Уроки любви к родине

ПРЕДИСЛОВИЕ

Опыт солдата осени тысяча девятьсот девяносто второго года. Для тех, кто не был. Для тех, кто помнит.

Всё началось с телефонного разговора обычного, бытового о делах семейных. Говорили с двоюродным братом Женей. Разговор зашёл о будущем наших сыновей и, конечно, о предстоящей им службе в армии.

И тут с той лёгкой, непоколебимой уверенностью, с какой иногда произносят самые абсурдные вещи, Женя заявил: «Ну, твой-то уж точно будет служить по-человечески. Ты ж ему всё устроишь. Деньги сейчас всё решают. Место хорошее найдёшь, чтоб не помучился. Ты же знаешь, как это делается сам-то через это прошёл проплатил и отсиделся в тепле».

Он говорил это не со зла. Он был абсолютно уверен в своей правоте. В его картине мира так и было: у меня всё в порядке значит, и служба моя когда-то была «правильной» то есть купленной. И теперь по умолчанию я готовлю для своего сына такую же «безболезненную» схему. Он даже не сомневался для него это была аксиома.

Я попытался что-то возразить: «Да нет, Жень ты не понимаешь там всё было не так…» Но он лишь снисходительно хмыкнул: «Да ладно тебе, не скромничай. Кто ж теперь без денег служит?»

В этот момент я понял что мы говорим на разных языках. Что между нами пропасть. Его уверенность была столь искренней, что любое опровержение выглядело бы ложной скромностью. Я замолчал. Сказал «ладно, будь здоров» и положил трубку.

Но тишина после того разговора была оглушительной. Внутри всё кричало. Его слова «проплатил и отсиделся» висели в воздухе как приговор. Не мне лично, а памяти. Памяти о том парне, который осенью девяносто второго шёл на призывной пункт. О голоде, холоде, страхе и унижениях. Об осколке под ребром. О годах, вычеркнутых из жизни и оплаченных не деньгами, а кусками собственной юности, достоинства и веры.

Женя был неправ. Он был в плену циничного мифа. Но его заблуждение стало тем самым спусковым крючком. Я понял, что если не найду способа рассказать, то эта удобная ложь о том, что всё можно купить, а трудности удел неудачников победит. Она победит правду о том, через что прошли миллионы. Она победит память.

Я сел писать не для того, чтобы что-то доказать Жене. Его уверенность, возможно, уже не сломать. Я сел писать для тех, кто не знает. Для своего сына, чтобы он никогда не думал, что его отец «отсиживался». Для тех, кто служил честно и тяжело, чья служба не была товаром. И для самого себя, чтобы наконец связать воедино того испуганного новобранца и человека, в которого он превратился.

Эти воспоминания расплата за то телефонное молчание. Это мой долгий, подробный и честный ответ на то самое: «Ты же знаешь, как это делается».

Знаю, Женя. Но не так, как ты думаешь. Совсем не так.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРОВОДЫ. Осень тысяча девятьсот девяносто второго года

Глава первая. Повестка

К лету тысяча девятьсот девяносто второго года мне было восемнадцать с половиной. Моим первым взрослым опытом стала работа на заводе «Севкавэлектроприбор» в Нальчике. Устроился шлифовщиком. Цех гудел воздух был пропитан запахом машинного масла и металлической пыли, которая забивалась под ногти и оседала на ресницах. Я учился чувствовать металл. Работа была тяжёлой, монотонной, но честной. Знал за что получаю каждый рубль. Казалось, жизнь потихоньку налаживается, появляется своя колея.

Отработал я там всего два месяца. Только начал привыкать к станку, к бригаде, к ощущению, что я уже не просто парень, а рабочий человек. И вот в конце лета, придя домой усталый и пропахший цехом, я нашёл в почтовом ящике повестку из военкомата.

Простой белый листок казённая печать и несколько строк, которые в одно мгновение перечеркнули все мои недавние планы. Никаких объяснений, никаких «почему», только дата и время, когда нужно явиться. Так закончилась моя короткая жизнь шлифовщика.

Тот день, когда нужно было ехать, был туманным осенним днём, это был октябрь тысяча девятьсот девяносто второго года. Воздух вонял сыростью и гниющими листьями. Я прибыл в военкомат с вещмешком, где собралось около пятидесяти таких же, готовых к отъезду. Все суетились, галдели. Запах пота, табака и дешёвого одеколона висел плотной пеленой.

Стоя среди толпы, я вдруг увидел друга семьи моих родителей дядю Вову Башкирова. Из-за решётчатой двери он сказал мне: «Привет, как дела?» и, улыбаясь, добавил: «Вы попали в морскую пехоту». Мне это тогда ни о чём не говорило. Голос его был хриплым, а на пальцах жёлтые пятна от никотина.

Нужно понимать: призыв в армию в тот момент означал для меня нечто вроде неотвратимого стихийного бедствия, от которого никуда не денешься. Чувство было как перед операцией без наркоза. Туман за окном, чужие лица вокруг, безразличный голос дяди Вовы всё это складывалось в одну тяжёлую, непроглядную массу неизвестности.

Мой отец, провожая меня, дал один совет: «Не бери туда хороших вещей». Но я по молодости и глупости артачился как это так выглядеть как бомж? На самом деле он был прав я узнал это очень скоро. Но тогда, в ту октябрьскую сырость, мне ещё казалось, что я могу что-то контролировать. Хотя на самом деле контроль был потерян в тот самый миг, когда моя рука вынула из ящика тот белый листок.

Мы прошатались там ещё около получаса, после чего объявили погрузку в два автобуса. Автобус на удивление был забит какими-то картонными коробками. Из некоторых рваных коробок было видно, что там находится тушёнка, сгущёнка. То есть это были выделенные для нас новобранцев пайки, которыми мы должны были кормиться в дороге.

Двери автобуса захлопнулись. Мотор взревел. Я в последний раз посмотрел в запотевшее стекло на удаляющийся двор военкомата, на родной город, который теперь растворялся в сером тумане.

Путь начался.

Глава вторая. Дорога

Автобус трясся по разбитой дороге. Коробки с тушёнкой подпрыгивали на ухабах. Мы молчали, глядя в окна, за которыми плыл тот же бесконечный, сырой туман. Это была дорога в никуда и каждый понимал это по-своему.

К вечеру мы приехали в Минводы. Место находилось где-то возле аэропорта большая ровная травянистая площадка, на которой стояли две армейские палатки. Октябрь никаких печек. Нас высадили и указали, где ночевать.

Внутри палатки земля была холодной и влажной. Все замёрзли как собаки. И, понимая это, начали греться тем, что у кого было спиртным. От кожи и дыхания шёл пар. Какое-то всеобщее уныние постепенно переросло в пьяное воодушевление друг друга поздравляли с началом некой новой, неизвестной жизни.

Именно там, среди этой толпы, я впервые заметил их. Двое матросов в бескозырках. Они держались особняком, были немногословны и казались даже напуганными. Цель их была непонятна. Только позже до меня дошло: они были дополнительными «глазами и ушами» для офицера-«покупателя», который должен был везти нас дальше. Их работа была шнырять среди нас неокрепших и вешать словесную лапшу на уши.

Они подходили к парням, шептались, предлагали «выгодно» обменять доллары или навязывали услуги «протекции» за оплату. Говорили могут поспособствовать удачному распределению. Но выглядели при этом жалко замызганные с пустыми глазами.

На них скоро начали коситься. В их адрес полетели первые хриплые фразы: «Ты ушастый деньги на зубы копишь?» Дабы их разговорить, их хорошенько напоили той же водкой, что грела всех. Они обмякли, но болтать о деле не стали. В итоге над ними просто посмеялись. Они обблевали в палатке всё, что могли, спальники, вещмешки и потом куда-то исчезли. Вонь стояла невыносимая.

Утром с тяжёлой головой и кислым ртом мы ждали погрузки в поезд. И тут появился Он сам «покупатель». Офицер из города Севастополя. Лицо у него было гладкое, сытое с хорошо выбритыми щеками. Он собрал нас и рассказал, как чудесно в армии, как офицеры заботятся о матросах, чтобы они не голодали, как там всё прекрасно и унывать вообще не стоит.

Его слова повисли в холодном воздухе гротескной ложью. Потому что мы уже знали правду о «заботе». Нас кормили в дороге? Да. Но те самые коробки с тушёнкой и сгущёнкой, что были в автобусе, так и не доехали до нас. На первой же остановке ещё до Минвод всю эту провизию выгрузили и куда-то увезли в квартиру какому-то военному, как шептались по углам. Наш продуктовый обоз попросту разворовали. Уже тогда, в первую ночь, в желудке сосало не только от нервов, но и от голода. Это был первый урок: здесь твоё не твоё. Здесь заберут даже то, что дали.

Под стук колёс и похмельный гул нас погрузили в отдельный вагон. Естественно ни проводники, ни милиция сюда не заглядывали. Внутри пахло потом, перегаром и старым деревом. Пьянка продолжилась с новой силой. Кто-то откинулся на стенку, кто-то забрался на верхнюю полку. Ночью, конечно, никакого сна не было.

В разгар этого гвалта ко мне подсел какой-то парень балкарец. По глазам было видно, что он в диком напряжении. Он пытался со мной выпить, говорил по-русски с сильным акцентом, пытался дружиться. «Мы земляки, хрипел он, должны быть вместе, держаться. Если у тебя проблема я за тебя заступлюсь. Если у меня ты за меня». Потом он так же внезапно исчез, растворившись в пьяной темноте вагона. Его слова тогда показались мне важными, клятвой. Я ещё не знал, что в этой новой жизни слова ничего не стоят, а землячества разбиваются о простую жажду выжить.

Я вспомнил, как отец, провожая меня, рассказывал про свою дорогу в армию. Как кто-то неудачно захлебнулся в собственной блевотине, валяясь в таком же вагоне. Его совет был прост и мрачен: «Держись подальше от этой пьяни». Утром, когда я пошёл в тамбур-туалет, я понял, насколько он был прав. Пол был липким и вонючим.

Поезд нёс нас на юг к морю к Севастополю. Я смотрел в чёрное окно, где мелькали редкие огни, и думал о тех матросах-менялах, о сытом лице «покупателя», о пропавших пайках. Становилось ясно: та неизвестность, в которую мы ехали, была чётко устроена кем-то. И устроена так, чтобы мы были слабее, голоднее и податливее. Первый экзамен на выживание уже шёл. Мы его даже не заметили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЛИКБЕЗ. Экипаж Севастополя

Глава третья. Экипаж. Приёмник

Утро застало нас уже в Крыму. Поезд шёл по просторным степям мелькали названия: Джанкой, Алушта, Симферополь. В Симферополе мы пересели на другой состав, который и привёз нас в Севастополь.

Там нас ждали военные УРАЛы. Мы погрузились в кузова, и вскоре грузовики, лязгая тормозами, въехали на территорию того самого «экипажа» – приёмника-распределителя.

Первое, чем я был шокирован, случилось сразу едва мы слезли с машин. Нас согнали в неорганизованную кучу, и к нам подбежал какой-то матросик. Не старослужащий, такой же несчастный, но уже сломленный. Лицо неопрятное, засаленная спецовка, глаза мутные, подбитые. Он метался между нами и молил, тыча дрожащими пальцами: «Ребята, ради бога, пожалуйста, дайте чуть-чуть анаши… ну, пожалуйста, дайте чуть-чуть анаши…» Кто-то протянул ему что-то, завёрнутое в бумажку. Он схватил свёрток и исчез, как призрак, растворившись между серыми стенами казарм. Это было моё первое знакомство с местными жителями. Не с людьми, с тенями.

Нас начали водить. Строили по фамилиям, делили на группы. Потом пришло время обыска. Это были не проверки, а нечто иное. Чужие, холодные и липкие руки лезли во все карманы, под пояс, ощупывали швы одежды, залезали под подкладку. В глазах тех, кто это делал, не было ни злобы, ни интереса, только усталая, механическая обязанность. Мы были для них не людьми, а грузом, который нужно проверить на предмет лишнего.

После обыска бритьё. Нас поставили в очередь перед несколькими табуретками. Брили матросы в такой же засаленной форме, с грязными руками будто они только что в угольной яме копались. Под ногтями чёрная грязь.

И вот ко мне подходит один из них, включает машинку. И не глядя на меня, сиплым, привычным голосом говорит: «Кто хочет нормально побриться десять рублей. Или как есть». Я не понял сразу. «Как есть»? Он посмотрел на меня пустыми глазами и провёл машинкой по виску, оставив широкую, рваную проплешину. Тупая машинка рвала волосы, а не срезала. Больно и унизительно. Рядом кто-то из парней, кабардинец, не выдержал и рявкнул: «Эй, ты, говно, прекрати! Что ты делаешь?» Офицер, стоявший в сторонке, посмотрел на эту сцену, всё понял, и демонстративно отвернулся, сделав вид, что проверяет документы. Это был второй урок страшнее первого: начальство всё видит. И всё разрешает.

Пока мы стояли, обритые налысо, с головами, покрытыми царапинами и синяками от тупых лезвий, я слушал разговоры старослужащих. От них я впервые услышал словосочетание, которое потом будет преследовать меня два года: «третий Китай». Один из них, показывая почерневшие зубы, усмехался, глядя на нас: «Попадёшь в Третий Китай, там тебя научат, как из сортира хлебать». Оказалось, в советские годы третий батальон их бригады состоял в основном из узбеков и других выходцев из Средней Азии. Служба с ними для славян была каторгой случались дикие издевательства, вплоть до того, что заставляли есть из «душек» фаянсовых унитазов. Отсюда и прозвище «китайцы», а батальон «третий Китай». К тысяча девятьсот девяносто второму году узбеков там почти не осталось, но название и слава прижились намертво. Оно висело в воздухе, как проклятие, как обещание самого страшного варианта судьбы.

Позже, когда нас загнали в большую комнату с голыми нарами, ко мне подошёл интеллигентный парень по фамилии Тхаитлов. Я знал его отца он преподавал в техникуме. Парень был белый как полотно, руки дрожали. «Меня должны были в шифровальщики, шептал он отчаянно, глядя в пол. – Отец договорился деньги перевели… В нальчикском военкомате сказали – всё чисто. А здесь…» Он махнул рукой в сторону офицерской канцелярии. «Здесь или не дошло, или уже не те люди. Всё пропало». В его глазах была не просто обида, там была настоящая паника человека, который заплатил за страховой полис, а ему подсунули пустую бумажку. Он купил себе лёгкую службу, а купил лишь иллюзию. И когда иллюзия лопнула, за неё некому было предъявить счёт. Тхаитлов был живым доказательством того, как работает система: она пожирает даже тех, кто пытается её обойти.

Именно тогда, в этой комнате, я вспомнил про деньги. Перед отъездом мать зашила мне их не в вещмешок, а в специально пришитый скрытый карман в моих домашних трусах. «Там не найдут» шепнула она тогда. И пока вокруг меня галдели и делились, я под прикрытием общего хаоса сунул пальцы за резинку, вытащил смятые, тёплые от тела купюры и быстро, рывком переложил их во внутренний, застёгивающийся карман своей новой, казённой камуфляжной куртки. Секундное дело. Казалось, я их спас. Перевёл из одного государства в другое, более надёжное. Эти деньги были последней ниткой, связывающей с миром, где решения имели смысл, а слова «там не найдут» ещё не были насмешкой. Иллюзия этой безопасности продержалась недолго.

Ночью нас подняли, построили в холодном коридоре. Вышел мужчина лет тридцати в тельняшке и моряцких брюках, с пустым, как у дохлой рыбы, взглядом. «Ну что, ребята, давайте деньги, заговорил он без предисловий. – Вы всё равно с ними расстанетесь. Вас в город никто не выпустит, они вам только обузой. Собираем на общие нужды». Он пытался запугивать, оперировать какими-то понятиями, которые нам были неизвестны. Но мы, оглушённые, уже почти не боялись. Кто-то из задних рядов хрипло бросил: «Ты мне тут свою неизвестность не втирай! Ты свою кашу схавал, а я свою ещё нет». Тот лишь пожал плечами, поняв, что с этой партией грубый наскок не пройдёт. Он подошёл ко мне, тыкнул пальцем в грудь: «А ты, высокий… спортом занимался?» Я покачал головой. «Ну вот. А рост есть. Попадёшь в морскую пехоту. И там тебе… он сделал многозначительную паузу, …там тебе будет очень интересно». Он ушёл, не получив почти ничего. Но его визит выполнил другую роль. Он расставил все точки над i. Здесь не было никаких «общих нужд». Здесь был открытый, циничный грабёж на самом пороге. И сопротивление ему было не геройством, а лишь отсрочкой. Потому что система была гибкой. Сегодня она требовала деньги. Завтра она могла потребовать что угодно ещё.

Я лёг на жёсткий матрас, пропахший чужим потом, и смотрел в темноту. В голове стучали слова: анаша… десять рублей… третий Китай… шифровальщики… морская пехота… А под моей рукой, через ткань куртки, я чувствовал лёгкий, почти неосязаемый бугорок во внутреннем кармане. Последний кусочек дома. Последняя валюта старой жизни. Это был не сон. Это был пазл новой реальности, который только что высыпали мне перед ногами. И теперь мне предстояло его собирать. Не зная картинки.

Глава четвёртая. Выбор, которого нет

На следующий день началась вторая часть нашей обработки. Если вчера нас ломали морально и грабили, то сегодня с нами работали как со скотом, которого готовят к отправке.

Сначала была барокамера. Нас загнали в металлическую капсулу, похожую на цистерну, и стали закачивать воздух. Давление нарастало давило на уши, на глаза, сжимало грудную клетку. Вместе с нами внутри сидел офицер. Он специально бил молотком по корпусу один удар: добавить давление, два удара: сбрасывать. После этого нас сразу осматривали, заглядывали в уши, спрашивали о самочувствии, делали пометки в карточках. Проверка на пригодность к службе на подлодках. Весь процесс был безмолвным, быстрым и безразличным. Ты – образец. Прошёл проверку – годишься. Нет – будешь годен для чего-то другого. Никаких эмоций.

Потом нас повели фотографировать. Это тоже был конвейер. Занимались этим сами матросы, видно было, что служба у них – не бей лежачего. Нас по одному подзывали к стене, набрасывали на плечи засаленную, вонючую тельняшку, на голову – такую же грязную бескозырку, которая, казалось, побывала на тысячах таких же, как мы. «Смотри сюда. Не двигайся». Вспышка. Всё. Фотографию потом, как объяснили, отправляли родителям как «первую весточку с места службы». Я представил, как мама с отцом будут разглядывать этот чёрно-белый снимок, на котором будет видно лишь бритую голову и пустой, испуганный взгляд чужого парня. Они даже не сразу меня узнают, напишут потом. В этом был особый, изощрённый цинизм: из места, где с тебя уже содрали кожу, ты посылаешь домой открытку.

После фотографии был допрос. Вернее, его видимость. Сидел офицер за столом, задавал формальные вопросы: кто родители, где учился, каким спортом занимался. А рядом юлили те самые невзрачные матросики-шестёрки и шептали нам на ухо, пока офицер делал вид, что не замечает: «Слушай, браток, я тебе сейчас в карточку что надо напишу… Если хочешь не в пехоту, есть чем поделиться? Хоть продукты, хоть деньжата…» Они выбивали себе пайку, свою мзду с общего беспредела. У меня с земляком в вещмешках было только сало. Мы так и сказали. У матросика загорелись глаза: «Кто ж сало не ест? Давайте!» Мы отдали. Он что-то торжественно накарябал в наших бумагах. Позже мы поняли, ничего он не решал. Он был просто мелким паразитом на теле большой системы, который имитировал бурную деятельность, чтобы выпросить еду.

И вот настал финальный акт. Распределение. Нас построили в длинный коридор. С одной стороны стояли мы, обритые, в грязной своей гражданке. С другой – за столами сидели те самые «покупатели» – офицеры из частей, куда нас должны были отправить. Это был настоящий невольничий рынок. Офицеры смотрели на наши личные дела, перекидывались фразами, кивали. Иногда подзывали кого-то, ощупывали мышцы, заглядывали в рот, как лошадям.

Я стоял и ждал. В голове крутились обрывки услышанного: «морская пехота», «третий Китай». Страх был уже не острым, а тупым и тяжелым, как свинец в животе.

Ко мне подошёл офицер в камуфляже. На рукаве у него был шеврон – чёрный силуэт парусника на фоне якоря. Морская пехота. Лицо у него было не злое, даже устало-доброжелательное. Сияющее, как у того первого «покупателя» в Минводах. «Ну что, парень, сказал он, оглядывая меня с ног до головы. – Высокий. Рост есть. Давай к нам запишу? В морпехи. Справишься?» Какого-то особого выбора у меня не было. Неизвестность была везде, и в пехоте, и в любом другом месте. Но этот офицер хоть разговаривал со мной, а не тыкал пальцем. В его тоне была странная, обманчивая почти-человечность. Я спросил, зачем-то пытаясь ухватиться за иллюзию диалога: «А я по своим данным смогу?» Он хлопнул меня по плечу, и от этого жеста стало ещё страшнее. «Конечно, сначала будет тяжело. Все через это проходят. Но потом, ничего, привыкнешь. Нормально всё будет». Он говорил о тяжести так же легко и буднично, как врач о предстоящем удалении зуба. «Давай» – сказал я. Не потому что хотел, а потому что нужно было сказать хоть что-то. Просто чтобы этот разговор закончился. Офицер кивнул, поставил какую-то печать в моём деле и отложил его в отдельную стопку. Всё. Приговор был вынесен за тридцать секунд. Поворот судьбы, который определит следующие два года жизни, выглядел как обычная бюрократическая процедура.

Я отошёл в сторону. Руки странно похолодели, хотя в помещении было душно. Я посмотрел на свою стопку, ту, что теперь принадлежала морской пехоте. А потом на другие – артиллеристы, связисты, водители. Какая разница? Все мы были просто живым грузом, который сегодня сортировали, а завтра повезут на утилизацию.

Выбора не было. Никогда и не было. Была лишь иллюзия, что ты можешь как-то повлиять на этот конвейер. Её окончательно отняли сегодня. Сначала – в барокамере, потом – у фотографа, и наконец – здесь, под одобрительные похлопывания по плечу.

Меня определили во вторую роту третьего батальона. В «третий Китай». Слово, которое вчера было просто страшной сказкой, сегодня стало моим официальным адресом.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ЧИСТИЛИЩЕ. Казачья бухта

Глава пятая. Путь в часть

После того, как в моём деле поставили печать, всё пошло быстро, как по накатанной. Нас, будущих морпехов, отделили от остальных. Выдали казённый вещмешок с каким-то бельём и полотенцами и, о чудо, свежий, пахнущий краской камуфляж. Это была «парадная» форма, как нам объяснили. Для увольнений и смотров. Нам ещё не сказали, что через пару дней с ней придётся расстаться, получив вместо неё рваньё. Пока что этот камуфляж казался намёком на какую-то нормальность, знаком того, что мы теперь часть чего-то организованного.

Нас построили во дворе экипажа возле тентованного УРАЛа. Офицер, помню, с усами как у Будённого, вышел перед строем. Он посмотрел на нас тем оценивающим, скучающим взглядом, каким смотрят на новый скот, пригнанный на скотный двор.

«Итак, ребята, сказал он без эмоций. – Вы попали в морскую пехоту. Всё остальное – сифилис. Гордитесь этим».

Он сделал паузу, давая этим бессмысленным словам повиснуть в воздухе.

«А теперь – погрузиться в машину!»

Это оказалось не просто залезть в кузов. Это был ритуал. Нужно было начать топать ногами на месте, а потом с разбегу запрыгивать внутрь. Первым оказался я. Я побежал, нога соскользнула со скользкой ступеньки. Последовала резкая команда: «Отставить! На исходную!» Со второго раза, с отчаянным разбегом, я влетел в кузов, ударившись коленом о железный борт. Боль пронзила, но я даже не вскрикнул, только втянул воздух. Следом за мной, толкаясь, забежали остальные.

Двери кузова захлопнулись. Мы поехали. Внутри пахло бензином, мазутом и пылью. Мы сидели на лавках, молча качаясь в такт ухабам. Я машинально провёл ладонью по груди, нащупав сквозь ткань тот самый внутренний карман. Там лежали деньги, переправленные утром из домашних трусов. Последняя ниточка, связывающая с прежним миром. Я подумал, что надо будет их спрятать надёжнее. Надо будет...

Мы ехали недолго. УРАЛы свернули с асфальта, заскрежетали по щебню и остановились. Двери открылись. Перед нами было большое, мрачное здание казармы где-то на берегу бухты. Воздух пах морем – солёным, влажным и холодным. Это была Казачья бухта.

Нас выстроили перед входом. Но вести внутрь не спешили. Подошёл сержант, рябой, с плоскими, ничего не выражающими глазами. «С вещами на выход! Быстро!» Мы выстроились с вещмешками. Подошли двое старослужащих и без лишних слов начали обыск. Более грубый и деловитый, чем в экипаже. Их не интересовали письма или фотографии. Их интересовало всё, что могло иметь ценность. Руки рылись в карманах, вытаскивали содержимое, бросали под ноги.

Я замер, чувствуя, как под курткой лежит тот самый внутренний карман. Солдат, обыскивавший меня, потянулся к грудному карману куртки, потом шаркнул рукой по бокам. Его пальцы скользнули по шву, под которым были деньги. Он на секунду задержал на мне взгляд, пустой, как у рыбы. Потом отпустил и двинулся дальше. Пронесло, мелькнула глупая мысль. Это была последняя мысль того наивного парня, который ещё верил в удачу.

Нас наконец загнали внутрь. И тут выяснилось, что во всей огромной казарме нет света. Какая-то авария, обрыв. Везде царила абсолютная, густая тьма, нарушаемая только клятвами и криками. Воздух был спёртым, пахло немытым телом, сыростью и плесенью.

«Расходитесь по койкам! Кто где нашёл!» – прокричал кто-то из тьмы. Начался хаос. Я попытался двигаться в темноте, спотыкаясь о чьи-то вещмешки, натыкаясь на спины. Слышалось матерное бурчание, возня. Руками нащупал железный каркас двухэтажной койки, пустой матрас. Кажется, здесь свободно. Я сбросил вещмешок, снял куртку, аккуратно повесил её на спинку кровати, ощутив под пальцами тот самый шов. Лёг в полной амуниции, накрывшись шинелью. Глаза постепенно привыкали к мраку, выхватывая смутные силуэты и блики от каких-то далёких фонарей за окном.