Пескарь

– Тань, а Тань? Ты моего не видала? – долетел до реки взволнованный женский голос.

– Малого твоего? Никак, потеряла? Ой, да на тебе лица нет! Да вон, на речке он с самого утра! Ещё коров не выгоняли, как Пескарь твой с удочкой выскочил.

– Ох, господи, опять его на речку понесло!

– Да на мостках он сидит, никто его там не утащит. Наталья вон бельё полощет, смотрит за мальчишкой!

«Ну, всё… Опять домой сейчас загонит…» – тяжело вздохнул Вовка, услышав голос матери. Голоса, доносящиеся до реки из деревни, слышно было хорошо. Речка здесь протекала в глубокой ложбинке, словно тщательно пряталась, изгибаясь под высоким берегом, от посторонних глаз. Долгий спуск к реке со стороны деревни был пологим, а вот противоположный берег круто уходил вверх обрывистым склоном. И любой звук, рождённый на единственной деревенской улице, тут же спускался к реке по наклонному грунтовому скату, плюхался на воду, отражался от высокого берега и долго плыл над тёмной таинственной гладью по течению, в сторону омута. Омутов на реке было много. Слева от мостков было еще два, но тот, что правее, был намного больше. Река в том месте расширялась, и большой омут был как раз посередине между двумя берегами. Омут был бездонным – так поговаривали деревенские мужики. И жил там огромных размеров сом – настоящий сомище, чудище речное. Поговаривали, что деревенские мужики видели его несколько раз – и были совершенно уверены, что проглотить одним махом зазевавшегося рыбака при желании он мог не глядя. И ловить его пробовали – не на удочку, конечно, а специальным особенным способом. Сначала варили в печи кашу, потом клали её, ещё горяченную, пока не остыла, в марлевый мешочек, привязывали мешочек к леске – и закидывали в бездонный омут. Учует сомище запах, схватит мешок с горячей кашей – так у него нутро тут же и сварится. Но нет, не тут-то было – никому не удалось ещё заманить хитрющую рыбину. Так и живет до сих пор в глубоком омуте речное чудище. Правда, давненько этого сома никто не видел, но омут деревенские мужики всегда старались обходить стороной.

– Вовка, сматывай удочки! Мать вон идёт… Видать, обыскалась тебя! – крикнула тётка Наталья, полоскавшая бельё возле мостков.

Вовка снова вздохнул. Обернувшись, он увидел мать, которая боком, стараясь не подвернуть ногу на неровной дорожке, спускалась к реке. А ведь только-только рыбу привадил… Намял пальцами хлебных катышков из булки, кусок которой отломил, когда осторожно выходил из дома. Потом долго смотрел с мостков в зовущую загадочную глубину, высматривая плавающую в реке плотву. Потом бросал хлебные катышки в воду, один за другим… И когда Вовка видел поднимавшуюся из прикрытой водорослями темноты рыбину, дыхание у него всегда перехватывало. Рыба медленно выплывала на поверхность реки – и жадно хватала белые шарики широко раскрытым ртом. Это для деревенских она была всего лишь плотва… А для него, городского жителя, которому всего-то исполнилось недавно семь лет от роду, это была самая настоящая большая рыба…

– Ты почему один из дома ушёл? Кто тебе разрешил на речку идти? – мгновенно распугал привадившуюся плотву громкий оклик матери.

– Мам, вы же спали все! А я проснулся, меня баба Оля разбудила, когда корову доила. Я же к воде не подхожу, только на мостике…

– А если ты с мостика в реку свалишься, кто тебя доставать будет? Ты о матери подумал? Упадёшь, так до омута мигом река дотащит, а дальше что? Хочешь, чтоб мать опять в больницу отправилась? Ну-ка, марш домой!

– Мам, я не упаду, – губы у Вовки задрожали.

– Я тебе что сказала? Быстро! Домой!!! – махнула Вовкина мама рукой в сторону деревни.

– Галь, ты чего? – спросила удивлённо тётка Наталья. – Сидит парень, не трогает никого…

– Не твоё дело! – чётко и громко впечатав каждое слово в тёмную воду, ответила Галина. – Не твой сын, и нечего в разговор встревать!

Тётка Наталья, с укором взглянув на Галину, молча перевела взгляд на сжавшего губы мальца, а потом достала из круглого тазика белую тряпку и с размаху шлёпнула плотной тканью по воде, окончательно распугав всех оставшихся рыб.

Вовка опустил голову. Он хорошо помнил, как осенью маме вдруг стало плохо. Они втроём сидели на маленькой кухне и пили чай – он, мама и отец. Мама вдруг тяжело вздохнула, а потом внезапно упала на пол, уронив табуретку и неловко смахнув со стола заварной чайник из фарфорового сервиза. Отец тогда бросился к ней и стал трясти за плечи, повторяя: «Галя! Галя!». Мама не отвечала, а Вовке стало страшно. Отец по телефону вызвал скорую. Приехали врачи. Вовку отправили в комнату, а в квартире запахло лекарствами. Вовка слышал, как врачи негромко разговаривали на кухне. Потом один из них спросил: «Как Вы себя чувствуете?». «Голова кружится…» – раздался голос матери. В тот раз маму увезли в больницу. «Врачи сказали – сердце у нашей мамы слабое…» – сказал тогда Вовке отец.

– Иду, мам, – промямлил Вовка, разбирая удочку. Он не хотел, чтобы мать снова попала в больницу. Может, отец потом найдёт время сходить с ним на речку… Собрав трёхколенную удочку, Вовка посмотрел на воду. Плотвы не было. Лишь мелкие золотистые пескари кружились возле самого берега, выискивая оставшиеся в воде хлебные крохи.

– О, вот и Пескарь пришёл! – услышал Вовка, едва открыв дверь в избу. За столом напротив печи сидели Вовкин отец и его старший брат – дядя Коля. Именно дядя Коля придумал Вовке такую обзовуху – «Пескарь», а потом и все деревенские стали так кликать мальчишку с золотистыми волосами. Работал дядя Коля лесничим. В лес он уходил рано, в пятом часу утра, а к обеду обычно возвращался. Но мог прийти и раньше, как сейчас, а мог и до вечера задержаться.

– Ну, кого поймал-то? Сома? Или щуку? – прищурившись, спросил дядя Коля. Он всегда слегка щурился, когда разговаривал, при этом уголки губ на морщинистом лице сами собой складывались в лёгкую, едва уловимую улыбку.

– Не, никого, – смущённо ответил Вовка.

– Вот так рыбак! – развёл дядя Коля руками. – Вон значит как, будем сегодня без рыбы сидеть!

– Вот я и говорю, Петро – сейчас её брать везде можно, – дядя Коля отвернулся от Вовки, продолжая разговор с его отцом. – Хорошая в этом году выросла. Но самую крупную я на двадцать первом квартале видел. Не черника, а орех! Такую и собирать-то быстрее. А вон, хочешь, комбайн мой возьми, начерпаешь?

– Хо! – усмехнулся отец. – Комбайн! Да он только ягоду мнёт, да и мусору от него полно. Руками-то каждую ягодку прочувствуешь, да и вкуснее недавленая.

– Ну, как хочешь. А как по мне, так спина-то не казённая…

Дверь шоркнула, распахнувшись. В комнату вошла Вовкина мать, аккуратно держа в руках крынку с парным молоком.

– Садись за стол, завтракать будешь. – кивнула головой Вовке. – Усвистел ни свет ни заря, вот попробуй ещё без спросу у меня уйти!

– Галь, так он мне сказал, что на речку пойдёт! – поднял густо изрезанное морщинками лицо дядя Коля.