Будь моей

Глава 1

Иногда единственное, что остаётся

от любви — это боль

Но и её достаточно, чтобы жить

дальше

Энди Самнер

***

Утро впилось в Огасте колючим, пронизывающим холодом. Воздух густел от мороза, заставляя редких прохожих кутаться в пальто и торопливо смотреть под ноги, игнорируя происходящее вокруг. Для меня же это было идеальное время: никто не станет задавать лишних вопросов, никто не станет смотреть на мое маленькое дело.

Я припарковался у очередного кирпичного дома неподалёку от Капитолпарка и обошел свою машину. Багажник открылся с глухим щелчком, приняв в свое чрево утреннюю сырость. Оттуда я извлек большой черный мешок для строительного мусора – вместительный, непромокаемый, ничем не примечательный. Натянув бейсболку пониже, чтобы тень скрыла лицо, толкнул входную дверь и переступил порог, закинув на плечо пакет.

Моя цель – квартира 13В на втором этаже, жилище Кейти Риверс. Дверь поддалась без звука и лишней нервотрепки: ключи я взял из ее сумочки. Внутри пахло застоявшимся кофе и ландышем. Так приторно, но приятно напоминающий мне ту самую женщину... Войдя, я аккуратно поставил пакет на пол, развязал узлы и извлёк тело молодой девушки. Едва теплое, уже не очень гибкое тело Кейт заняло свое место на потрепанном вельветовом диване. Я придал ей естественную позу, будто она сидела в углу, уставившись в мерцающий черный экран телевизора и немного задремала, едва прикрыв глаза.

Три часа. Ровно три часа до возвращения ее матери с ночной смены из «Мемориала». Я уже слышал, как захлебнется ее дыхание на пороге, как смолкнет на полуслове, как из горла вырвется не крик, а немой, животный стон. Ожидание этой дрожи в воздухе заставляло кровь кипеть в висках и озарить лицо настоящей улыбкой наслаждения.

Я тщательно поправил прядь пепельных волос, уложив ее за ее безупречное ухо. Расстегнул одну пуговицу на клетчатой рубашке, потом застегнул – так лучше, ведь мне нужна совершенная картина. Тихая, прекрасная и насквозь моя. Теперь навсегда моя.

Моя первая жертва в этом городе. Но в кармане уже лежала записная книжка с аккуратным крестиком напротив следующего имени. Я чувствую, как растёт мое нетерпение. Игра только начинается.

***

— Энди! Энди, погоди! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулась, и улыбка сама собой потянула уголки губ вверх. Джеймс Такер. Мой напарник, мой друг и, кажется, единственный человек в Огасте, способный вынести мое упрямство. Один поток, одна академия, первый патруль с кислым и самым дешевым кофе и дерзкими подозреваемыми, не считающих нас даже самыми плохими детективами. А теперь — оба детектива второго класса. В нашем участке это звание не просто бумажка: штат маленький, дел немного, а криминальная палитра Огасты сводится к скучным грабежам, бытовым разборкам и изнасилованиям после полуночи в районе пивных баров. Но мы с Джеймсом довели раскрываемость до абсурдных ста процентов. Ни одного висяка. Ни одного холодного дела.

Пока.

— Такер, если ты сейчас не прикусишь язык, я лично оформлю тебя в техперсонал, — сказала я, обнимая друга. — Всю неделю ты слоняешься по коридору, как призрак.

— А ты без меня от скуки на стене рисуешь несуществующие протоколы, — парировал Джеймс, и в его глазах мелькнула знакомая игривая искорка. — Нас с тобой, Энди, из одной глины вылепили. Мы просто повернуты на делах и неприятностях, поэтому всегда их ищем. А пока ищем — хоть друг друга подразним.

Он был прав. Его интуиция и мое упрямство, его общительность и моя дотошность. И это работало — работало слишком хорошо, чтобы не чувствовать подспудной тревоги. Закон больших чисел никто не отменял. И в тихом городе рано или поздно должно было случиться громкое, настоящее зло.

— Пойдешь со мной в бар? Выпьем пива и повеселимся? — спросил Джеймс и подмигнул.

— В бар? — я приподняла бровь, сдерживая улыбку. — Такер, твое представление о веселье заканчивается тем, что ты либо распеваешь гимн штата Мен под джаз-банд, либо затеваешь драку из-за футбольной статистики. А я сегодня не в настроении ни спасать тебя от басиста, ни самой спасаться от твоих пьяных поцелуев.

— Это была принципиальная дискуссия, Энди. А мои поцелуи? Хм, не знаю, как ты от них устояла, ведь я такой обаятельный и привлекательный в этой форме.

— Конечно. Однако на меня твое обаяние не работает, Такер. Профессиональная броня.

Я поправила ремень на бедре, ощущая привычную тяжесть кобуры.

— У меня вечер с Молли. Первый за... — голос на миг дернулся, но я взяла себя в ежовые рукавицы. — За долгое время. После того как родители... она согласилась посмотреть кино. Так что пиво откладывается на неопределенное время. Но если вдруг случится чтото действительно стоящее — твоя невыносимая скука не в счёт — знаешь, где меня найти.

Пять лет. Ровно пять лет, как мир рассыпался на осколки. Мне было двадцать один, и я только-только получила диплом полицейской академии, когда на нашу семью обрушилась тьма. Родителей убили во время обычного, казалось бы, ограбления лавки на окраине. И в тот же миг я, едва оперившаяся, унаследовала не только квартиру и коробку старых фотографий – я получила на свои хрупкие плечи пятнадцатилетнюю Молли. Груз ответственности, горя и тишины, который не снять, даже когда формальные рамки дела закрыты. Джеймс раскрыл то дело и посадил преступников – это было его первым громким успехом, стремительным взлетом карьеры. Но он лучше всех знал, что родителей мне это не вернет. Он закрыл дело в картотеке, но для нас с ним оно осталось вечным, незаживающим делом, ради которого мы стараемся дать справедливость всем и вся.

— Передавай ей привет! — Джеймс бросил это легко, но в его глазах я прочла то самое, давнее понимание. — Кстати, в прокате неподалёку у меня теперь вечная скидка. Недавно помог хозяину... отвадить назойливых гостей, — он сделал паузу, выбирая нейтральные слова для чего-то, что, я знала, пахло неоправданным насилием и громкими угрозами. Прежде чем я успела отказаться, он уже уверенно взял меня под локоть и повёл в сторону, к выходу со стоянки. — Пойдём, выберем вам что-нибудь. Комедию какую-нибудь дурацкую. Или ужастик, чтобы ей было за кого держаться.

Его слова лились легко и буднично, как будто он обсуждал список покупок, а не пытался на ощупь, вслепую, найти выключатель в комнате, где уже пять лет не горел свет. Таким был Джеймс. Он никогда не лез с разговорами о боли – он просто молча вставал рядом, чтобы зловонным запашком не дуло прямо на меня.

Я хотела сказать ему, что сегодня мне нужно побыть одной. Что тишина – это единственный язык, на котором я ещё могу разговаривать с собой. Но вместо этого я позволила ему вести меня под локоть, чувствуя сквозь ткань куртки тепло его пальцев. Потому что под всеми слоями усталости, злости и брони жило одно тихое, упрямое знание: он прав. Иногда проще не сопротивляться и стоит плыть по течению.

Молли нужна была не я – замороженная словно залежавшаяся рыба, пахнущая потом участка и чужим горем. Она только вернулась в колею, нашла друзей и какого-то парня, про которого мне еще не рассказывает. Но я-то знаю, что она еще боится. Боится спать одна и без ночника, так как ей снятся кошмары. Боится, что я не вернусь с очередного дела, поэтому пишет мне сто раз на дню. Боится, что все ее близкие люди могут внезапно умереть.

И если честно, если совсем честно – она была нужна и мне. Хоть на пару часов притвориться, что мир не сошёл с ума. Что родители просто в очень длительной командировке. Что запах маминых волос всё ещё живёт в подушке на том диване, где мы сидели несколько недель и рыдали, осознавая, что теперь нам можно положиться лишь друг на друга.

Я взяла в руки потёртый пластиковый бокс с кассетой. Обложка выцвела, на углах – потёртости от множества чужих пальцев. "Блондинка в законе". Когда-то это был наш с мамой любимый фильм для пятничного вечера, когда она возвращалась с работы раньше обычного. Я помнила, как мы с ней смеялись над наивными сценами, а она гладила мои светлые волосы и говорила: "Смотри и запоминай, Энди. Умная блондинка всегда обведёт мужчину вокруг пальца. Это закон природы".

— Мама обожала эту розовую глупость, — тихо сказала я, проводя пальцем по глянцевой плёнке обложки.

— Она была права, — Джеймс взял кассету из моих рук и понёс к кассе. — Это гениально. И вам с Молли нужно именно это.

Он был прав. И когда он протянул мне пакет с кассетой, наши пальцы ненадолго встретились. В его глазах не было привычной насмешливой искорки – только та самая, тяжёлая и тёплая, как шерстяное одеяло, серьёзность. И в этом простом жесте – в выборе этого конкретного фильма – было больше понимания, чем в часах разговоров с психологом.

— Спасибо, — сказала я тише, чем планировала.

— Не за что, — он коротко кивнул в сторону выхода. — Пошли, а не то Роджерс Крегг вздёрнет нас на крюк за очередное опоздание с обеда.

Мы вошли в здание, и гул полицейского участка тут же накрыл нас волной: стук клавиш, приглушённые разговоры, звон чашек и необычайно притягательный аромат булочек. Всё как обычно. Слишком обычно.

— Ты в порядке? — он замедлил шаг, бросив на меня короткий взгляд.

— Да, — я поспешно кивнула, пряча руки в карманы. — Просто задумалась.

Он не стал настаивать. Знает: если я не готова говорить, давить бесполезно. Вместо этого кивнул в сторону кофейного автомата:

— Держишь курс на латте? Я с тобой.

Я усмехнулась. Кофе – наш ежедневный, если не ежечасный ритуал. Наш способ притвориться, что всё под контролем. Пока машина гудела, взбивая свежую молочную пену, я краем глаза заметила отражение в металлическом боку автомата. Мы стояли рядом – два человека, которые знают друг о друге слишком много и одновременно почти ничего. Его профиль был напряжён: линия челюсти, шрам у виска, взгляд, устремлённый кудато сквозь стекло. Последняя капля кофе капнула в стакан. Я взяла его, чувствуя, как тепло просачивается сквозь картон.

— Пошли, — сказала я, не глядя на него. — Роджерс не любит ждать.

Мы с Джеймсом обменялись быстрыми взглядами, когда из-за двери кабинета начальника донесся приглушенный, но яростный поток ругани. Не просто раздражение – в голосе Роджера Крегга сквозила та ледяная ярость, которая появлялась только тогда, когда городская тишь взрывалась чем-то по-настоящему чудовищным.

— Входите! — прогремело из-за двери в ответ на наш стук, больше похожий на приказ.

Кабинет был наполнен густым сизым дымом сигары и напряжением, которое можно было резать ножом. Крегг, краснолицый, стоял у окна, спиной к нам, но его плечи были неестественно напряжены.

— А вот и наша сладкая парочка, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос был низким, хриплым от сдерживаемой злости. — Знаете, я каждое утро молюсь, чтобы ваш талант к разгадыванию головоломок хоть немного уравновешивался умением заполнять отчеты по графику. Но нет. Зато, когда в городе воняет настоящей кровью, а не подзатыльниками пьяных хулиганов, я почему-то первым делом смотрю на вас двоих, словно вы –последняя надежда сыска.

— Сэр? — осторожно спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Злой Крегг — это всегда плохой знак.

Он наконец развернулся. Его взгляд, тяжелый и уставший, перешел с меня на Джеймса и обратно.

— Что случилось? — прорезал тишину Такер, его обычная насмешливость испарилась без следа.

— Случилось то, ради чего вас, собственно, и держат на зарплате, — отрезал Крегг, швыряя в нашу сторону тонкую папку. Она шлепнулась на край его стола. — Убийство 18-летней Кейти Риверс. Дом у Капитол-парка. Дело с самого начала воняет так, что проветривать будем год. И оно, — он ткнул толстым пальцем сначала в меня, потом в Джеймса, — ваше. Штат детективов, как вы знаете, сейчас состоит из вас, меня и вон того чахлого кактуса на подоконнике. Так что вперед, сияющие звезды детективной работы. И если хоть одна деталь уйдет от вас... я лично переведу ваши задницы на бумажную работу до пенсии. Вопросы есть?

Никаких вопросов не было. Было только тихое щемящее чувство в груди, знакомое с первой минуты в этом кабинете пять лет назад. Капитол-парк. Слишком близко к дому. Слишком тихо для обычного преступления.

— Никаких, сэр, — четко сказала я, забирая папку. Ее вес оказался неожиданно тяжелым.

— Тогда что вы тут стоите? — прошипел Крегг — Идите и сделайте так, чтобы мне не пришлось оправдываться перед мэром за то, что мои сотрудники не способны поднять свои ленивые задницы и разобраться с делом.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Джеймс выдохнул, проводя рукой по лицу.

— Ну что, партнер, — сказал он без тени улыбки. — Похоже, наша статистика идет на проверку прочностью. И пахнет это дерьмом, а не пончиками.

У кирпичного фасада, ощетинившегося в морозном воздухе, уже кипела жизнь – неестественная, служебная. Синие мигалки отбрасывали на стены судорожные тени, а клубы пара изо ртов полицейских и жильцов смешивались в тревожное облако. Я скользнула взглядом по собравшейся толпе – испуганные лица, растерянные жесты. Показания. Их надо будет изучить потом, выловить в потоке слов ту самую, неуловимую нить, которую всегда оставляет преступник. Но сначала – эпицентр.

Лестница на второй этаж показалась бесконечно длинной. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым, мерным стуком – отсчетом до чего-то, во что я еще не была готова войти. Дверь квартиры 13В была приоткрыта, затянута черно-желтой лентой. А перед ней, подобно суровому стражу, возвышался Энтони Уэм.

Он стоял в дверном проеме, загородив его собой, в белоснежном комбинезоне, похожем на хирургический халат. В руках – кисть и пульверизатор с нингидрином. Его движения были медленными, почти церемониальными, каждая деталь фиксировалась безжалостным глазом камеры на штативе. Казалось, сама смерть застыла в ожидании, пока этот педантичный жрец науки не завершит свой обряд.

— Энди, Джеймс, — кивнул он, не отрываясь от работы. Голос у него был низкий, монотонный, как гул холодильника. — Не спешите. Здесь очень чисто. Слишком чисто. Я собрал два отпечатка у дверной ручки. Свежих. И ни одного – дальше прихожей. Как будто его здесь и не было. Только результат.

Он отступил на полшага, дав нам узкую щель для взгляда. И этого было достаточно. Внутри пахло не кровью. Пахло тишиной и весенней свежестью, не свойственной зиме. Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах отразилось то же самое, что сжало и мою грудь ледяной рукой: это было не просто убийство. Это было послание. И мы только что получили приглашение его прочитать.

— Энтони, — голос мой прозвучал мягче, чем я чувствовала, попытка осторожно вернуть его из мира пыли и отпечатков в наш, полный ледяного ужаса. — Нам нужно внутрь. Хотя бы одним глазочком взглянуть. Для первичного профиля.

Он медленно обернулся, и за стёклами защитных очков его глаза были не просто сосредоточенными – они были отстранёнными, будто видели не комнату, а сложную, болезненную схему, начертанную прямо в воздухе. Он расстегнул одну из застёжек на комбинезоне, жест, полный нехарактерного для него нервного напряжения.

— Милая моя Энди, — произнёс он, с привычной нежностью ко мне. — У меня пока нет протоколов. Нет химических проб. Но я готов спорить на свою годовую зарплату и свидание с тобой в самом дорогом ресторане Огасты. Её убили не здесь.

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в промёрзлом воздухе коридора.

— Здесь её только оформили. Со вкусом. Со знанием дела. Как дорогую куклу в витрине. И тот, кто это сделал он не торопился. Он наслаждался тишиной. — Энтони снял очки, и его уставший, пронзительный взгляд перешёл с меня на Джеймса и обратно. — Девочка будто спит. Это выглядит страшно.

Я задержалась на пороге, дав Уэму закончить его священнодействие с дверной ручкой. Когда он наконец кивнул, я перешагнула через ленту, и мир сузился до размеров этой неестественно тихой прихожей.

Воздух внутри был холодным, застоявшимся, но без привычного металлического запаха крови. Вместо него – приторная сладость ландышевого лосьона и пыли, взбаламученной чужими сапогами. Комната была безупречной. Слишком безупречной. Подушки на диване лежали симметрично, журналы на столике аккуратной стопкой, ни пылинки на лакированной поверхности ТВ-тумбы. Это не было похоже на жизнь. Это действительно было похоже на музейную реконструкцию жизни.

И в центре этой стерильной композиции – она.

Кейти Риверс сидела, опираясь спиной на подлокотник дивана. Она была одета в простые темные джинсы и клетчатую рубашку, застегнутую до самой верхней пуговицы. Ее светлые волосы были аккуратно откинуты за плечо, одна нога слегка согнута, будто она в любой момент собиралась встать и налить себе кофе. Голова была повернута к огромному черному экрану телевизора. Ни крови, ни следов борьбы, ни беспорядка. Только абсолютная, леденящая неподвижность. Это было не убийство. Это была постановка. И от этого мне было в тысячу раз страшнее.

Мой взгляд скользнул дальше, в арочный проем на крошечную кухню. Там, за столом из светлого дерева, сидела женщина. Сидела не двигаясь, обхватив ладонями белую фарфоровую кружку, в которой давно остыл чай. Ее спина была прямой, почти деревянной, а взгляд уставлен в одну точку на столешнице. Мать. Ее тишина была громче любого крика, гуще смога от мигалок под окном. Она была единственной живой, дышащей частью этого спектакля, и ее присутствие делало всю сцену невыносимо реальной.

— Мэм? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала, почти шёпотом, нарушающим только механическое жужжание холодильника. — Меня зовут детектив Энди. Я хочу выразить соболезнования. Вы мама Кейт?

Женщина медленно подняла голову. Её глаза были не красными от слёз – они были пустыми, словно выжженными изнутри. Она смотрела на меня, но, казалось, не видела, её взгляд скользил сквозь меня, возвращаясь к тому, что осталось в гостиной.

— Она... не просыпается.

Голос женщины звучал так, будто слова выскребали из неё против воли — сухие, шершавые, лишённые слёз. Она смотрела на кружку в своих руках, но не видела её. Пальцы сжимали фарфор слишком сильно, костяшки побелели, будто она пыталась удержаться за единственную твёрдую вещь в мире, который только что превратился в зыбучий песок.

— Я звала её... — губы шевельнулись, почти беззвучно. — Звала, а она не просыпается. И сидит... сидит так странно.

Она подняла глаза, и я увидела в них непонимание — острое, детское, разрывающее. Не той женщины, что нашла мёртвую дочь, а той, что пришла будить её утром и наткнулась на что-то неправильное, чему нет названия.

— Кейт так никогда не сидит, — выдохнула она, и в голосе проступила первая живая нота – растерянность. Материнская, привычная, та, с которой замечают каждую мелочь. — Она вечно ноги под себя подожмёт, или развалится на диване, или головой в учебник уткнётся, пока шея не затечет. А тут... сидит ровно. Как чужая.

Голос дрогнул, сломался на полуслове, но слёзы не пришли. Шок сковал всё – лицо, плечи, даже воздух вокруг неё стал плотным, недвижимым.

— Я потрогала её руку... — она говорила тише, будто сама себе, будто пробовала слова на вкус и не могла проглотить их горечь. — Разбудить хотела. А она... холодная. И волосы...

Она замолчала, и в тишине было слышно, как гудит старый холодильник на кухне, как где-то внизу переговариваются полицейские. Женщина медленно, очень медленно поднесла свободную руку к лицу и провела пальцами по воздуху, будто приглаживая что-то невидимое.

— Лежат слишком ровно. Кейт ненавидела, когда они лезут в лицо, вечно откидывает их, за уши закладывает. Но она же никогда... никогда не приглаживает их вот так. Как кукла. Как будто кто-то уложил. Как будто...

Она не договорила. Не смогла.

Я опустилась на стул напротив неё – медленно, чтобы не спугнуть, не разрушить этот хрупкий шоковый кокон, в котором она ещё держалась. Пластмассовое сиденье было холодным, и этот холод пробирался сквозь джинсы, напоминая, что я здесь, в реальности, а не провалилась вместе с ней в ту черноту.

— Я понимаю, — сказала я тихо, и слова эти обожгли горло, потому что мы обе знали: это неправда. Никто не поймёт, если не пережил. А я пережила другое – похожее настолько, что от этого сходства хотелось выть. — То, что вы говорите... это очень важно. Это детали, которые нам не придумать. Которые помогут нам найти того, кто это сделал.

Я подалась чуть вперёд, ловя её взгляд, пытаясь пробиться сквозь пелену.

— Скажите... когда вы уходили на смену, всё было как обычно? Кейт была дома? Она что-то говорила? Может, делала что-то не так, как всегда?

Я ждала. В тишине кухни тикали часы – настенные, с кошачьим хвостом-маятником. Мать Кейт смотрела в кружку, и я видела, как она собирает себя по кусочкам, чтобы ответить. Потому что отвечать – это единственное, что она сейчас может сделать для дочери. И она будет говорить, даже если этот разговор окончательно разорвет ее сердце.

— Готовилась к экзамену. За столом в гостиной. В её наушниках играла эта... эта ужасная музыка. — Впервые в её голосе прорвалась слабая, живая нота — знакомое материнское раздражение, мгновенно растворённое в пустоте. — Я сказала ей... сказала «не засиживайся» и «прикрой окно, а то заболеешь». Она... махнула мне рукой. Так, не глядя.

Она замолчала, и в тишине кухни этот жест – этот последний, небрежный, живой жест дочери – повис, между нами, ранящий своей обыденностью.

— А когда вы вернулись... дверь была заперта? — спросил с порога Джеймс. Он не вошёл, оставаясь в тени, давая мне вести диалог, но его присутствие было ощутимой поддержкой.

— Да, я вернулась в 8 утра Ключом открыла дверь — её голос оборвался, потерявшись в гулкой пустоте комнаты.

— Спасибо за такую ценную информацию, мэм. Я свяжусь с вами, когда станет что-то известно. Вам есть у кого переночевать?

Пауза затянулась, стала физически плотной.

— Нет. Мы с дочкой одни. Мама умерла, оставила квартиру А теперь я совсем одна.

Фраза ударила меня в солнечное сплетение, отозвавшись глухим эхом в моей собственной, давно зарубцевавшейся ране. На мгновение я увидела не её, а себя в ту первую, оглушительно тихую ночь в пустой квартире, с плачущей Молли на руках.

Я подавила спазм в горле, заставив себя оставаться в настоящем. Моя рука сама потянулась через стол, но я остановила её в сантиметре от её пальцев, сведённых судорогой на холодном фарфоре. Прикосновение могло разрушить этот хрупкий шоковый барьер, и тогда её накроет волна, с которой мы уже не справимся.

— Вам не нужно быть одной сегодня, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Мы найдем, куда вам пойти. Я лично прослежу за этим. — Я встретилась взглядом с Джеймсом в дверях. Он почти незаметно кивнул: понял. Организует социальную службу или соседку.

Я осторожно поднялась, чтобы не спугнуть её оцепенение. Моя тень легла на стол, и её глаза, казалось, на секунду сфокусировались на этом движении.

— Я оставлю вам свою карточку, — сказала я, кладя визитку на стол рядом с кружкой. — На обратной стороне мой личный номер. Позвоните в любое время, если вспомните что-то ещё. Даже если вам просто покажется, что это мелочь. Или... если просто станет невыносимо тихо.

Она не ответила. Её взгляд снова ушел внутрь, в тот мир, где её дочь только что махнула ей рукой, не отрываясь от учебников. Я тихо вышла на кухню, к Джеймсу. Он уже говорил по рации тихим, быстрым тоном, вызывая психолога и распоряжаясь о временном размещении.

— Всё чисто, — прошептал он — Слишком чисто. Ни следов, ни признаков проникновения. Как будто она сама впустила его. Или...

— Или он знал, где она живет, — закончила его мысль я, — Он явно знал жертву, так что надо проверить камеры и посмотреть, никто не преследовал ли девушку в последнее время? Также надо опросить ее друзей и знакомых, вдруг, они видели кого-то странного в ее окружении.

Слова Энтони Уэма вернулись ко мне: «Её убили не здесь. Здесь её только оформили».

— К тому же, он знал график матери, — так же тихо сказала я. — У него было время. Он не спешил. Он... обустраивался. Это не акт насилия, Джеймс. Это ритуал.

Джексон кивнул, его взгляд стал острым, сосредоточенным. Он уже доставал блокнот.

— Камеры вокруг парка в первую очередь. Потом – маршрут от университета до дома. Проверим всех, с кем она контактировала в последние недели. Соцсети, переписки. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону гостиной, где неподвижная фигура Кейт все еще «смотрела» в черный экран. — Ритуал... Это меняет всё. Такой не остановится на одной. Это послание, серийный почерк, или... одержимость. А может и все комбо разом.

Он был прав. Холодный камень в моей груди становился тяжелее. Я снова посмотрела на мать, застывшую за кухонным столом. Ее одиночество было зеркалом, в которое я боялась смотреть слишком долго.

— Он выбрал ее не случайно, — прошептала я, больше для себя. — Молодая женщина, живет с матерью... Что же его привлекло? Нужно дождаться отчетов криминалистов и судмедэксперта.

В этот момент Энтони Уэм появился в дверях, снимая перчатки. Его лицо было бледным.

— Энди, Джеймс. Взгляните на это, — он протянул планшет. На экране был увеличенный снимок шеи Кейт, сделанный в особом спектре. Под линией ворота рубашки, почти невидимая невооруженным глазом, проступала тонкая, идеально ровная полоса – слабый след от давления. — Лигатура. Но не обычная. След слишком ровный и узкий. Специальный ремешок, или... что-то вроде гитарной струны. Смерть наступила от асфиксии, но без характерных кровоизлияний в глазах. Это было сделано... профессионально. И аккуратно.

Он переключил изображение. Следующий снимок показывал аккуратную складку на рубашке у запястья.

— И вот это. Микроскопические частицы. Похоже на грунтовку для дерева или строительную пыль. Не отсюда. Я почти уверен, он принес их с собой. На одежде, на подошвах.

— Отлично, Энтони. Сверим эти частицы с базами. Джеймс, — я повернулась к напарнику, — подними все записи с камер в радиусе пяти кварталов. Каждую парковку, каждый вход, каждый уголок перед домом. Мне нужна каждая тень, которая двигалась вчера после заката.

— Уже на связи с дорожным патрулем и коммунальными службами, — кивнул Джеймс, его пальцы уже летели над экраном планшета.

Я натянула латексные перчатки с тихим щелчком. Звук отсекал все лишнее, переводя в рабочее состояние. На столе, рядом с аккуратно сложенными учебниками Кейт, стоял её ноутбук.

— А я, — сказала я тихо, больше себе, беря в руки холодный корпус устройства, — я поговорю с её призраком. Узнаю, кого она впускала в свою жизнь, когда двери были закрыты.

Я включила ноутбук. Экран загорелся, запросив пароль. Я ввела комбинацию цифр, составивший ее дату рождения. Рабочий стол открылся передо мной: фото Кейт с подругами на фоне университетского кампуса, несколько папок с лекциями, иконки мессенджеров.

Это был самый интимный момент расследования – вторжение в цифровую душу. Социальные сети, переписки, история поиска, сохраненные фото. Здесь человек часто бывает откровеннее, чем в реальной жизни. Здесь остаются следы не только действий, но и желаний, страхов, связей.

— И что говорит нам призрак? — спросил Джеймс, не отрываясь от своего экрана, но его внимание было приковано ко мне.

— Пока молчит похлеще самого тела, — пробормотала я, открывая историю браузера. — Сначала факты. Маршруты, расписание, привычки. Потом – эмоции. Кому она писала в последний вечер. Кого добавляла в друзья. На какие темы подписывалась... Кто мог наблюдать за ней из этого тихого, цифрового угла.

Мои пальцы скользили по тачпаду. Лекции по политологии. Рецепт веганского брауни. Поиск: «стоит ли менять специализацию на втором курсе». Переписка с мамой («Не забудь купить молоко»). С подругой о невыполнимости последнего проекта. Всё обыденно, невинно, по-студенчески разрозненно.

Но чутье мне подсказывало, что нужно искать дальше, ведь где-то здесь есть зацепка. Я хотела понять не просто как жила жертва. Я хотела понять, как её видел он. Какую картинку она завершала в его больной голове. Потому что именно так мы найдём следующую – до того, как он снова начнёт свой тихий, методичный ритуал.

В мониторе отражалось мое бледное, искаженное напряжение лицо. Я пролистала папку за папкой: входящие – счета, рассылки университета, письма от матери. Спам – реклама, фейковые конкурсы. Даже корзина была пуста. Раздражение начало подтачивать железную собранность. Что я упускаю?

Инстинктивно, почти машинально, я взяла телефон и открыла свою собственную рабочую почту. Проверяла входящие на всякий случай, по привычке. И замерла.

Среди служебных рассылок и отчетов горело одно непрочитанное письмо. Отправитель – неопознанный адрес, набор случайных букв и цифр. Тема – пустая. Время отправки – ровно 20 минут назад, в это время мы только вошли в квартиру. Ледяная волна прошла по спине. Я медленно, будто в замедленной съемке, щелкнула.

Текст письма состоял из одной строки. Без приветствия, без подписи. Только сухая, отточенная фраза, которая впилась в сознание лезвием:

«Найди меня, детектив Энди.»

Воздух в комнате стал густым и давящем так, что я схватилась за грудь. Тиканье часов на кухне превратилось в гулкий бой барабанов. Это была не просто дерзость. Это был вызов, брошенный прямо мне в лицо. Он знал мое имя. Он следил не только за Кейти. Он следил за мной. Или... он выбрал свою жертву, зная, что расследовать буду именно я.

— Джеймс, — голос сорвался у меня в хриплый шепот. Я не отрывала взгляда от строки, будто она могла измениться или испариться, стоит мне моргнуть. — Ко мне. Сейчас.

Он мгновенно оказался рядом, наклонился к экрану. Я видела, как его лицо застывает, как исчезает всякая тень привычной иронии, сменяясь холодной, сфокусированной яростью.

— Чертовщина, — выдохнул он. — Он играет с тобой.

— Он играет с нами, — поправила я, уже нажимая комбинацию кнопок для снимка экрана и запуская утилиту для обратного поиска и анализа метаданных. — Энтони! — крикнула я криминалисту. — Мне нужен полный анализ этого устройства на предмет шпионского ПО, кейлоггеров, всего. Он мог следить за ней через этот ноутбук. И, возможно, знал, что мы его возьмем.

Мои пальцы летали по экрану, создавая запросы, блокируя отправителя, хотя я почти была уверена, что адрес – одноразовый. Это было послание, спланированное, как и само убийство. Ритуал включал в себя и этот цифровой след, оставленный специально для меня.

Я откинулась на спинку стула, встречаясь взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же понимание.

— Он не остановится, — тихо сказала я. — Это только начало. И теперь это мое дело. В самом личном смысле этого слова.

В воздухе повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным жужжанием ноутбука. Слова на экране пульсировали в сознании, превращаясь из текста в прямую угрозу. Найди меня.

— Джеймс, — мой голос прозвучал непривычно плоско, как будто кто-то выдавил из меня воздух. — Он не просто убил её. Он... буквально нанял меня на эту работу.

Напарник медленно выпрямился, его взгляд стал остекленевшим, острым. Вся его легкомысленная энергия ушла в ноль, сменившись холодной сталью.

— Он знал, что ты будешь ведущим детективом, значит, он знает, как работает полиция. Ему зачем-то нужна именно ты, а не кто-то другой — он произнес это без эмоций, констатируя факт. Самый страшный факт.

Я закрыла глаза на секунду, отгоняя внезапно нахлынувший образ: Молли дома одна, свет в окне нашей квартиры, и чья-то тень, наблюдающая из темноты. Он знает мое имя. Что еще он знает?

— Энтони! — я обернулась к криминалисту, и на этот раз в моем голосе прозвучал металл. — Приоритет номер один – этот ноутбук и мое письмо. Мне нужны IP, метаданные, следы любого удаленного доступа. Он наблюдал за ней. Возможно, долго. И теперь... теперь он наблюдает за мной. Через это.

Уэм, не задавая лишних вопросов, уже кивал, сжимая ноутбук с бережностью, которую обычно уделяют бомбе.

— Буду работать в лаборатории. Ни одна цифровая пылинка не уйдет. Однако полный отчет будет готов лишь завтра вечером, извини.

Когда он вышел, я снова посмотрела на Джеймса. В моей груди бушевала метель из страха и ярости, но лицо, я чувствовала, было каменным.

— Он прав в одном, — сказала я тихо, глядя на пустой экран, где только что горели эти роковые слова. — «Найди меня». Это именно то, что я собираюсь сделать. Но не по его правилам.

Я встала, отодвинув стул. Профессиональная машина внутри меня уже щелкала шестеренками, выстраивая новые связи, отбрасывая старые предположения.

— Меняем фокус, — сказала я Такеру. — Проверим не только её окружение. Проверим и моё. Все дела, где я была ведущим детективом за последние... нет, за все пять лет. Всех, кто мог затаить обиду. Всех, кого мы посадили. И особенно... особенно тех, кто вышел. Он педантичен, мстителен и считает это искусством. Такие не рождаются в вакууме. У него есть причина смотреть именно на меня.

Я подошла к окну, глядя на мигающие синие огни внизу. Холодный, чужой мир внезапно сомкнулся вокруг, став полем боя. Джеймс молча смотрел на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни попытки урезонить. Была лишь усталая, тяжёлая ясность.

— Энди, — он произнёс моё имя мягко, но твёрдо, как ставят точку. — Я знаю. Для тебя это теперь дело важнее чем все твои потребности. И для меня теперь тоже. Но сегодня мы упёрлись в стену. Лаборатория, камеры, запросы –всё спит. И мы поспим. Поедем. Я отвезу тебя к Молли.

Он сделал паузу, дав этим словам – имени моей сестры – повиснуть в воздухе, как противовес всему, что было сказано до этого.

— Завтра, с первым отчётом, мы начнём снова. И твой монстр никуда не денется. Ему тоже нужно спать.

— Поехали, — кивнула я Джеймсу, снимая перчатки и бросая их в доказательственный пакет. — Но сначала заедем в участок. Я хочу взять дела, которые нужно проверить. — я на мгновение замолчала, глотая внезапный комок в горле.

Джеймс не стал спорить. Только кивнул – коротко, по-своему, понимающе. Дорога до участка тянулась в молчании. Но это было не пустое молчание – оно заполнило салон до краёв, густое, как выхлопной смог, въедливое. Я смотрела в окно, на мелькающие огни фонарей, но видела за ними не улицы – лица. Лица из старых дел, искажённые болью, злостью, отчаянием. Каждая папка, которую я вела, была замкнутой вселенной – со своей гравитацией, своей тьмой, своими мёртвыми. И в одной из них, возможно, зародился этот червь. Который теперь точит не просто чужую жизнь – мою собственную.

Джеймс вёл машину сосредоточенно, не отвлекаясь. И я была благодарна ему за эту тишину. За то, что не лез. За то, что просто был рядом – тёплый, живой, надёжный. В участке было пусто и зябко. Лампы дневного света гудели устало, призрачно, выхватывая из темноты пустые столы и грязные кружки. Мои шаги гулко отдавались в коридоре, когда я шла к своему столу.

Папки лежали стопкой рядом с моим столом, так как уже не было места на наши полках. Я взяла их, и в нос ударил запах пыли, старой бумаги, чужих трагедий, въевшийся в картон. Вес оказался не только физическим – он отозвался где-то глубоко, под рёбрами, тяжестью, которую не сбросить.

Джеймс молча забрал половину. Наши пальцы на миг встретились под весом папок, и этого короткого касания хватило, чтобы у меня немного покраснели уши.

Мы снова сели в машину. Свет в окне Молли горел, что уже было заметно за километр до нашего дома. Желтый, уютный, невинный. Он резанул по нервам острее любого крика. Подъезд нашего дома вдруг показался мне уязвимым.

— Подождешь? — спросила я Джеймса, кладя руку на ручку.

— Буду внизу. На связи, — он показал на рацию.

Я поднялась с водительского сиденья, и вес папок ощущался не в руках – он давил изнутри, где-то под рёбрами, тупой, ноющий груз нераскрытого дела. В другой ладони, почти невесомой, я сжимала пластиковую коробку с диском. «Блондинка в законе». Контраст, от которого хотелось то ли рассмеяться, то ли закричать. Элли Вудс против анонимного кукловода.

Дверь распахнулась сразу, словно Молли стояла у глазка с того самого момента, как я припарковалась. В её взгляде мгновенно столкнулись два течения: искреннее облегчение от того, что я цела, и острая тревога профессионала, прочитавшего по моей осанке то, что не требовало слов.

— Энди! Заходи. Я как раз — Она запнулась. Её взгляд скользнул по крафтовой папке с маркировкой «Дело », затем замер на знакомой коробке в моей руке. — Ты взяла наш фильм, — произнесла она тихо, и посмотрела на меня, прищурившись. Юридическая школа не прошла даром: Молли научилась читать не слова, а улики и поведение.

— Да, — голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. — Показалось, что сегодня он нужен.

Я сгрузила папки у порога, как нечто контаминированное, словно бумага впитала всю боль матери. Скинула куртку. Диск лёг на столик рядом с недоеденной коробкой пиццы – символ нормальной жизни, в которую вторглось моё расследование. Молли смотрела на диск, потом на меня. Она не носила жетона, но унаследовала отцовский талант слышать тишину и считывать напряжение в изломе плеч. Чёрт возьми, в этом она была настоящим виртуозом.

— Чай? — только и спросила она, разворачиваясь к кухне. Вопрос прозвучал как приглашение к исповеди, смягчённое заботой.

— Да. И покрепче.

Я осталась в гостиной, обводя взглядом знакомые вещи. Книжные полки с корешками учебников по гражданскому праву и уголовному процессу. Плед, который мы выбирали вместе на блошином рынке. Это был другой мир – мир, который я поклялась оградить стеной от того, что видела на выездах.

Молли вернулась с двумя кружками, от которых поднимался горьковатый пар. Она села рядом, поджав ноги под себя, и её поза была полной противоположностью моей – я же сидела как натянутая струна.

— Джеймс внизу?

— Угу.

Она кивнула, отпила чаю. Не спрашивала. Ждала, что я все расскажу.

— Молл... — голос сорвался. Я сделала глоток обжигающей горечи. — У нас новое дело. Убийство молодой девушки. Убийца крайне педантичный и расчетливый. Пока ни одной улики или подозреваемых нет. Но он Он следил не только за ней, но и за мной.

Молли побледнела, но не отпрянула. Ее взгляд стал острым, оценивающим.

— Угрожает?

— Не прямо. Он... играет. Он оставил мне письмо: «Найди меня, детектив Энди».

Молли побледнела, но не отшатнулась. Её взгляд мгновенно стал тем самым — острым, аналитическим, тем, что приносил ей высшие баллы на мок-судах. Я видела, как в её голове закрутились шестерёнки: состав преступления, степень угрозы, возможные статьи.

— Угрожает? Конкретные действия или только психологическое давление? — спросила она, и её голос приобрёл ту самую сталь, что когда-то заставила меня понять: младшая сестра пойдёт не в домашние юристы, а в прокуроры.

— Не прямо. Он играет. Классическое поведение организованного несоциального типа. Ему важен процесс, а не результат. Пока это шахматная партия.

— И ты полагаешь, он может расширить радиус поражения? — Её глаза сузились. — Опасен для тебя лично? Или для меня?

Вопрос был задан с чёткостью юриста, но под ним я услышала то, что Молли пыталась скрыть за профессиональной маской — дрожь сестры, которая однажды уже чуть не потеряла меня на задании.

— Он опасен для всего, до чего способен дотянуться, — тихо ответила я. — Чтобы доказать, что может. Чтобы доказать мне. Его мотив – интеллектуальное превосходство. И я должна быть уверена, что с тобой что здесь всё герметично и безопасно.

Я не смогла закончить фразу. Слова застряли где-то между профессиональным жаргоном профайлера и простым «я боюсь за тебя». Молли протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её кожа была тёплой, почти горячей – контраст с моими вечно ледяными пальцами.

— Со мной всё в порядке, Энди. — Она говорила ровно, но в уголках глаз я заметила влажный блеск, который она пыталась подавить усилием воли. — У нас тревожная кнопка, камера у двери с ночным видением. И, кстати, Джеймс – та ещё липучка, он скорее умрёт, чем позволит кому-то приблизиться к этой двери без его ведома. Я давно не ребёнок, Энди, и я могу постоять за себя сама.

Она помолчала, её взгляд снова упал на диск. И в этом взгляде промелькнула тень – воспоминание о том, как мы смотрели этот фильм до похорон родителей, вспоминая, как у нас было все хорошо.

— А ты? Когда брала это, — она кивнула на коробку, — ты уже знала? Что привезёшь эти папки?

— Нет. — Я покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. — Это было до того, как всё завертелось. Я просто хотела отвлечься. Посмотреть кино с тобой, как раньше. Но я не могу бросить это дело, Мол. Я должна найти его. Это моя работа.

— Это никогда не было просто работой для тебя. — Её голос отвердел, и я узнала эту интонацию: так она резала аргументы оппонентов на учебных дебатах. — Это личное. Я вижу по тебе. Ты уже не тот детектив, расследующий преступление насилие у бара и ловящая воришек у ломбарда. Это одно из первых твоих серьезных дел в роли ведущего детектива, где уже нет опытных напарников и наставников.

Она пристально посмотрела мне в глаза, и в её взгляде засветилось то самое упрямство, что когда-то заставило её – девчонку, боявшуюся вида крови, – выбрать юридическую стезю. Чтобы защищать. Чтобы быть рядом, даже если не на передовой.

— И я не буду говорить «будь осторожнее». Потому что это бесполезно. Ты всё равно полезешь в самое пекло. Я скажу другое. — Она подалась вперёд, и её голос зазвучал тихо, но с такой силой, что у меня перехватило дыхание. — Найди его, Энди. Размажь по стенке. В суде. По всем правилам, чтобы ни одна апелляция не прошла. А если понадобится адвокат – я уже почти отучилась. И для этого дела я буду лучшей. Мои услуги обойдутся тебе всего лишь в самую вкусную пиццу. Но имей в виду: я закажу с двойным сыром и халапеньо. И ты будешь есть со мной, даже если ненавидишь острое.

— А ты? Когда брала это, — она кивнула на коробку, — ты уже знала? Что привезёшь эти папки?

— Нет. — Я покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. — Это было до того, как всё завертелось. Я просто хотела отвлечься. Посмотреть кино с тобой, как раньше. Но я не могу бросить это дело, Мол. Я должна найти его. Это моя работа.

— Это никогда не было просто работой для тебя. — Её голос отвердел, и я узнала эту интонацию: так она резала аргументы оппонентов на учебных дебатах. — Это личное. Я вижу по тебе. Ты уже не тот детектив, расследующий преступление насилие у бара и ловящая воришек у ломбарда. Это одно из первых твоих серьезных дел в роли ведущего детектива, где уже нет опытных напарников и наставников.

Она пристально посмотрела мне в глаза, и в её взгляде засветилось то самое упрямство, что когда-то заставило её – девчонку, боявшуюся вида крови, – выбрать юридическую стезю. Чтобы защищать. Чтобы быть рядом, даже если не на передовой.

— И я не буду говорить «будь осторожнее». Потому что это бесполезно. Ты всё равно полезешь в самое пекло. Я скажу другое. — Она подалась вперёд, и её голос зазвучал тихо, но с такой силой, что у меня перехватило дыхание. — Найди его, Энди. Размажь по стенке. В суде. По всем правилам, чтобы ни одна апелляция не прошла. А если понадобится адвокат – я уже почти отучилась. И для этого дела я буду лучшей. Мои услуги обойдутся тебе всего лишь в самую вкусную пиццу. Но имей в виду: я закажу с двойным сыром и халапеньо. И ты будешь есть со мной, даже если ненавидишь острое.

— Давай досмотрим этот твой противовес, — она взяла пульт и ткнула в кнопку. — Но сначала приведи сюда Джеймса, у него точно есть пиво в багажнике. А оно нам сейчас пригодится.

Я рассмеялась коротким, хрипловатым, но искренним звуком, который, казалось, разорвал внутри туго натянутую струну.

— Тебе еще нет двадцати одного, бунтарка, — сказала я, но уже доставала телефон.

— В моем организме достаточно стресса от конституционного права, чтобы обезвредить пару банок, — парировала Молли с напускной серьезностью. — Это терапевтическая доза. Для обоих. И скажи ему, что я его тоже подпущу к нашему священному ритуалу. Заслуги за службу и верность.

Я набрала Джеймса.

— Эй. Поднимись. Молли требует выкуп за твое вторжение в наше женское общество. Говорит, у тебя в багажнике есть пиво.

В трубке послышался его тихий, усталый смех.

— Она права. Я уже паркуюсь. Минутку.

Когда он вошел, держа упаковку светлого пива, обстановка в комнате сдвинулась, перестроилась. Из пространства для исповедальных разговоров оно превратилось во что-то более простое и спасительное: трое уставших людей, которым нужна передышка. Джеймс поставил пиво на стол рядом с пиццей.

— Законное? — строго спросила Молли, поднимая одну банку и изучая этикетку.

— Самое что ни на есть законное, — поклялся он, снимая куртку. — Я же детектив, а не барыга какой-то! Всего один раз принес пиво без опознавательных знаков, а все мне не доверяешь.

— Принято, — Молли щелкнула кольцом и протянула одну банку мне. — Энди, разгружайся. Джеймс, садись. Кино уже на паузе.

Мы расселись. Я прижалась ногами к Молли под общим пледом, Джеймс устроился в кресле. На экране ожила нелепая, яркая сказка о другом праве – простом и победном. Холодная банка в руке, горьковатый вкус пива, смех сестры над глупой шуткой – все это сплеталось в плотный, живой кокон. На пару часов я позволила папкам у двери просто быть коробками с бумагой. А монстру – подождать.

Завтра игра начнется снова.

Глава 2

***

Я сидел в кофейне и пил свежезаваренный зеленый чай. Ненавижу кофе и не понимаю, как люди пьют эту горькую, обжигающую горло жидкость. Она напоминает им о бодрости, о спешке, о том бессмысленном шуме, что они называют жизнью. Чай – другое дело. Он требует терпения. Тихого ожидания, пока лист отдаст воде свой характер, свой цвет, свою душу. Контролируемый процесс. Как и всё, что я делаю.

Вдали, наконец, подъехала та самая машина – серебристая, невыразительная, как и её хозяйка. Полчаса опоздания. Непунктуальность – признак небрежности. Неуважение к чужому времени. К моему времени. Но она об этом не знает. Она даже не подозревает, что её уже ждут. Что её скромный, усталый выход «в свет» после месяцев затворничества с ребёнком – на самом деле долгожданное появление на сцене. Моей сцене.

Она вышла из машины, поправила сумку на плече. Простая блузка уже во всю застиранная, старые джинсы, минимум макияжа. Усталая мать, вырвавшаяся на часок к подругам. Они будут смеяться, говорить о быте, жаловаться на мужей. Она будет улыбаться, но взгляд её будет всё возвращаться к телефону – не написал ли муж, всё ли в порядке с малышом.

Как трогательно.

Сегодня с ребёнком сидит муж. Преданный, заботливый. Скоро ему придётся сидеть с ним всегда. И ухаживать. И вспоминать её. Вспоминать, как она сегодня, сияющая от этой мнимой свободы, заказала латте с сиропом и смеялась чуть громче, чем нужно. А потом потом стала тихой. Очень тихой. И идеально неподвижной.

Я отпил чаю. Зелёный, с лёгкой горчинкой. Вкус чистоты и предвкушения.

Она вошла в кофейню, оглядываясь в поисках подруг. Увидела их, махнула рукой, и на её лице расплылось то самое, простое, обывательское счастье. Последнее в её жизни. Я позволил себе лёгкую улыбку. Никто её не заметил. Для всех здесь я – просто мужчина в очках с книгой и чашкой чая. Они устроились за столиком у окна. Она сняла куртку, и я разглядел линию её шеи. Хрупкую, изящную. Идеальный холст. Мои пальцы невольно сомкнулись в кармане, нащупывая гладкую, прохладную поверхность того особого ремешка. Совсем скоро он обретёт своё новое предназначение.

Я поймал её взгляд на секунду – случайно, как все взгляды в таких местах. Она тут же отвела глаза, смущённая. Не узнала, конечно. Как могла бы узнать та, другая – детектив Энди. Та смотрит слишком внимательно. Она ищет узор. И, боюсь, скоро найдёт. Но не сегодня. Сегодня её внимание занято другим. Старыми делами, мёртвой девушкой у телевизора, письмом на экране. Она думает, что игра идёт по её правилам. Что она меняет нарратив.

Пусть думает.

Пока она пытается переписать прошлое, я творю настоящее. И следующая глава моей истории будет ещё совершеннее. Потому что в ней будет не только красота смерти, но и красота жизни, которую я ей позволил прожить на секунду дольше. Красота её последней, небрежной улыбки.

Я допил чай, поставил чашку бесшумно. Время почти пришло. Но не сейчас. Сейчас – наблюдение. И ожидание. Самые сладкие части процесса. Она засмеялась, и звук был таким живым, таким надрывно-радостным, что мне захотелось его сохранить. Остановить. Превратить в вечный, немой экспонат.

Скоро.

Совсем скоро.

***

Титульная музыка «Блондинки в законе» смолкла, сменившись тихим жужжанием телевизора в режиме паузы. Молли, сонно улыбнувшись, потянулась и, обняв на прощание, поплелась в свою спальню, унося с собой плед и последние крошки пиццы. Уютный хаос вечера растворился, оставив после себя только пустые банки на столе, мерцающий экран и ту самую, теперь уже знакомую, тяжесть в воздухе.

— Ну, шоу закончилось, — вздохнул Джеймс, с грохотом укладывая пустые банки в пакет. — Пора возвращаться в нашу унылую реальность, где злодеев ловят не только красотки в мини-юбках, но м мы с тобой на чистом кофеине и злости. И, кстати, Крегг. Он же будет жать на нас с утра, как на вялый лимон, пока не выдавит отчёт. Если к семи утра у нас на столе не будет внятной бумажки, он нашпигует нас бюрократическими взысканиями, а потом использует как удобрение для кактуса.

Я кивнула, отнеся кружки на кухню. Вода, хлынувшая из-под крана, была ледяной и отрезвляющей.

— Знаю. Потому и не ложусь. Давай хотя бы каркас набросаем, чтобы было что подсунуть под его гневный взор.

Когда я вернулась, Джеймс уже подвинул к дивану журнальный столик, освободив его поверхность. Тяжелые папки, до этого стоявшие у двери как немые сторожа, теперь легли между нами.

— Систематизируем, — сказала я, открывая первую. — Всё, что сегодня собрали. Потом – моя гипотеза. Проверяем её против фактов, пока они не разбежались.

Я разложила фотографии с места преступления: Кейти на диване, крупный план шеи, следы на запястье, снимок прихожей. Они лежали на столе, как части пазла, который кто-то нарочно перемешал.

— Начнём с очевидного, — сказала я, проводя пальцем по фотографии дверного косяка, где не было ни сколов, ни царапин. — Взлома нет. Значит у него были ключи. Или она сама открыла.

Джеймс откинулся на спинку дивана, закинув руку за голову.

— Уэм говорил — отпечатки на ручке свежие, но, скорее всего, один набор. Значит, вошёл в перчатках. Или вытер после себя. Нарочно.

— Следы окажутся матери, — уверенно парировала я, перекладывая снимок. — Наш маньяк слишком педантичен, чтобы оставить свою ладонь на видном месте. И встречаться впервые в квартире? Нет. Он её где-то подкараулил. Выждал. Проводил.

Джеймс выдохнул, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Тогда он знал её маршрут от и до. Нужно запросить камеры у университета, по пути домой и у того круглосуточного магазина, где она, по словам матери, брала сэндвичи по вечерам.

Я открыла следующую папку – распечатки из соцсетей, списки друзей, переписка. Бумага шуршала под пальцами, пахла тонером и чем-то чужим, цифровым.

— Проверим всех, кто мог знать её расписание. Одногруппники, преподаватели, соседи. Но — я остановилась, уткнувшись взглядом в дату последнего сообщения от матери. — Он знал не только её график. Он знал, когда мать вернётся.

Джеймс протянул руку, взял лист с распечаткой переписки Кейти с матерью.

— Здесь. За три дня до убийства мать пишет: «Задерживаюсь, смена до шести утра». И Кейти отвечает: «Хорошо, я буду дома». Он мог видеть это, если имел доступ к её телефону или аккаунту.

— Или если следил за матерью, — добавил Джеймс, его голос стал тише, будто боялся спугнуть рождающуюся мысль. — Может, он сначала выбрал мать как цель, а потом переключился на дочь?

— Нет, — ответила я, обдумав эту идею. — Слишком рассчитано. Он не переключался. Он хотел именно девушку с самого начала. Но почему её? Молодая, жила с матерью Напоминает ему кого-то?

Вопрос повис в воздухе. Джеймс не ответил, но его взгляд стал острым, изучающим. Он понял, куда я клоню.

Я провела рукой по распечаткам, ощущая шершавость бумаги под пальцами.

— Он не просто убивал. Он создавал сцену. Идеальную, стерильную, безупречную. Как будто исправлял чью-то неидеальную жизнь. Или мстил за неё.

В памяти всплыл образ – наша с Молли квартира после похорон родителей. Безупречный порядок, который я наводила с маниакальным упорством, пытаясь загнать хаос горя в аккуратные рамки.

— Он не маньяк в обычном смысле, — тихо сказала я, больше себе, чем Джеймсу. — Он перфекционист. Художник, который ненавидит, когда реальность не совпадает с картинкой в его голове. И Кейти Кейти стала холстом.

Джеймс откашлялся, нарушая тягучую тишину.

— Тогда вопрос не «почему её», а «почему сейчас». Что спровоцировало его выйти из тени именно в этот момент?

Я посмотрела на дату на распечатке. За неделю до убийства Кейти выложила фото с матерью в кафе. Подпись: «Наш традиционный воскресный кофе. Счастье – это когда у тебя есть тот, кого ты любишь».

— Тот, кого любишь, — тихо повторила я, и слова повисли в воздухе, холодные и точные, как лезвие. — Он выбрал дочь, чтобы ударить по матери. По их связи. По самой сути этой любви. Смерть была бы милосердием. А это это оставление в живых. Свидетеля. Части декорации.

Я не договорила. Не нужно было. Мы оба видели глаза матери Кейти — выжженные, пустые. Живой памятник чьей-то жестокой гениальности.

— Тогда это не ритуал, — тихо сказал Джеймс. — Это наказание. Но за что?

Я откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. За веками проплывали лица из старых дел, обрывки фраз, немой укор осуждённых. А где-то в глубине – тень собственной потери, вечно холодная точка отсчёта.

— Нам нужен мужчина, — начала я медленно, выстраивая портрет не из учебника, а из той ледяной логики, что диктовала сцена преступления. — Лет сорока – пятидесяти. Одиночка. Не обязательно разведённый но брошенный или вдовец. Преданный. Тот, чью идеальную реальность кто-то осмелился разрушить. И теперь он разрушает её у других. Предупреждать молодых девушек об осторожности нет смысла, ведь он будет выбирать пары – мать и дочь, муж и жена, брат и сестра, связь, которая кажется нерушимой. И разрывает её самым болезненным способом, оставляя одну в живых — наказать за саму возможность счастья.

Я открыла глаза и встретилась взглядом с Джеймсом.

— Он не просто нарцисс. Высокая должность? Возможно. Или работа, где требуется безупречный контроль. Бухгалтер, системный администратор, инженер Тот, кто верит в порядок, который можно создать и поддержать. У него дома да, скорее всего, стерильно. Ни животных, ни пыли. Ничего живого, что могло бы нарушить его схему. Но, Джеймс

Я замолчала, обводя взглядом разложенные фотографии — эту жуткую, безупречную композицию.

— Такое с первого раза не делают. Такая чистота, такая выверенность это почерк. Либо у него есть прошлое, о котором мы не знаем. Либо он долго репетировал. В голове. На моделях. Или на ком-то ещё.

Меня вдруг пробрала ледяная дрожь.

— Нужно сделать запрос. Не только по нашему штату. Сверить методологию, способ удушения, сценарность. Если он практиковался где-то должны быть похожие дела. Более неопрятные. Более ученические.

Я взяла в руки фотографию Кейти. Такая молодая. Такая случайная жертва в чьей-то больной, выстраданной пьесе.

— Он попросил меня его найти. Значит, уверен, что мы играем по его правилам. Что его прошлое – закрытая книга. Наша задача – эту книгу открыть. И прочитать её раньше, чем он напишет следующую страницу.

— Боже мой, Энди. Как ты это делаешь? — в его голосе смешалось привычное восхищение и новая, ещё не оформившаяся тревога.

Я потянулась к остывшему кофе, просто чтобы занять руки.

— Старая привычка, — сказала я, пожимая плечами. — Примеряю чужую шкуру. Проживаю его день. Смотрю его глазами. В Квантико нас учили не бояться залезть в голову к монстру. Главное – вовремя из неё выбраться и не забыть, где чьи мысли.

Я отпила глоток. Горечь была к месту.

— Там, на курсах, был один инструктор. Он говорил: «Вы не ищете мотив. Вы ищете музыку, под которую танцует его разум. Фальшивую ноту в его личной симфонии». У нашего маньяка вся симфония построена на диссонансе. Красота и смерть. Порядок и насилие. Любовь и наказание.

Джеймс тихо присвистнул.

— И эта «фальшивая нота» – бросившая его женщина?

— Или идея женщины, — поправила я. — Может, его никто и не бросал. Может, он сам создал в голове идеальные отношения, а мир отказался им соответствовать. И теперь он переустраивает реальность через трупы.

— Среди тех, кого ты ловила, были такие? — спросил Джеймс, и в его голосе прозвучала не только профессиональная любознательность, но и та тихая тревога, которая всегда возникала, когда я слишком глубоко погружалась в чужие пропасти.

Я отставила кружку, обводя взглядом разложенные по столу улики – этот беспорядок, так контрастировавший с идеальным порядком на той фотографии.

— Нет, не думаю. К тому же, я сделала запрос – все, кого я когда-то ловила, либо до сих пор сидят, либо уже на том свете. А их родственники — Я покачала головой, отгоняя тени прошлых дел. — Нет. Это не месть. Это что-то масштабнее. Но и в то же время что-то личное.

Я подняла взгляд и встретилась с его пристальным, изучающим взглядом.

— Наш маньяк видит себя не мстителем. Он видит себя палачом. Он не верит, что я его поймаю, потому что в его голове он уже выиграл. Он выше нас. Он – автор, а мы всего лишь читатели, пытающиеся угадать развязку.

— У тебя вырисовывается довольно внушительный монстр, Энди.

— Он не монстр, — поправила я тихо, и мои собственные слова отозвались холодом внутри. — Монстры – это иррационально, это хаос. Он же рационален. Холоден. В этом и есть вся его опасность. Он не безумен. Он просто пуст. И эту пустоту он заполняет чужими жизнями, как расставляет мебель в стерильной комнате.

Я встала, подошла к окну. За стеклом город постепенно просыпался, зажигались первые окна. Где-то там, в этой утренней обыденности, он, наверное, уже пил кофе, смотрел на тот же рассвет и чувствовал удовлетворение. Чувствовал контроль.

— Он не верит, что я его поймаю, — повторила я, уже не глядя на Джеймса. — Но он страстно хочет, чтобы я пыталась. В этом и есть игра. В этом – весь смысл. Он бросает мне вызов не потому, что боится проиграть. А потому, что боится остаться непонятым. Непризнанным. Самый страшный кошмар для такого, как он – не тюрьма. Это безвестность.

Я обернулась, опираясь спиной о холодное стекло.

— Так что да, Джеймс. Мы ищем не маньяка. Мы ищем очень одинокого, очень умного и безнадёжно пустого человека, который уверен, что смерть — это высшая форма искусства, а мы с тобой – всего лишь критики, чьё мнение он так отчаянно жаждет услышать.

В комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая. Джеймс не спорил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах читалось то самое понимание, ради которого мы и стали напарниками. Понимание, что некоторые истины страшнее любой лжи.

— Значит, играем по его правилам? — наконец спросил он, и в его голосе не было ни капитуляции, ни страха. Было холодное, стальное принятие.

— Нет, — я оттолкнулась от окна. Тень от рассвета легла на разложенные фотографии, разделив идеальную сцену убийства пополам. — Мы меняем правила. Он ждёт, что мы будем бегать за ним, изучать его шедевры. А мы займёмся тем, что он ненавидит больше всего.

— И что это? — спросил Джеймс, но в уголках его глаз уже мелькнула искорка догадки.

— Его нарратив, — сказала я тихо, подходя к столу. — Он выстроил идеальную историю. Жертва, наказание, безупречная картина отчаяния. Наша задача – переписать её. Жёстко контролировать СМИ. Никаких фото тела, никаких пикантных подробностей. Вместо этого – интервью с матерью. Пусть говорит о любви. О том, как будет помнить дочь. Как их связь не разорвана, а преображена. Мы даём им общее, светлое фото. Организуем мемориал. Помянем её как человека, а не как экспонат.

Я посмотрела на Джеймса поверх стола, ловя его реакцию.

— Он хотел показать, как он всё разрушил. Мы же покажем, что он ничего не разрушил. Что любовь оказалась сильнее его «искусства». Что он не палач, а всего лишь вандал. И его шедевр – просто акт бессмысленного вандализма, который люди скоро забудут, потому что запомнят саму Кейти, а не то, что он с ней сделал.

Джеймс медленно кивнул, его взгляд стал пристальным, расчётливым.

— Рискованно. Если он увидит, что его послание искажают, он может эскалировать. Сделать следующую сцену ещё более демонстративной.

— Он и так её сделает, — парировала я. — Но если мы останемся в его парадигме, будем молчаливо восхищаться его «гением», мы проиграем. А так мы бьём по его самооценке. По его нарциссизму. Для такого, как он, нет ничего невыносимее, чем быть неверно понятым. Или – проигнорированным. Мы сделаем и то, и другое.

Я собрала фотографии в стопку, аккуратно, будто не улики, а иллюстрации к уже закрытой главе. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой – не тяжёлой, а заряженной, как воздух перед грозой. Мы только что наметили ход. Опасный, провокационный, возможно, безрассудный.

— Договорились, — наконец сказал Джеймс, поднимаясь. — Я позвоню Креггу и пресс-службе. Объясню стратегию. Но, Энди — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзным, почти отцовским. — Ты понимаешь, что, если это сработает он может перейти на тебя. Лично. Ты станешь для него не просто критиком, а соавтором, которого нужно либо переубедить, либо убрать.

Я встретила его взгляд, не опуская глаз.

— Он и так уже на мне. Письмо это доказывает. Так что пусть лучше злится и делает ошибки, чем сидит в своей стерильной башне и чувствует себя непобедимым гением.

— Уже семь? — Джеймс провёл ладонью по часам, и в его движении читалась та же усталость, что гудела и у меня в висках. — Ладно. Кофе – единственное святое, что осталось в этом мире. Особенно сегодня.

Я кивнула, собирая разбросанные фотографии в папку. Утро за окном было слишком ярким, слишком откровенным после ночи, проведённой в тенях чужой жестокости.

— Первичный отчёт в восемь у Доктора Саммер. Надеюсь, она прольет свет на то, что же произошло с жертвой, — сказала я, застёгивая портфель. — Крегг подождёт до десяти. Если повезёт, к тому времени у нас уже будет зацепка. А Уэм — я вздохнула, представляя его неторопливые, методичные движения. — Уэм будет готов поговорить с нами ближе к шести вечера. Если не найдёт ещё какую-нибудь крупицу среди улик.

Без слов я направилась на кухню. Ритуал. Утренний кофе. Ещё один якорь, брошенный в бушующее море хаоса. Зёрна смололись с сухим рокотом, наполнив маленькое пространство густым, горьковатым ароматом – запахом бодрости, которой на самом деле не чувствовалось. Горячая вода, шипя, промывала фильтр, и первые тёмные капли понесли с собой обещание хоть какого-то сосредоточения.

Я налила два американо в термокружки – его, чёрный, мой – с крохотной, чисто символической каплей молока скорее для цвета, чем для вкуса. Пар струился в прохладном воздухе кухни, затуманивая окно.

— Вот, — сказала я, протягивая кружку Джеймсу. — Заменитель сна на сегодня.

Он взял её, обхватив ладонями, будто греясь. Наши взгляды встретились поверх пара.

— Тогда поехали, — произнёс он, и в его голосе, наконец, появилась знакомая, рабочая собранность

Мы вышли на улицу. Утренний воздух обжёг лёгкие лезвием холода – резко, почти грубо, но так необходимо в нашей реальности очередного дня. Боль помогала стряхнуть остаточные образы: искусственную позу на диване, пустые глаза матери, зловещие слова на экране.

Машина Джеймса пахла старым кофе и пылью. Знакомый, почти уютный запах. Я пристегнулась, поставила термокружку в подстаканник.

— Съездишь к матери Кейти сегодня? — спросил Джеймс, заводи мотор.

— После всего. Нужно обсудить ту медийную стратегию с Креггом. Подготовить её, — ответила я, глядя на мелькающие улицы. Город просыпался, наивный и беззащитный. — И проверить, как она держится.

— Ты же понимаешь, что используешь её боль как приманку?

Вопрос повис в воздухе. Не обвинение. Констатация.

— Да, — тихо призналась я. — Использую. Её боль, его нарциссизм, наше отчаяние. Всё, что может заставить его дрогнуть. Это грязно. Но игра уже началась и нам надо заставить его ошибиться.

Джеймс не ответил. Просто кивнул, сосредоточившись на дороге. Его молчание было согласием. Тяжёлым, как наши портфели на заднем сиденье, набитые фотографиями мёртвой девушки. Он свернул на знакомую улицу, ведущую к серому, безликому зданию морга.

— Значит, займёмся этим после, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Была только усталая готовность делать то, что необходимо. — Только осторожно, Энди. Если он действительно следит он может среагировать. И не так, как мы ожидаем.

Я кивнула, прижав ладонь к холодному боку термокружки. Знакомый путь, знакомый поворот, знакомая тяжесть в желудке перед тем, как переступить порог, где пахнет формалином и непоправимостью.

Мы вошли внутрь. Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным звуком, отсекая яркость утра. Здесь царил свой, вечный полусумрак, и наша работа только начиналась.

— Саммерс! Давненько не виделись! — голос Джеймса прозвучал на полтона теплее, чем обычно, когда в холле появилась девушка с фиолетовым каре.

— Джеймс! — её лицо озарила мгновенная, искренняя улыбка, а за стёклами очков сверкнули живые, серые глаза. Она поправила халат, на котором даже в полумраке можно было разглядеть вышитого на кармашке единорога. — Ой, Энди, и ты здесь? — её взгляд скользнул ко мне, и улыбка стала чуть сдержаннее, но не исчезла. — Значит, маньяка точно быстро поймают, если ваш дуэт вместе.

Тарани Саммерс. Самый молодой патологоанатом в штате и, кажется, единственный, кто приходил на работу в носках с единорогами. А ещё – та, кто после одного-единственного, катастрофически неудачного свидания с Джеймсом всё ещё смотрела на него так, будто он завтра или послезавтра сделает ей предложение.

— Привет, Тара, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Готова нас просветить?

— Всегда рада, — она ответила, но смотрела на Джеймса. Потом, будто спохватившись, махнула рукой в сторону коридора. — Проходите. Я вскрывала её вчера поздно. Уже подготовила предварительные выводы. Девушку убили в ночь со второго на третье декабря И — она сделала паузу, и её профессиональная маска на секунду сползла, обнажив что-то озадаченное, почти тревожное. — Там есть детали, которые не вписываются в стандартный протокол.

Джеймс подошёл ближе, и я видела, как её плечи непроизвольно выпрямились.

— Что-то особенное? — спросил он, и в его тоне была та лёгкая, почти незаметная снисходительность, с которой он иногда флиртовал, даже не осознавая этого.

— Особенное? — Тарани фыркнула, но щёки слегка порозовели. — Можно и так сказать. Ваш субъект не просто убил её. Он оставил инструкцию. Почти медицинскую. Идёмте, покажу.

Мы пошли за ней по длинному, холодному коридору. Я шла сзади, наблюдая, как её фиолетовые волосы колышутся в такт шагам, а Джеймс на полшага впереди слушает её пояснения. Между ними витало то странное напряжение – неловкое, но живое. Оно казалось чужеродным в этом месте, где воздух был прошит запахом антисептика и вечного покоя.

— Вот здесь, — Тарани распахнула дверь в освительствованную. В центре под яркой лампой на стальном столе лежало то, что когда-то было Кейти Риверс, теперь прикрытое простынёй. — Не будем церемониться. Причиной смерти стала асфиксия вследствие странгуляции. Но орудие — она подошла к микроскопу, установленному на боковом столике. — Посмотрите сами.

Я первой поднесла глаз к окуляру. На препарате была видна идеально ровная, микроскопически гладкая борозда. Ни ворсинок, ни неровностей, характерных для верёвки, ремня или даже провода.

— Что это? — спросила я, не отрываясь.

— Синтетическая мононить, — чётко сказала Тарани. — Высокопрочная. Марка, которая используется в специфических областях. Хирургии, высокоточной промышленности, парашютных стропах. Иногда ее закупают и скульпторы, но она очень дорогая. — Она сделал небольшую, но многозначительную паузу. — Она почти не оставляет типичных следов борьбы. При правильном натяжении пережимает артерии быстро и чисто. Это требует знаний и тренировки. Он знал, что делает. И знал, как избежать типичных маркеров, которые ищут в первую очередь.

Я отошла, давая место Джеймсу, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Слишком широко и слишком узко одновременно.

— Спецназовец? Медбрат? — предположил Джеймс, глядя в микроскоп.

— Или кто-то, кто прошёл соответствующие курсы. Но это ещё не всё, — кивнула Тарани. — Это был профессиональный инструмент. А вот это — Она взяла планшет и вызвала на экран увеличенное изображение. — Это выглядит как личная подпись. Взяла пробы с ногтевых пластин жертвы. Стандартная процедура. И нашла вот это.

На экране были видны мельчайшие, почти невидимые частицы, под увеличением напоминающие ярко-синие осколки сапфира.

— Это краска. Масляная художественная. Очень дорогой пигмент — ультрамарин. Чистый, без примесей. Тот, что используют в серьёзной живописи или реставрации. Он был под её ногтями в микроскопических количествах, однако на ее теле нет следов борьбы. Как будто она схватилась за свежеокрашенную поверхность уже без сопротивления. Или как будто он нанёс её сам. Аккуратно. Уже после. Как метку.

Она подняла на нас взгляд, и в её глазах горел холодный, профессиональный азарт, начисто вытеснивший былое смущение.

— И это все еще не самое страшное, — сухо произнесла она, оглядев нас с Джеймсом.

— Тарани, если ты начнешь говорить быстрее, я тебя расцелую! — нетерпеливо выпалил Джеймс, сжав руки в кулаки.

— Ох, — Тарани смущенно кашлянула, её щёки на секунду вспыхнули, но профессиональная маска тут же вернулась на место. — Так вот Когда я начала внешний осмотр, а затем и стандартное вскрытие, я обнаружила, что что полостная операция на грудной клетке уже была проведена. Совсем недавно. И проведена идеально.

Она сделала паузу, давая нам осознать сказанное.

— У неё нет сердца, детективы. Оно было аккуратно, хирургически извлечено. Швы их было бы почти не видно, если бы прошло больше времени с операции. Использован рассасывающийся материал и техника, которую применяют в лучших клиниках. Это не кустарная работа. Это работа мастера. Врача. Или какого-то очень больного психопата.

Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как приторный сироп. Я слышала, как где-то капает вода, и этот звук отдавался в висках дробным, ускоряющимся стуком.

— Сердце — голос Джеймса стал хриплым. Он отступил на шаг от стола, будто физически отстраняясь от этого нового, немыслимого кощунства. — Он его забрал?

— Да, — Тарани кивнула, и её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела перед собой эту пустую, аккуратно оформленную полость. — Забрал. И оставил всё в идеальной чистоте. Ни капли лишней крови, ни повреждений рёбер. Как будто провел плановую операцию. На еще живом теле.

Она сделала паузу. Эти последние три слова повисли в стерильном воздухе не как дополнение, а как приговор. Они изменили всё. Тишина, воцарившаяся в комнате, стала физически плотной, давящей. Я услышала, как где-то гудит холодильник с реагентами, и этот звук превратился в навязчивый, зловещий гул. Мои пальцы онемели, сжимая край стального столика. На ещё живом. Это означало невообразимые, растянутые во времени муки. Хирургическая точность, применённая как орудие пытки.

Джеймс резко, почти судорожно, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть только что услышанное.

— Ты ты уверена? — его голос сорвался на хриплый шёпот.

— Анализ тканей по краям разрезов показывает признаки минимального, но присутствующего прижизненного кровотечения и спазма, — ответила Тарани монотонно, как зачитывая учебник, но её лицо было мертвенно-бледным. — Сердце было извлечено непосредственно перед наступлением биологической смерти или сразу после неё и это все, что я могу сказать по этому поводу

— Уже готов анализ крови? — спросила я, и мой голос прозвучал резко, нарушая леденящую тишину. Мне нужно было зацепиться за факт, за цифру, за что-то, что не оставляло бы места воображению. Воображение сейчас было опаснее всего.

Тарани кивнула, переведя взгляд на экран планшета. Её движения были точными, но слишком медленными, будто она сама оттягивала момент.

— Предварительный токсикологический скрининг готов. И здесь тоже есть особенности.

Она провела пальцем по экрану, её брови чуть сдвинулись.

— В крови присутствуют следы мидазолама. Быстродействующий седативный препарат. Используется для премедикации перед операциями. Расслабляет, вызывает сонливость, антероградную амнезию но не отключает полностью. Пациент остаётся в сознании, просто пассивен. Не способен сопротивляться.

Последнее слово упало, как камень, в ледяную воду. Меня охватила волна тошноты, горькой и горячей. Это превосходило любые наши построения о ритуале, наказании, нарциссизме. Это был чистый, немыслимый садизм, облачённый в безупречную медицинскую форму.

— Значит, доступ к рецептурным препаратам, — тихо проговорил Джеймс. Его лицо стало каменным. — И знания, как их применять. Как рассчитать дозу. Не просто хирург. Анестезиолог? Медбрат реанимации?

— Нужен полный токсикологический отчёт, Тарани, — сказала я, возвращаясь к делу. Это был единственный якорь. — Ищите всё. Любые следы лекарств, химикатов. И проверьте, нет ли на коже, в местах инъекций, микрочастиц чего-то необычного. Специального пластыря, обеззараживающего средства, которого нет в обычных больницах.

— Сделаю, — Тарани кивнула, и в её голосе впервые прозвучала усталость, граничащая с опустошением. Она тоже складывала в голове этот портрет. И ей было страшно.

Я отступила на шаг, чтобы не смотреть на скрытый простынёй контур тела. Вместо этого я уставилась на яркий свет хирургической лампы, пока в глазах не поплыли пятна.

— Ему нужен был не просто трофей, — проговорила я, и мой голос прозвучал чуждо, отдалённо. — Ему нужно было обладание в самом абсолютном смысле. Забрать самое главное. И убедиться, что жертва знает, что у неё это забирают. Это власть. Полная, абсолютная власть над самой жизнью.

Джеймс молчал. Его привычная, ироничная защитная броня была вдребезги разбита. Он выглядел опустошённым.

— Он... Он изнасиловал девушку? — спросил Джеймс, покосившись на бледное тело девушки.

— Сексуального контакта не было, — поправила Тарани, и её голос приобрёл ровный, бесстрастный тон патологоанатома, составляющего протокол. — Ни признаков насилия, ни следов семенной жидкости. Это не было влечением в обычном смысле. Во всяком случае, не физическим.

— Нет, — ответила я, и моё собственное слово прозвучало тихо и чётко в гулкой тишине машины. — Никакого сексуального проникновения. Ни следов, ни признаков. Это было... не в этом.

Джеймс повернулся ко мне, его лицо всё ещё было бледным от шока, но в глазах уже загорался огонь понимания – горького и беспощадного.

— Тогда зачем? Ради чего это... это варварство под видом хирургии?

Я закрыла глаза на секунду, и передо мной снова встала та идеальная, стерильная картина в гостиной. Девушка у телевизора. Безупречный порядок. И тишина, густая, как смоль.

— Ему не нужна была её честь, Джеймс. Ему не нужно было тело. Ему нужно было то, что нельзя увидеть, но без чего тело – просто кусок мяса. Он забрал любовь. Её способность любить. Или способность кого-то любить ее. Он вырезал это буквально. — Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Сердце – это ведь не просто насос. Это то, что первое слышит мать, когда приходит на первое УЗИ. И он забрал его как трофей. Доказательство того, что он может забрать всё. Даже то, что неосязаемо.

Тарани молча наблюдала за нами, скрестив руки на груди, будто пытаясь согреться.

— Я пришлю полный отчёт, — снова сказала она, уже тише. — Человек, способный на такое он не остановится. И он явно не боится быть обнаруженным. Скорее, наоборот.

Мы вышли из морга. Утренний свет теперь казался не просто ярким, а обжигающе-враждебным. Каждая деталь обыденного мира – прохожий с собакой, разносчик газет, жёлтый лист, упавший на капот машины – выглядела хрупкой и обречённой.

Дверца машины захлопнулась с глухим стуком, отсекая внешний мир. Не мир – иллюзию мира. Теперь салон был камерой, в которой звенела тишина, нашпигованная только что услышанным. Джеймс несколько секунд просто сидел, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели, впиваясь в кожу. Казалось, он пытался ухватиться за что-то реальное, осязаемое, в этом поплывшем кошмаре.

— Мы в глубокой, непроглядной жопе, Энди, — выдохнул он наконец, не глядя на меня. Голос был низким, плоским, лишённым обычной иронии. — И когда Крегг узнает детали он не просто вгонит нас туда поглубже. Он привалит сверху бульдозер и утрамбует.

Я откинулась на подголовник, закрыв глаза. За веками плясали пятна от яркого света ламп, а в ушах всё ещё звучал ровный, бесстрастный голос Тарани: «Как будто провел плановую операцию. На ещё живом теле».

— Не торопись хоронить нас раньше времени, — сказала я, заставляя слова звучать твёрже, чем чувствовала. Глотать было больно, словно горло сжалось. — Наш убийца – не маньяк-самоучка. Может, он хирург. Или кто-то с хирургическими навыками высшего класса.

Я открыла глаза и посмотрела на Джеймса. Он уже смотрел на меня, и в его взгляде медленно гасли паника и отчаяние, вытесняемые холодной, знакомой собранностью.

— Хирург, — повторил он, обдумывая. — Это объясняет инструмент, чистоту работы, знание анатомии. И это объясняет, откуда он мог знать расписание матери. Больничные смены, графики дежурств – если он работал в «Мемориале» или имел к нему доступ это был легче, чем отобрать онфетку у ребенка.

— Именно, — я кивнула, чувствуя, как шестерёнки в голове начинают сцепляться, выстраивая первую, ещё шаткую версию. — У него было всё оборудование под рукой. И, что важнее, уверенность. Хладнокровие. Скорее всего, он либо отслеживал мать лично, либо имел доступ к её рабочему графику. Нужно наведаться в «Мемориал». Опросить персонал, посмотреть журналы посещений, вахтёров. Искать не подозрительного незнакомца, а коллегу. Того, кто мог остаться после смены. Или просто мог знать расписание как часть общей больничной рутины.

Джеймс завёл двигатель. Рычание мотора нарушило гнетущую тишину, вернув нас в реальность, где нужно было действовать.

— Тогда план не меняется, только детали, — сказал он, выруливая на дорогу. — Поехали к Креггу. Пусть порычит, но даст нам карт-бланш на больницу и СМИ. Потом – «Мемориал».

Глава 3

***

Энди, Энди, Энди

Я почти слышу, как шестерёнки в твоей голове щёлкают, пытаясь сложить мою мозаику. Ты хороша. Ты не просто копаешься в уликах — ты чувствуешь музыку. Ты слышишь мой диссонанс.

Где же твои зубки, детектив? Я жду твоего ответного хода.

Пойдёшь ли ты в «Мемориал», рыскать по коридорам, выспрашивать у уставших медсестёр о мужчине со спокойными руками? Будешь ли ты смотреть на графики смен, проводить пальцем по фамилиям, останавливаясь на тех, кто умеет держать скальпель не только для спасения? Ты уже поняла, что это был чистый, осмысленный, почти любовный надрез?

Или или ты пойдёшь по другому пути? По пути, который я для тебя припас как особый, изощрённый тест. Твоя маленькая, отчаянная идея – выступить перед прессой. Переписать мой нарратив. Сделать из моей симфонии тихий, забытый фон для чьей-то скучной истории о любви. Дерзко. Очень дерзко.

Ты думаешь, это ранит меня? О, нет. Это будоражит. Это заставляет кровь бежать быстрее, а пальцы – сжиматься в предвкушении. Давай же моя девочка, удиви меня.

Я наблюдаю. Я всегда наблюдаю.

Вот ты выходишь из морга, бледная, но не сломленная. Твои плечи напряжены, но шаг твёрд. Ты садишься в машину к своему верному псу Джеймсу. Он пытается быть скалой, но я чувствую, как дрогнул его взгляд, когда Тарани говорила о сердце. Он боится не за себя. Он боится за тебя. И это мило. Трогательно. Бесполезно. Я тебя не трону. Не сейчас.

А впереди у тебя – Крегг. Его гнев, его давление. Ты приготовила для него слова? Собираешься ли рассказать ему всю правду? Или прикроешь часть, чтобы не пугать его маленький, бюрократический ум? Я почти надеюсь, что ты скажешь всё. Мне интересно, как он справится с мыслью, что в его тихом городке гуляет не маньяк, а хирург с художественным взглядом на анатомию.

Как же меня будоражит это это танго. Ты делаешь шаг, я делаю шаг. Ты находишь синюю краску, я оставлю тебе новый сюрприз. Ты ищешь врача, а я... Кхм, ну не будем торопиться и раскрывать свои карты, верно?

Спеши. Думай. Ищи. Каждая твоя мысль – это кисть, которой я дорисовываю свою картину. Каждая твоя догадка – нота в моей симфонии.

Найди меня.

Попробуй.

***

Кабинет Крегга встретил нас тем же густым сигарным смогом, но на этот раз в нём висела тяжёлая, ошеломлённая тишина. Он сидел за столом, уставившись в отчёт Тарани Саммерс, который мы бросили перед ним как гранату без чеки. Его лицо, обычно краснощекое от вечного недовольства, стало серым, как пепел. Он медленно поднял на нас взгляд. В его глазах не было ни крика, ни угрозы. Была пустота, которую мы только что заполнили леденящим душу содержанием.

— Хирург, — произнёс он хрипло, не как вопрос, а как приговор. — Вы говорите, что этот этот сукин сын вырезал у девушки сердце. Пока она была жива. И это сделал кто-то, кто знает, как это делать. Кто-то с руками и знаниями врача.

— Да, сэр, — чётко ответила я, стоя по стойке «смирно», хотя ноги подкашивались. — Все улики указывают на высочайший профессионализм. Инструмент, препараты, чистота исполнения. Это спланированная, выверенная демонстрация навыков. И власти.

Крегг откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Он провёл толстой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него проступивший пот и изображение, которое нарисовал отчёт.

— «Мемориал», — пробормотал он. — Вы считаете, он оттуда?

— Мы считаем, что у него есть доступ к больнице, её графикам, возможно, к персоналу или материалам, — вмешался Джеймс. Его голос был ровным, деловым. — Мать Кейти работала там. Он знал её расписание до минуты. Это не совпадение.

Крегг несколько секунд молча смотрел в окно, где медленно падал мелкий, колючий снег. Казалось, он взвешивал не наши доводы, а масштаб надвигающегося кошмара.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, поворачиваясь к нам. В его взгляде снова появилась знакомая, жёсткая решимость, но теперь она была направлена не на нас, а на ту тень, что стояла за нашими спинами. — У вас есть карт-бланш. Любые запросы, любой доступ. Напрягите всех, кого нужно. Но, — он ткнул в нас пальцем, и в его глазах вспыхнул последний огонёк привычной угрозы, — если вы начнёте сеять панику в больнице, если хоть одна утечка в прессу пойдет от вас я лично спущу вас в канализацию и залью бетоном. Понятно?

— Понятно, сэр, — мы ответили почти хором.

— И насчёт прессы — он нахмурился, перебирая бумаги. — Ваша идея с мемориалом и интервью с матерью она очень дерзкая. Опасная. Но, чёрт побери, если этот ублюдок действительно такой нарцисс, как вы говорите То я не могу пока рискнуть, однако, переговорю с нашими юристами, чтобы это представить прессе информацию в более спокойной форме.

Мы кивнули. Это была победа, хоть и такая хрупкая.

— Тогда что вы тут стоите? — голос Крегга снова приобрёл знакомый металлический оттенок. — В «Мемориал». Сейчас. И найдите мне этого ангела смерти в белом халате, пока он не решил, что его следующая операция нуждается в более широкой аудитории.

Мы вышли, оставив его одного с отчётом и непереносимым сигарным дымом. Дверь закрылась, отсекая тот мир, где убийство было уже фактом, и выпуская нас в мир, где оно ещё не стало кому-то известным.

— Поехали, — сказал Джеймс, и в его голосе звучала не усталость, а собранная, холодная энергия. — Пора навестить наших ангелов-хранителей.

Дорога до «Мемориала» заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые я прокручивала в голове все возможности, все образы. Хирург с пустыми глазами. Медбрат с художественным образованием. Санитар, который слишком много знает. Кто-то, кто прошёл через систему, но вышел из неё сломленным, пустым местом, которое теперь нужно заполнять чужими сердцами.

Больница возвышалась над районом массивным, безликим зданием из стекла и бетона. Цитадель жизни, ставшая невольным соучастником смерти. Мы вошли через служебный вход, куда нас уже ждала немолодая, строгая женщина в белом халате – доктор Элейн Рид, начальник медперсонала и наш контакт по договорённости с Креггом.

— Детективы, — кивнула она, не улыбаясь. Её взгляд был острым, оценивающим. — Проходите. У нас ровно час до планерки. Я покажу вам журналы, графики, познакомлю с теми, кто работал в смену с миссис Риверс. Но, — она сделала паузу, глядя на нас прямо, — мои люди напуганы и так. Газеты уже начинают шептаться об «убийстве у Капитол-парка». Если они почуют, что вы ищете среди них последствия будут. Я не позволю вам испортить репутацию этого заведения!

— Мы понимаем, доктор Рид, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. — Мы здесь не для обвинений. Мы ищем информацию. Любую странность в поведении, любой интерес к мисс Риверс или её дочери. Возможно, кто-то задавал лишние вопросы. Или слишком активно интересовался её графиком.

Рид изучающе посмотрела на меня, затем на Джеймса, и, кажется, что-то решила.

— Хорошо. Идёмте.

Она повела нас по длинным, ярко освещённым коридорам, пахнущим антисептиком и тревогой. Мир «Мемориала» жил своей, ускоренной жизнью: мимо нас проносились медбратья с каталками, перешёптывались медсёстры, звенели телефоны и издавали противный писк всевозможные аппараты. Здесь боролись за жизнь каждый день. И где-то здесь, среди этих белых халатов и решительных лиц, мог прятаться тот, кто жизнь забирал, превращая в извращённое искусство.

В небольшом кабинете администратора нам предоставили доступ к электронным журналам смен за последний месяц. Джеймс сел за компьютер, его пальцы уже летали по клавиатуре, выуживая пересечения графиков. Я же взяла распечатанные списки персонала, которые Рид принесла, и принялась вглядываться в фамилии, ища что-то, что могло бы щёлкнуть в сознании.

— Вот, — через пятнадцать минут тихо сказал Джеймс и указал пальцем строчку на экране. — За три дня до убийства. Вечерняя смена. Мисс Риверс отметилась уходом в шесть утра. Рядом с её записью в электронном журнале вход в систему в 5:47. Учётная запись технического администратора — «Сервис-Мед». Для проверки оборудования. Никто не обратил бы внимания.

— Кто имеет доступ к этой учётке? — спросила я у Рида, которая стояла у окна, наблюдая за нами.

— Десятки людей в больнице и неизвестное количество сотрудников их центра, — ответила она, хмурясь. — Инженеры, техники, иногда санитары для отметки о уборке. Запись не персонализирована. Это дыра в безопасности, о которой мы знаем, но бюджет не позволяет нам обратиться к другому сервису.

— Можно отследить, с какого терминала был вход? — не отрываясь от экрана, спросил Джеймс.

— Маловероятно, но я могу сделать запрос, — кивнула Рид. — Но это займёт время. Нужен запрос в IT-отдел.

— Сделайте это, пожалуйста, — попросила я, чувствуя, как в груди загорается первый, слабый огонёк – зацепка. — А сейчас нам нужно поговорить с теми, кто был в ту смену. Особенно с теми, кто работал в отделении, где была миссис Риверс.

Рид, вздохнув, повела нас дальше – в отделение постоперационного ухода, тихое, полутемное место, где воздух был густ от запахов лекарств и тишины. Она собрала пятерых человек – трёх медсестёр и двух санитаров, тех, кто пересекался с миссис Риверс в её последнюю рабочую ночь. Их лица были усталыми, настороженными. Они знали, зачем мы здесь. Страх витал в воздухе, почти осязаемый. Мы задавали осторожные вопросы. Видели ли они, чтобы кто-то лишний интересовался миссис Риверс? Слышали ли разговоры о её дочери? Замечали ли кого-то постороннего в отделении в неурочное время? Головы качались. Взгляды опускались. Нет, нет, нет. Всё как обычно. Тяжёлая работа, усталость, никаких странностей.

И тогда одна из медсестёр, пожилая женщина с усталыми, добрыми глазами, вдруг сказала, глядя куда-то мимо нас:

— Странно помню, в ту ночь ближе к утру, когда мы уже сводили отчёты, заходил доктор Эмерсон. Спрашивал о наличии определённых препаратов – мидазолама. Говорил, хочет уточнить дозировки. Мы тогда удивились – он же кардиохирург, зачем ему седативы? Но он он всегда такой, замкнутый. Мы не стали придавать значения.

Воздух в комнате изменился. Он стал гуще, острее.

— Доктор Эмерсон? — уточнил Джеймс, и его голос был спокоен, но я видела, как напряглись его пальцы, сжимая блокнот. Мне это имя казалось таким знакомым, но я все никак не могла вспомнить, где о нем слышала.

— Логан Эмерсон, — кивнула медсестра. — Он работает здесь уже лет семь, приехал к нам из какого-то другого штата. Блестящий хирург. Но странный. Никогда не участвует в общих собраниях. Говорят, у него дома целая галерея картин. Пишет сам. Мрачные такие, все в синих тонах

Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же самое, что сжало и моё сердце в ледяной тиски.

Синий. Ультрамарин.

— Где мы можем найти доктора Эмерсона? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, слишком ровно для того шторма, что бушевал внутри.

Доктор Рид медленно сняла очки и протерла их краем халата, выигрывая время. Её лицо стало не просто каменным – оно выглядело, как дверь сейфа, которую пытаются вскрыть грубой силой.

— Сейчас он, по расписанию, должен готовиться к плановой кардиоторакальной операции в хирургическом крыле, — произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово. — Через сорок минут. Но, детективы Логан Эмерсон – не просто один из лучших. Он – живая легенда этого центра. Его руки застрахованы на сумму, которая превышает годовой бюджет нашего отделения. Вы не можете просто ворваться туда с вопросами. Это не какой-то санитар.

— Мы можем, — перебил её Джеймс, уже вставая. В его движении была не грубая сила, а непоколебимая тяжесть, как у ледокола. — И мы будем. Не переживайте, мы не станет предъявлять никакие обвинения, так как у нас есть только слухи, но очень надеемся, что он сможет ответить на все наши вопросы. Потому что иначе, — Джеймс посмотрел прямо в глаза Риду, — иначе мы вернёмся с ордером, командой в бронежилетах и таким скандалом, что ваша «легенда» разлетится в прах ещё до суда. Сейчас всё зависит от того, насколько тихо мы это сделаем. Ваш выбор, доктор.

Рид замерла, её взгляд метнулся от Джеймса ко мне. Она искала слабину, сочувствие, но нашла лишь отражение той же стальной решимости. Она тяжело вздохнула, звук вышел сдавленным, будто её душили.

— Хирургический блок, третий этаж, предоперационная 4. Но ради всего святого если вы сорвёте ему операцию, пациент вы

— Пациент будет в полной безопасности, — мягко, но твёрдо сказала я. — Наша цель – разговор, а не хаос. Проводите нас туда, пожалуйста. Без лишнего внимания.

Мы вышли из кабинета, оставив за спиной не просто гулкое молчание, а ощущение подвешенного над пропастью моста. Коридор больницы вдруг изогнулся в бесконечный туннель, уводящий в самое сердце цитадели. Каждый звук отдавался в висках нарастающим гулом и в сердце появилось такое странное чувство, будто сейчас свершится что-то важное, но мы никак не застанем это «что-то».

Предоперационная 4 оказалась небольшим, ослепительно белым кабинетом, залитым холодным светом. Он стоял спиной к нам, у раковины, тщательно вымывая руки до предплечья длинными, методичными движениями. На нем был белоснежный хирургический халат, под которым угадывался строгий костюм. Его фигура была подтянутой, почти аскетичной.

— Доктор Эмерсон? — сказала я, и мой голос, несмотря на все усилия, слегка дрогнул, нарушив гулкую тишину комнаты.

Он не обернулся сразу. Закончил мыть руки, взял стерильное полотенце и, аккуратно промокая кожу, медленно повернулся.

Логан Эмерсон. На вид ему было лет сорок. Лицо – аристократически худое, с высокими скулами и прохладными, светло-серыми глазами, цветом зимнего неба перед снегопадом. Взгляд был на удивление спокойным, даже отстраненным. Ни тени удивления или беспокойства.

— Да, — произнес он. Голос был низким, бархатистым, идеально отлаженным, без единой лишней интонации. — Я – Эмерсон. А вы, если не ошибаюсь, детективы. Мне сообщили о вашем визите. Чем могу быть полезен? У меня, — он бегло взглянул на крупные часы на стене, — тридцать семь минут до начала операции.

Он не предложил нам пойти в его кабинет. Не улыбнулся. Его спокойствие было неестественным. Оно не было наигранным – оно было глубинным, ледяным и абсолютным. В нём читалась уверенность человека, чей мир состоит из точных разрезов, контролируемых переменных и предсказуемых исходов.

— Мы расследуем смерть Кейти Риверс, — начала я, наблюдая за малейшей реакцией. — Её мать работает здесь. В ночь убийства кто-то интересовался наличием мидазолама. Вам это что-нибудь говорит?

Эмерсон едва заметно наклонил голову, словно анализируя клинический случай.

— Мидазолам. Быстродействующий бензодиазепин. Используется для премедикации. Интерес к нему мог проявить любой сотрудник с доступом к журналу препаратов. В том числе и я. — Его тон был бесстрастным, как диктовка. — Но я в ту ночь не дежурил, я пришел к утру на смену. Мои действия легко проверить по журналам доступа к наркотическим шкафам и камерам наблюдения. Уверен, вы это уже сделали или сделаете.

Его ответ был слишком гладким, слишком правильным. Он не защищался. Он констатировал. Это сбивало с толку.

— Вам знакомо имя Кейти Риверс? — вклинился Джеймс, его голос звучал жёстче моего.

— Нет. Я стараюсь не смешивать работу и личные связи, если это не продиктовано жизненной необходимостью. Моя работа – здесь, в стерильной тишине операционной. Всё прочее для меня лишь шум, мешающий сосредоточиться. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с внезапным интересом. — К слову, мисс Самнер, как чувствует себя ваша сестра? Я делал ей операцию по замене клапана семь лет назад.

Внутри всё похолодело. Так вот откуда это смутное ощущение дежавю, царапавшее память с первой минуты нашей встречи. Его имя.

Оно звучало тогда в коридоре больничного крыла, пока мы с отцом мерили шагами линолеум, считая минуты до того, как погаснет лампа над дверью операционной. Оно звучало в устах медсестры, шепнувшей матери: «Вам повезло, у вас сам Эмерсон».

— С ней всё в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Она жива. Благодаря вам.

— Хорошо, — коротко бросил он, отворачиваясь к раковине, чтобы вымыть руки. Вода зашумела, заглушая любые сантименты. — Значит, та операция стоила моего времени. В отличие от времени, потраченного на наш диалог.

На долю секунды что-то промелькнуло в его холодных глазах. Не тепло – нет, он не из тех, кто ищет благодарности. Скорее – смесь легкого удовлетворения и ощущения превосходства.

— Вы художник, доктор? — спросила я, сменив тему. — Нам сказали, вы пишете картины. Используете ультрамарин?

Впервые в его ледяных глазах мелькнуло нечто – не тревога, а лёгкое, холодное раздражение. Как у учёного, которого отвлекают от формулы разговорами о погоде.

— Я рисую для концентрации, — произнёс он, вытирая руки полотенцем с таким видом, будто объяснял таблицу умножения умственно отсталому интерну. — Ультрамарин – пигмент устойчивый. Его, знаете ли, предпочитают очень и очень многие. Если не сказать – все любители прекрасного, включая тех, чьи представления о прекрасном заканчиваются на раскрасках-антистресс с котятами.

Он бросил полотенце на стойку и поднял на меня взгляд, в котором читалось искреннее недоумение: как при таком уровне эрудиции я вообще дожила до этого утра.

— Это исчерпывающий искусствоведческий экскурс, мисс Самнер. Дальше, боюсь, пойдут нюансы светотени, непосильные для восприятия человека с вашим складом ума.

Он снова демонстративно взглянул на циферблат, словно давая понять, что секундная стрелка отнимает у мира чью-то потенциальную жизнь.

— Итак, у меня семнадцать минут пятьдесят одна секунда. Если у вас есть конкретные обвинения, я предпочёл бы услышать их в формате судебного протокола, а не светской беседы о живописи. Если же нет – позвольте мне вернуться к спасению человеческой жизни. Занятию, которое, при всём моём уважении к вашему блокноту, до сих пор котируется чуть выше ваших многозначительных намёков и необоснованных подозрений в покупке правильных тюбиков с краской.

Он был непробиваем. Как скала. И в этом была своя правда – в его уверенности не было паники виновного. Была лишь высокомерная уверенность небожителя, которого беспокоят надоедливые мушки. Эмерсон медленно выдохнул, и этот звук был полон такого ледяного презрения, что по коже побежали мурашки. Он был прав. У нас не было ничего, кроме подозрений и странных совпадений. Давившее ощущение «пустоты» и холодного расчёта было, но это не улика.

Внезапно в дверь постучали. Вошла молодая, нервная медсестра, бросившая на нас испуганный взгляд.

— Доктор Эмерсон, всё готово. Пациента вводят — она замолкла, увидев наши лица.

— Спасибо, — отрезал Эмерсон, не сводя с нас ледяного взгляда. — Детективы как раз уходят. Не правда ли?

Мы стояли, проиграв этот раунд. Его броня была безупречной. Но что-то всё равно не сходилось. Его холодность была слишком клинической. Слишком чистой для хаоса, который оставил после себя убийца. Или недостаточно глубокой для той бездны, что мы искали.

— Мы ещё вернёмся, доктор, — тихо сказала я, встречая его взгляд. — С другими вопросами.

— Не сомневаюсь, — ответил он, уже поворачиваясь к раковине, чтобы снова вымыть руки, будто стряхнув с себя наше присутствие как пыль. — Запишитесь через регистратуру. Но проверьте расписание. Моё время стоит дорого, вряд ли ваши издержки на расследование покроют это.

Мы вышли в коридор, и дверь закрылась за нами с мягким щелчком. Тишина операционного блока вдруг оглушила.

— Чёрт, мы так мало успели спросить у него, — выдохнул Джеймс, проводя рукой по лицу.

— Не знаю, что бы мы спросили еще, на данном этапе расследования, — пробормотала я, глядя на закрытую дверь. — Но он что-то скрывает. Что-то своё. Его холодность она не от пустоты. Она от расчёта. Иного рода.

И тогда я вспомнила о мидазоламе. О доступе. О его безупречной, дорогостоящей репутации, которая могла бы быть идеальным прикрытием. Не для художественных убийств. А для чего-то более приземлённого и столь же прибыльного. Для бизнеса.

— Джеймс, — сказала я, уже отходя от двери. — Нам нужно проверить его счета, его расходы, его связи. Кто платит за его «дорогое время»? И что он продаёт в обмен?

Возможно, мы искали дьявола, а нашли всего лишь очень расчётливого, холодного торговца. Но в этом городе, как я уже начинала понимать, одно часто пряталось за другим. И настоящее зло любило, когда все смотрят не туда.

Глава 4

***

Какой же ты рассерженной вышла из больницы, Энди! Я думал, ты будешь рада получить преступника в свои руки, так где же улыбка? Ах да, ты же нашла не того. Ты пришла к нему – к безупречному, холодному, неприступному доктору Эмерсону – и ушла ни с чем. Только с его ледяным взглядом в спине и горьким вкусом неудачи на языке.

Я наблюдал. Разумеется, наблюдал. Камеры в коридорах «Мемориала» – такой удобный, такой открытый мир. Твоё лицо, когда ты вышла из предоперационной, было шедевром. Не гнев. Нет. Разочарование. И догадка? Да, где-то в глубине глаз мелькнула искра понимания. Ты почуяла, что это не конец, а только начало лабиринта. Но куда пойдёшь теперь, детектив?

Ты стояла с Такером у лифта, и твои пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Джеймс что-то говорил тебе, пытался вернуть тебя в реальность, в план. Но ты уже ушла внутрь себя, в ту темную кладовую, где хранишь все старые дела, все лица, все боли. Ищешь там моё лицо.

Напрасно. Там меня нет.

Я позволил тебе найти его. Позволил этой болтливой старой медсестре вспомнить про мидазолам и синие картины. Это был мой подарок тебе. Первая настоящая зацепка. И ты, конечно, набросилась на неё. Предсказуемо. Человечно. Это все твоя неопытность, Энди.

Но теперь ты в тупике. Потому что он не я, и ты это чувствуешь. Его хладнокровие от гордыни, от превосходства, от жизни в мире, где всё можно купить или прооперировать. Мое хладнокровие моя пустота. Она из другого места. Из такого глубокого нигде, что никакие счета его не заполнят.

Ты едешь сейчас в участок, да? Собираешься копать в финансовых отчётах Эмерсона, наводить справки, выискивать теневое. Это займёт у тебя день. Может, неделя. Хорошо, я дам тебе время

У тебя неделя, Энди. А после я снова вступаю в игру.

***

— Вы – сборище идиотов! — рёв Крегга сотрясал стёкла в дверях кабинета. — Я дал вам простейшую задачу – опросить людей в больнице, а не устроить там цирк с конями! А мне сейчас звонят из управления больницы и спрашивают, правда ли мои детективы пытались арестовать Логана Эмерсона прямо перед операцией на открытом сердце? Хотите объяснить, как вы умудрились за полчаса устроить национальный скандал?!

Я знала эту игру. Креггу нужно было выпустить пар, и лучше всего было дать ему это сделать, не перебивая. Джеймс, стоявший чуть сзади, осторожно кашлянул.

— Сэр, если позволите...

— Не позволю! — рявкнул Крегг, тяжело опускаясь в кресло. Его лицо было багровым, жила на виске отчаянно пульсировала. — Вы знаете, кто такой Эмерсон? Это не просто хирург. Это – ходячая реклама «Мемориала», да чего уж мелочиться, это ходячая реклама всего штата! Его руки застрахованы на сумму с шестью нулями. Его фото висит в приёмной мэра! И вы... вы вломились к нему, словно к какому-то уличному дилеру!

— Мы не вломились, сэр, — тихо, но чётко сказала я — Мы вошли в предоперационную с разрешения доктора Рид. Операция не была прервана. Мы задали несколько вопросов и вышли. Ничего, что не входит в наши обязанности

— Вопросов! — Крегг истерически фыркнул, шаря в ящике стола за сигарой. — Про картины! Про краски! Вы что, художественный кружок тут устроили?!

— Под ногтями жертвы нашли ультрамарин, — продолжила я, не меняя тона. — Дорогая художественная краска. Эмерсон – известный любитель живописи, пишет в синих тонах, об этом нам сказали его коллеги. В ночь убийства он интересовался в больнице мидазоламом – тем самым седативным препаратом, который нашли в крови Кейти. И у него есть доступ к системам больницы, включая учётную запись «Сервис-Мед», с которой кто-то смотрел график матери Риверс за несколько минут до её ухода.

Я сделала паузу, давая словам осесть.

— Мы пришли не арестовывать, сэр. Мы пришли проверить совпадение. И мы его проверили.

Крегг наконец зажёг сигару, затянулся, выпустил густое облако дыма. Его взгляд из бешеного стал пристальным, оценивающим.

— И? Он ваш маньяк?

Джеймс обменялся со мной быстрым взглядом.

— Не уверены, — сказал он. — Слишком... гладко. Он не испугался. Не возмутился. Он был... презрителен. Как будто наше присутствие было досадной помехой, а не угрозой.

— А вы что ожидали? Истерики и признаний? — проворчал Крегг, но ярость в его голосе уже сменилась усталым раздражением.

— Я ожидала хоть какой-то реакции, — сказала я. — Страха, гнева, недоумения. А получила... ледяную вежливость. Как будто он играет роль, и роль эту отрепетировал до мелочей. Или... как будто ему действительно нечего бояться в связи с убийством Кейти.

— То есть вы склоняетесь к тому, что он непричастен? — спросил Крегг, и его пальцы нервно обстучали край папки.

— Не думаю. Но возможно, мы смотрим не в ту сторону. Он что-то скрывает. Что-то большое. Но не обязательно это. Кто именно вам позвонил? Кто сообщил о рейде в его операционную?

Крегг задумчиво постучал пеплом о край стеклянной пепельницы. Серый столбик рассыпался, оставив на прозрачном бортике грязный след.

— Звонок прошёл из управления. Позвонил сам мэр города. Но время — он поджал губы, и морщины вокруг рта обозначились резче, — слишком быстрая реакция, Энди. Как будто там сидели и ждали, когда мы сунем нос в эту операционную и заподозрим Эмерсона. Подозрительно оперативно, даже для наших бюрократов.

— Думается мне, — продолжил он наконец, медленно, с той осторожной интонацией, с какой распутывают клубок, зная, что внутри вполне может оказаться удавка, — что всё это делалось по прямому указу Эрика Дженкинса. Бывшего мэра, чтоб его. Человека, который до сих пор держит половину городского совета за горло, хотя формально уже давно не при должности.

Он выдержал паузу, давая нам переварить фамилию, которая в этом городе открывала двери, закрытые для простых смертных, и закрывала рты тем, кто знал лишнее.

— Эмерсон, — Крегг произнёс это имя с особой, почти брезгливой аккуратностью, — его хороший друг. Не просто знакомый по благотворительным ужинам, а именно друг. Тесный круг. И, что куда важнее, он был лечащим врачом жены Дженкинса. Причём не просто врачом, которого наняли по рекомендации. Он вёл её последние семь лет – с того самого дня, как ей поставили диагноз...

Крегг подался вперёд, уперев локти в колени, и его голос упал до конспиративного полутона, хотя в кабинете, кроме нас троих, никого не было.

— А три недели назад она всё же скончалась. Официальная причина – остановка сердца. Остановка, заметьте, которую засвидетельствовал лично Эмерсон. Вскрытие не проводилось. По настоянию супруга. Дженкинс настоял, чтобы тело не трогали, и с этим напором даже коронер спорить не стал – связи бывшего мэра, будь они неладны.

Он замолчал, переваривая собственную информацию, а потом добавил с той особой горечью, какая бывает у старых служак, слишком много раз наблюдавших, как власть имущие заметают следы:

— Я помню, как всё это начиналось. Дженкинс самолично привёл Эмерсона в «Мемориал» семь лет назад. Не просто порекомендовал – он буквально за руку ввёл его в совет попечителей и продавил назначение ведущим кардиохирургом. Без конкурса, без формальностей. Просто пришёл и сказал: «Этот человек будет оперировать мою жену, и точка». И никто не пикнул. Даже главврач, у которого, замечу, своих талантливых кандидатов хватало.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок – тот самый, что всегда сопровождает момент, когда разрозненные факты вдруг начинают складываться в картину, пугающую своей завершённостью. Джеймс рядом со мной замер, и я знала, что он сейчас просчитывает те же цепочки: семь лет доступа, смерть без вскрытия, звонок из управления, случившийся слишком вовремя, и бывший мэр, который до сих пор тянет за ниточки из своего теневого кабинета.

— И теперь, когда жена мертва, а мы копаем под Эмерсона, Дженкинс включает свои старые связи. Звонок из управления, остановивший рейд, — это его почерк. Мягкая сила. Предупреждение без угроз. Пока что.

— Пока что, — эхом отозвался Джеймс, и в его голосе прозвучала та самая мрачная решимость, которая обычно предшествовала нашим самым безрассудным шагам. — Но если мы продолжим давить на Эмерсона, предупреждения перерастут во что-то более конкретное.

Крегг посмотрел на нас долгим, тяжёлым взглядом – тем самым, какой бывает у человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы департаментской бюрократии, но так и не разучившегося переживать за тех, кто идёт по его следам. В этом взгляде смешалось что-то среднее между отцовской тревогой – той, что не высказывают вслух, но носят под рёбрами, – и профессиональным уважением к упрямцам, которые, чёрт возьми, всё равно полезут на рожон, сколько бы раз им ни объясняли про технику безопасности.

— Вот именно, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалась та особая хрипотца, какая появляется только после десятка выкуренных за ночь сигарет и такого же количества нераскрытых дел. — Поэтому – будьте аккуратны. Дженкинс уже не мэр, но его тени хватит, чтобы накрыть двух детективов с головой, если вы сунетесь без прикрытия. Он из той породы людей, что уходят с поста, но не уходят из игры. Его звонков всё ещё боятся, его рекомендаций всё ещё слушаются, а его обиды всё ещё имеют свойство оборачиваться внезапными увольнениями, переводами в архивный подвал или, не дай бог, чем похуже.

Он сделал паузу, и пепел с его сигареты упал в пепельницу сам, без стряхивания, – белый столбик, рассыпавшийся серым крошевом, словно чья-то репутация под давлением фактов.

— А Эмерсон — Крегг покачал головой, и в этом жесте читалась брезгливость человека, повидавшего слишком много скользких типов в белых халатах. — Этот всегда умел оставаться чистым. Даже когда вокруг него всё горело синим пламенем. Семь лет водил жену бывшего мэра по краю, и ни одного пятнышка на репутации. Ни одной жалобы. Ни одной врачебной ошибки, зафиксированной в протоколах. Хотя я более чем уверен – копни мы глубже, и всплывут такие «особые методы лечения», от которых у комиссии по этике волосы дыбом встанут.

— Нам нужен доступ к его финансовым делам, — произнёс Джеймс, нарушая затянувшуюся паузу. Его голос звучал ровно, но я знала эту ровность – она маскировала тот самый азарт, который появлялся у него, когда след начинал пахнуть крупной дичью. — Все счета, все переводы, все офшорные хвосты, если таковые имеются. А они имеются – я чую. И его связи за пределами больничных стен. Кто ему платит помимо официальной зарплаты? Кому платит он? Через какие руки проходят препараты, к которым у него неограниченный доступ? Если мы сможем найти такие лазейки, то сможем передать дела федералам. Над ними уже и Дженкинс не будет подвластен.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Я понял вектор. Будем копать финансы и связи. Но вы должны понимать: если Дженкинс действительно прикрывает Эмерсона, то наши запросы могут всплыть на его столе раньше, чем мы получим ответы. Придётся работать через старые каналы, которые ещё помнят, что такое офицерская честь, а не только выслуга лет и пенсионные отчисления.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала немой вопрос: готова ли я идти до конца, даже если этот конец окажется политическим скандалом с бывшим мэром в главной роли?

— Мы готовы, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Однако, я считаю, что нам нужно не только отвлекаться на Дженкинса, но и сделать упор на самого убийцу. Убийца следит за мной. Он общается. Значит, у него есть потребность в диалоге. В признании. Мы дадим ему это признание – но на наших условиях. Пресс-конференция о мемориале Кейти. Акцент на жизни, а не на смерти. На любви, а не на жестокости. Выбьем у него почву из-под ног, лишим его нарратива.

Крегг смерил меня долгим взглядом.

— Рискованно. Разозлишь его – он ускорится.

— Он и так ускорится, сэр. Я уверена, он уже выбрал следующую жертву или уже убил ее. Мы должны заставить его ошибиться. Сделать что-то эмоциональное, не по плану.

В кабинете повисла тяжёлая, разряженная тишина. Казалось, даже сизый дым от его сигары застыл в воздухе, ожидая вердикта. Крегг откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Его взгляд скользнул с моего лица на лицо Джеймса и обратно, будто взвешивая не столько наши доводы, сколько потенциальный ущерб.

— Нет. — Он произнёс это тихо, но так, словно вбивал гвоздь в крышку гроба нашей инициативы. — Вы двое наведёте такого шума, что меня сразу попрут с этой должности, и я заберу вас с собой. Вы не умеете делать ничего тихо. С самого первого дня.

Он приподнялся, опершись локтями о стол. Его лицо приблизилось, и я увидела в его глазах не злость, а что-то худшее – холодный, прагматичный расчёт.

— Этим займусь я сам. Через свои каналы. Без фанфар, без пресс-релизов. А вы — он ткнул пальцем сначала в меня, потом в Джеймса, — вы занимаетесь тем, что умеете. Уликами. Фактами. — он откинулся назад, и его голос снова стал грубым, привычным, — жду от вас к вечеру отчёт по криминалистике. По всем пунктам. И без творческих интерпретаций. Только то, что можно пощупать и предъявить в суде. Всё ясно?

«Всё ясно» означало, что наш план летит в тартарары. Что инициатива снова ускользнула. Что мы снова на поводке, пусть и длинном. Горький привкус разочарования подкатил к горлу. Но вместе с ним пришло и другое чувство – почти облегчение. Он брал на себя самую опасную, политическую часть. Оставлял нам сырую, тяжёлую работу. Ту, в которой мы и правда разбирались.

— Есть, сэр, — хором ответили мы с Джеймсом.

Выйдя в коридор, я не сразу заговорила. Джеймс шёл рядом, его плечо почти касалось моего. Мы прошли мимо автоматов, мимо пустых скамеек, мимо доски объявлений с пожелтевшими листовками.

— Он прав, — наконец сказал Джеймс, не глядя на меня. — Мы бы наломали дров. Крегг знает, как давить, не оставляя следов. Мы же мы оставляем вмятины на всём, к чему прикасаемся.

— Значит, идём по плану Б, — выдохнула я, уже чувствуя, как в голове складывается новый план, менее блестящий, но более основательный. — Отчёт Уэма. Частицы пыли, грунтовки, нить. И список из «Мемориала». Нужно узнать, кто имеет доступ к системе.

— Тихая охота, — кивнул Джеймс, и в углу его рта дрогнуло подобие улыбки. — Наша любимая.

Через час мы уже сидели в лаборатории Уэма, заваленные распечатками и фотографиями. Воздух пахнет озоном, химикатами и кофе, который Энтони варил в старой стеклянной колбе – вопреки всем правилам и техникам безопасности.

— Итак, грунтовка, — Уэм поставил перед нами спектрограмму. Его лицо, обычно бледное, сейчас оживлено азартом охотника за частицами. — Состав специфический. Используется для подготовки деревянных поверхностей под дорогую отделку. Не строительный ширпотреб. Скорее реставрационный или мебельный класс.

— Мебельщик? Реставратор? — уточнил Джеймс, записывая.

— Или просто перфекционист с деньгами. С очень большими деньгами, — пожал плечами Уэм. — Но это ещё не всё. Вместе с грунтовкой — микрочастицы пигмента. Тот же ультрамарин. Но не масляный, как под ногтями. Акриловый. Следы есть в складках одежды Кейти, в малозаметных местах. Как будто он работал в помещении, где красят, и частицы осели на нём. Или на ней, когда он убивал девушку. Но жилье точно нежилое, в пыли нет частиц ороговевшей кожи.

В моей голове щёлкнуло. Помещение. Не квартира. Другое место. Где он готовился. Где творил.

— Нить, — напомнила я. — Мононить. Что по ней?

Уэм поправил очки и переключил изображение на экране компьютера. Увеличенная в тысячи раз структура волокна напоминала гладкую, безжизненную змею.

— Высокомолекулярный полиэтилен. Марка, которую используют не только в хирургии. Её применяют в изготовлении высокопрочных тросов, бронежилетов, парусов для яхт. И — он сделал паузу для драматизма, которым, казалось, даже сам наслаждался, — в таксидермии. Для невидимого крепления.

Таксидермия. Изготовление чучел. Сохранение позы. Идеальная неподвижность. Тишина в лаборатории стала звонкой. Джеймс медленно опустил блокнот.

— Таксидермист. Художник. Хирург. Перфекционист, — перечислил он, и каждое слово падало, как камень. — Как много регалий для одного человека. Что же будет дальше?

И тогда ко мне вернулось ощущение, которое я испытала в квартире Кейти. Это была не просто сцена. Это была витрина. Он не просто оставил её сидеть. Он выставил её. Как в музее. Как в своей личной, извращённой коллекции. Мой взгляд упал на списки персонала из «Мемориала», лежащие на краю стола. Среди санитаров, уборщиков, техников мог ли там быть человек с такой специализацией? Таксидермист, работающий в больнице? Маловероятно. Но Работник морга? Лаборант гистологического отделения? Все не то и все не те. Мы явно ищем не там.

— Энтони, — сказала я, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь в жилах. — Нам нужно сузить круг. Человек с доступом в больницу, со знаниями в анатомии, с художественными навыками и с местом, где можно работать. Мастерской. Гаражом. Кладовой. Где пахнет грунтовкой, краской и смертью.

Уэм кивнул, и в его глазах вспыхнуло понимание.

— Проверю базы по химпродажам специфических материалов. Может, он закупался легально. Или не очень, у меня есть разные каналы и связи.

Мы вышли из лаборатории, оставив его копаться в цифровых джунглях. В коридоре было пусто и тихо. Джеймс посмотрел на меня.

— Куда теперь?

Я остановилась, и это внезапное отсутствие движения, кажется, удивило его больше, чем если бы я рванула бегом. По спине разлилась тяжесть — не физическая, а та, что копится за недели бессонных ночей и дней, прожитых на чистом адреналине.

— В офис, — сказала я, и мой голос прозвучал непривычно плоско. — Напишем отчёт для Крегга. Проверим, не пришли ли данные по доступу к «Сервис-Мед» от IT-отдела больницы. Если нет — я вздохнула, глядя в бесконечность гулкого коридора, — то по домам. Выспаться. Хотя бы на пару часов.

Джеймс замер, изучая моё лицо.

— Серьёзно? Спать? Пока он — он не договорил, но мы оба знали, о ком речь.

— Пока он готовится к следующему шедевру? Да. — Я тёрла виски, пытаясь разогнать начинающуюся головную боль. — Крегг отстранил нас от публичной части. Уэм копает улики. Больница проверяет свои системы. Мы — я показала на него и на себя пустым жестом, — мы сидим и ждём, когда на стол упадёт очередная папка с фактами. Как обычные полицейские. Не гении сыска, не охотники на маньяков. Бюрократы.

В этом была горькая ирония. Мы, всегда рвавшие вперёд, ломавшие правила, чтобы докопаться до истины, теперь были вынуждены ждать. Как новички. Как будто кто-то намеренно поставил нас на паузу. Джеймс ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл рядом со мной к нашему общему кабинету –тесной комнатке, заваленной папками и пустыми стаканчиками от кофе.

Три часа. Три часа мы сидели и делали то, что ненавидели больше всего: систематизировали, сводили в таблицы, писали сухой, безличный отчёт. Свет за окном медленно угасал, сменяясь синими сумерками. Я проверяла почту каждые пятнадцать минут. Ничего от IT «Мемориала». Ничего от Крегга. Тишина.

— Энди, вам просили передать доставку, — сказал проходящий мимо полицейский и поставил коробку на стол.

Коробка была небольшой, картонной, ничем не примечательной, если не считать аккуратной упаковки в коричневую бумагу. Полицейский, что принёс её, уже скрылся за дверью, его шаги затихли в коридорном гуле.

— Ты что-то заказала? — поинтересовался Джеймс.

Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Я качнула головой, отрицая. Нет. Ничего. Никогда.

Серый скотч с неприятным шелестом поддался под лезвием моего рабочего ножа. Картонная створка приподнялась. И сначала был только запах. Резкий, химически-сладковатый, перебивающий запах формалина, которым пахло от контейнера внутри.

И тогда я увидела.

Оно лежало на стерильной абсорбирующей подложке, в прозрачном пластиковом контейнере. Мышца. Орган. Человеческое сердце. Бледно-серое, с аккуратными, уже затянувшимися хирургическими разрезами в местах отсечения сосудов. Безупречно извлечённое. Безупречно сохранённое.

Воздух вырвался из моих лёгких тихим свистом. Я отшатнулась от стола, стул с грохотом упал на пол. По участку прокатилась волна внезапной тишины, обрывающая разговоры, стук клавиш.

— Господи, — прошептал Джеймс. Не как ругательство. Как молитву. Он уже был рядом, его тело щитом встало между мной и коробкой, его рука легла на мою, сжимающую край стола так, что костяшки побелели. — Не трогай. Ничего не трогай.

Но я уже не могла оторвать взгляда. Это было сердце Кейти. Должно было быть ее сердцем. И записка:

«Маленькая валентинка для моего любимого детектива»

В горле встал ком, горячий и колючий. Маленькая валентинка. Эти слова, написанные тем же чётким, бездушным почерком, что и первое письмо, ударили сильнее, чем вид органа. Это была не просто насмешка. Это было фамильярно. Лично. Как будто между нами существовала какая-то извращённая связь.

— Это её, — прошептала я, и это был не вопрос. Сердце Кейти. Его первый трофей. Он не просто сохранил его. Он преподнёс его мне, как подарок. Как доказательство своей власти –над ней, над её телом, над расследованием. Надо мной.

Джеймс не спорил. Его лицо было пепельным. Он всё ещё прикрывал меня от взглядов сбежавшихся коллег, но его глаза были прикованы к записке.

— Уэма и Саммерс! Сюда, сейчас же! — его крик сорвался на октаву выше. По коридору застучали быстрые шаги. — И вызовите Крегга! И перекройте все выходы! Никто не уходит!

Глава 5

***

Энди, тебя обрадовала новая улика? Не люблю, когда мой детектив грустит. Ты получила мою валентинку – трогательный знак внимания, не правда ли? Но я вижу, ты всё ещё не поняла правила. Это не улика. Это приглашение.

Ты ищешь хирурга. Ищешь художника. Ищешь таксидермиста. А я ведь всё проще. Я – тот, кто берёт хрупкое, живое, трепещущее – и делает его вечным. Безупречным. Как картина, которая не выцветет. Как сердце, которое не перестанет биться в памяти.

Ты спрашиваешь, зачем я забрал её сердце? Не забрал. Я его освободил. Оно больше не будет страдать. Не будет любить. Не будет чувствовать боли, когда мать плачет в пустой квартире. Зато кто-то будет страдать, ради кого я все это затеял.

А теперь, Энди, твоя очередь. Ты хочешь найти меня? Хочешь понять, зачем я все это делаю? Тогда начни не с того, как я это сделал. Начни с того, почему именно она. Почему Кейти? Почему не другая? Что в её жизни, в её тихой, скромной истории заставило меня выбрать её как первый холст?

Подсказка: это не случайность. Ничего в этом мире не бывает случайным. Даже твоё появление в моей игре.

Жду твоего хода.

Не заставляй меня скучать.

***

В участке воцарилась гробовая тишина. Не та, что бывает перед бурей, а после неё – густая, прилипчивая, как смола. Воздух застыл, прошитый одним лишь звуком – моим собственным сердцебиением, глухим и учащённым, будто пытающимся вырваться из клетки. Все замерли, уставившись на открытую коробку. Даже Крегг, ворвавшийся в кабинет с лицом, напоминающим раскалённый металл, на секунду остолбенел. Его взгляд – тяжёлый, лишённый привычной ярости, – перебегал с моего бледного лица на пластиковый контейнер, на записку в моих руках, потом снова на меня. В его глазах читалось нечто большее, чем гнев. Читался тот самый ледяной ужас, который я чувствовала сама: игра только что перешла на новый, невыносимо личный уровень.

— Всем посторонним – на выход! — его рёв, казалось, не просто вернул всех к действительности, а взорвал это оцепенение. Он не кричал от злости. Он метал молнии. — Уэм! Огради периметр и собери все отпечатки пальцев, все волоски и сравни с сотрудниками, ищи то, что выбивается из базы! Доктор Саммерс – изучите улику и сравните, сердце ли нашей жертвы или от кого-то другого! Такер, вызовите следственную группу. И никому ни слова! Ни в прессу, ни в коридор, ни богу под рубаху!

Я медленно, будто сквозь сопротивление воды, подняла голову и встретилась взглядом с Джеймсом. Он уже стоял рядом, его плечо почти касалось моего – твёрдое, знакомое прикрытие. В его глазах не было вопроса «что делать?». Там горел тот же холодный огонь, что разгорался и во мне. Мы оба прочли между строк. Убийца не просто бросил вызов. Он назначил следующую встречу. Жаль, что адрес он нам не выслал.

— Энди, послушай. — Голос Джеймса прозвучал непривычно приглушенно, только для меня. Он сделал паузу, подбирая слова. — Возможно, это прозвучит безумно, но эта мысль не покидает меня с того момента, когда я увидел тело. Тебе не кажется, что он выбрал жертву не только для демонстрации своего мастерства, но и потому, что она похожа на тебя? Я же помню тебя еще того же возраста, как и эта девушка, вы очень похожи.

Слова повисли в липкой тишине кабинета, пробив шум суеты вокруг. Они не прозвучали как вопрос. Это была констатация, от которой похолодели кончики пальцев. Я почувствовала, как что-то внутри резко и болезненно сжалось, будто нащупали старый, плохо заживший перелом.

Мой взгляд машинально скользнул к экрану, к фотографии Кейти в её профиле. Светлые волосы, собранные в небрежный хвост, прямой взгляд, легкие веснушки у переносицы Я никогда не задумывалась. Но сейчас, под призмой этих слов, сходство, сначала размытое, начало проступать с пугающей чёткостью. Не близнецы, нет. Но общее впечатление. Овал лица. Посадка глаз. Даже возраст – мне было немногим больше, когда мир рухнул.

Это выворачивало меня наизнанку. Его интерес ко мне, эти письма, эта игра – это не было случайностью или вызовом удачливому детективу. Это было изначально. Возможно, с самого начала. Возможно, с того момента, когда дело моих родителей попало в сводки. Холод пробежал по спине, уже не от страха, а от осознания: я была не охотником в этой игре. Я была одной из фигур на его доске. Может, даже главной.

— Чёрт, — тихо выругался Джеймс, видя, как мое лицо теряет последние краски. — Прости. Мне нужно было высказать это. Но если это правда Тогда Молли

Он не договорил. Договорить было не нужно. Если его интерес был ко мне, то всё, что мне дорого, становилось уязвимым. Моя работа, моя история, моя сестра. Я резко выпрямилась, оттолкнув от себя и стол, и накатившую волну парализующего ужаса.

— Значит, тактика верна, — сказала я, заставляя мозг работать, анализировать, а не паниковать. — Он ведёт диалог. Со мной. Его ритуал, его «искусство» – это послание, которое я должна расшифровать. Кейти была черновиком. Прототипом. — От этой мысли стало физически тошно, но я продолжила, цепляясь за логику, как за спасательный круг, — Нужно установить защиту для Молли. Жёсткую, немедленную и неочевидную.

Я повернулась к Джеймсу, ловя его взгляд.

— Я попрошу её пожить у кого-то из подруг или... её парня. Она как раз хотела меня с ним познакомить сегодня вечером. Он живёт в новом комплексе на окраине, с консьержем и камерами. На время, пока мы не...

Джеймс какое-то время молча смотрел на меня, его лицо было сосредоточенным. Видно было, как он взвешивает варианты.

— Ладно, — наконец сказал он. — Это может сработать. Новое место, новый человек в её жизни – у него, возможно, меньше шансов быть в поле зрения. Но только при одном условии.

— Каком? — спросила я, уже чувствуя подвох.

— Я остаюсь с тобой. У тебя. На диване, на полу, неважно. — Его взгляд не дрогнул. — Энди, он прислал тебе сердце. Он явно обозначил тебя как участника. Оставлять тебя одну сейчас – всё равно что оставлять мишень на стрельбище без прикрытия. Я не буду этого делать.

Я хотела возразить. Сказать, что справлюсь сама, что у меня есть оружие и тревожная кнопка. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Мысль вернуться одной в пустую квартиру, зная, что он где-то там, наблюдает, играет От одной этой мысли по спине пробежали мурашки.

— Ты же ненавидишь мой диван, — слабо попыталась я парировать, но это звучало как капитуляция.

— Ненавижу, — согласился он, и в уголках его глаз дрогнуло подобие улыбки. — Но я его переживу. У меня в багажнике всегда есть спальник и смена одежды. Для таких случаев. Так что давай так: ты договариваешься с Молли и её парнем. Я договариваюсь с тобой. И мы оба спим хоть немного спокойнее. Ну, относительно спокойнее.

Он снова стал серьёзен.

— Он педантичен, Энди. И, возможно, сейчас наблюдает за участком. Если он увидит, что мы уезжаем вместе, а потом ты возвращаешься одна – это сигнал уязвимости. Если мы будем вместе – это сигнал силы. И готовности. Ему это понравится ещё больше, это ведь новый вызов.

— Ладно, — выдохнула я, сдаваясь. — Диван твой. Но только пока Молли не вернётся или пока мы не узнаем, что его задумка в чем-то другом.

— Договорились, — кивнул Джеймс, и в его взгляде на секунду мелькнуло облегчение. — Теперь звони сестре. А я пока организую наше дальнейшее передвижение.

Я набрала номер Молли, пока Джеймс отходил, чтобы отдать распоряжения по машине. В трубке послышались гудки. Я чувствовала смесь вины и странного, неловкого облегчения. Я не буду одна. В этой тёмной игре, куда он меня втянул, у меня всё ещё был тыл. Ненадёжный, колючий, состоящий из старого дивана и упрямого напарника, но тыл.

— О, Энди! А мы как раз готовим ужин с Джеком дома, ты сможешь сегодня прийти вовремя? Или нам снова начать без тебя?

Её голос, звонкий и беззаботный, на секунду отбросил меня назад, в параллельную вселенную, где главной проблемой было подгоревшее печенье, а не контейнеры с человеческими сердцами. Я сжала телефон так, что корпус затрещал.

— Да. Я скоро поеду домой. Со мной будет Джеймс, если вы не против, — сказала я.

— Он мне уже как нерадивый брат, я к нему привыкла с детства, так что найдем и ему тарелку пасты, — легко отозвалась она. Потом её тон сменился, стал тише, доверительным. — А что, у вас там... всё сложно?

— Да, Молл, сложно, — честно призналась я, глядя в стену, но видя её лицо. — Поэтому все обсудим дома, хорошо?

Дорога до нашего дома прошла в гнетущем молчании. Я сжимала в руке телефон, будто этот кусок пластика и стекла мог стать щитом. Джеймс молчал, но его взгляд постоянно метался по зеркалам, сканируя каждый силуэт в свете фонарей, каждую машину, державшуюся позади нас чуть дольше обычного. Мы оба понимали – после такого «подарка» в участок ничто не могло казаться паранойей.

Он припарковался прямо у нашего подъезда, блокируя своей машиной проезд. Без слов. Мы вошли в знакомый, пахнущий лавровым листом и старым деревом подъезд. Наша квартира на третьем этаже. Свет в окнах гостиной горел жёлтым и тёплым, виднелись бегающие фигуры.

Я открыла дверь своим ключом. И запах ударил в лицо. Не просто еды –праздника. Чеснок, базилик, запечённые овощи, какой-то сложный, почти ресторанный соус. И смех. Искренний, лёгкий смех Молли и низкий, сдержанный смех незнакомого мужского голоса. Они сидели на кухне, за столом, уставленным продуктами. Молли, в своём старом фартуке с котиками, что-то взбивала в миске. Рядом с ней стоял Он. Джек. Я замерла в дверном проеме.

— Энди! — Молли обернулась, и её лицо озарила улыбка, которая чуть дрогнула, когда она увидела моё выражение. Она быстро прочитала напряжение в моих плечах, тень в глазах. Но не стала спрашивать. Не здесь. Не сейчас. — Наконец-то! А мы уже начали без тебя громить холодильник. Джек, это моя сестра, Энди. Энди, это Джек.

Он обернулся. Высокий, чуть сутулящийся, будто постоянно наклоняющийся к книгам или к экрану. Темные волосы, чуть длиннее, чем принято у офисных работников, карие глаза за очками в тонкой стальной оправе. На нём были простые тёмные джинсы и серая футболка с едва заметным логотипом какого-то университета. Он выглядел немного старше Молли – лет на двадцать пять, двадцать шесть. Но в его взгляде не было снисходительности или попытки казаться взрослее. Было спокойное, открытое внимание. Он вытер руки о полотенце и протянул одну.

— Джек Вейл. Очень приятно, Энди. — Его рукопожатие было твёрдым, но не сильным, точным. — Молли так много о тебе рассказывала, что я уже чувствую, будто знаю тебя годами. И все истории заканчиваются тем, как ты кого-то спасаешь или вы что-то расследуете.

Его голос был ровным, приятным, с лёгкой хрипотцой, будто от многочасовых разговоров или от постоянных выступлений на дебатах. В его тоне не было лести или попытки понравиться. Была констатация фактов. И уважение.

— А это Джеймс, — сказала я, слегка кивнув в сторону напарника. — Мой коллега.

— Надзиратель, — уточнил Джеймс с кривой улыбкой, пожимая руку Джеку. — Не даёт ей работать сутками без сна и еды. Вы как раз вовремя с ужином.

Джек улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе, менее серьёзным.

— Стараемся. Я заканчиваю аспирантуру по уголовному праву, так что пока что моя кухня – это конспекты, кофе и полуфабрикаты. Решил сегодня вспомнить, как готовят люди, а не микроволновки.

Он говорил это легко, самоиронично, но я видела, как его взгляд скользнул по мне, по Джеймсу, оценивая наше состояние, замечая ту незримую тяжесть, что висела в воздухе. Он был юристом. Будущим адвокатом или прокурором. Он умел читать людей. И он уже понял, что «сложный рабочий день» – это мягко сказано.

Ужин – паста с креветками и соусом из вяленых томатов – прошёл удивительно нормально. Джек оказался прекрасным рассказчиком. Он говорил о своих исследованиях, о том, как писал статью о процессуальных нарушениях в делах десятилетней давности, шутил над своим научным руководителем. Он задавал нам с Джеймсом умные, не поверхностные вопросы о работе, но не лез в детали. Чувствовалась острая, отточенная логика. И доброта. Когда Молли рассказывала что-то смешное о своей учёбе, он смотрел на неё не как на девочку, а как на равную. С интересом. С теплотой. С любовью.

В какой-то момент, когда Молли пошла на кухню за сыром и вином, Джек повернулся ко мне. Его выражение стало серьёзнее.

— Молли сказала, у вас сейчас очень тяжёлое дело. — Он не спрашивал. Он давал понять, что в курсе. — Я не буду лезть в подробности, так как знаю, что вам нельзя их разглашать. Но если вам понадобится взгляд со стороны, с точки зрения права, или просто безопасное место поговорить – я здесь. Я закончил курсы самообороны и есть разрешение на оружие. И, — он слегка улыбнулся, — у меня отличная память на лица и номера машин. На всякий случай.

Он не разбрасывался обещаниями стать щитом. Вместо иллюзий он выкладывал на стол живую валюту: умение видеть суть, опыт и трезвый расчет. Такой запас прочности ощущался почти физически. Я доверяла ему из-за этого и мне стало немного стыдно, что Джеймс его проверил перед тем, как мы приехали сюда.

— Спасибо, — сказала я, и в этот раз это прозвучало искренне. — Пока что самое важное – чтобы с Молли всё было в порядке.

— С этим я справлюсь, — твёрдо ответил он.

Позже, когда мы с Джеймсом мыли посуду, а Молли провожала Джека в прихожую, Джеймс тихо сказал:

— Хороший парень. Умный и явно не трус, да и по нашим базам он чист. Нет никаких нарушений, даже в подростковом возрасте.

Я кивнула, глядя на их силуэты у двери. Джек что-то говорил Молли тихо, серьёзно. Она кивала, слушая. Потом он обнял её за плечи – крепко и вышел. Звук шагов затих в лестничной клетке. Когда дверь закрылась, квартира внезапно показалась огромной и пустой. Тишина, которая до этого заполнялась смехом и разговорами, теперь гудела в ушах. Бытовая магия рассеялась, и реальность вернулась тяжёлым, ледяным грузом. Коробка. Записка. Молли вернулась на кухню, её лицо стало напряжённым, детским.

— Так. Теперь без гостей. Что случилось, Энди? Расскажи мне все-все.

Я посмотрела на Джеймса. Он кивнул: твоя сестра, тебе решать. И я рассказала. Не всё, но достаточно. Про «валентинку». Про то, что убийца, кажется, ведёт с нами какой-то извращённый диалог. Молли слушала, не перебивая. Её лицо бледнело, но слёз не было. Когда я закончила, она сказала только:

— Значит, мне лучше пожить у кого-то. У Джека. У него безопасно, к тому же, я уже пару месяцев провожу у него все выходные, проблем не возникнет.

— Да, — выдохнула я, благодарная ей за эту холодную рассудительность. — На время. Пока мы не...

— Пока вы не поймаете его, — закончила она. Не как вопрос. Как приказ. — А я буду помогать, как могу, то есть, не мешать вашему расследованию и не влипать в неприятности.

Мы упаковали ей вещи в спортивную сумку. Быстро, без лишних слов. Джеймс вызвался отвезти её к Джеку на своей машине, чтобы я не выходила лишний раз. Когда дверь закрылась за ними, я осталась одна. Я подошла к окну и смотрела, как огни машины Джеймса растворяются в ночи, увозя самое дорогое, что у меня есть, подальше от этой тихой, смертельной симфонии.

Тишина после их отъезда была иной – не просто отсутствием звуков, а активным, густым веществом, давящим на барабанные перепонки. Я стояла у окна, пока красные огни стоп-сигналов машины Джеймса не растворились в черноте за поворотом. Я села на стул и рука сама потянулась к телефону. Сначала Уэм. Гудки казались неестественно громкими в тишине квартиры.

— Энтони, что-нибудь по нити? По пыли? По чему угодно? — Мой голос прозвучал резко, почти отчаянно. На том конце провода послышался усталый выдох.

— Энди. Я в лаборатории с тех пор, как вы уехали. Частицы грунтовки – специализированные, редкие. Запросы разосланы по всем производителям и поставщикам в радиусе трёхсот миль. Ответы будут не раньше завтрашнего вечера. Мононить её можно купить в десятках мест онлайн, для хобби, для ремонта. Без конкретной партии – это тупик. А сердце — Он замолчал. — Оно идеально. Слишком идеально. Как учебный экспонат. Ни отпечатков, ни следов ткани, кроме внутренних. Он вымыл его, Энди. Препарировал и вымыл, как в учебнике анатомии.

— Продолжай копать, — бросила я, уже почти не надеясь.

— Всегда, — монотонно ответил Уэм, и связь прервалась.

Затем Тарани Саммерс. Её голос был приглушённым, будто она всё ещё находилась в морге.

— Энди, я только что закончила повторный анализ. Это сердце Кейти Риверс. Сопоставление тканей и следов хирургического вмешательства стопроцентное. И больше ни следа, извини. Направила свой отчет по почте, но на этом моя работа по этому телу окончена.

Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Каждый шорох в старом доме превращался в зловещий скрип, каждое движение тени от уличного фонаря за окном – в чью-то фигуру. Тупик. Беспомощность. Мысли о Молли, которая должна теперь жить в чужой квартире, сжимали горло ледяным обручем.

«Неужели это тупик?» – эхом отозвалось в голове. Да. Пока – да. Научные методы упёрлись в стерильную безупречность. Логика билась о стену бессмысленного театра.

«Мне остаётся ждать его следующего шага?» – Ждать. Пассивно ждать, когда он снова ударит. Когда он Нет. Не Молли. Не может быть Молли. Это было бы слишком просто. Слишком грубо для его изощрённого ума. Он хотел меня. Мою душу, моё внимание, моё отчаяние. Молли была бы способом ударить по мне, но не главной целью. Утешение было холодным и хрупким, как тонкий лёд.

Я заставила себя разжать пальцы, впившиеся в свитер. Дрожь в руках была от адреналина, а не от страха. От гнева.

Я встала. Резко. Стул отъехал с пронзительным скрипом. В руке завибрировал телефон, не глядя на экран, поднесла его к уху.

— Энди, — голос Джеймса был сдавленным, будто он говорил, прикрыв рот рукой. — Мы на месте. Всё спокойно. Место хорошее. Безопасное.

Я закрыла глаза, ощущая, как какая-то тугая пружинка внутри слегка ослабевает.

— Хорошо, — выдохнула я. — И как она?

— Сильная. Как и ты. Сейчас помогает Джеку расставлять книги по юридическим кодексам по алфавиту. Кажется, они спорят о формулировках. — В его голосе промелькнула слабая усмешка. — Скучать не будет. А у тебя? Что-то новое?

— Ничего, — ответила я, и это слово прозвучало горько. — Абсолютно ничего. Уэм и Тарани выжаты как лимон. Он он чище призрака.

На той стороне повисла пауза, наполненная шумом дороги.

— Я уже еду к тебе, Энди. Я привезу пива, чтобы ты расслабилась и смогла уснуть хоть не на долго.

— Ладно, — наконец выдавила я. Голос звучал хрипло, но твёрже. — Но только если оно не то дешёвое пойло, что ты обычно покупаешь.

В трубке послышался короткий, почти невесомый смешок — звук облегчения.

— Слушаюсь и повинуюсь. Десять минут. И да запри дверь. На все замки. Пока я не постучусь тремя длинными и двумя короткими. Старый сигнал.

— Считай, что уже заперта, — ответила я, и впервые за этот вечер что-то внутри чуть расслабилось. Не потому, что опасность миновала. Потому что я перестала быть в ней одна.

Я положила трубку и последовала его совету. Щёлк, щёлк, щёлк – три замка на входной двери задвинулись с тяжёлым, успокаивающим звуком окончательности. Пока ждала, я не стала сидеть в темноте, прислушиваясь к теням. Я заставила себя действовать. Включила свет на кухне, заварила крепкий кофе – не для бодрости, а для ритуала, для ощущения нормальности. Поставила две кружки. Обычную и его, с надписью «World's Okayest Detective», которую мы нашли на блошином рынке два года назад. Ровно через одиннадцать минут в тишине подъезда раздались шаги. Тяжёлые, неторопливые. И стук в дверь. Тук-тук-тук... тук-тук. Длинные, короткие. Как договаривались.

Тишина, которая воцарилась после его прихода, была другого качества – не пугающая пустота, а напряжённое, но общее молчание. Мы не бросились к папке, не стали лихорадочно строить теории. Мы просто сидели. Я – с банкой холодного, горьковатого эля, он – с огромной кружкой чёрного кофе, который я сварила раньше. Включили телевизор. Какой-то старый, бессмысленный ситком с закадровым смехом. Цветные картинки мелькали на экране, слова пролетали мимо ушей, не задерживаясь. Это был не просмотр. Это был белый шум. Щит от собственных мыслей, который так отчаянно был нужен моему перегретому мозгу.

Я чувствовала, как алкоголь – всего одна банка – начинает мягко и неумолимо растекаться теплом по уставшим мышцам, притупляя остроту страха, смазывая жёсткие углы паники. Веки стали тяжёлыми. Сидеть прямо требовало усилий. Я позволила себе облокотиться на спинку дивана, уставившись в мерцающий экран, где люди беззаботно решали несуществующие проблемы. Изредка я ловила на себе взгляд Джеймса. Он не смотрел телевизор. Он пил кофе и смотрел на меня. Не как на объект охраны. Как на друга, который дошёл до предела. И в его взгляде не было жалости – было понимание, и та тихая, невысказанная ярость, которая копилась и у него. Борьба со сном стала проигрышной. Картинки с экрана поплыли, смешались с обрывками мыслей о нотах на сердце, о пыли, о холодных глазах доктора Эмерсона. Голоса актёров превратились в далёкий, неразборчивый гул. Моя голова медленно склонилась набок, к подушке дивана.

Прямо перед тем, как сознание окончательно отключилось, я уловила лёгкое движение. Джеймс, не проронив ни звука, накрыл меня пледом, что всегда валялся в углу. Затем щёлкнул выключателем, погасив телевизор и оставив только тусклый свет ночника в прихожей. Он не ложился. Я слышала, как он тихо передвинул стул, заняв позицию у окна, спиной к стене, с видом на дверь. И продолжил пить свой холоднеющий кофе, карауля мои сон и тишину нашей хрупкой, временной крепости.

В ту ночь никто не стучал в стену. Не звонил телефон. Но в моём тревожном, поверхностном сне снова звучал диссонанс, и я понимала, что это затишье перед бурей.

Глава 6

***

Энди, ты что, думаешь, я нападу на Молли? Ты меня расстраиваешь! Я не трону твою девочку, пока пока она остаётся на периферии нашей игры. Она – тень на стене, лёгкое облако на твоём горизонте. Но преврати её в центр своего внимания, сделай её своим щитом – и она станет мишенью. Не из жестокости. Из логики. Ты же понимаешь логику, детектив?

Ты отправила её к нему. К этому Джеку. Умный ход. Новое место, новые стены, чужой запах. Но разве ты не видишь? Ты просто переместила фигуру на доске. А я вижу всю доску. Я всегда видел. Скоро, Энди. Скоро ты получишь следующий фрагмент мозаики. И он заставит тебя усомниться во всём, что ты, как тебе кажется, уже поняла.

***

Я проснулась от собственного кошмара. Не крика, а от того ощущения, когда падаешь в пустоту и вздрагиваешь всем телом, ударяясь о дно реальности. Во рту – вкус меди и страха, черт, похоже я прокусила до крови язык. Я лежала на диване, скомканное одеяло сползло на пол. Свет с улицы резал глаза. Я приподнялась на локте. Джеймс спал в кресле у двери, его голова была неестественно запрокинута назад, рот приоткрыт. Одна рука лежала на рукояти пистолета на коленях. Он дышал ровно, почти бесшумно. Вид его, спящего и беззащитного, вызвал во мне странный приступ нежности и вины. Он был здесь из-за меня. Я осторожно встала, стараясь не скрипеть половицами. Подняла одеяло с пола и накинула его на Джеймса. Он не шевельнулся. Я прошла на кухню, включила свет и уставилась на кофемашину, будто эта блестящая машина могла дать ответы на вопросы, вертевшиеся в голове беличьим колесом.

Я взяла телефон. Ничего от Уэма. Ничего от Крегга. Только автоматический ночной отчёт из лаборатории, сухой и бесплодный: «Запросы к поставщикам отправлены. Ожидание 12–18 часов. Мононить — тупик». За моей спиной мягко скрипнула дверь. Я обернулась. Джеймс стоял в проёме, потягивался, и у него хрустнула спина. Его глаза были красными от недосыпа, но взгляд был уже острым, заряженным. Он так быстро переключался. Всегда.

— Кофе? — его голос был хриплым от сна.

— Да, — кивнула я, поворачиваясь к машине. — Спасибо. За всё.

— Пустое, — он махнул рукой, подойдя к окну и раздвинув шторы. За стеклом висела серая, предрассветная муть. — Слишком тихо было. Это меня пугает больше, чем если бы кто-то ломился в дверь с топором.

— Он не станет ломиться, — сказала я тихо, засыпая зёрна в мельницу. Резкий, сухой треск наполнил кухню. — Он войдёт, когда его не ждут. Или когда сам захочет, чтобы его впустили.

Джеймс повернулся, облокотившись о столешницу.

— Значит, ты думаешь, он наблюдает? Прямо сейчас?

— Не в бинокль из-за кустов, — я нажала кнопку, и машина зашипела, зажурчала. — Но да. Он видит закономерности. Наши перемещения. Наши решения. Он предсказывает нас, потому что изучает. Это дуэт, Джеймс. Больной, извращённый, но дуэт. И я не хочу танцевать под его музыку.

В этот момент в тишину кухни врезался резкий, сухой трель моего служебного телефона. Я вздрогнула – не от страха, а от резкого переключения. Это был звук реальности, врывающейся в наши предрассветные умозаключения. На экране горело имя: КРЕГГ. Джеймс встретился со мной взглядом. В его глазах промелькнула та же мысль: Сейчас? В пять утра? Я приняла вызов, включив громкую связь. Голос капитана не был похож на его обычный утробный рёв. Он звучал низко, сдавленно, будто Крегг говорил, прикрыв трубку ладонью и отвернувшись от кого-то.

— Проснулись, звёзды сыска? — прогремело из динамика, но в этой фразе не было обычной язвительности. Была усталая, тяжёлая серьёзность. — Или вам двоим ещё не надоело прохлаждаться в философских беседах, пока весь участок на ушах стоит? Пока Уэм не спит третьи сутки, а Саммерс ворочает трупы?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал.

— Заткнись и слушай. Пока вы тут «дуэты» обсуждали, я кое-что пробил. — Он сделал паузу, и я услышала, как он затягивается сигарой. — Ордер. На осмотр жилища доктора Логана Эмерсона. Полноценный, законный, через судью Марлоу. Я ему объяснил, что нам нужно исключить блестящего хирурга из списка подозреваемых, чтобы сосредоточиться на настоящих ублюдках. Он купился.

В трубке послышался стук пепла о пепельницу.

— Так что валяйте. Возьмите Уэма. Его педантичность сейчас пригодится. Осмотрите эту стерильную берлогу. Ищите что угодно: краски, нити, инструменты, записи. Но, чёрт вас побери, — его голос понизился до опасного шёпота, — никаких открытых обвинений, нельзя дать повод прикрыть нашу шайку.

Я перевела взгляд на Джеймса. Он уже стоял, натягивая куртку, его лицо было каменным, профессиональным. В его глазах я прочла то же, что бушевало во мне: внезапный, колючий азарт. Движение. Наконец-то настоящее движение, а не хождение по кругу.

— Поняли, сэр, — сказала я чётко, без тени сомнения. — Мы выезжаем через десять минут. Заберём Уэма.

— Он уже в курсе, — бросил Крегг. — И, Энди — неожиданная пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно. — Не лезьте в душу. Ищите грязь. Она там должна быть. Всякие такие чистюли они всегда самое грязное прячут где-то под кроватью. Крегг положил трубку.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была иной. Она больше не была тягучей и беспомощной. Она была заряженной, как воздух перед выстрелом. Я отставила недопитую чашку кофе.

Джеймс кивнул, проверяя обойму.

— Ирония в том, что он прав. Нам действительно нужно исключить Эмерсона. И лучший способ это сделать – заглянуть ему в самую душу. В его дом. — Он посмотрел на меня. — Ты готова к этому? Я пока съезжу в университет, где жила жертва и опрошу преподавателей и ее одногруппников.

— Я готова играть на его поле, — сказала я, беря ключи и пистолет. — Может, там, среди его безупречных картин и стерильных инструментов, мы наконец найдём необходимые улики.

Дорога до квартиры Эмерсона прошла в гнетущем молчании. Я забрала Уэма у его лаборатории – он вышел на улицу с чемоданчиком в руках, его лицо в предрассветных сумерках казалось вырезанным из бледного воска. Он молча сел на заднее сиденье, и всё время пути только смотрел в окно, будто уже мысленно проводил предварительный анализ воздуха, которым нам предстояло дышать.

Район был тихим, дорогим. Небоскрёбы из стекла и стали, за которыми ухаживали невидимые руки. Квартира Эмерсона находилась на двадцатом этаже. Лифт поднимался бесшумно, и только лёгкое давление в ушах выдавало движение.

Дверь открыл он сам. Логан Эмерсон. В тёмном домашнем халате поверх пижамы, но выглядел так, будто только что вернулся с медицинской конференции, а не поднялся с постели. Его лицо было бесстрастным. Он взглянул на ордер в моих руках, прочёл его, медленно кивнул и отступил, жестом приглашая войти.

— Проходите, — сказал он своим бархатным, безэмоциональным голосом. — Предупреждаю, я ценю порядок. Надеюсь, ваши люди его оценят.

С первого же взгляда стало ясно: мы проиграли ещё до начала. Это была не квартира. Это была галерея, лаборатория и монашеская келья в одном флаконе. Всё – от паркетного пола, сиявшего холодным блеском, до симметрично разложенных на стеклянном столе журналов – дышало стерильным, нечеловеческим совершенством. Воздух пахло озоном, слабым запахом хорошей краски и чистоты. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

Уэм, не говоря ни слова, принялся за работу. Он двигался как призрак, открывая свои контейнеры, снимая пробы с поверхностей, фотографируя каждый угол. Его лицо было сосредоточенным, но по мере того, как минуты складывались в час, на нём проступала растерянность. Та самая, что медленно, как яд, заползала и мне в глотку. Картины. Да, они были. Несколько больших полотен в тонких рамах, развешанных по стенам. Абстракции. Холодные спирали, геометрические разломы, бездна синего – ультрамарина, кобальта, индиго, однако, Уэм сказал, что формат красок не подходил под наши улики, не те тона и краски явно маслянистые, а не акриловые, что различается от продавца к продавцу. Я открывала шкафы. Идеально сложенное бельё. Ряды одинаковых рубашек. Медицинская литература в строгом алфавитном и цветовом порядке. Ни одного лишнего предмета. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на прошлое, на привязанность, на слабость. В кабинете стоял мощный компьютер.

По моей просьбе Эмерсон молча разблокировал его. История браузера – медицинские базы данных, исследования, научные статьи. Личная почта – сухие переписки с коллегами, счета, уведомления из больницы. Ничего личного. Я почувствовала, как сжимаются челюсти. Он что-то стёр. Что-то предусмотрительно удалил или отредактировал. Финансовые отчёты с нестыковками? Контракты с сомнительными клиниками? Личные записи, компрометирующие его безупречный имидж?

Я подняла на него взгляд. Он стоял в метре от меня, поправлял манжету халата. Его глаза встретились с моими – спокойные, пустые, как два озера под зимним льдом.

— Доктор Эмерсон, — сказала я нейтрально. — Некоторые документы выглядят пересмотренными. Не хотите пояснить?

Он едва заметно вздохнул, как взрослый, которому надоел назойливый ребёнок.

— Детектив, я периодически привожу свои финансовые отчёты в порядок. Это называется бухгалтерией. Как и мои медицинские записи, они требуют аккуратности. Если вас интересуют мои налоговые декларации, вам следует обратиться в соответствующую службу. Моя же юрисдикция, — он сделал ударение на слове, — заканчивается у операционного стола.

Он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. Мы пришли с ордером на осмотр в связи с убийством. Не с ордером на финансовую проверку. То, что я нащупала – этот слабый, скользкий запах какой-то другой, не нашей грязи – было вне поля нашего мандата. Этим должны заниматься другие полицейские, из другого отдела, с другими ордерами.

Я отодвинулась от стола. Чувство бессилия было горьким и знакомым. Мы нашли не того. Мы искали убийцу-художника, а нашли возможного беловоротничкового мошенника. И даже это мы не могли доказать.

Эмерсон наблюдал за всем этим, прислонившись к косяку двери в гостиную. Он пил воду из кристально чистого бокала, и его взгляд скользил по нам с лёгким, едва уловимым оттенком скуки. Не страха. Не гнева. Пресыщенного безразличия учёного к надоедливым мухам. Он знал, что мы ничего не найдем здесь.

Через два часа Уэм подошёл ко мне. Он снял перчатки. Его обычно бесстрастное лицо было искривлено редкой для него гримасой досады.

— Энди, — сказал он тихо, чтобы не слышал Эмерсон, хотя тот, казалось, и не пытался слушать. — Ничего. Нет микрочастиц грунтовки. Нет следов синтетической нити. Нет художественных материалов, кроме тех, что на стенах – и они самые обычные, куплены в обычном магазине для художников или любителей разных хобби. Нет химикатов, нет странных инструментов. — Он сделал паузу. — Здесь здесь даже пыли нет в достаточном для анализа количестве. Он либо гениальный преступник, либо просто невероятно чистоплотный человек с ОКР.

Я подошла к Эмерсону. Он медленно перевёл на меня свой ледяной, серый взгляд.

— Довольны, детектив? — спросил он, и я не услышала в его голосе ни торжества, ни издёвки. Только усталость — глухую, плотную, как ватное одеяло, в которое кутаются люди, давно переставшие различать день и ночь за пределами операционной.

Я не ответила. Вместо этого я смотрела на него, пытаясь взглядом пробить брешь в этом гранитном спокойствии, найти хоть одну, самую микроскопическую трещину, через которую сочилась бы правда. Дрожание века? Нет, его веки были неподвижны, словно высеченные из мрамора. Спазм в уголке губ? Ни единого намёка – ровная, почти восковая линия рта, привыкшего отдавать команды ассистентам, не повышая голоса. Холодная испарина на виске? Кожа была сухой и бледной, как у человека, который проводит под лампами дневного света больше времени, чем под солнцем.

Ничего. Абсолютное, выбешивающее ничего.

Я поймала собственное отражение в его зрачках — двух тёмных колодцах, куда, казалось, проваливался любой свет, любая эмоция, любая человеческая слабость. И в этом отражении я увидела то, что он, без сомнения, видел тоже: нарастающую во мне ярость, смешанную с липким, унизительным бессилием. Он читал меня, как открытую историю болезни. А я его – как запертый сейф с неизвестным кодом.

— Скажите, вы живёте один? — спросила я, и мой голос прозвучал громче, чем требовалось в стерильной тишине его гостиной. — Я не нашла ни намёка на присутствие женщины в этом доме. Ни одной заколки, ни одного флакона с лаком, ни волоска на подушке. У вас кто-то бывает? Или вы предпочитаете общество исключительно ультрамарина и хирургических инструментов?

Я намеренно добавила яду в последнюю фразу, надеясь задеть его за живое. Тщетно.

— Один, — ответил он коротко, и на долю секунды мне показалось, что его плечи едва заметно дёрнулись, словно от внезапного сквозняка. — Я не люблю, когда кто-то врывается в мой порядок. Если же у меня когда-то и были отношения, то я предпочитаю снимать жилье на ночь и не переносить всю грязь сюда.

Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, вторгаясь в его личное пространство ровно настолько, насколько позволяли приличия и моя интуиция, орущая об опасности.

— У вас есть ещё какое-то недвижимое имущество? Квартира в городе? Загородный дом? Гараж, арендованный на территории этого штата? Что-то, где вы могли бы хранить вещи, не предназначенные для посторонних глаз?

Он даже не моргнул. Вместо этого он медленно, почти лениво повернул голову, и его взгляд впился в меня с той же холодной точностью, с какой скальпель входит в разрез.

— Скажите, детектив, — произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая интонация, с которой он, вероятно, отчитывал нерадивых интернов: снисходительная, чуть утомлённая, с уловимой примесью презрения. — Вы вообще проверяете подозреваемых перед тем, как явиться к ним в дом, или предпочитаете действовать наощупь? Методом тыка, так сказать? Я более чем уверен, что вы в курсе: мне больше ничего не принадлежит. Ни квартир, ни домов, ни гаражей. Всё, чем я владею, — это мои руки и моя репутация. И та, и другая находятся здесь, в этой комнате. Поэтому я спрошу ещё раз, и, надеюсь, в последний: вы закончили?

Каждое его слово падало, как капли ледяной воды на раскалённую сковороду моего терпения. Он не просто защищался – он контратаковал, выставляя меня дилетанткой, не удосужившейся изучить элементарные данные. И, чёрт возьми, в чём-то он был прав: я знала, что официально за ним не числится другой собственности. Но я должна была спросить. Должна была увидеть его реакцию. Должна была попытаться пробить эту проклятую стену и вывести его из равновесия.

Я сжала челюсти так, что зубы заныли. В висках пульсировала кровь, отсчитывая секунды моего поражения в этой маленькой, но такой важной битве.

— Мы закончили, — наконец выдавила я, и слова вышли сухими, как отработанный протокол допроса. Я резко развернулась на каблуках, чувствуя, как внутри всё кипит, и бросила взгляд на Уэма.

Мы собрали оборудование. Молча вышли в коридор. Эмерсон не проводил нас. Он просто закрыл дверь. Тихо, без щелчка. Как будто запечатывая вакуумную камеру.

В лифте царила могильная тишина. Уэм смотрел в пол, его пальцы нервно перебирали ручку чемоданчика. Я позвонила Джеймсу и рассказала ему о наших результатах о же сообщил, что не нашел ничего подозрительного в университете. Это был провал. А это означало, что мы снова в тупике. Что наш художник, наш настоящий противник, наблюдал за этой комедией от начала до конца. И, наверное, смеялся. Потому что он только что заставил нас потратить драгоценные часы, силы и надежды на призрак. И оставил нас наедине с холодным, горьким осознанием: мы всё ещё не знаем, где искать. И за кем. Когда мы вышли на улицу, уже во всю светило солнце, которое совсем не грело, а лишь приятно щипало щеки. Я взглянула наверх, на ряд одинаковых окон двадцатого этажа. В одном из них, мне показалось, на мгновение мелькнула тень. Стоящего у окна человека. Наблюдающего. Или это просто играло воображение, измученное поражением.

— Что дальше? — хрипло спросил Уэм.

В этот момент раздался звонок. Резкий, как выстрел. Я вздрогнула – не от страха, а от этого внезапного вторжения в наше мёртвое пространство. На экране горело то же имя: КРЕГГ. Я приняла вызов, нажав на громкую связь. Его голос обрушился в салон, грубый, напитанный раздражением и чем-то ещё – не паникой, нет. Спешкой. Холодной, профессиональной спешкой.

— Закончили играться с доктором? — рявкнул он, не дожидаясь приветствия. Фоном слышались гул голосов, сирены, хлопанье дверей. Он был не в кабинете. Он был на улице, полной людей и постороннего шума.

— Да. Собираемся в участок, — автоматически ответила я, сжимая телефон в потной ладони.

— Никакого участка! — его голос взрезал воздух. — У нас убийство. Свежее. Ещё тёплое. Срочно выезжайте, координаты отправлю в сообщении. Здесь здесь всё по-другому. Возьми Джеймса с собой, он на заправке по пути.

Связь прервалась. Через секунду телефон завибрировал в руке. Координаты. Адрес. Незнакомый район на окраине, недалеко от старой промзоны.

— Он сказал «по-другому», — тихо проговорил я, уже врубая передачу и выруливая со стоянки.

— Да, — ответила Уэм, глядя на мелькающие в окне дома. Солнце било в глаза, но внутри меня всё равно оставался холод. — По-другому. Значит, он не повторился.

— Или у нас теперь два убийцы, — сказал я, нажав на педаль газа.

Глава 7

***

Я почувствовал это вкусом – ещё до того, как горизонт налился синюшной гематомой мигалок. Тонкая капроновая нить, связующая зрачок её ума с остриём моего пера, вдруг ослабла, провисла, задев что-то липкое и грубое. Меня не выдернули из неё. Меня отпустили на перекур. И я, затаив дыхание в предбаннике чужой трагедии, улыбнулся.

Это был не гнев. Это был прилив желчи и сладости одновременно – химический ожог восторга, какой бывает только от безупречно сыгранной фальшивой ноты. Я открыл глаза. В проёме окна ночь дрожала, разрезаемая вульгарным стробоскопом синего. Там, в бетонной утробе перекрёстка, моя Энди. Лицо — лезвие, собранное в складку профессионального отвращения. Тени под глазами стали глубже. Мои чернила. Моя акварель, разведённая на её бессоннице.

Она сейчас вдыхает чужую смерть. Глупую, как дыра в заборе. Смерть, в которой нет ни аритмии, ни светотени, ни рифмы. Обычный всплеск энтропии. И я, стоя по ту сторону стекла, сжимаю в кармане платок, которым вытирал руки до того, как этот спектакль начался.

О, как она старается! Мой бедный, гордый гончий пёс, уткнувшийся носом в отравленную приманку. Ведь эти двое, которых она сейчас прижмёт к стенке допросной – они даже не тени моих теней. Они – грязь, которую я сам налил ей в туфли, чтобы она шла медленнее. Чтобы она хлюпала и злилась, не слыша эха моих шагов этажом выше.

Я наслаждаюсь этим. Почти физически. Как наслаждаются звуком льющейся воды, когда точно знаешь, что труп уже надёжно спрятан. Пока она разматывает там клубок чужих, безвкусных обид, я стою здесь и чувствую, как воздух в её легких густеет от моего невидимого присутствия.

Я почти слышу скрип твоих извилин сейчас: «Зачем ему это? Почему именно сегодня?» Ответ прост, и от его простоты у меня сводит челюсть в экстатической судороге. Потому что я хотел тишины. Полной, вакуумной, такой, какая бывает только в операционной перед первым надрезом.

Пока ты роешься в мусоре их мотивов, пока ты ищешь логику в хаосе, который я срежиссировал за полчаса до полуночи, – мой истинный шедевр дышит у тебя за спиной. Его зрачки расширены. Его кляп ещё сух. Он ждёт, когда ты устанешь от этой беготни и вернёшься к моим письмам, думая, что главная опасность миновала.

Ошибка, Энди. Главная опасность – это твоя уверенность, что ты можешь отличить грязь от чернозёма. Я подкинул тебе это дело, как собаке кость с трещиной. Грызи, моя девочка. Наслаждайся вкусом тухлого мяса. Твой слух притупится, твой нюх забьётся запахом чужих пороков. А когда ты, наконец, поднимешь голову от этой лужи, ты поймёшь, что весь город уже залит тишиной моего настоящего замысла.

И тогда я пошлю тебе следующий подарок. Громче. Так громко, что никакая сирена не сможет его перекричать. Потому что я не отвлекаю тебя, Энди. Я обучаю тебя слышать в тишине – мой голос. Единственный, который имеет значение.

***

Крегг стоял, опершись о капот своей невзрачной машины, и его фигура в расстегнутом пальто казалась глыбой, высеченной из ночного холода. Сигара в его руке дымилась короткими, яростными рывками, будто в такт его дыханию. Когда мы с Джеймсом вышли из автомобиля, он даже не повернул голову. Просто выждал, пока мы подойдём достаточно близко, чтобы почувствовать волну исходящего от него ледяного гнева.

— Что у нас здесь? — спросила я, сжимая воротник куртки. Ветер закручивал в промозглых переулках, принося запах гниющего мусора, ржавчины и чего-то ещё едкого, химического.

Крегг наконец медленно повернулся. Его лицо в свете мигалок было не красным от ярости, а землисто-серым, с глубокими тенями под глазами. Он выглядел не просто злым. Он выглядел измотанным.

— А, наши звёзды детективного небосклона, — прошипел он, и голос его был хриплым, будто протёртым наждаком. — Через два часа после вызова. Через два! Пробки? В Огасте? В дневное время? Вы что, через весь штат объезжали? Или решили поужинать с видом на реку?

Джеймс попытался парировать, но Крегг одним жестом, рубящим воздух, заставил его замолчать.

— Заткнись, Такер. Моё терпение сейчас тоньше паутины, и она уже трещит по всем швам. Вы там копаетесь в своей игре с психопатом, а тут... тут на моих руках ещё одна. И, кажется, в нашем городе двое ненормальных.

Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в наше сознание. Двое. Это меняло всё.

— Потому что это, — он кивнул на тело, — явно не почерк вашего художника. Ваш тот... хирург, ювелир. А это – грязно, быстро и с какой-то... дешёвой театральностью. Как будто школьник пытается подражать.

Я подошла ближе, минуя Крегга. Холод внутри сменился не холодом, а странным, леденящим вниманием. Он был прав. С первого взгляда – да. Девушка лежала в грязной снежной каше у подножия перевёрнутого мусорного бака. Уэм, стоя на коленях в ледяной жиже, осторожно извлекал из его глубины прядь тёмных, спутанных волос – её же волосы, грубо отрезанные. Её лицо... оно было не просто избито. Оно было методично уничтожено. Нижняя челюсть неестественно перекошена, сломана. Веки распухли до сине-багровых подушек, из-под которых сочилась запёкшаяся кровь. Синяки, ссадины, рваные раны – вся кожа была одним сплошным полотном насилия. Кровь запеклась на щеках, в волосах, на разорванной блузке, которая когда-то могла быть светлой.

Запах ударил в нос – сладковато-тяжёлый, с явной нотой разложения, смешанный с гниющим мусором и мочой. Тело лежало здесь не три часа. День. Может, два. Это был акт немой, яростной жестокости, оставленный гнить в переулке.

— Боже правый, — тихо выдохнул Джеймс, застыв рядом со мной. В его голосе не было привычной иронии, только сдавленный ужас.

Уэм, закончив с волосами, осторожно приподнял её руку. На запястье были глубокие, рваные следы, как от верёвки или проволоки. Борьба. Долгая, отчаянная борьба.

— Это не он, — прошептала я, но не как вопрос. Как приговор. — У нас еще один убийца.

Крегг подошёл, его тяжёлые шаги хрустели по снегу. Он смотрел на тело девушки, и его лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали мелкие мускулы.

— Опознание? — хрипло спросил он.

Патрульный, стоявший поодаль, только беспомощно развёл руками. Но Уэм, всё ещё копошащийся у мусорного бака, поднял голову. В его руке в пинцете был не просто очередной образец грязи. Он держал маленькую, промокшую насквозь, запёкшуюся кровью прямоугольную карточку. Рядом, в прозрачном пакете, уже лежала потрёпанная кожаная сумочка, которую он, видимо, извлёк из той же кучи отбросов.

— Пока нет возможности опознать по лицу, — сказал Уэм своим монотонным, но теперь напряжённым голосом. — Но я нашёл её документы. В сумке, заброшенной поверх волос. — Он осторожно потянул карточку из прозрачного защитного конверта, куда уже успел её поместить. Бумага была мятой, края расползались от влаги, а большая часть поверхности была скрыта под тёмно-коричневым, почти чёрным налётом запёкшейся крови. — Как очищу от крови – сообщу имя. Нужен час в лаборатории. Меньше, если повезёт.

Я почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается в желудок. Убийца, сделавший это, был беспорядочен, жесток, но не обязательно глуп. Бросить сумку с документами тут же? Это могло быть либо предельной уверенностью в своей безнаказанности, либо... намеренным жестом. Как будто кто-то хотел, чтобы её нашли. И опознали.

— Сумка не тронута? Деньги, ценности? — спросил Джеймс, подходя ближе.

Уэм покачал головой, аккуратно манипулируя пинцетом. — Кошелёк на месте. Наличные есть. Карты. Телефон... разбит вдребезги. Но не выброшен. Просто раздавлен каблуком. Как и лицо.

— Значит, не грабёж, — пробормотал Крегг, затягиваясь сигарой так, что кончик её ярко вспыхнул в темноте. Его взгляд скользнул с изуродованного тела на Джеймса, потом на меня. В нём читалась не просто констатация факта, а тяжёлое, растущее понимание масштаба кошмара. — Чистое насилие... — Он выдохнул дым колечком, которое тут же разорвал ледяной ветер. — Оповестили Саммерс, что её ждёт тело?

Джеймс, не отрывая взгляда от тела, кивнул, достав рацию.

— Ещё на подъезде связался. Она в пути. Говорила, что... — он крякнул, и его голос стал напоминать голос плохого актёра в дешёвой рекламе, — ...что надеялась, следующий наш ужин наконец-то обойдётся без трупа в качестве незваного гостя. Но, похоже, повар сегодня снова переборщил с "основным блюдом".

— С её чувством юмора не всё в порядке, — сухо процедил Крегг, но в его тоне не было насмешки. Была лишь констатация ещё одной абсурдной детали в этой абсурдной ночи. — Пусть готовится. Здесь работы... на всю ночь.

В отдалении послышался ещё один вой сирены, на этот раз – более высокий, медицинский. Скорая, вернее, машина медицинского эксперта. Тарани Саммерс не заставила себя долго ждать.

Я отошла немного в сторону, давая место подъезжающей технике и готовящейся к новой, не менее мрачной работе бригаде. Взгляд снова прилип к тому месту, где Уэм аккуратно упаковывал окровавленные документы. Час. Всего час. И у нас появится имя. Имя, которое, возможно, свяжет эту кровавую расправу в грязном переулке с изящной жестокостью «художника». Или, наоборот, навсегда разделит два этих дела, доказав, что в городе орудуют два независимых монстра. Тарани, появившись из темноты в своём неизменном халате (сегодня, кажется, с вышитыми летучими мышами), одним взглядом оценила обстановку. Её лицо стало профессионально-бесстрастным, лишь на мгновение взгляд задержался на Джеймсе, но в нём не было ни намёка на былую игривость. Только усталость.

— Всё моё, — коротко бросила она бригаде, указывая на тело и на заброшенные в угол волосы. — Предварительные выводы к утру. Полный отчёт — как всегда, когда успею.

Она не стала задавать лишних вопросов. В её профессии чем меньше знаешь до вскрытия, тем объективнее результат.

Нам здесь больше нечего было делать, кроме как мешать. Крегг остался координировать, его фигура в свете фар казалась одиноким монументом посреди хаоса. Мы с Джеймсом молча сели в машину. Тишина внутри была густой, но не неловкой — она была тишиной истощения.

— Кафе? — хрипло спросил Джеймс, заводил мотор. — Есть шанс, что Уэм прочистит бумаги быстрее, если мы будем поближе к участку. И... я не помню, когда ел в последний раз.

Я кивнула. Мы поехали не в нашу обычную забегаловку, а в круглосуточную закусочную на окраине района – безликое, светлое место с липкими столешницами и запахом старого масла. Здесь нас никто не знал. Здесь мы были просто двумя уставшими людьми, а не детективами с окровавленными руками.

Мы заказали кофе и что-то, смутно напоминающее сэндвичи. Ели молча, уставившись в стол. Мы ждали. Это была самая мучительная часть работы –пауза между адом на месте преступления и следующим адом, который начнётся с телефонного звонка. Я думала о том лице в снегу. О сломанной челюсти. Она была юной. Очень юной. Почти ребёнком. Скоро нам придётся найти её родителей, постучаться в их дверь в середине ночи и произнести те слова, после которых их мир рухнет навсегда. Я знала этот путь. Я сама стояла по ту сторону порога, когда Джеймс, тогда ещё молодой офицер, сообщал мне о родителях. И теперь мне предстояло стать вестником такого же бесконечного утра. Часы на стене ползли невыносимо медленно. Джеймс пытался шутить о чём-то, но шутки срывались и падали, как камни в колодец. Мы просто ждали.

И тогда зазвонил телефон. Не служебный, а личный Джеймса. На экране высветилось имя: «Уэм». Он нажал на громкую связь, положив телефон между нами на стол.

— Говори, Энтони.

Голос Уэма звучал в трубке отчётливо, без эмоций, как диктор, зачитывающий прогноз погоды в аду.

— Лана Моррис. Девятнадцать лет. При ней была страховка и водительское удостоверение, живёт на Мюррей Хилл. Точный адрес отправлю в смс.

Я взглянула на часы. Светящиеся цифры показывали без пяти минут девять. Вечер. Не ночь ещё, но уже и не день – то время, когда в нормальных домах садятся ужинать, смотрят телевизор, спрашивают друг у друга, как прошёл день. Не время для стука в дверь, после которого жизнь разделится на «до» и «после».

— Сорок минут езды, — пробормотал Джеймс, уже сгребая со стола ключи от машины, забыв о недоеденном сэндвиче. — Если без пробок. И если

Он не договорил. И если мы успеем до того, как новости просочатся в эфир. До того, как какая-нибудь соцсеть или местный новостной портал выложат кричащий заголовок о «теле в переулке». Родители должны услышать это от нас. Не из телевизора. Не от соседей. Это последнее, что мы могли сделать для Ланы Моррис. И для них.

Мой телефон тихо вздрогнул – пришло смс от Уэма. Адрес. Координаты горя, ещё не осознанного теми, кому оно предназначалось.

— Поехали, — сказала я, вставая. Тело двигалось само, на автомате: поправить кобуру, проверить, на месте ли удостоверение. Ритуал, отделявший частную жизнь от служебной. Только сегодня граница была особенно призрачной. Мне предстояло смотреть в глаза людям, чья боль будет зеркалом моей собственной, старой, никогда не заживающей до конца.

Мы вышли на холодный воздух, и ветер снова ударил в лицо, будто пытаясь отговорить, остановить. Мы сели в машину. Джеймс рванул с места, мигалки зажглись, разрезая темноту. Город проплывал за окном, уже знакомый, уже чужой. Сорок минут. Сорок минут тишины в салоне, чтобы подготовиться. Сорок минут, чтобы попытаться найти слова, которых не существует.

И где-то впереди, в уютном и тихом доме на Мюррей Хилл, ещё жили последние мгновения неведения. Сейчас они, может, волнуются, почему дочь не звонит. Ищут её номер в телефоне. Смотрят в окно. Ждут. Мы ехали, чтобы положить конец этому ожиданию. И начать для них что-то бесконечно худшее.

Машина Джеймса замерла у тротуара, заглушив мотор. Тишина, наступившая после рёва двигателя, показалась оглушительной. Дом на Мюррей Хилл стоял тёмным силуэтом на фоне ночного неба, лишь в одном окне первого этажа горел живой, жёлтый свет – полоска тёплой, обыденной жизни, которую нам предстояло перерезать.

Я вышла из машины, и холодный воздух впился в лицо, как укол. Джеймс последовал за мной. Мы медленно прошли по расчищенной дорожке к парадной двери. На крыльце валялась детская игрушка – ярко-красная пластмассовая лейка. Я на миг задержала на ней взгляд. Здесь жила маленькая семья.

Мы с Джеймсом переглянулись. Никаких слов не было нужно. Он дал мне едва заметный кивок: «Ты ведёшь». Я подняла руку. Пауза, в которой поместилась целая вечность. Потом три чётких, негромких стука в тёмное дерево двери.

Внутри послышались шаги. Неторопливые, домашние. Женский голос, приглушённый дверью, спросил: «Кто там?» – не испуганно, а с лёгкой ноткой раздражения от нежданного визита в такой поздний час.