезли в твой дом. Я, конечно, смогу защитить нас обоих, но ты сражаться-то умеешь?

– Нет, но я в любом случае нужен тебе. У тебя малокровие и недостаток ци, а я – ученик выдающейся целительницы и способен оказать тебе поддержку. Со мной ты не будешь терять сознание от потери крови. Если бы я не нашел тебя, что бы с тобой было? Да и от слабой нечисти я уберечься смогу, – добавил И Таочжи, обведя рукой стены, на которых среди карт акупунктурных точек, меридианов и У-син32 выделялись желтые бумажки с алыми иероглифами – амулеты фучжоу33. – Время от времени в Даолинь забредают гуи и цзянши34, но как только это происходит, я изгоняю их созданными мной амулетами. Ты можешь спросить любого жителя деревни, например, Ли Цина, и он подтвердит, что я не раз выручал местных.

Юноша напротив него задумался на некоторое время и почесал подбородок.

– Хм… Так и быть, – согласно кивнул он, убежденный доводами лекаря. – Но если ты обманываешь меня, имей в виду: мой меч способен покарать как демонов, так и людей. Судя по твоему рассказу, твоя наставница чем-то не угодила демонам. Как и я, – оскалился юноша. – Так что, враг моего врага – мой друг. Ты ведь хочешь отомстить?

– Кому? – не понял И Таочжи.

Посланник Юга вздохнул и поманил его пальцами, заставив подойти ближе.

– Сядь, – повелительным тоном сказал собеседник, будто он был хозяином дома, а не И Таочжи.

Пожав плечами, лекарь пододвинул табурет поближе к нему и сел. Посланник Юга быстро подошел к двери, выглянул за нее, убедился, что поблизости никого нет, кроме валяющегося на траве Тяньлу, и плотно прикрыл створку. Опустившись обратно на стул, воин подался к недоумевающему И Таочжи, так что их лица разделяло всего несколько сантиметров.

– Что тебе известно об императоре Чжан Эрлане? – тихо спросил он у лекаря.

– Что он – второй сын предыдущего императора, Чжан Юаньцзюня, погибшего при загадочных обстоятельствах вместе с императрицей. Наследник престола, старший брат Эрлана Чжан Вэньянь, также погиб, а младший брат умер при рождении. Правление Чжан Эрлана ознаменовалась тиранией, высокими налогами, жесткими законами, но самое странное, что с тех пор, как он занял трон, в Учжоу возросло количество нечисти. Моя наставница предполагала, что он может быть в сговоре с демонами, – проговорил И Таочжи, нахмурившись и серьезно глядя на собеседника.

– Она была права. Но я скажу тебе больше, – глаза воина вспыхнули, будто два уголька, и он еще ближе наклонился к лекарю. – Я считаю, император одержим.

И Таочжи ошеломленно уставился на него и, растерянно моргнув, уточнил:

– С ч-чего ты взял?

– А разве не очевидно? Нерадивый второй сын, мало того, что болезненный, страшный, так еще и глупый, не подающий абсолютно никаких надежд, одним словом, бельмо на глазу императорской семьи, внезапно начинает делать успехи в науках, а спустя некоторое время его старшего единокровного брата, наследника и Посланника Центра, находят под окнами дворца с переломанными костями, якобы, он «случайно» вывалился из окна. Ты в это веришь? Если да, то ты идиот, а мне идиоты не нужны. Затем не проходит и полугода, как императорскую чету находят мертвой у себя в постели, а на их телах находят следы от укусов насекомых. И опять, «случайно» к ним в покои залетел ядовитый шершень. Монахи из Святилища Ледяного Источника, пришедшие во дворец расследовать их гибель, исчезают, а затем беременная наложница «погибает при родах». Чжан Эрлан становится единственным претендентом на трон, провозглашает себя императором и полностью меняет круг чиновников и высокопоставленных лиц. Все отмечают, что его характер сильно изменился, из неуверенного и туповатого тихони он превратился в жесткого и властного повелителя. Настолько, что его стали бояться. И сразу после его коронации во всей Учжоу загадочным образом возросло количество нечисти. Солдаты едва справляются с ней, экзорцисты не успевают помочь всем. А новый правитель ничего с этим делает! Если этих доказательств тебе мало, то знай, что Пэн-лаоши35 много раз бывал в столице и обнаружил, что она кишит разумной нечистью, затаившейся среди как простого люда, так и среди аристократии и военных чинов! А напасть на них нет представится возможности, так как за убийство высокопоставленного лица император грозит казнью! К тому же, Цзинь-шифу36 в прошлом году видел Чжан Эрлана во главе конницы и говорил, что от него прямо-таки веет злом!

От этой тирады, которую Посланник Юга выдал буквально на одном дыхании, у И Таочжи голова пошла кругом.

– Хочешь сказать, император – главный враг народа? – ошарашенно выдавил он. — Это он руководит нечистью? И стоит за смертью моей наставницы?

– А кто еще? – фыркнул воин. – Наверняка она знала что-то, чего не следовало, например, это пророчество, или собиралась помешать его планам. Вот он и приказал убить ее.

И Таочжи, глядя в пустоту перед собой, схватился рукой за лоб, пытаясь осознать услышанное. Семь лет назад он думал о том, чтобы отыскать виновника и покарать его, но юношу остановила настойчивая просьба господина Ханя, который время от времени навещал дом Матушки Киновари. Хань был ее давним другом из провинции Няньгун. Спустя несколько дней после ее смерти он ворвался в дом целительницы, будто ужен знал о печальном известии. Когда И Таочжи выразил намерение выяснить правду, господин Хань сказал ему, что ради своей наставницы он не должен этого делать, что она хотела, чтобы оба ее ученика были в безопасности, и что враг – слишком могуществен, и им его не одолеть. Мог ли он иметь в виду императора?

– Учитывая, что пророчество связано со мной, всё сходится, – продолжил Посланник Юга, не обратив внимания на смятение лекаря. – У нас с тобой общий враг и, судя по всему, одна цель. Правда, я до сих пор не могу взять в толк, почему именно ты должен помочь мне добраться до Пэнлая? Что в тебе такого особенного?

И Таочжи нервно передернул плечами, а про себя подумал: «То, что я, как и ты, Посланник богов. Наша встреча была предопределена судьбой».

– Ну, если сможешь не допустить моей смерти от потери крови, это уже хорошо, – вздохнул воин и, хлопнув ладонью по столу, поднялся из-за стола. – К сожалению, я не успел прихватить с собой особые пилюли Жэнь-шифу. Поэтому, давай, собирайся, мне нельзя здесь задерживаться.

И Таочжи быстро привел себя в порядок: умылся, переоделся, расчесал и собрал в хвост длинные волосы и заново подкрасил веки голубой краской. После этого нарвал в саду фруктов, пожарил рисовые лепешки на завтрак и в дорогу, и позавтракал вместе с Посланником Юга, разместившись с ним за одним столом, где едва нашлось место среди целебных ингредиентов. Лекарь хотел проверить раны юноши, но тот отказал ему, бросив, чтобы тот собирался быстрее. Поэтому И Таочжи сунул ему остатки вчерашнего отвара, а сам достал бамбуковый короб и принялся складывать туда свои вещи: одежду, бумажные свертки с лекарственным сырьем и пилюлями, тыквы-горлянки с водой и отварами, фрукты и овощи, амулеты и заготовки для них, лекарственный справочник и многое другое. В итоге короб оказался таким тяжелым, что И Таочжи едва смог его поднять.

– Зачем тебе столько всего? – проворчал Посланник Юга, к облегчению лекаря, без труда закинувший короб на плечи. – Ты что, улитка? Весь дом решил с собой унести?

В отличии от И Таочжи, кроме мечей и маленькой нефритовой пластинки у него не было никаких вещей, включая денег, а все талисманы он израсходовал. Лекарь пообещал поделиться с ним бумагой и киноварью, а в ближайшем городе купить спутнику новую одежду. Посланнику Юга нужно было скрывать свое лицо и тело: ведь по всей империи разыскивали молодого мужчину со шрамом на переносице. А накидка, которая имелась у И Таочжи, была без капюшона и могла скрыть лишь черные ножны на поясе юноши.

Только лекарь подумал, что нужно оставить записку для Ли Цина, как в дверь нерешительно постучали. Звякнул бронзовый колокольчик над косяком, в проем протиснулась голова с короткими растрепанными волосами и с любопытством взглянула на лекаря и угрюмого мужчину рядом с ним.

– Заходи, Ли Цин, – добродушно улыбнулся ему И Таочжи, надевая бамбуковую шляпу. – Я как раз хотел тебе кое–что сказать.

– Доброе утро, И-сяньшэн, – мальчик сложил руки перед собой и уважительно поклонился. – Вы куда-то уходите?

– Верно. И боюсь, весьма надолго.

Ли Цин выпрямился, с изумлением и непониманием глядя на учителя.

– Ли Цин, этому человеку нужна моя помощь, – объяснил И Таочжи, указав рукой на воина рядом с собой. – У него важная миссия, но он болен, поэтому мой долг как лекаря – сопровождать его.

– Ничего я не болен! Что ты несешь?! – огрызнулся Посланник Юга и шагнул вперед, угрожающе нависнув над юношей.

– Вчера ты растянулся у меня на полу, – невозмутимо заметил И Таочжи, не повернув головы. – Так и хочешь дальше падать на ровном месте?

Посланник Юга гневно сжал кулаки, а Ли Цин прижал ладони в груди и, снизу вверх взирая на лекаря большими круглыми глазами, растерянно пролепетал:

– Учитель, а как же я? И жители деревни? Как мы без вас будем?

– Ли Цин, за два года ты многому научился и уже можешь сам готовить простые лекарства, – мягко произнес И Таочжи, положив руку на плечо ученика. При виде его жалобного взгляда у лекаря разрывалось сердце. – Как-то вы ведь жили до того, как я поселился в этой деревне, – неловко улыбнулся он. – А на случай, если в нее забредет нечисть, я оставил коробку с талисманами и амулетами из персикового дерева. Прошу тебя, время от времени наводи здесь порядок, протирай пыль, выбрасывай испортившиеся травы и пополняй их новыми. Я разрешаю тебе самостоятельно учиться по хранящимся у меня трактатам и готовить отвары. Но будь осторожен, не перепутай растения и не сожги случайно дом. И пожалуйста, позаботься о моем саде. Урожай можешь раздать жителям деревни.

Ли Цин, опустив глаза, рассеянно покивал. Когда он и Посланник Юга покинули дом, лекарь обернулся на пороге и окинул жилище долгим взглядом. Высокие шкафы, ящики которых были подписаны названиями разных целебных растений, стеллаж со свитками, деревяные столы с медицинскими атрибутами, глиняная печь в углу, алтарь с курильницей у дальней стены, вазы с цветами, изображения Восьми бессмертных и триграммы Багуа на стенах… Пусть хижина была старой, она стала для него настоящей обителью вдали от суетного мира и шума людской толпы. Он привык к покою, одиночеству, зелени за окном и свежему запаху трав. В Даолинь он по-настоящему обрел себя, и ему было жаль покидать это место.

– Учитель, я буду скучать и с нетерпением ждать вашего возвращения, – сказал Ли Цин, робко топчась у ворот. – Когда вы вернетесь?

– Жизнь непредсказуема. Все мы просто плывем по течению, а встречи и расставания зависят от воли богов, – поучительным и вдохновенным тоном ответил И Таочжи под стать настоящему даосу. – Но я обещаю тебе, что обязательно вернусь в Даолинь. Нигде еще я не испытывал такого умиротворения и единения с природой. Это место – мой дом, как и твой.

Мальчишка снова кивнул, едва сдерживая слезы, и лекарь, окончательно растаяв, мягко похлопал его по плечу. Он подумать не мог, что ученик настолько к нему привязался.

Посланник Юга настоял на том, чтобы пойти в обход деревни, и вдвоем они углубились в густые заросли папоротника.

– Смотрю, в деревне тебя правда уважают, – заметил воин, идя впереди и раздвигая руками пышные листья. Тяньлу, активно махая хвостом, убежал далеко в лес. – Ты так молод, а у тебя уже есть ученик? Сколько тебе лет?

– Двадцать два года.

– Серьезно? По тебе не скажешь. Я думал, ты несовершеннолетний37.

– Не суди по внешности. Может, я тысячелетний бессмертный, просто не сказал об этом?

– В любом случае, ты старше меня, – протянул Посланник Юга несколько озадаченным тоном. – Мне скоро исполнится двадцать. Прошу прощения, что позволил себе вольности в общении с тобой…

– То есть, обзывать меня слабаком – это просто «вольность»? – с каменным лицом уточнил И Таочжи.

Воин неловко прочистил горло и пробурчал:

– Я извинился. Так вот… Раз уж так вышло, что ты пошел со мной, то… как мне к тебе обращаться?

Только сейчас И Таочжи осознал, что за целые сутки они так и не узнали имена друг друга. Посланник Юга скрывал о себе любую информацию, а лекарь на нашел случая представиться.

– И Таочжи. А тебя как зовут?

Юноша замялся, а затем твердо проговорил:

– Тэн Хосин.

«Огненная звезда38», – подумал И Таочжи, подняв голову к ярко сияющему светилу, которое поднималось по бирюзовому небосводу, и перевел взгляд на идущего впереди человека.

Что ж, ему подходит это имя.

Глава вторая

Тысячелистник

Больше всего на свете Тэн Хосин ненавидел сбегать, проигрывать и давать слабину. А еще он терпеть не мог бессмысленные жертвы. Поэтому поклялся себе в двух вещах: он будет оберегать меч Лунъя ценой своей жизни и обязательно отомстит Чжан Эрлану – за отца, монахов Монастыря Рукояти Меча и весь народ, вынужденный терпеть тиранию императора.

Именно по этим причинам он и довел себя до такого состояния. В отличии от своего бывшего шисюна39, он был из тех, кто стоит до последнего – как бы самому не было плохо. Он чувствовал явный недостаток крови в организме, а его ци, бурлящая и кипящая в меридианах, как потоки лавы, уменьшилась в два раза – и всё потому, что Тэн Хосин просто не умел уступать.

Днем и ночью, как только на его пути встречались гуи, яо, демоны и другая нечисть, он не улетал от них прочь, вскочив на клинок, а сам первым несся в атаку. Пэн-лаоши назвал бы это опрометчивым, ведь не сумев справиться с нечистью, юноша бы не только погиб, но и отдал Лунъя в руки императора. Вот только кто мог противостоять легендарному мечу, дарующему своему обладателю невероятную мощь? Этим клинком можно было рубить камень, как масло, всего лишь жертвуя ему свою кровь и ци – что говорить о сгнивших мертвецах?

Тэн Хосин вступал в каждую схватку, кроме одной – в Цзиньдуань, столице провинции Цяньсан. Отправившись туда, чтобы добыть хотя бы немного денег и купить еду и одежду, он обнаружил, что на стенах домов расклеены его портреты. Император объявил его государственным преступником, за поимку которого обещал щедрую награду. И в скором времени на него обратила внимание городская стража. Не успели солдаты взять его в кольцо, как Тэн Хосин вскочил на меч и улетел в небо – ведь как монах он не имел права вредить невинным людям.

Его спутнику об этом знать было необязательно.

А потом на след юноши напало целое войско гуйбинов40, поджидавшее его в засаде на границе с провинцией Чэньху. Как юноша не размахивал мечом, трупы наваливались на него целой толпой, оставив на теле множество ран. Покончив с нечистью, прижимая руку к кровоточащему животу, воин использовал цингун41 и сумел добраться до бамбукового леса, где в итоге потерял сознание – и его нашел И Таочжи.

Пусть лекарь не знал, кто он и за что его разыскивают, Тэн Хосин не спешил рассказывать ему о себе. Юноша был не простой – он понял это по его ци, которую тот пытался влить в его тело. Она ощущалась как свежая прохлада, шелест тенистых крон в жаркий полдень и нежность цветочных лепестков. Проникнув в меридианы, она окутало его умиротворением и бодрящей легкостью, на короткое время притупило боль во всем теле и прояснило разум. Откуда у деревенского лекаря уровень Заложения фундамента? И что у него за наставница такая, изрекающая из своих уст пророчества? Но, что самое главное, лекарства И Таочжи очень быстро поставили его на ноги – даже лучше, чем пилюли Жэнь-шифу. Вчера Тэн Хосин лежал с раной в животе и безумной слабостью, а сегодня чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.

В глубине души воин по-прежнему испытывал к И Таочжи недоверие, пусть лекарь не выглядел каким-то злодеем – даже наоборот, от него веяло благородством и возвышенностью, как от истинных даосов. Было пророчество правдой или нет, еще предстояло узнать, а пока юноша позволял целителю сопровождать себя.

Погода стояла жаркая, ослепительно-сияющее солнце медленно двигалось к вершине вздымающейся впереди горы, а на бирюзовом небе белели клочки кучевых облаков. В кронах заливисто щебетали птицы, чьему пению вторило стрекотание насекомых. Солнечный свет щедро лился на бамбуковые стволы, превращая все вокруг в калейдоскоп зеленых красок. Для Тэн Хосина, чье детство прошло среди каменных стел Хуантун, а юность – терракотовых склонов Шэншань, такое обилие растительности было вновинку. Когда они поднялись на холм, на которой располагалась деревня, и вышли за пределы леса, перед юношами раскинулись ступенчатые ряды рисовых террас. Подобно чешуе Цинлуна42, которому поклонялись на Востоке, они отражали небо и переливались серебристыми бликами. А дальше, до самого горизонта, виднелись сплошь изумрудные холмы, покрытые густой сенью лиственных лесов.

Чуть приподняв густые брови, Тэн Хосин обвел пейзаж взглядом, пытаясь подавить растущее в груди восхищение, и обернулся назад, где виднелись двускатные соломенные крыши стоящих на сваях домов. В воображении тут же возникло горное ущелье с похожими домиками, но построенными из известнякового кирпича, характерного для Хуантун. В сердце защемило. Как там матушка? В безопасности ли она?

– Красиво, правда? – вдруг подал голос И Таочжи, и Тэн Хосин обернулся на него. Тонкие губы лекаря, видневшиеся из-под шляпы, изгибались в мягкой улыбке. – Как бы я не любил Бэнь, это место гораздо ближе моему сердцу. В мире нет ничего прекраснее первозданной природы. Как ветви деревьев берут начало из корней, так и мы должны возвращаться к своим истокам.

– Если ты родом из столицы Чэньху, то что забыл здесь, в этой глуши? – изогнул бровь Тэн Хосин, от взгляда которого не укрылось, как лекарь недовольно нахмурился. Да, вид такой, что дух захватывает, но разве он не прав? Кроме леса, не видно никаких городов на десятки ли. Пусть сам юноша вырос в горах с отшельниками, он знал, какими были столицы провинций. И знал, что пусть ему судьбой было предначертано стать монахом и продолжить дело отца, его место на самом деле в роскошном дворце из красного песчаника в Лимине, главном городе Юга.

– После смерти наставницы хозяином аптечной лавки стал мой соученик, Цзян Гуанли. Он замечательный лекарь, и я иногда задумывался, что нехорошо быть ему конкурентом, – поделился И Таочжи, неловко коснувшись шеи. – А потом встретил бродячего даоса, который сказал, что у каждого человека собственный путь. Так я отправился на поиски своего предназначения, дао. И после того, как вылечил Даолинь от эпидемии, решил остановиться здесь.

– Конкуренция, говоришь? – фыркнул Тэн Хосин.

Перед внутренним взором возникло воспоминание о таком же солнечном, ясном дне – в то время как в душе юноши царила буря смятения и обиды. Дорожка, выложенная каменными плитами, вела к алым храмовым воротам с изогнутой крышей. На тропу, кружась в горном воздухе, медленно падали золотистые листья гинкго, похожие на веера. И в этом ослепительном золотом сиянии спиной к Тэн Хосину стоял человек, чьи иссиня-черные волосы резко контрастировали с теплыми красками Юга. Человек обернулся, и негодование исказило его бледное лицо. Из его уст сочился яд. Резко повернув голову, так, что длинная коса взметнулась в воздух, он пошел прочь…

Душевная рана, и так не зажившая, закровоточила еще сильнее. Внутри Тэн Хосина вскипела огненная волна гнева и бессилия, и юноша сжал кулаки, пытаясь унять ее.

– Ну и что, что вы оба лекари? Ты мнение соученика спросил? Может, он хотел, чтобы ты остался, – отрывисто выпалил он, сам не зная, что на него нашло.

– Нет, он был не против, только просил беречь себя… – пробормотал лекарь, растерянно глядя на него.

Тэн Хосин махнул рукой и нетерпеливо зашагал вниз по склону, в обход рисовых террас, на которых уже трудились крестьяне. И Таочжи, сбитый с толку его реакцией, неловко засеменил следом, шурша полами длинного одеяния.

Когда они достигли подножья, юноша смог немного остудить свой гнев. По-прежнему хмурясь, он остановился, достал из ножен свой меч Чаньхуэй и бросил его на траву.

– Полезай на меч, – бросил он спутнику и вскочил на клинок.

– Мы полетим? – округлил глаза лекарь. – Но ты еще не поправился, и твоя ци…

– Ты хочешь быстрее вернуться домой или нет? – рявкнул Тэн Хосин, перебив его. Из-за статуса мастера и старшего возраста юноша проникся к спутнику уважением, но всколыхнутые, как грязь на дне омута, воспоминания испортили его и без того плохое настроение. Впрочем, Тэн Хосин никогда мягкостью не отличался: мать и учителя часто ругали его за вспыльчивость и прямолинейность. – Я вот желаю добраться до Пэнлая и объяснить богам, что без их помощи никуда.

– Как лекарь заявляю, что в твоем состоянии опрометчиво тратить ци. Мы можем идти пешком.

– И тащиться на Север целый месяц? Я-то не устану, а вот ты через час уже ныть начнешь, что ноги болят. Нормально всё с моей ци, не надо мне нотации читать. Чего стоишь? Не на прогулку вышли.

И Таочжи, оскорбленный его грубым поведением, поджал губы и осторожно ступил на меч ногами в открытых сандалиях, скромно встав впереди юноши и стараясь держаться от него как можно дальше.

– Ноги пошире расставь, – бросил ему Тэн Хосин и дернул за руку, заставив встать ближе к себе. Совершенствующие, не достигшие уровня Золотого ядра не могли летать. – Ты впервые летишь на мече?

Лекарь молча кивнул.

– Тебе понравится, – хмыкнул Тэн Хосин, вспомнив, как шисюны брали его с собой в небо и рассекали облака над горными пиками до того, как он поднял уровень культивации ци. – Но не вздумай упасть.

Однако, он ошибся. И Таочжи совершенно не понравилось.

Едва меч, подчиняясь приказу хозяина, воспарил в воздух, лекарь громко охнул и опасно покачнулся. В считанные мгновения заросший травой овраг и ближайшие холмы остались далеко внизу, клинок набрал высоту в пятнадцать чжанов, а из горла невозмутимого на вид целителя вырвался панический вопль.

Тэн Хосин, непоколебимо стоящий на клинке, обхватил И Таочжи рукой за пояс и крепко прижал к себе, а тот вцепился пальцами в его плащ. Чаньхуэй быстро полетел вперед. Дрожа всем телом и стуча зубами от страха, лекарь безумным взглядом смотрел на проносящиеся внизу поля и кроны деревьев. Тэн Хосин покосился на него и спросил:

– Чего орешь? Высоты боишься?

Лекарь кивнул, сдавленно сглотнув, а его спутник закатил глаза.

Свежий ветерок раздувал полы их одеяний, спасая от палящих лучей. Тяньлу, хлопая крыльями, резвился вокруг меча, а Тэн Хосин, продолжая держать И Таочжи за тонкую талию, наблюдал за проносящимся мимо пейзажем. На размытом зеленом полотне мелькали голубые островки озер, петляющие в рощах реки, маленькие деревушки, прямоугольники полей и чайные плантации, причудливыми зигзагами расписывающие землю, на которых гнули спины крестьяне. Восток был поистине благодатным краем, его жители никогда не бедствовали, потому что в их землях, в отличии от ледяного Севера и пустынного Юга, всегда был обильный урожай. Жители Чэньху торговали чаем, рисом, фруктами и целебными травами по всей империи. Даже в эту неспокойную эпоху восточные провинции процветали, а проблемы им доставляли только притаившаяся в лесах нечисть – но и ее отпугивали многочисленные персиковые деревья43. Персиками, а еще – медом, травами и чем-то цветочным пахло от стоящего к Тэн Хосину вплотную спутника, и юноша подумал, что тот вполне оправдывает свое имя44.

Несмотря на потрясающие виды, открывшиеся с высоты птичьего полета, И Таочжи, ценитель природы, не мог как следует насладиться ими. Тэн Хосин заметил, как дрожат ноги лекаря, и под своей ладонью ощущал, что сердце И Таочжи колотится где-то в желудке. Решив, что не доводить лекаря до сердечного приступа – не самое лучшее решение, юноша сжалился над ним и пошел на снижение. К тому же, он чувствовал, что сам еще не в лучшей форме – напряженные мышцы болезненно заныли от неподвижной позы, а ци в меридианах ощутимо сокращалась.

И Таочжи издал облегченный вздох, когда Чаньхуэй, пролетающий над пышными полосами чайных кустов далеко внизу, плавно заскользил над верхушками огненных деревьев45, чьи алые цветы усеивали раскидистые ветви подобно снопам искр от костра. Провалившись в эти пламенеющие, благоухающие облака, меч остановился и завис над погруженной в тень тропой. Тяньлу опустился следом за ним. Тэн Хосин разжал свою хватку, и лекарь поспешно спрыгнул на землю. Отойдя в сторону, он прижал руку к груди и тяжело отдышался.

– И что ты будешь делать, когда поднимешь уровень ци? – усмехнулся Тэн Хосин. – Так и будешь трястись?

– Мне... и так… хорошо, – отрывисто выговорил И Таочжи и медленно побрел по тропе.

– Эй, куда? – позвал его юноша, вложив меч в ножны. – Я не буду плестись с тобой черепашьим шагом.

Поравнявшись с лекарем, Тэн Хосин, ни слова не говоря, резко подхватил юношу на руки.

– Ты?! Ты что делаешь? – вскричал тот, а Тэн Хосин оторвался подошвой от земли, посылая в ноги мощный поток духовной энергии. Горячие потоки, прокладывая себе дорогу под кожей и мышцами, опалили ступни приятным жаром. Воин бежал по тропе, за один шаг преодолевая сразу несколько метров, а багряные кроны смазывались по бокам зрения сплошным цветом.

– Цингун тоже никогда не использовал? – вскинув брови, спросил Тэн Хосин и опустил взгляд на ошарашенного и смущенного лекаря. Прижав сжатые в кулаки руки в груди, он явно испытывал дискомфорт от того, что его держат под коленями, как принцессу.

Цингуном на своем уровне развития И Таочжи уже мог владеть, но лекарь отрицательно помотал головой. Эта техника позволяла концентрировать ци в определенной части тела и усиливать физические возможности. Цингун был менее энергозатратным, чем управление мечом, и за последние десять лет Тэн Хосин редко передвигался обычным шагом: зачем, если можно существенно сэкономить время?

– Теперь понятно, куда ты потратил всю ци… – пробормотал И Таочжи.

– Ну да, – не моргнув и глазом, отозвался воин. – А твоя задача – восполнять ее, так что помалкивай.

И Таочжи чуть не задохнулся от возмущения.

Несясь вперед и почти не касаясь ступнями земли, Тэн Хосин чувствовал, будто отрастил крылья. Мышцы ног окутало приятным, обволакивающим жаром, свежий, не такой тяжелый, как в горах, напоенный запахом цветов и мха воздух глубоко проникал в легкие, сердце стучало в груди быстро, но равномерно, как удары гонга, а во всем теле появилась небывалая легкость. За это юноша любил цингун – занимаясь им, он чувствовал себя по-настоящему живым, а огонь, горящий внутри него, мог найти выход. Что в гористой провинции Хуантун, что в пустыне Кайжэнь рельеф был однообразный, а в Чэньху для Тэн Хосина было настоящее раздолье. Крепко держа съежившегося лекаря, он взбегал по вертикальным склонам скал, перепрыгивал через кусты и поваленные деревья, взбирался по террасам – как по лестницам, проносился сквозь поля лиловых орхидей и голубых гортензий, оставляя за собой шлейф из опавших лепестков. Он легко пересекал лотосовые озера, шагая по воде, как по земле, и следовал по извилистым гладям рек, как по обычным дорогом, не боясь оступиться и оказаться в воде. Изредка опуская взгляд на И Таочжи, он замечал на его лице смесь беспокойства и восторга. Возможно, понял, сколько упустил, не продвигаясь в совершенствовании.

В середине часа Змеи46 Тэн Хосин ощутил, что начинает уставать, и наконец остановился, опустив лекаря на траву. За это время они преодолели около пятидесяти ли. Ближе к полудню юноши расположились под ветвистым дубом и пообедали припасами, который лекарь взял из дома: лепешками и кумкватами.

– Если путешествуешь со мной, тебе нужно улучшить свое владение ци, – подал голос Тэн Хосин, прожевав ужасно кислую пилюлю, которую всучил ему лекарь. – Ты, конечно, легкий, но я должен быть уверен, что в случае чего ты сможешь избежать опасности. Поэтому в свободное время будем вместе заниматься совершенствованием.

И Таочжи в ответ на это удивленно взглянул на него.

– Или тебе нравится лежать у меня на руках? – подперев щеку кулаком, усмехнулся воин, и лекарь поспешно замотал головой. Дразнить его было забавно.

До самого вечера юноши шли пешком. И Таочжи молча шагал позади Тэн Хосина, а тот не стремился завести разговор. Лишь когда они вышли к обширному полю, заросшему луговыми травами, его спутник внезапно оживился и постоянно сходил в дороги, наклоняясь над тем или иным растением и срывая его.

– О, это же девясил! И тысячелистник. Его нужно много… И кровохлебки… – восклицал он себе под нос. Тэн Хосин смотрел на него как на умалишенного.

Вскоре в руках лекаря был целый букет, который он поместил в бамбуковый короб на спине спутника.

Когда огненно-рыжий шар солнца наполовину скрылся за горизонтом, восстановивший ци Тэн Хосин вновь поднял И Таочжи и воспользовался цингуном. Так они за один день достигли окрестностей Тайшань.

Заночевать решили в бамбуковом лесу. И Таочжи предлагал остановиться в ближайшем поселении, но Тэн Хосин не хотел лишний раз показываться на глаза людям.

Отыскав небольшую поляну среди уходящих вверх толстых стволов, юноша набрал поблизости сухих веток и, сложив в кучу, щелкнул пальцами. Запахло дымом, в воздух с шорохом взметнулись языки огня, принявшиеся жадно пожирать древесину. Опустившись на корточки, Тэн Хосин задумчиво глядел на изменчивое, гипнотизирующее пламя. Еще в детстве он при вспышках ярости во время драк с мальчишками из ближней деревни, сильном волнении и просто по случайности мог воспламенить предмет рядом с собой, и еще будучи ребенком был вынужден учиться контролировать себя. Мать слезно умоляла его не проявлять способностей Посланника Юга и в жару, когда мужчины снимали рубахи, обнажая татуированные спины, не позволяла сыну даже расстегивать ворот – боялась, что кто-нибудь увидит метку у него на груди. Только попав в монастырь Тэн Хосин перестал скрывать правду: все знали, кто он на самом деле и почему вынужден молчать об этом. Вот именно, все знали…

От размышлений юношу отвлек И Таочжи, остановивший причудливый танец огня, водрузив на него походной котелок, который достал из короба. Перелив в него воду из горлянок, он принялся с энтузиазмом готовить суп. Тяньлу отправился на охоту, а Тэн Хосин, привалившись спиной к стволу, наблюдал за тем, как лекарь добавляет в бульон какие-то коренья, плоды унаби47, рис и пряности. От варева приятно пахло, и воин ощутил, как у него забурчал живот. Вскоре И Таочжи разлил суп по плошкам и передал ему.

– Суп с женьшенем, – пояснил юноша. – Он восстанавливает ци. Жаль, что без курицы.

– Я не ем мясо, – будучи монахом, Тэн Хосин воздерживался от поедания мяса и употребления вина, а также дал обет безбрачия.

Они молча ели суп, пока И Таочжи, сидящий со скрещенными ногами на траве, не поставил пустую пиалу и робко поинтересовался:

– Значит, тебя преследует сам император? Что ему нужно?

Тэн Хосин, делающий глоток ароматного, чуть горьковатого супа, поднял на него убийственный взгляд. Весь аппетит испортил.

Отложив плошку, он тяжело вздохнул и с мрачным снисхождением уставился на спутника.

– А разве ты не догадался? Это, – он хлопнул себя по черным ножнам на поясе.

– Что это за меч? – склонил голову в искреннем любопытстве И Таочжи.

Тэн Хосин окинул собеседника подозрительным взглядом. Пораздумав минуту, он решил, что может рассказать тому свою историю. Все равно тот не сможет украсть меч, а если попытается – воин быстро его скрутит. Да и само существование оружия никогда не было секретом. А зря.

– Лунъя, меч моего отца, Тэн Цзюсина. Легендарное оружие, выкованное лучшим из мастеров… Слышал о нем?

Лекарь покачал головой, и юноша нахмурился. Он думал, имя его отца знает каждый в империи.

– Наставница передала мне много знаний, но все они касаются только растений и медицины, – слегка смутившись, пояснил И Таочжи. – Так что я далек от боевых искусств так же, как ты от садоводства.

За день путешествия они успели выяснить, что Тэн Хосин знает всего несколько целебных растений и едва умеет различать их друг от друга.

– Тогда слушай. Священные горы Кунльлунь, сердце Запада и обитель Си-ван-му, богаты металлами. Там каждый камень на дороге с примесью бронзы или золота, вода в озерах с привкусом серебра, а горные скважины богаты медью, свинцом и железом. Даже ветви деревьев на Западе остры, как мечи, а лепестки цветов подобны нефриту.

Много лет не было местным жителям покоя от древних чудовищ тевэев, поглощающих полезные ископаемые и впитавших в себя энергию гор. Желудки этих монстров были из превосходного, уникального металла. Мой отец – мастер боевых искусств, экзорцист и выдающийся кузнец – уничтожил последнего тевэя и выковал из его желудка меч48. Он ковал его целый год, чтобы создать оружие, равное которому нет ни на Небесах, ни в Диюе. Лунъя был прочным как земная твердь, и острым как клык дракона49. Но отец на этом не остановился и дополнительно нанес на клинок древние шаманские чары. Они даровали обладателю меча невероятную мощь, если пожертвовать клинку свою кровь и ци. Лунъя стал так силен, что мог рубить камень. Поверь мне, я проверял.

Лунъя – особенный меч, ведь он соединяет в себе демоническую плоть и священные заклинания, поэтому представляет угрозу для всех существ. В зависимости от природы ци – светлой или темной – он наносит противнику урон, превышающий силу его владельца.

Отец создал Лунъя спустя год после воцарения на трон Чжан Эрлана. Именно из-за того, что в Учжоу резко выросло количество нечисти, отец и решил создать этот меч. С помощью него он изгонял порождения Инь и за один месяц избавил от них весь Юг.

Разумеется, до императора быстро дошли слухи о чудесном оружии. Он приказал моему отцу, что тот должен отдать Лунъя, иначе казнит его. Но Тэн Цзюсин дружил с настоятелем Монастыря Рукояти Меча – Пэн-лаоши, который уже тогда догадывался, что Чжан Эрлан связался со злыми силами. Отдавать меч ему было нельзя, иначе весь мир утонул бы в крови. Отец спрятал Лунъя в тайном хранилище монастыря, а сам отправился к императору в надежде, что, если тот впрямь одержим, он сможет изгнать из него тварь. Вот только… Отец так и не вернулся. Он был казнен на месте.

К счастью, Чжан Эрлан так и не сумел отыскать меч – даже если бы он узнал, что он находится в монастыре, то не сумел бы попасть в него, так как храм скрыт от посторонних барьером невидимости. И никому, кроме лаоши, не было известно, что у Тэн Цзюсина была супруга – кочевница из Кайжэнь – с которой он жил в уеденном доме на вершине каменного леса в Хуантун. Когда отец погиб, мать была беременна мной. Кроме того, что мы были вынуждены скрывать, что я – сын великого мастера, мы также молчали о том, что я – новый Посланник Юга. Ведь если бы Чжан Эрлан узнал об этом, то убил бы меня.

Когда я подрос, Пэн-лаоши забрал меня в монастырь. А две недели назад приспешники императора напали на нас, перед этим сломав оба защитных барьера изнутри, и потребовали, чтобы мы отдали им Лунъя. Склоны гор вмиг были окружены не целой армией гуев, призраков и демонов. Я предлагал учителю пустить в ход меч, но нечисти было слишком много, даже с Лунъя мы бы с ней не справились. Лаоши приказал мне бежать, и меня объявили преступником.

Закончив свой рассказ, Тэн Хосин сжал в кулаке белый нефритовый жетон с резьбой в виде клинка, который крутил в пальцах, и яростно нахмурился – так, что сморщился шрам на переносице. Его ненависти к императору не было предела. Но в то же время, поведав историю меча постороннему человеку, он ощутил странное облегчение.

В повисшей тяжелой тишине звучали лишь потрескивание костра да стрекот цикад. Юноша поднял взгляд на И Таочжи, неподвижно сидящего напротив него. На его бледном лице, видневшемся свозь сизую пелену дыма и снопы золотистых искр, застыло выражение изумления и смятения.

– Мне… очень жаль, – наконец выдавил он. – Твой отец – настоящий герой, а император – чудовище. Теперь я еще больше уверился в том, что должен помочь тебе. Не только ради наставницы – ради всего народа Учжоу. Ведь я тоже…

Лекарь резко прикусил губу, но Тэн Хосин не придал этому значения.

– Да, спрятать меч на Пэнлае было бы хорошо. Уж до туда Чжан Эрлан не доберется… Хотя, кто его знает, – горько хмыкнул юноша.

– Ты сказал, кто-то заранее сломал барьеры, – заметил лекарь. – Но кто? То есть, еще перед нападением Чжан Эрлан знал, что меч находится в монастыре…

– Не знаю, – резко перебил его Тэн Хосин. В груди кольнула игла, ведь в душе он питал смутные подозрения, но не мог заставить себя поверить. Нет, только не это. – Может, один из его приспешников украл у кого-то из бывших учеников нефритовый жетон и проник на территорию. Использовал какое-то заклинание…

«Ложь, – нашептывал внутренний голос. – Ты обманываешь себя».

Но юноша яростно отмахнулся от него. В который раз.

– А твои учителя и другие ученики? Они выжили? – в беспокойстве спросил И Таочжи.

– Надеюсь, – глухо проронил Тэн Хосин и потер точку между бровей. – Если бы я мог убедиться в этом… – тут ему в голову пришла мысль. – Один из моих шисюнов служит при Храме Небесного Колокола в Бэнь. Если бы я мог втайне пробраться к нему и рассказать, что случилось, он мог бы отправиться на хребет и проверить, как обстоят дела.

– В Бэнь? – оживился И Таочжи. – О, я бы тоже хотел предупредить Гуан-гэ50. Но разве мы не должны избегать городов?

– На территории храма мне ничего не угрожает. Ни один монах – буддист он или даос – в здравом уме не будет поддерживать императора.

После ужина юноши погрузились в медитацию – Тэн Хосину следовало восстановить силы, а И Таочжи – повысить их. Лекарь постоянно зевал, его голова клонилась вниз – похоже, не привык вставать на рассвете как Тэн Хосин. Воин, время от времени приоткрывая один глаз, шикал на него, чтобы тот не спал. Медитация была основной практикой для совершенствования, потому что позволяла заклинателю ощутить собственную энергию и обрести гармонию – как с самим собой, так и с природой. Именно поэтому в Монастыре Рукояти Меча учеников обучали медитациям в саду у лотосового озера позади храма. Места, где сочеталось сразу несколько элементов – вода, земля, дерево и воздух – благотворно влияли на развитие ци. Пять Элементов были основой мироздания, и как организм черпал силы из пищи, так и духовная энергия возникала, восполнялась и росла за счет поглощения природной ци.

Раздражение, тревога и горечь Тэн Хосина, терзавшие его душу на протяжении последних недель, поутихли, и он наконец смог расслабиться, глубоко вдыхая влажный вечерний воздух, пропитанный запахами дыма и бамбуковой листвы, и чувствуя, как энергия вливается в даньтянь51.

Когда время перевалило за час Свиньи52, воин сжалился над спутником и сказал, чтобы тот ложился спать. По своему опыту он знал, что скоро начнется самое интересное – с тех пор, как он покинул монастырь, нечисть не давала ему покоя по ночам. Поэтому юноши договорились, что до часа Тигра53 – в самое темное время ночи – будет дежурить Тэн Хосин, а потом, до рассвета – И Таочжи.

Крепко обнимая руками Лунъя и вытянув вперед одну ногу, Тэн Хосин смотрел, как лекарь готовится ко сну, стелет на траве покрывало и стирает с глаз голубую краску.

– Зачем подводишь веки? – скривил губы воин. – Ты же не женщина!

– А что такого? – удивился И Таочжи. – Разве на Юге не принято, чтобы и мужчины, и женщины рисовали точку на лбу и украшали тело узорами? Я с ранних лет любил смотреть, как наставница делает макияж. Она всегда подводила веки киноварью, и однажды я тоже захотел попробовать. Так мои глаза становятся больше и выразительнее.

Тэн Хосин промолчал, но про себя подумал, что глаза у лекаря действительно были очень красивые – словно вся зелень лесов и лазурь вод смешалась в его радужках.

Некоторое время И Таочжи ворочался, закутавшись в одеяло, но не прошло и получаса, как он тихо засопел, повернувшись лицом к огню. Тэн Хосин смотрел на его белую кожу, на которой танцевали рыжие отблески пламени, тень от густых ресниц, падающую на щеки, и распущенные чернильные волосы, шлейфом стелющиеся на земле, и в сознании возникал совершенно другой человек.

Самый близкий ему человек. Тот, кто был для Тэн Хосина всем, и тот, кто из–за своих амбиций и обиды отвернулся от него.

Юноша стиснул зубы и опустил взгляд. Удивительно, как люди могут быть столь похожи – но в то же время так отличаться. Казалось, И Таочжи откроет глаза – и они будут серыми, а не зелеными. И в них будет читаться презрение и уязвленная гордость, а не мягкость и сострадание.

Тяньлу, вернувшись с охоты, опустил голову хозяину на колени. Гладя его голову, Тэн Хосин задумчиво глядел на костер, как вдруг существо встрепенулось, развернулось к нему спиной и посмотрело в чащу леса. Пройдя вперед, оно принюхалось и угрожающе зарычало, как при приближении опасности.

Юноша мгновенно напрягся, сдвинул брови и поднялся. На цунь54 вытащив меч из ножен, он шагнул навстречу мрачному сумраку. К вечеру вновь набежали тучи, небо плотно заволокли облака, сквозь просветы между которыми лился слабый свет звезд. Несколько минут Тэн Хосин вглядывался в зыбкую, густую тьму, клубящуюся между деревьями, на которые почти не падали всполохи пламени. Черные стволы с узкими ветвями на первый взгляд не вызвали подозрения, но чутьем Тэн Хосин улавливал странную, зловещую ауру, окружающую бамбук. Внезапный порыв холодного, чуждого теплой летней ночи ветра принес тошнотворно-сладковатый запах гнили, свежей земли и увядающих цветов и заставил юношу полностью обнажить меч. Металлический звон прорезал воздух, а затем все вокруг застыло в тишине и неподвижности: дрожащие листья перестали шелестеть, резко замолкли насекомые, даже исчез шорох огня за спиной. Это гнетущее безмолвие давило на экзорциста, будто каменная глыба, а в уши мерзкими щупальцами затекал звенящий гул.

И вдруг из-за ствола одного из деревьев с громким сухим треском выросла еще одна ветвь, изломанная под причудливым углом, а воздух взорвался темной энергией.

– Эй, лекарь! – крикнул Тэн Хосин. – Подъем! Тяньлу, защищай его!

Существо метнулось к проснувшемуся И Таочжи, а воин вскинул перед собой меч, продолжая всматриваться в темноту. Из-за соседних стволов с хаотичным хрустом вылезло еще несколько «ветвей», а из-за первого резко выглянула голова, склоненная вбок и скрытая за длинными распущенными волосами.

– Что происходит? – сонно ойкнул лекарь за спиной Тэн Хосина. Опершись на одну руку, он взволнованно посмотрел на воина, а затем охнул, тоже ощутив энергию Инь. Вскочив на ноги, юноша достал из-за пояса талисман фучжоу и зажал его между средним и указательным пальцем.

Тем временем из-за стволов вырастали все новые и новые руки, и от стволов одним за другим отделялись светлые, тонкие и длинные фигуры, своими очертаниями столь сильно напоминающие бамбук, что, если бы не лохматые космы и костлявые руки, их с трудом можно было бы отличить от деревьев. Вырастая в черном тумане, выползшем на поляну крупными клубами, белесые силуэты, покачиваясь и скрипя суставами, двинулись на свет костра.

– Ч-что это такое? – взвившемся вверх голосом спросил И Таочжи. – Цзянши?

– Если бы, – отозвался Тэн Хосин. – Цзюйбичжиши55.

Если с медлительными, неуклюжими цзянши, охочими до ци и крови, можно было легко справиться амулетами из персикового дерева, талисманами и, самое главное – огнем, то цзюйбичжиши, несмотря на свой внешний вид, представляли куда более опасную нечисть. Сбиваясь в большие группы, они могли растерзать не только опытного заклинателя – но и другую нечисть. Яростные, жестокие, от этих демонов было трудно убежать – они были шустрыми, как рой пауков, и гибкими, ломая свои конечности под всевозможными углами, а их пальцы резали плоть не хуже острозаточенных кинжалов. Раньше цзюйбичжиши редко появлялись в мире людей, но с приходом к власти Чжан Эрлана их стало гораздо больше – они были его «солдатами» так же, как облаченные в доспехи гуйбины.

Тэн Хосин уже сталкивался с цзюйбичжиши, но в этот раз не сразу заметил их, слившихся с деревьями. Узкие, как палки, истощенные тела нескольких десятков существ неумолимо приближались к ним спереди, справа и слева, задевая макушками низко свисающие листья. Каждый их шаг сопровождал жуткий, пробирающий до дрожи хруст. Низко опущенные головы, болтающиеся на сломанных шеях, резко поворачивались на другой бок, из-под черных жидких волос не было видно лиц. Вытянув вперед руки, они растопырили острые узловатые пальцы и, пронзительно шипя, с неожиданной скоростью бросились вперед.

В следующее мгновение Тэн Хосин прикрыл веки и с силой провел левой ладонью по лезвию меча. Алые капли брызнули в воздухе, плоть обожгло болью, к которой юноша уже успел привыкнуть. Не отнимая руки от Лунъя, воин направил в него свою ци, и ладонь – а вместе с ней иероглифы, вырезанные на клинке, засияли рубиновым светом.

Красная вспышка озарила тянущееся к нему множество белых рук с когтистыми пальцами и развевающиеся черные волосы за секунду до того, как Тэн Хосин распахнул глаза, вспыхнувшие багровым пламенем, и сделал резкий взмах мечом. Головы сразу нескольких монстров полетели с плеч. Не моргнув и глазом, когда острый ноготь чуть не рассек его щеку, Тэн Хосин срубал цзюйбичжиши так же легко и невозмутимо, словно рубщик бамбука. Его темная тень двигалась по траве в дрожащих отсветах пламени. Молнией он разворачивался вокруг своей оси и решительными выпадами оружия оставлял от тварей лишь неподвижные тела, падающие на землю с треском, будто охапки хвороста. Трупы тут же начинали разлагаться, обращаясь в черную пыль.

Вдруг, будто почувствовав что-то, Тэн Хосин обернулся и увидел, что бледный И Таочжи, метающий в существ талисманы, которые были недостаточно сильны, чтобы серьезно воздействовать на подобную нечисть, держится одной рукой за голову и морщится, будто от боли. Сзади к нему уже тянулась костлявая рука мертвеца.

Сердце Тэн Хосина дрогнуло. Подскочив, он выпадом меча пронзил подкравшегося со спины лекаря цзюйбичжиши и на миг встретился взглядом с зелеными глазами, широко распахнутыми в удивлении. Поспешно отвернувшись, экзорцист продолжил устранять тварей, которые все еще выбирались из леса.

Добив последнего демона, в тощую щиколотку которого вгрызся клыками Тяньлу, Тэн Хосин выпрямился и брезгливо смахнул с клинка капли черной крови. Пепельный туман развеялся вместе с подавляющей аурой страха и злобы, а в повисшей тишине вновь зазвучали звуки – зашуршала густая трава, зашумел в ветвях легкий ветерок. Сзади выдохнул с облегчением И Таочжи и шагнул было к воину, как в голове того помутилось, все вокруг поплыло, он пошатнулся и чуть не упал.

– Тэн Хосин! – позвал его лекарь, ухватив за локоть и с трудом удержав на ногах. – Ты опять израсходовал ци. И твоя рука, – он развернул его ладонь тыльной стороной вниз. На ней среди разорванных бинтов кровоточила глубокая рана.

Тэн Хосин устало привалился к стволу, а И Таочжи, порывшись в своем коробе, опустился перед ним на колени и промыл порез водой из горлянки.

– Зря стараешься, – буркнул воин. Боевой азарт отступил, а взамен короткому приливу энергии он ощутил слабость. Еще не зажившие до конца раны заныли тупой болью, усиливающейся при движении, а в плоть под повязкой на животе словно воткнули острый гвоздь. В голове мелькнула вялая, но тревожная мысль, как бы рана вновь не открылась. – Нечисть не даст нам покоя до утра.

Стоило установить барьер, но он требовал траты ци, поэтому юноша ставил его только в тех случаях, когда ложился спать и не мог следить за обстановкой вокруг.

– Но обработать же нужно, – упрекнул его лекарь, измельчая в ступке свежесобранный тысячелистник. – Почему ты не использовал обычный меч?

– Потому что с помощью Лунъя можно наносить урон чистой ци, – закатив глаза, вяло проговорил Тэн Хосин таким тоном, словно И Таочжи был идиотом. – Зачем мне напрягаться и подвергать нас обоих опасности, если я могу несколькими ударами уничтожить всю нечисть? Если уж я унаследовал такое мощное оружие, то почему бы не пустить его в ход? А ци… восполнится. Ты же врач, вылечишь, если что.

– Что ты говоришь? – замерев, возмущенно уставился на него И Таочжи и подался вперед. – Нельзя так легкомысленно относиться к своему здоровью! Ты понимаешь, что из-за постоянного энергетического истощения у тебя страдает весь организм? Что будет, если ты умрешь…

– Всё, хватит, – буркнул Тэн Хосин, ткнув пальцем И Таочжи в лоб. Лекарь ойкнул, чуть не выронив ступку, поморщился и потер кожу под челкой. Его забота вызывали у воина неловкость и странное, щекочущее чувство, которому он не мог дать ни названия, ни объяснения. – Не нуди.

– К тому же… – склонил голову И Таочжи. – Пусть я хороший лекарь, не надо всецело полагаться на меня. Есть случаи, когда ни одно целебное растение не может помочь. Разве что, паньтао.

– Что это?

– Персик, растущий на острове Пэнлай, который созревает лишь раз в тысячу лет. Знакома ли тебе история Хэ Сяньгу56, одной из восьми бессмертных? Наставив деву на путь Дао, Люй Дунбинь57 наградил ее паньтао, чтобы она могла стать бессмертной, но Хэ Сяньгу, заботящаяся о своей больной матери и регулярно собирающая для нее целебные травы, разделила фрукт с родительницей. Они обе стали бессмертными лишь отчасти – половина персика делала организм неуязвимым к болезням, повышала регенерацию и вылечивала даже смертельные ранения. Персик увеличил продолжительность жизни Хэ Сяньгу всего на сотню лет и не подарил ей вечной молодости и красоты. На вопрос богов, зачем она это сделала, дева ответила, что ей ни к чему бессмертие без дорогого человека рядом. Тронутые ее дочерней любовью, боги дали ей половинку еще одного персика, и так Хэ Сяньгу вошла в пантеон бессмертных58.

Внимательно слушая И Таочжи, Тэн Хосин с трудом заставлял себя не отвлекаться на боль и прохладные тонкие пальцы, бережно держащие его ладонь. Наконец лекарь закончил накладывать на руку воина повязку с травами и, не поднимая глаз, чуть улыбнулся, и в уголках его губ притаилась печаль.

– Сказать по правде, наставница дала мне имя «Таочжи» в надежде, что когда-нибудь и я, как священный персик, смогу излечивать даже тех людей, кто находится на краю гибели, – с легким волнением произнес он. – А господин Хань, друг наставницы, рассказывал мне, что веткой персикового дерева шаманы провинции Няньгун отгоняют болезни.

– Было бы неплохо раздобыть такой персик у богов, – задумчиво пробормотал Тэн Хосин.

– Но у нас его нет, поэтому держи эти пилюли, – вздохнул И Таочжи и передал ему бумажный сверток. – Если почувствуешь себя плохо, прими их, они восстановят ци. Или разбуди меня.

Тэн Хосин кивнул, а лекарь встал, отряхнул полы мятного аозая и направился к своему одеялу.

– И Таочжи, – поддавшись странному порыву, позвал его воин, и тот обернулся, в ожидании и недоумении глядя на спутника. – Спасибо, – произнес Тэн Хосин, встретив его взгляд. – За то, что спас мне жизнь. И за все остальное.

Высокие брови И Таочжи, и без того словно всегда приподнятые в удивлении, взвились еще выше.

– Не стоит благодарности. И тебе спасибо, что защищаешь от нечисти.

Лекарь искренне улыбнулся ему, мягко и скромно, и Тэн Хосин, глядя на него снизу вверх, вдруг ощутил, как потеплело в груди, но тут же совладал с собой и серьезно кивнул.

Может быть, И Таочжи действительно ниспослан ему богами?

Глава третья

Полынь

Той ночью И Таочжи проснулся еще два раза.

Во второй раз, за полночь, на них напали гуи, в третий, к исходу часа Быка – чудище, напоминающей варана.

И в обоих случаях Тэн Хосин справился с ними безмолвно и молниеносно.

Утомленный, с окровавленными руками, воин залпом выпил отвар цистанхе, из последних сил сложил пальцы в печать и установил над поляной купол барьера, после чего завалился спать прямо на траву. Тяньлу, свернувшись клубком, опустил голову на лапы и засопел, но по его вздернутым кверху ушам лекарь понял, что даже во сне зверь остается настороже.

Сидя на коленях перед костром, И Таочжи клевал носом и отчаянно боролся с накатывающей дремотой. Несмотря на то, что на Востоке было принято вставать рано, юноша всегда любил поспать подольше, а последние два дня не высыпался и чувствовал себя разбитым. Свинцовые веки настойчиво слипались, в голове образовалась болезненно пульсирующая пустота. Глядя в латунное зеркальце и подводя глаза бирюзовой краской, он с неудовольствием заметил, что под ними залегли темные круги. То и дело зевая, лекарь не выдержал и приготовил себе бодрящий зеленый чай. Недаром монахи пьют его, чтобы не задремать во время медитаций59.

Оставшееся время до рассвета И Таочжи то смотрел на светлеющее небо, то окидывал взглядом лес, то рассматривал лежащего на спине Тэн Хосина. Некоторое время перед тем, как заснуть, воин ворочался, но потом отрубился от усталости. Грудь юноши медленно вздымалась и опускалась, но даже во сне его забинтованная ладонь покоилась на рукояти Лунъя. Сон его был беспокоен, Тэн Хосин то и дело хмурился и что-то бормотал себе под нос. Подперев щеку рукой и размышляя о том, что следующей ночью нужно будет приготовить ему успокоительный отвар, лекарь разглядывал его густые брови, сдвинутые на переносице, ровную линию носа, четко очерченные подбородок и скулы. Черты лица Тэн Хосина были угловатыми, но во всем его облике чувствовалась мужественная, благородная красота.

И Таочжи испытывал смешанные чувства по отношению к своему спутнику. С одной стороны, его грубость, резкость и пристальный, цепкий – как у орла – взгляд вызывали в лекаре напряжение, с другой – И Таочжи с самого начала понимал, что Тэн Хосин – хороший человек. Пусть воин угрожал ему, на деле постоянно проявлял заботу: уступил И Таочжи кровать, нес на себе его короб, крепко держал во время полета на мече, да что уж тут – буквально нес на руках. И защитил, когда это потребовалось: прямо посреди битвы с цзюйбичжиши в голове юноши вспыхнула боль, а перед внутренним взором появился смутный образ ночного звездного неба, укрытой мраком земли и белыми руками, тянущимися к нему из нее.

После того, как Тэн Хосин рассказал историю своего меча, И Таочжи еще сильнее уверился в том, что судьба связала его с достойным человеком. И его отец, и сам Тэн Хосин посвятили жизнь тому, чтобы оберегать мир от зла. Столь могущественное оружие не могло достаться императору, и своими глазами увидев возможности Лунъя, И Таочжи осознал, что произойдет, если Чжан Эрлан получит его в свои руки. Империя и так переживала трудные времена, а получив еще больше власти, правитель поставит под угрозу существование всех трех миров – демонов, богов и людей.

Кроме того, И Таочжи от всего сердца сочувствовал Тэн Хосину. Лекарь не знал своих родителей: по словам наставницы, она нашла младенца ночью, в цветущей долине недалеко от столицы, и лепестки вишни укрывали его, подобно снегу. И Даньдань заменила ему мать, а Цзян Гуанли – старшего брата. А Тэн Хосин потерял отца – выдающегося героя – еще до рождения и был вынужден прятаться вместе с матерью. Монастырь Рукояти Меча был для него всем – лекарь чувствовал это по речи воина, лицу и тому, с каким беспокойством он крутил в пальцах белый нефритовый жетон. И Таочжи знал, что в школах боевых искусств отношения между участниками имело строгую иерархию, но в то же время являлось второй семьей. Его учителя, ученики – выжили ли они? Лекарь прекрасно понимал, почему Тэн Хосин так ненавидел императора – тот отнял у него отца, статус Посланника Юга и наместника в Кайжэнь, спокойную жизнь, а теперь еще и монастырь. И Таочжи не любил Чжан Эрлана – ведь ему тоже приходилось скрываться, оберегать людей от нечисти, терпеть царящие в Учжоу несправедливость и беззаконие, а после разговора с Тэн Хосином еще сильнее заподозрил, что смерть наставницы – дело рук государя. У него тоже были причины ненавидеть Чжан Эрлана.

Той ночью И Таочжи осознал, насколько важно было помогать Тэн Хосину – ведь от оружия в его руках зависела судьба всего мира.

Когда воин проснулся в середине часа Дракона60, И Таочжи уже приготовил жидкую рисовую кашу с семенами лотоса. Позавтракав, лекарь настойчиво попросил спутника дать ему осмотреть раны, и тот неохотно подчинился. К счастью, после ночных битв они не вскрылись, но шрамы от них были еще довольно свежими, поэтому И Таочжи с утра пораньше напичкал Тэн Хосина различными лекарствами и, заставив раздеться, поменял повязки.

Так как воин потратил много ци и было необходимо время, чтобы ее восполнить – а желательно, несколько часов в медитации, юноши продолжили путь пешком. Для сезона Манчжун были характерны обильные дожди, и небо в тот день снова затянул полог из густых дымчатых облаков, перетекающих друг в друга будто пятна туши. В воздухе разливалась влажная духота, лес тонул в унылом сером сумраке. Тусклый свет просачивался меж стволов и рисовал на лесной подстилке бледные узоры.

Зевая, И Таочжи пытался не отстать от решительно шагающего Тэн Хосина, которого, казалось, не беспокоило ни самочувствие, ни недосып, ни корзина за спиной. Тяньлу, виляя хвостом и переваливаясь на коротких лапках, замыкал шествие. Чем дальше они двигались на восток – в обход Тайшань, тем более неровной становилась местность. Земля шла под уклон, а пышная зелень вокруг все не кончалась – лишь бамбуковый лес сменился на кипарисовый, а затем – на кленовый.

Восток считался самым зеленым регионом Учжоу. Даже с наступлением холодов растительность здесь продолжала активно расти, а листва почти не меняла оттенок, оставаясь изумрудно-зеленой – так же, как на Севере всегда царил холод, горы Запада были покрыты ржавым налетом осени, а воздух Юга плавился от жары. Лишь в одной провинции – центральной, Чжунсинь – времена года естественным чередом сменяли друг друга.

Гора Тайшань и ее окрестности была знаменита своими лекарственными травами. Травники со всей империи стекались сюда, чтобы набрать целые корзины редких трав, а потом распродать их там, где с ними туго. Когда И Таочжи жил в Бэнь, он с наставницей и Гуан-гэ часто поднимался на гору, чтобы собрать необходимое сырье для снадобий. Вот и сейчас он, вместе с Тяньлу, который нырял в кусты, чтобы поймать мелкого зверька, постоянно останавливался, чтобы сорвать стебли полыни, мяты и колокольчиков, собрать ягоды боярышника и кизильника. В конце концов Тэн Хосину так это надоело, что он, закинув в рот пилюлю, снова поднял лекаря на руки и помчался вперед, перепрыгивая кусты и разлапистые корни.

И Таочжи оставалось только дивиться, откуда в этом человеке столько энергии.

Вскоре деревья расступились, и воин вырвался на обочину дороги. Перед юношами выросла высокая, до самих небес, укрытая темно-зеленым одеялом лесом громада Тайшань, чья вершины и обрывистые склоны были подернуты легкой дымкой, а внизу, в конце тропы, притаилась деревня, за бамбуковой оградой которой виднелись соломенные крыши.

И Таочжи так внезапно схватил Тэн Хосина за воротник плаща, что тот чуть его не уронил. Лекарь предложил заглянуть в поселение – вдруг у местных получится купить еду, одежду и другие вещи? Не мог же его спутник постоянно ходить в одном и том же тесном халате и постоянно одалживать у И Таочжи гребень, бумагу, тыквы-горлянки? Да и риса с собой И Таочжи взял немного: хорошо бы запастись.

Тэн Хосин отнесся к идее скептически, но согласился подождать, пока И Таочжи сходит в деревню. Ступая по глинистой, размытой от частых дождей тропе, юноша осматривал растущие вдоль нее древние тиковые деревья и кусты тропического миндаля, чьи широкие, мясистые листья обрамляли края дороги. За воротами тропа продолжилась, разделяя поселение на две части. Старые дома, криво стоящие на деревянных сваях, выглядели особенно блеклыми и безжизненными в сером утреннем свете, а яркие островки зелени сильно контрастировали с призрачными постройками. Темные провалы окон и дверей исподлобья глядели на лекаря из-под низко нависающей соломы мышиного цвета. Медленно идя вперед, И Таочжи с любопытством рассматривал за низкими хлипкими заборчиками овощные грядки, кучи дров и сушилки с бельем, раскиданные на обочине бамбуковые табуреты и корзины с чайными листьями и рисом, сохнущими под солнцем. С балок под крышами свисали початки кукурузы и стручки красного перца.

Одним словом, в деревне определенно жили люди, но пройдя несколько домов озадаченный И Таочжи не встретил ни одного человека.

Около полудня крестьяне работали на полях, но даже так на улице должны были остаться старики, сидящие на табуретах, или бегать дети. А над этим поселением висела тяжелая, гнетущая, неуютная тишина – не было слышно даже лая собаки.

Взволнованный лекарь подумал, не захватили ли деревню злые духи, но несмотря на тоскливую атмосферу и неприветливо косящиеся на него хижины, не ощутил в воздухе темной энергии. К тому же, Тэн Хосин наверняка бы ее почувствовал.

И все же что-то здесь было не так.

И Таочжи набрался смелости и поднялся по деревянной лестнице в ближайший дом. Переступив порог, он сразу понял, что здесь произошло. Пахло хорошо знакомым ему запахом – затхлым, кислым запахом болезни. Внутри, в сероватом сумраке, заполнявшим собой все пространство между грубо сколоченных стен, он не сразу нашел взглядом молодую женщину, лежащую на матрасе. Услышав шорох, она повернула голову к входу, и лекарь увидел ее бледное, изможденное лицо с впалыми щеками.

– Прошу прощения за вторжение… – начал лекарь, склонившись перед ней в поклоне, как незнакомка резко села и перебила его.

– Уходите! Прочь из Юйму! Иначе вы тоже… – она недоговорила и обессиленно упала обратно в постель.

– В деревне эпидемия? – уточнил И Таочжи, не сдвинувшись с места. Женщина, которая не знала, что И Таочжи от природы устойчив к болезням и ядам, согласно прикрыла глаза. – Не переживайте, я врач. Я вылечу вас и всех жителей, – твердо произнес он, поражаясь собственной уверенности и решимости. В запавших глазах крестьянки тускло вспыхнула надежда. – Но мне нужно знать, что произошло, – поспешно добавил он.

Женщину звали Тан Суйин. Кое-как собравшись с силами, она охрипшим голосом поведала ему, как получилось, что всех жителей деревни Юйму всего за несколько дней свалила неведомая хворь.

Сверху по горному склону находилось озеро Нюбанху, из которого жители брали воду для полива, а для питья использовали воду из колодца. Один из местных заметил, что гладь Нюбанху – всегда чистая и кристально-голубая – внезапно помутнела, а листья растущих по берегам лопухов потемнели и пожухли. Никто не придал этому значения, пока на следующий день деревня не проснулась с признаками отравления. У всех появилась режущая боль в животе, нескончаемые позывы рвоты, слабость, ломота в теле и жар. Те, кто выпил много или не обладал крепким организмом, умерли уже через пару дней, другие бились в лихорадке, не в силах сходить в соседнее поселение за помощью. И никто не мог знать, передается болезнь только через воду или скверна распространяется и по воздуху.

Предполагали, что вода из озера попала в подземные источники, а через них – в колодец, но была ли это просто грязь или водоем кто-то отравил – оставалось загадкой.

– Я слышала краем уха, – выдавила Тан Суйин, откинув голову на матрасе. За время разговора ее вырвало три раза в стоящий рядом кувшин. И Таочжи, сидящий на коленях у порога, неловко отворачивал голову. Лицо Тан Суйин искажала мучительную гримасу смущения – любая женщина не хотела бы, чтобы кто-то видел ее в таком виде, особенно если она молодая и незамужняя, а напротив – симпатичный юноша. – Что недавно у озера видели незнакомца в фиолетовых одеждах. Он никому ничего не говорил, только улыбался странно… Может он отравил озеро?

Какой бы не была причина отравления – природной или демонической, И Таочжи мог вылечить жителей – или он просто хотел в это верить. Он бы начал раздавать всем пилюли прямо сейчас, но короб с лекарствами остался у Тэн Хосина, поэтому, пообещав Тан Суйин, что скоро вернется, лекарь стремительно покинул Юйму.

Недовольный Тэн Хосин встретил вопросом, где тот столько пропадал, но И Таочжи перебил его и рассказал, что случилось. Выслушав, воин мрачно нахмурился.

– Согласен, нельзя это так оставлять. Сначала проверим озеро.

И Таочжи боялся, что его спутник скажет не терять время, и потому на миг ощутил облегчение. То, что объединяло их двоих – кроме пророчества и печатей Посланников – было безупречное следование собственному долгу. Если кто-то болен, И Таочжи обязан был его вылечить, если в деле могла быть замешана нечисть – Тэн Хосин обязан был ее изгнать.

Обойдя деревню вдоль забора, они вновь вышли к тропе, поворачивающей направо и уходящей вверх по крутому склону, поросшему густой травой. На небе сгущались свинцовые тучи, в отдалении прогремел гром. Сильный порыв ветра всколыхнул полы одежд юноши и донес до них слабый гнилостный запах. И Таочжи беспокойно сглотнул.

Когда юноши поднялись наверх, им открылся вид на большое озеро, обрамленное пышно разросшимися лопухами. В солнечный день и при других обстоятельствах оно наверняка выглядело очень красивым – круглое, как зеркало, украшенное кружевом крупных зеленых листьев. Но сейчас Нюбанху больше походило на болото: мутную темную воду покрывали островки нечто, напоминающего плесень – тонкая серо-зеленая пленка затягивала гладь, будто бельмо на глазу. Увядшие, изъеденные дырами листья лопуха темной бахромой клонились к воде, к зарослям прилипли белесые клочки тумана, а кора видневшихся на том берегу кленов почернела и тянула скрюченные пальцы ветвей к озеру. Серые листья, отрываясь от них, падали на пожухлую траву и рассыпались пеплом.

– Тут явно проклятие, – пробормотал И Таочжи, прикрывая рот рукой и морщась от тошнотворного запаха стоячей воды.

Угрюмый Тэн Хосин кивнул и пошел вдоль берега, пробираясь сквозь высокие стебли. Тяньлу, семенящий следом, крутил мордой и глухо порыкивал, чувствуя угрозу. Когда они вышли к участку, где кольцо лопухов разрывалось, открывая узкий проход к воде, воин снял с со спины короб, сел на корточки и поднес раскрытую ладонь к глади озера.

– Здесь все пропитано темной энергией, – мрачно возвестил он. Стоящий в стороне И Таочжи кивнул: каждая травинка и веточка у озера была поражена скверной – он чувствовал их агонию, словно сам был отравлен. Сердце лекаря болезненно сжалось. – Давай попробуем провести обряд очище…

Не успел И Таочжи ничего предпринять, как перед ним мелькнула чья-то рука и схватила его за шею. Дыхание перехватило, спина уперлась в чью-то крепкую грудь, а в нос ударил запах влажной земли, прелых листьев и сладковатой, едкой горечи – яда.

Тэн Хосин резко обернулся, его настороженный взгляд скользнул по лекарю и метнулся к стоящему позади него человеку. Вскочив, он молниеносно схватился за меч, а Тяньлу, громко гавкнув, бросился на незнакомца, но тот тут же отпрыгнул на чжан назад, крепко удерживая И Таочжи.

– Какая встреча… – пропел его плавный, с хрипотцой, чуть шипящий голос над головой И Таочжи. – Тэн Хосин.

Зрачки воина сузились. Он с лязгом вытащил меч, и хватка на шее И Таочжи сразу усилилась. Чужая холодная рука оторвала юношу от земли и крепко сдавила его горло, заставив захрипеть и вцепиться руками в предплечье, облаченное в длинный шелковый рукав.

– Ну-ну, не надо резких движений, – в ласковом, обольстительном голосе врага угадывалась улыбка. – Ты же не хочешь, чтобы я сломал тонкую шею твоего друга?

Тэн Хосин замер и посмотрел в лицо покрасневшему И Таочжи, который, морщась и задыхаясь, пытался оторвать от шеи чужую руку. Однако меч воин не опустил и вновь перевел на врага полной ненависти взгляд.

– Это ведь ты отравил озеро? – прорычал Тэн Хосин сквозь стиснутые зубы. – Кто ты такой?

– Меня зовут Вэйше61, – протянул мужчина, не обращая внимания на брыкающегося И Таочжи. – Тот, кто ищет тебя, пожелал уничтожить эту деревню, потому что местные слишком рьяно почитают Владыку Востока. Он будет доволен, если я смогу выполнить это задание. Поэтому, вам же лучше мне не мешать. И еще больше он будет доволен, если я преподнесу ему легендарный меч. Отдай мне Лунъя, и тогда я отпущу его, – он указал на лекаря в своих руках.

Лицо Тэн Хосина перекосило от ярости, а Тяньлу, припавший к земле возле хозяина, утробно зарычал. В следующий миг острые ногти Вэйше вонзились в шею И Таочжи, и тот сдавленно всхлипнул от боли. Он едва мог дышать, легкие горели, кровь, отчаянно пульсирующая в горле, прилила к голове, сознание мутилось. Глядя на Тэн Хосина из-под полуприкрытых век, он увидел, как на его лице промелькнула растерянность – и тень испуга.

«Нет, – хотелось сказать И Таочжи. – Даже не думай. Жизнь лекаря, которого ты знаешь всего три дня, не стоит столь великого оружия».

И в тот же миг его ускользающее сознание внезапно охватила неудержимая ярость, отрезвившая его, будто пощечина. Он подумать не мог, что в нем – всегда спокойном и тихом – может подняться такая волна гнева, сметающая все на своем пути, прорывающаяся наружу упрямыми ростками. И Таочжи впервые в жизни осознал, насколько ему надоел император с его жестокостью и рыскающие по стране твари. Подлый, наглый шантаж Вэйше – ведь получи меч, он бы все равно тут же убил их обоих – был последний каплей.

– Черта… с два! – крикнул лекарь и завел руку за голову, сунув врагу под нос мешочек с полынью, которую незаметно снял с пояса.

От неожиданности или из-за того, что любая нечисть на дух не переносила полынь, Вэйше отпрянул и ослабил железную хватку на горле юноши. Резко ударив мужчину ногой, И Таочжи кое-как вырвался из его объятий. Стоило лекарю упасть и откатиться в сторону, как воспользовавшись тем, что враг отвлекся, Тэн Хосин занес над противником меч, а Тяньлу прыгнул вперед и вцепился ему в ногу.

Сидящий на земле И Таочжи держался рукой за саднящее горло и тяжело дышал, жадно втягивая в себя желанный воздух – густой и влажный, пропахший тиной и приближающейся грозой он казался ему невероятно свежим. Голова кружилась, но кровь отхлынула от лица и постепенно наполнялась кислородом. Опустив руку, юноша вскинул голову и обратил замутненный взор на сражающихся противников.

Теперь, когда И Таочжи ничего не угрожало, у Тэн Хосина были развязаны руки. С Лунъя в руке он напролом бросался на противника, вот только Вэйше быстро пришел в себя и, стоило юноше замахнуться мечом, тут же исчезал и появлялся в другом месте, будто выскакивая из-под земли. Столь же внезапно он возник, когда ранее напал из-за спины И Таочжи. Заложив руки за спину и тихо посмеиваясь, он дразнил взбешенного Тэн Хосина, телепортируясь и отскакивая в сторону.

Пошатнувшись, И Таочжи сумел встать на ноги и вытащил из-за пояса пачку талисманов. Юноша чувствовал досаду – его спутник был полон боевой энергии даже при недостатке ци, а он едва мог прийти в себя после того, как его чуть не задушили. Наблюдая за битвой, он наконец смог разглядеть незнакомца. Вэйше был облачен в цичжуан62, костюм уроженца северной провинции Ихань – аметистовый шелковый халат до пят, лиловый жилет с золотой вышивкой в виде чешуи и красную шапочку сягуань63. Черные, как смоль, волосы струились по спине, а из-под тонких бровей сверкали золотые глаза с вертикальными зрачками.

Щелкнув пальцами, Тэн Хосин отправил в Вэйше огненный шар, но изворотливый демон и здесь сумел пригнуться так, что направленное четко в цель пламя угодило в сухую траву, которая тут же вспыхнула как солома. Красно-оранжевое зарево стремительно распространилось по поляне. Вэйше насмешливо хмыкнул, а Тэн Хосин в досаде сжал зубы. И Таочжи, глядя на прожорливые алые языки, охнул и отступил подальше к берегу. Кажется, он понял, почему прошлый ночью Посланник Юга, контролирующий стихию огня, не стал применять ее против цзюйбичжиши – иначе от леса остался бы один пепел.

В отличии от других элементов У-син, пламя имело поистине поражающую мощь – для того, чтобы устроить потоп, требовалось огромное количество воды, в то время как для огня требовалась малая затрата ци и лишь одна искра, чтобы устроить огненный смерч. Но в то же время это были две стороны монеты – неудачное использование силы могло привести к проблемам и для союзников.

Вэйше надоело играть в догонялки, и он резко возник за спиной у Тэн Хосина. Вскинув руку, он ударил юношу ладонью по шее, так, что тот чуть не упал, но ринувшийся на помощь Тяньлу напрыгнул на противника, ударив его изогнутыми клыками в живот. Этой заминки хватило, чтобы Тэн Хосин обернулся и рассек клинком плечо Вэйше, который, отцепив от себя зверя, появился среди зарослей лопухов на берегу озера, в нескольких чжанах от И Таочжи.

В небесах прогремел гром, и голубая вспышка молнии осветила холодную улыбку демона, которая в кровавых отсветах пламени выглядела еще более зловещей.

– Что ж, игры на этом кончились, – прижимая руку в окровавленному плечу, прошипел он.

С этими словами Вэйше исчез – лишь на черной водной глади кругами разбежалась крупная рябь. Но не успел И Таочжи выдохнуть, как ощутил возросшую силу темной энергии. Лицо Тэн Хосина побледнело, он резко подскочил к лекарю и оттащил его подальше, куда огонь еще не успел добраться. В следующий миг вода озера вспыхнула изнутри алым светом, и вместе с очередной вспышкой молнии и громким плеском из воды вынырнула раздвоенная голова огромного змея. Две его длинные шеи, покрытые фиолетовой чешуей, извивались в воздухе. Распахнув пасти с острыми, как бритва, клыками, змей запрокинул головы и оглушительно зашипел, пустив в воздухе прозрачную рябь, а затем повернул морды к застывшим юношам и уставился на них двумя парами глаз, злобно сияющих золотым светом.

С тяжелых пепельных облаков на землю с шумом обрушился ливень, в несколько секунд погасивший огненную стену, успевшую перекинуться на деревья. Над склоном повисли крупные клубы белесого пара, серебристые черточки замелькали в воздухе. Ошарашенный И Таочжи вмиг промок до нитки, а Тэн Хосин выругался и бросил ему:

– Уходи отсюда.

Отвернувшись, он резко полоснул лезвием по еще не зажившей ладони и, не отнимая меча от раны, решительно бросился вперед. Одновременно с этим Вэйше, чье шипение смешивалось с шорохом дождя, пригнул шеи и приготовился к атаке.

Рубиновые сияние Лунъя яркой вспышкой осветило серый сумрак, и, подбежав к берегу, юноша прыжком оттолкнулся от земли. Воспарив в воздух, Тэн Хосин с боевым кличем схватился двумя ладонями на рукоять и занес клинок над своей головой.

То, что происходило дальше, И Таочжи с трудом бы смог описать словами. Пожалуй, именно в тот день он в полной мере осознал мощь Лунъя и возможности Тэн Хосина. Широко распахнув глаза, лекарь завороженно следил за тем, как фигура в коричневом плаще мелькает вокруг двух змеиных голов, чья чешуя во вспышках молний переливалась, будто выточенная из аметиста. Уклонившись от замаха юноши, правая голова резко щелкнула пастью, намериваясь схватить Тэн Хосина за ногу, но тот вовремя отлетел вбок. Приняв изначальный облик, Вэйше не утратил своей ошеломительный скорости, и его шеи хлыстами метались в воздухе, норовя сбить Тэн Хосина на землю. Юноша едва успевал уклоняться и лавировал меж оскаленными пастями змея, время от времени опускаясь на берег и вновь взмывая вверх. Маневрируя в полете, он не отнимал меч от кровоточащей ладони. Вскоре воин сумел уличить момент и нанес Вэйше первый удар. Клинок, прочертив ослепительную багровую полосу, вонзился в тело демона и разрубил плоть до самой кости. Во все стороны брызнула алая кровь и полетели сверкающие чешуйки.

Демон истошно взревел, извиваясь в агонии. Та голова, что не пострадала, уставилась на Тэн Хосина, который на миг опустился на землю, полным неудержимой ненависти взглядом. Юноша вновь поднялся в воздух, и внезапно вынырнувший из воды длинный хвост едва не сбил его обратно. Потеряв равновесие, он чуть не упал. Раненая левая голова чудовища, корчась в муках, значительно замедлилась, но правая стала нападать еще яростней.

Растерянный И Таочжи не мог отвести взор от сражения, к которому присоединился Тяньлу – пусть прока от пса было мало, он отвлекал демона, мельтеша у него перед глазами. И Таочжи был не из тех, кто бросает человека один на один с монстром, поэтому, лихорадочно раздумывая, как он может помочь, шагнул вперед, набрал в грудь побольше воздуха и принялся громко цитировать «Чжуан-цзы»64.

И Таочжи не видел, как Тэн Хосин вздрогнул, едва не потеряв концентрацию, но был уверен, что это поможет – испокон веков даосы изгоняли нечисть чтением священных текстов. Это требовало большой сосредоточенности, и так как он не принимал участие в битве, мог помочь спутнику ослабить чудовище.

Звонкий, протяжный и чистый голос юноши взвился над озером, прорываясь сквозь шелест дождя. Головы змея на миг замерли, и Тэн Хосин воспользовался этой заминкой, чтобы нанести монстру еще один удар. Рубиновый росчерк прошелся по левой шее, перерубив ее пополам. Голова Вэйше с громким плеском упала в воду.

Воин вновь опустился на берег, чтобы собраться с силами для нового прыжка, но внезапно оступился и пошатнулся. Оглушительно зашипев, бившийся в агонии змей молниеносно взмахнул хвостом, который отшвырнул юношу в сторону, и тот упал в озеро.

И Таочжи запнулся, в ужасе глядя на водную гладь. Несколько мучительно долгих мгновений она была неподвижна, а затем над поверхностью показалась голова Тэн Хосина в мокрой черной косынке. Кашляя и отплевываясь, он барахтался в мутной вонючей воде. Сердце И Таочжи в страхе заколотилось в груди, когда оставшаяся голова кровожадно нависла над юношей, заслоняя собой небо.

Но тут Тэн Хосин поднял на чудовище затуманенный взор и с силой сжал лезвие меча, который не выпустил, даже упав в озеро. Издалека лекарь видел, как алая кровь заструилась по лезвию, письмена на клинке вспыхнули, подобно далеким звездам на небе. Собрав последние силы, Тэн Хосин с криком выпрыгнул из воды.

Мелькнула вспышка, заставив И Таочжи затаить дыхание и зажмуриться, и когда он вновь открыл веки, увидел, как из лба змея торчит пульсирующий алым светом клинок. Зависший в воздухе Тэн Хосин с хрустом вытащил его, и голова демона, качнувшись, сделала круг в воздухе и повалилась на заросший лопухом берег.

Тэн Хосин медленно опустился на траву перед И Таочжи, и едва его ступни коснулись земли, как он тут же завалился вперед и рухнул лицом вниз.

– Тэн Хосин! – ахнул лекарь.

Подбежав к нему, он упал на колени и, приложив усилия, перевернул воина на спину. Тяньлу, приземлившись рядом, заскулил и суетливо забегал вокруг.

– Хосин! Ты как? – беспокойно восклицал И Таочжи, лихорадочно всматриваясь в лицо юноши. Покрытое каплями дождя, в сумраке оно выглядело землисто-серым. Под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, глаза впали – Тэн Хосин выглядел так же, как в их первую встречу.

Опустив взгляд, лекарь увидел, что в руке юноша по-прежнему сжимает меч. Кровь темными струями стекала из раны на его ладони по рукояти, гарде и лезвию. При виде того, как алая жидкость, коснувшись киноварного цвета металла, впитывается в него, как тушь – в бумагу, глаза И Таочжи изумленно расширились. Вместе с кровью и утекала жизненная энергия Тэн Хосина, поэтому лекарь, с трудом вытащив Лунъя из ослабевших пальцев воина, коснулся внутренней стороны запястья юноши и прислушался к его меридианам.

Тэн Хосин был истощен, его энергия была израсходована на три четверти. Кроме того, он потерял много крови, в большом количестве отдав ее клинку, а содержащийся в озере яд попал в его рану и быстро распространился по организму. И все ради того, чтобы уничтожить демона.

Вдруг сбоку послышался хриплый вздох, едва различимый в шелесте ливня. Вздрогнув, И Таочжи резко повернул голову и встретился взглядом с Вэйше – тот вновь принял человеческий облик. На его лбу алела огромная рана, кровь заливала лицо.

Сердце лекаря сжала ледяная рука ужаса. Разве демон не должен быть уже мертв?

– Ты… даос, верно? – обессилено прохрипел демон, глядя на него из-под полуопущенных век. – Не существует никакого… дао. У такого человека, как ты, только два пути – либо стать правителем, либо умереть.

Его слова прозвучали поразительно ровно и отчетливо, словно он не находился на смертном одре. Под ошеломленным взглядом И Таочжи глаза Вэйше закатились, а дыхание прервалось, застыв на губах. Прошла пара мгновений – и демон растворился в воздухе черным пеплом.

Юноша обескураженно опустил голову и уставился в пустоту перед собой. Капли дождя, падая с неба, стекали по его белому лицу и каплями росы оседали на ресницах.

Что это было? Очередное пророчество? Почему он должен стать правителем или умереть?

Его размышления прервал судорожный вздох. И Таочжи резко выпрямился и, выпустив запястье Тэн Хосина, навис над воином.

– Тэн Хосин? – позвал он, устремив взволнованный взор в его хмурое изможденное лицо. – Ты очнулся?

Тот, застонав, приоткрыл веки и скользнул по лекарю мутным, неосмысленным взглядом.

– Ин Кан…

Глава четвертая

Солодка

Тэн Хосин поднялся на горный хребет Шэншань, когда ему исполнилось десять лет.

Он помнил тот день так же отчетливо, как если бы он был вчера – в дверь их с матерью каменной хижины постучали, и на пороге показался высокий старец, облаченный в оранжевую кашаю65 монаха. Его белоснежная борода контрастировала со смуглой кожей, а большие голубые глаза, глядящий из-под тяжелых век, были удивительно ясными и проницательными. Они будто светились, разгоняя полумрак хижины, а за спиной незнакомца сиял огненный круг заходящего за горы солнца.

Мужчину окружала невероятно мощная, всепроникающая аура, и маленький Тэн Хосин решил, что на порог дома явился небожитель.

Пэн Бао, настоятель Монастыря Рукояти Меча, давно достиг уровня бессмертия в своем совершенствовании, но даже он за две сотни лет не сумел стать божеством.

Хун Лилян, готовившая ужин, застыла с широко распахнутыми глаза – лишь взглянув на незнакомца она поняла, кто он и зачем пришел. И испытала облегчение – ведь в монастыре сын наконец-то смог быть в безопасности.

Тэн Хосин знал правду об отце и выкованном им могущественном мече, а также то, что последним желанием Тэн Цзюсина было, чтобы еще нерожденный сын пошел по его стопам. Поэтому, когда мальчик узнал, что Пэн Бао – друг отца, который пришел забрать его на обучение, он с готовностью встал перед монахом и, глядя на него сверкающими медными глазами, спросил:

– Вы поможете мне стать таким же сильным как вы, чтобы я мог изгнать зло из этого мира и добиться справедливости?

На что монах загадочно улыбнулся и прикрыл веки.

– Огонь – самое мощное проявление энергии Ян, именно поэтому порождения Инь так боятся его. Готов ли ты освещать тьму и выжигать скверну, отравившую земли Учжоу, Посланник Юга?

Даже не видя метки на груди мальчика, монах по ци определил его сущность и заверил Хун Лилян, что тайна о происхождении юноши останется в стенах монастыря.

Пэн-лаоши разделил с ними трапезу, после чего Тэн Хосин попрощался с матерью, встал с настоятелем на меч и унесся в пылающее розовыми и оранжевыми красками небо. В течение трех дней мальчик зачарованно наблюдал за простирающейся внизу золотой пустыней Кайжэнь – местом, где он должен был быть наместником.

И он готов был приложить все силы, чтобы вернуть семье имя, а себе – данный от рождения статус Посланника Юга, благословенного богом Ян-ди.

На третий день меч Пэн-лаоши опустился рядом с вершиной огромного горного пика, окруженного кипарисовым лесом. Растерянный Тэн Хосин оглядывался вокруг, не понимая, где монастырь, когда настоятель коснулся его лба, произнес заклинание, которое окутало тело мальчика теплой ци, и, сделав шаг вперед, внезапно исчез. Ошарашенный Тэн Хосин побежал следом и внезапно ощутил странное сопротивление, будто он пытался прорваться сквозь толщу воды. Чувство длилось пару мгновений, и затем перед ним предстала необыкновенная картина.

Вверх тянулась широкая каменная лестница, разделенная большими площадками, обрамленными резными перилами, а на ее вершине располагался великолепный храм. Его стены, выкрашенные в цвет киновари, ярко выделялись на фоне многоярусной серо-зеленой черепичной крыши, на углах которой расправили крылья золотые фениксы и стремились ввысь драконы. Карнизы покрывала пышная резьба, поддерживаемые лакированными колоннами. По всей территории монастыря, окруженной высокой стеной, росли деревья гинкго, чьи листья сверкали золотом в ярком солнечном свете. А слева он храма над морем золотой листвы вздымалась раскидистая крона баньяна, чьи ветви касались крыши.

Преодолев лестницу и пройдя сквозь ворота, которых охраняли двое каменных львов, Тэн Хосин шагнул во внутреннюю территорию монастыря – и с этого момента начался его путь экзорциста.

Монахи и послушники встретили настоятеля и новичка в обеденном зале – обитом темными деревянными панелями помещении с алыми колоннами и широкими окнами с геометрической резьбой. За рядами низких столиков сидели обитатели Монастыря Рукояти Меча и уплетали лапшу, пшеничные лепешки и хурму. Яркие солнечные лучи, падающие из окон, отбрасывали на пол причудливые узоры решеток и подсвечивали их спины в одинаковых коричневых халатах. Стоило Пэн Бао войти, как все тут же встали из-за стола, склонили головы и стукнули правым кулаком по раскрытой левой ладони в знак приветствия.

Настоятель представил взволнованного мальчика как сына легендарного Тэн Цзюсина и нового Посланника Юга. Кто-то смотрел на Тэн Хосина с доброжелательной улыбкой, кто-то оставался равнодушен или, наоборот, оценивающе разглядывал его.

В тот день мальчик познакомился с теми, кто стал его учителями и братьями.

Цзинь Нянь был самым старшим после настоятеля. При взгляде на этого худощавого мужчину с морщинистым лицом, придирчивым взглядом и залысинами по бокам головы он сразу понял, что они не поладят. Обучая мальчика созданию талисманов и ритуалам экзорцизма, Цзинь-шифу всегда ругал его за кривой почерк и рассеянность.

Жэнь Ши, напротив, всегда был мягок и терпелив. Статный, с собранными в хвост темными волосами и бородкой, он готовил для всех лекарства после ночной охоты и рассказывал интересные истории из своей жизни ученикам. Жэнь-шифу был единственным, кто находил общий язык абсолютно со всеми и давал ученикам небольшие поблажки, когда они трудились вместе с ним в храмовом саду.

Сян Чэн был искусным мастером боевых искусств, но из-за несчастного случая с даолаогуями лишился руки, в которую попал ядовитый дротик. Высокий и стройный, с шрамом на щеке и глубоко посаженными черными глазами, он был самым молодым шифу, но требовал от учеников дисциплины даже больше, чем лаоши. Сян-шифу тренировал их до упадка сил и кругами гонял вокруг монастыря, а его резкие выкрики звенели в сознании Тэн Хосина спустя много часов после занятий.

Первый ученик Ху Цюань, молчаливый и грубоватый, стал для Тэн Хосина надежным старшим братом. Мускулистый и загорелый, с рыжеватой косой и густыми бровями, он обладал недюжинной физической силой и играючи расправлялся с любой нечистью. Он не раз защищал Тэн Хосина и регулярно помогал ему в совершенстве отточить удары.

Особое тепло Тэн Хосин испытывал ко второму ученику, Лю Шансиню. Он был тем, кто показал новичку территорию храма, помогал и поддерживал в трудные минуты. У Лю-шисюна было удивительно высокое восприятие ци, он всегда мог предсказать, где скрывается нечисть и каково состояние его соучеников. Спустя пять лет он покинул монастырь, вернувшись в родную провинцию Чэньху, но Тэн Хосин всегда помнил его мягкую и сострадательную, как у Будды, улыбку.

Выросшему среди диких скал Тэн Хосину, который все детство провел, свободно резвясь на природе, поначалу было тяжело адаптироваться к строгим условиям монастыря. Он ходил вечно сонный, усталый и разбитый. Шифу гоняли его с поручениями так, что он сбивался с ног, которые и так болели от пробежек по горным тропам, тело постоянно ныло и ломило от тяжелых физических тренировок, а дела по хозяйству казались ему утомительными. Тэн Хосин задыхался после многочасового бега и стонал сквозь зубы во время стоек на каменных столбах, не мог блокировать ни один удар во время фехтования, его движения были порывистыми и неуклюжими. Даже управление ци давалось ему с трудом – во время медитаций он не мог избавиться от посторонних мыслей, а сила в его теле, подобно выходящим из берегов рекам, вырывалась хаотичными вспышками и поджигала все вокруг. Мальчик трудился в поте лица, и несмотря на то, что порой на него накатывало отчаяние, огонь в его глазах разгорался все сильней.

Однако уже скоро Тэн Хосин начал делать успехи. К зиме он научился чувствовать и контролировать свое тело, меридианы с текущей внутри ци. Его выпады мечем стали четче и увереннее, энергия не бурлила внутри, а ровным потоком текла в заданном направлении. Даже характер мальчика из буйного и непокорного стал более сдержанным и серьезным. В тринадцать лет, когда Тэн Хосин впервые спустился с горы и вместе с Сян-шифу и уничтожил логово цзянши, он мог использовать различные виды талисманов и щелчком пальцев поджигать мертвецов. А к двадцати годам значительно превзошел по силе, выносливости и скорости Ху-шисюна, а его владение клинком не уступало учителям.

Монастырь Рукояти Меча стал для Тэн Хосина вторым домом. Он стал его жизнью, призванием, местом, где он был нужен, чувствовал себя значимым, полезным – и сильным. Юноша любил величественный храм на вершине горного пика, лотосовое озеро и огромный баньян, сидя у корней которого он в часы отдыха читал трактаты и играл на флейте. Любил пряный запах сандаловых благовоний, терпкий вкус пуэра66, танец огоньков свечей на расписанных пестрыми фресками стенах, звук молитвенных барабанов во дворе и шепот мантр под взглядом бронзовой статуи Будды. Любил привычную рутину: подъем на восходе солнца под звон колокола, утренние молитвы и медитации, кашу восьми сокровищ67 с финиками и орехами на завтрак, чтение сутр и священных текстов, совместные тренировки, ночную охоту на водящуюся в горах нечисть, отдых в скромной келье лишь с одним матрасом, столиком и алтарем. Любил уважаемых шифу, наставляющих его на верный путь и помогающих добиться совершенства, соучеников, с которыми они вместе истребляли нечисть, обсуждали техники и играли в го68 после ужина.

Но больше всего сердцу Тэн Хосина был дорог его первый друг, которого он обрел в стенах монастыря.

Когда они впервые увидели друг друга в обеденном зале, взгляд Тэн Хосина сразу привлек красивый мальчик на пару лет старше него, который сидел ближе всех к выходу. Он выделялся среди загорелых монахов как ледяная глыба среди языков пламени. Его кожа была бледной, словно выточенной из нефрита, и полупрозрачной – как у призрака. Он казался туманной дымкой, принявшей облик человека. Необычного иссиня-черного цвета волосы, по бокам головы заплетенные в тонкие косички, особо контрастировали с его белой кожей. Высокий и тонкий, застывший со сложенными у груди руками он напоминал статую бодхисаттвы и искоса смотрел на Тэн Хосина из-под полуопущенных век, а длинные ресницы отбрасывали ажурные тени на его озаренное слепящим солнцем неподвижное лицо. На нем застыло выражение подозрения и недовольства, а взгляд серебряных глаз был острым как лезвие.

Ин Кан единственный не поприветствовал Тэн Хосина и ни слова не проронил после обеда, когда монахи подходили к мальчику, чтобы сказать пожелания и наставления. В первые дни, подметая площадки перед храмом, выдергивая сорняки, протирая пыль и поджигая благовония, он часто наблюдал за тем, как шифу обучают белокожего мальчика отдельно от старших учеников, достигших уровня Золотого ядра – как он медитирует возле озера, накапливая ци, усердно набивает кулаки в одном из павильонов позади главного здания, читает сутры, сидя на перилах. Шисюн, живший в келье по соседству, постоянно попадался Тэн Хосину на глаза, но демонстративно игнорировал его. Лишь иногда, проходя мимо по коридору, Ин Кан бросал на новичка колючие, недружелюбные взгляды, а Тэн Хосин лишь непонимающе хмурился в ответ. Однажды он не удержался и раздраженно спросил: «Эй! Что-то не так? Чего ты на меня так смотришь?» На что шисюн лишь хмыкнул и ушел, взмахнув длинной косой.

Вскоре Лю Шансинь объяснил Тэн Хосину, что Ин Кан попал в монастырь всего на год раньше и что характер у него сложный. Среди соучеников у него была по-настоящему тяжелая судьба – ведь он с малых лет был рабом у демона, которого одолел Пэн-лаоши. Из-за своего прошлого он держался особняком, никого не подпуская к себе. Ин Кан ко всем относился с настороженностью, был холоден и сдержан, но почтительно обращался к учителям, особенно к лаоши, и прикладывал все силы в обучении – трудился день и ночь, упорно развивая ци и отрабатывая махи мечом.

Спустя несколько месяцев шифу стали тренировать их вместе – пусть сначала Ин Кан держался с Тэн Хосином высокомерно, совместные упражнения и задания и вынужденная работа в паре постепенно сблизила их. Тэн Хосин, испытывающий ненависть к нечисти, в глубине души жалел Ин Кана. Рожденный с выдающейся физической силой, крепкий телосложением юноша старался быть аккуратным во время спаррингов, чтобы не навредить худощавому сопернику, а когда кто-то приносил из внешнего мира тропические фрукты, которые в изобилии росли в соседней провинции Цяньсан – отдавал свою часть Ин Кану, ведь тот, будучи северянином, обожал спелые манго, личи, кумкваты и сердце дракона. Маленькими жестами доброты Тэн Хосин заставил вытроенную между ними ледяную стену покрыться трещинами, и спустя год они стали лучшими друзьями.

До недавного времени.

Ин Кан был тем, кого Тэн Хосин видел во снах последние два месяца. Его облик преследовал юношу каждую ночь, и пребывая в беспамятстве из-за истощения ци и змеиного яда, он вновь и вновь переживал связанные с другом воспоминания.

Как они сражались на мечах, стоя посреди выложенный серыми каменными плитами площадки с деревянными манекенами, мишенями для стрельбы и стойками для оружия по бокам. На светло-голубом небе сиял ослепительный, раскаленный шар солнца, чьи лучи терялись в огромной, ветвистой кроне баньяна, с которого свисали длинные густые лозы, подобные локонам на голове якши. В жарком воздухе, дрожащем от дуновения свежего ветерка, громко раздавался металлический лязг, разносимый по округе. Клинки, ярко бликуя на солнце, серебряными росчерками порхали в руках двух высоких и стройных юношей в коричневых монашеских одеяниях. В отличии от резких, рубящих замахов Тэн Хосина, движения Ин Кана были плавными и текучими, но в то же время быстрыми, как горный ручей. Исполненный грации и изящества, он не дрался, а танцевал, кружась вокруг соперника. Тонкие косички Ин Кана раскачивались перед его лицом, по щеке стекала капелька пота, бледные губы были плотно сжаты. Его взгляд, сосредоточенный и злобный, когда они только познакомились, позже стал веселым и насмешливым.

Как уставшие, ночью забирались на крышу храма и смотрели на небо. В горах оно было необычайно ясным и близким, протяни руку – и коснешься звезд. На сапфировом атласном полотне искусной рукой Ткачихи69 были вышиты мерцающие алмазные бусины. Луну, подобную огромной драконьей жемчужине, окружали сизые облачка, словно кто-то на Небесах воскурил благовония во время ночной молитвы. Вокруг, словно вырезанные из бумаги декорации для театра теней, темнели угольно-черные склоны гор. Стрекотали насекомые, а вместе с ними – тихонько напевал Ин Кан. Его спокойный, мягкий голос лентой уносился вдаль, и пусть слова протяжной пастушьей песни были бойками, Тэн Хосин помнил, какими печальными были глаза Ин Кана, влажно блестящие на белом, озаренном холодным серебристым светом лице.

Как вдвоем пили чай на кухне монастыря. Ин Кан готовил сутэй цай70, чей плотный молочно-пряный вкус пришелся по душе Тэн Хосину – он отдаленно напоминал юноше масалу, которую часто заваривала его мать. Сидя с другом за деревянным столом и наблюдая за горящим в очаге пламенем, разгоняющим полумрак, он чувствовал, будто вернулся домой. Пламя согревало его мышцы, ноющие после ежедневных изнуряющих тренировок, чай – желудок, а душевые разговоры с другом – душу. Когда они сидели так вдвоем, казалось, что во всем монастыре больше никого нет. Ин Кан, опершись локтем о столешницу и опустив голову, медленно делал глотки из глиняной пиалы, Тэн Хосин жевал приготовленный им аруул71, и оба размышляли о будущем, когда достигнут бессмертия, и вспоминали прошлое – Тэн Хосин делился историями во время жизни с матерью, которая зарабатывала изготовлением украшений, а Ин Кан тосковал по тому времени, когда его отец еще не влез в долги.

Как летом купались в горном ручье. Во влажном воздухе, окутывающем мягкой свежестью, пахло мокрым камнем и хвоей. Косые лучи солнца пучками золотистого света лились на каменистый склон, покрытый лесной подстилкой, журчащая вода, бегущая по невысоким скалистым уступам, сверкала серебряными бликами. Она была столь прозрачной, как хрусталь, что на дне отчетливо были видны гладкие черные камни, которые облизывали курчавые шапки белой пены. Тэн Хосин брызгал в Ин Кана водой, а тот, закрываясь от него руками, смеялся – и улыбка на его холодном лице напоминала распустившийся белоснежный цветок лотоса. Несмотря на то, что оба соблюдали идеальную дисциплину и не нарушали обеты, их объединяла глубинная, скрытая жажда свободы. Покидая монастырь без сопровождения шифу, они могли позволить себе по-настоящему отдохнуть и побыть обычными подростками, которым не нужно было избавлять империю от заполонившей ее нечисти.