Латте с белым шоколадом

Глава 1. Мэй

По пути в Старшую школу Чарльзтауна, пока папа за рулём, сосредоточенный исключительно на движении, из моего мира размышлений и просмотра части родного Чарльзтауна[1]вырывает внезапная вибрация телефона в рюкзаке. Даже мягкое сидение отзывается мелкой вибрацией, чуть щекоча мою пятую точку. Я вздрагиваю и судорожно засовываю руку в рюкзак.

Ещё в спешке в школу после недели осенних каникул, когда мама ворвалась без стука в мою комнату, строго назвала моё полное имя и причитала за непунктуальность, я, резко проснувшись, посмотрела на часы.

Они показывали 7:40.

Блин, как я так умудрилась проспать?!

Не в прямом смысле, конечно, но за эти двадцать минут до занятий я бы попросту не успела привести себя в порядок. Но благо лохматые волосы удалось поправить, и то на ходу.

Наконец я достаю смартфон из глубин белого рюкзака, полного учебников и одного-единственного романа. На экране блокировки висят две иконки с сообщениями от моей лучшей подруги Олли. Не успеваю я ответить ей, нажав на одну из этих иконок, как вдруг папа сворачивает на парковку возле здания школы.

— Ты случайно не заснула, пока ехали, милая? — спрашивает он, словно напоминает о том, что в ночь первого учебного дня я заснула довольно поздно.

Я зеваю, так отвечая на папин вопрос, но прикрываю рот рукой и пытаюсь не издать звука. Телефон, который сжимает другая моя рука, оказывается в кармане тонких джинсов.

— Если бы я спала, то не перекидывалась с тобой фразами, — по-доброму усмехаюсь я, бросив взгляд на его отражение в зеркале, висящем у лобового стекла.

Папа поворачивается ко мне из-за кресла, и уголки его губ подняты в привычной улыбке. Я накидываю на плечи рюкзак и подаюсь вперёд, чтобы поцеловать его в щёку на прощание.

— Хорошего тебе дня, Цветочек.

— Спасибо. И тебе, — улыбаюсь я, наполненная теплом его голоса, и чуть не задеваю чужую машину дверцей, выходя на тёплый осенний воздух.

Машу отцу рукой издалека, и автомобиль съезжает с парковки. Я же выпускаю из губ облегчённый вздох. Мне не придётся весь день сидеть дома, но не для того, чтобы бить баклуши, а чтобы провести его без ссор с мамой.

Подбежав к лестнице входа школы, на ступеньках которой сидят так называемые прогульщики, я замечаю чей-то женский силуэт, который отвлекается от телефона и машет мне рукой в знак приветствия. Мозг самостоятельно дорисовывает всю картинку — это Олли. Я срываюсь с места, при этом чуть не спотыкаюсь об одну из ступенек и не падаю прямиком на ученика, и она оказывается в плену моих объятий.

— Такое ощущение, будто мы не виделись все каникулы, Мэй-Мэй, — подшучивает Олли.

— И тебе доброе утро.

Отстранившись, я кладу ладони на её накрытые белой блузкой плечи. Она заправляет чуть кудрявые пшеничные волосы за уши.

Мы вдвоём оказываемся уже в главном холле. Я мельком замечаю на экране телефона подруги, что до начала урока английского остаётся две минуты. Две, чёрт возьми, минуты.

«В следующий раз будешь знать, во сколько стоит ложиться спать», — проносится в моей голове, как назойливая пчела. Это ещё при том, что складывается ощущение, будто мама пришла со мной в школу, чтобы указывать мне, что делать.

Пока я клала учебники из рюкзака в свой шкафчик белого цвета, по всей школе трезвонит звонок на урок. Отлично. Теперь мне и Олли придётся выслушивать лекцию учительницы об опоздании и несоблюдении дисциплины. С накинутым на плечи рюкзаком и учебником по английскому в руках, я не бегаю, а в обычном темпе шагаю по коридору с ней, тоже взятой нужные материалы.

Потом поднимаемся по лестнице. Молча.

— Слушай... — Чуть зажатый голос Олли пробуждает меня из пучины мыслей, в которые за несколько минут успела погрязнуть. — Знаю, что лезу не в своё дело, но ты какая-то тихая. Всё в порядке?

— Да, не переживай, — отвечаю я, не смотря в её сторону и ковыряя зубами верхнюю губу. Сама понимаю, что мой ответ прозвучал неубедительно.

Однако подруга просто молчит, и весь путь до аудитории мы проводим в тишине, слегка прерываемой нашими шагами.

Оказавшись у нужной двери на втором этаже, мои колени внезапно дают сбой. Никогда такого не испытывала, особенно когда это касается опозданий на уроки. Я пытаюсь взять себя в руки, прижав к груди учебник и выпрямившись. Но когда смотрю на Олли, сверлящей меня взглядом, словно спрашивающей: «Дорогая, у тебя с самоконтролем проблемы?», мои щёки заливает румянец.

— Извини, — неловко усмехаюсь я, — просто мы всегда вовремя приходим на уроки, помнишь?

Подруга улыбается, и её взгляд, якобы у меня проблемы с самоконтролем, меняется на более мягкий лад.

— Так и будем долго стоять? Тогда у нас будет незачёт, если пропустим урок.

Это просто её шуточный упрёк, который я поняла с первого раза. Поэтому осторожно стучу в дверь два раза и открываю, кривляясь от скрипа. Весь класс и миссис Кроул, — наша учительница английского и, на минуточку, истории, — оборачиваются на нас. У одноклассников ещё не открыты тетради. Значит, они не начали лекцию.

Мы с Олли переглядываемся, чувствуя, как облегчение волной накрывает мои внутренности.

— Доброе утро, мы просим прощения. — Получается невнятно, еле шевелю языком и прижимаю учебник к груди.

Ни одна черта на строгом лице миссис Кроул — пятидесятилетней шатенки с короткой стрижкой — не меняется, когда мы предстаём перед всем классом, как главные нарушители дисциплины. Я же знаю её ещё с шестого класса: она ненавидит, когда её подопечные опаздывают.

— Это первый раз, когда вы опоздали, юные леди, — спокойно подчёркивает миссис Кроул, называя так не только меня, но и мою лучшую подругу, — и последний. Потом об экзаменах можете не мечтать.

Хотела бы я принять её слова к сведению, но вмешивается Олли:

— Да, мы поняли. Больше такого не повторится.

Учительница снисходительно качает головой и просит нас занять свои места. Две стоящие рядом парты, за которые мы с подругой сидим практически всю нашу школьную жизнь, словно говорили сами за себя. Мы кладём туда свои учебники и другие материалы с рюкзака, а ещё издание «Трёх товарищей», которое Олли подарила мне в прошлом году, на Рождество, и подставку.

Характерный хлопок учительницы прерывает тишину в аудитории, словно просит создать её.

— Итак, дорогие друзья, перед тем как мы начнём наш урок, сделаю маленькое объявление. — Несмотря на то что я сижу довольно далеко от неё, я отчётливо вижу, как её взгляд устремляется на свободную парту, стоящей рядом с партой Дикона — блондина и нашего с Олли друга. — Я не поняла юмора, а где наш новый ученик?

«Новый ученик?».

«Вот тебе и трудность понедельника, Мэй».

Я моргаю несколько раз, не понимая, что происходит, и перевожу взгляд на сидящую рядом со мной подругу. Та, кажется, тоже не ожидала подобного поворота. Одноклассники заводятся обсуждениями шёпотом, пока медленно не перерастают в один гул.

Однако резкий скрип открывшейся в аудитории двери заставляет всех замолчать. Даже строгая просьба миссис Кроул создать тишину не потребовалась.

— Доброе утро, извините за опоздание, — запыхаясь, быстро говорит незнакомый парень, одетый в чёрную толстовку и тёмно-синие джинсы, а каштановые волосы похожи на птичье гнездо. Учебник по английскому чуть не выскальзывает из его рук.

Я всё ещё растерянно смотрю на Олли, которая выгнула бровь в немом вопросе. Потом прикрываю губы кончиками пальцев, чтобы не захихикать.

— Интересно, у него синдром дефицита внимания и гиперактивности? — предельно тихо спрашивает она, пока миссис Кроул представляла нашего, кажется, нового одноклассника.

Однако я умудряюсь пропустить мимо ушей его имя.

— Вообще-то это не смешно, Олли.

— Да? А позволь-ка мне напомнить, кто втихаря от учительницы мемы из «Пинтереста» показывал, а мы чуть весь класс смехом не заразили?

— Это было всего один раз, — возражаю я, стараясь говорить шёпотом.

Она только снисходительно улыбается, словно говорит: «Считай, я тебе поверила». Никогда не забуду тот школьный день, который был ещё перед осенними каникулами.

В аудитории наступает тишина после нашего разговора с Олли, когда с кафедры до наших ушей доносится неизменный строгий голос учительницы:

— Мисс Уоллес и мисс Пауэлл, в первый и последний раз предупреждаю: если ещё раз услышу ваши разговоры не по теме, — выход там. — Она указывает рукой на дверь, на выход из аудитории, и сверлит взглядом, от которого хочется сжаться в комок.

В моей груди поднимается гул, когда сердце грохнулось о грудную клетку. Можно считать, мы с ней почти доигрались, увлёкшись нашей взаимной перепалкой, но получили второй шанс на исправление.

— Простите, миссис Кроул, больше такого не повторится, — протрезвев, говорит Олли, пока я с опущенной головой молча принимаю на себя удар.

— И да, чуть не забыла, — продолжает миссис Кроул. — Во-первых, попрошу весь класс встать.

Мы все, как по команде, встаём, а мой взгляд потупился на пальцы, застывшие на краю парты.

— Во-вторых, Мэй и Оливия, своими разговорами вы проявили неуважение к новому однокласснику, пока он представлялся.

Это чистая правда.

Если бы я не отвлекалась на глупые шутки Олли, я бы не почувствовала такого унижения, что заставляет сердце пасть к моим ступням. Уверена, Олли чувствует то же самое. Это я заметила краем глаза, как в её взгляде сквозят сожаление и вина.

Вздохнув, миссис Кроул снова просит нового ученика, которого мы проигнорировали, представиться нам всем. Вся аудитория затаивает дыхание, в том числе и я.

— Меня зовут Эллиот Логан Арден, — произносит парень голосом, который старается быть и громким, и тихим одновременно.

— Очень хорошо, мистер Арден. Ребята, давайте мы поаплодируем ему за смелость.

И тишину в классе разрывают шумные аплодисменты ребят. Я с явным нежеланием присоединяюсь к ним, хлопая в ладоши и украдкой смотря на Олли. Просто не вижу смысла этого делать. Мне кажется, Эллиоту Логану Ардену (если память сумеет сохранить в себе эту маленькую информацию) вовсе не нужны аплодисменты и призрачная праздность. Понятное дело, что он новенький.

Когда в аудитории снова воцаряется тишина, миссис Кроул просит всех нас присесть на свои места и начинает речь, оповещающую начало урока английского языка.

Глава 2. Эллиот

Они серьёзно поаплодировали мне за смелость?

С одной стороны, мне хочется на весь класс расхохотаться от нелепости ситуации, но изо всех сил стараюсь сохранить самоконтроль. С другой, я понимал, что не назвать своего имени считается эгоизмом, да и новой учительнице перечить не хотелось.

Однако я осознаю одну неизбежность: теперь в новом окружении одноклассники будут преследовать меня, дабы узнать меня получше и попытаться подружиться. А я применю на себе «оружие», которое с детства ношу за своей спиной: просто оттолкну без лишних слов и уйду прочь.

Факт номер один: я хочу окончить последний класс, ни к кому особо не привязываясь.

Хорошо, что я сижу чуть ближе к кафедре миссис... Кроул, кажется? Хорошо потому, что сегодня утром забыл надеть контактные линзы, и я еле что могу различить перед собой. Но благо текст в учебнике по английскому написан не таким мелким шрифтом, чтобы я каждый раз щурился.

По истечении пятидесяти минут урок английского языка подходит к концу. Звонок трезвонит за дверью, а стук мелом об доску миссис Кроул (если до конца этого года запомню её фамилию) оповещает о домашнем задании на завтра. Всё это время я прилежно слушал, записывал в толстую тетрадку, обклеенную стикерами с пластинками группы Queen и символами игры Lost Ark. Собрав всё в рюкзак, я почти теряюсь в толпе одноклассников, увлечённо общающихся на непонятно какие темы и смеющихся.

Но вдруг меня окликает голос незнакомого парня, который весь урок сидел со мной за одной партой:

— Эй, новенький, следующий урок у тебя какой?

Я оборачиваюсь и стреляю в него, — блондина с вороньим гнездом на голове и в зелёной толстовке, — настороженным и лишённым всяких эмоций взглядом.

— Эй, сосед по парте, а тебе-то какое дело?

Его заинтересованная физиономия меняется на слегка недоумённую, словно не разобрал мои слова. Другой одноклассник, насколько я понял, накачанный и сильный, как Халк, нагло толкает меня в плечо вместо вежливой просьбы пропустить его и идёт себе дальше без мук совести.

В бывшей школе в Хьюстоне, где я отучился все одиннадцать классов, такие же идиоты поступали со мной так же. Именно по этой причине я поклялся себе никогда ни с кем не разговаривать, чтобы такие ситуации больше не повторялись.

— Слушай, я просто спросил, — подмечает он, подставив ладони между нами, как барьер. На его лице отображается еле заметная обида. — Подумал, может, следующий урок будет у нас общим.

— Хмм, дай-ка подумать... — Я демонстративно постукиваю пальцем по щеке, опустив глаза. — Если хочешь знать, какой у меня урок, пожалуйста, у меня алгебра.

— Блин, — бормочет он про себя, потирая пальцами переносицу. — Хоть я бы и обрадовал тебя, Эллиот Логан Арден, или как там тебя, что у меня тоже математика. Но, сюжетный поворот, — у меня геометрия. — Закончив дополнять свои слова жестами, он складывает руки на груди.

Мне послышалось, или этот парень только что произнёс моё имя и подбодрил вдобавок? Я от удивления поднимаю брови, а он, посмотрев на меня, вторит. Из его губ срывается усмешка. И тут уже непонятно, — это он так издевается надо мной или же нет?

— Смотришь так, будто призрака увидел. — Его выражение лица приобретает нейтральный оттенок. Подходит ко мне и как ни в чём не бывало протягивает руку. — Я — Дикон.

Я попросту игнорирую его немую просьбу пожать руку в знак нашего знакомства. Уставившись на неё, я моргаю, а потом поднимаю глаза на Дикона, чей взгляд полон ожидания.

— Приятно познакомиться, Дикон, — ровным тоном проговариваю я и выдавливаю вежливую полуулыбку на губах.

— Мистер Лэнс, мистер Арден, попрошу вас покинуть аудиторию, — раздаётся с другого конца класса голос миссис Кроул.

Мы резко поворачиваем головы на неё, — стоящую возле большой доски с написанным на нём домашним заданием и скрещивающую руки на груди.

— И-извините, мы уже уходим, — тараторю я, вдруг сжавшись от строгой интонации её голоса.

Не успевает Дикон и словом со мной обменяться, как я ускоряю шаг и оказываюсь в оживлённом и полном шума коридоре. До следующего урока остаётся две минуты с быстро истекающими секундами. Это я понимаю, посмотрев на смарт-часы на запястье, которые я приобрёл за свои деньги.

Чёрт бы побрал этого Дикона Лэнса, если я правильно понял. Надеюсь, больше никогда не вспомню его имени.

Он отнял моё время, просто спросив, какой у меня следующий урок. Но и я тоже ошибся — ответил.

Теперь мне нужно потратить полторы минуты на поиски кабинета математики. Супер. Я мысленно стону, прислонившись к охлаждающей стене и вскинув голову вверх. Руки сами оформляют крест на моей груди.

Дверь перед моей расплывчатой реальностью открывается, и из класса выходит никто иной, как Дикон Лэнс. Когда его глаза с лёгкой растерянностью цепляются за моё напряжённое лицо, он выдыхает с облегчением.

Только с каким таким облегчением? Об этом могу только догадываться. Поэтому я никуда не двигаюсь, а только смотрю с настороженностью и подозрением.

— Ты так быстро вышел, что я не успел понять, что это было, — со скрытым подтекстом возмущения комментирует Дикон моё действие, оказавшись напротив меня.

Я тупо моргаю, как какой-то недоумок.

— И что с того? — фыркаю я.

Он стучит ладонью о лоб и раздражённо вздыхает. Достаёт телефон из кармана чёрных брюк и, включив, резко подставляет экран с временем прямо перед моим носом. От яркости света я уклоняюсь, в глазах режет так, что пальцы мгновенно чувствуют импульс, чтобы протереть.

— Ты что, рехнулся? — огрызаюсь я, задев руку с телефоном этого идиота. Да так, что он чуть не падает на пол экраном вниз.

— Это, наверное, ты не понимаешь хорошего отношения к себе, — цедит он, прожигая одновременно растерянным и хищным, как у голодного волка, взглядом. Однако в ответ ничего не делает, например, толкнул бы меня в грудь. Он имеет на это право, потому что я заслужил это. — Лучше скажи спасибо, что тебе не придётся платить за ремонт телефона. И что я пока добрый. А сейчас пойдём на математику, провожу хотя бы.

Голос Дикона теперь звучит спокойнее. Обманчиво спокойнее.

И когда это мысль о посещении урока математики посетила его мозговой центр? После звонка на урок, от которого я вздрагиваю, как пугливый заяц, и понимаю, что выговор не заставит себя долго ждать? Шум торопливых шагов старшеклассников заполняет коридор, и мне ничего не остаётся, кроме как согласиться на предложение Дикона провести до класса.

Просто я впервые пришёл учиться в эту чёртову Старшую школу Чарльзтауна и не знаю, где какой класс находится.

— Ну так что, новенький? Идём? — спрашивает Дикон, сделав шаг в сторону и наклонив голову. Телефон, который я чуть не разбил своими резкими движениями, он прячет в кармане брюк. — Или ты пойдёшь один искать?

— Хорош болтать, — бурчу я, смотря на него исподлобья. Затем наконец отлипаю от стены. — Пошли.

~~~

Остальную часть первого школьного дня, начиная с неловкости на уроке английского, поиска класса алгебры и заканчивая утомлением на физкультуре, я провёл как на каторге.

Начнём с того, что про Старшую школу Чарльзтауна я ничего не знаю и ни разу не слышал о ней. Поэтому до нужных классов по моим предметам в расписании меня провожал Дикон Лэнс. Пока мы расхаживали почти по всей школе, он всеми способами пытался вывести меня на диалог. Я же молился, чтобы он заткнулся и, проводив до нужного класса, оставил меня одного.

Я не изменил свою привычку смотреть на него с подозрением. Над моей серьёзностью и молчаливостью Дикон насмешливо фыркал. Спасибо Господу за то, что наградил меня огромным терпением, и ни разу не нагрубил ему, как было после урока английского.

Оказавшись у шкафчиков, при этом терпя прикосновения чужих локтей на своей спине, я достаю из своего шкафчика учебники по сегодняшним предметам и складываю в рюкзак. Потом запираю дверцу ключиком, который весь день покоился в его кармашке.

Поправив лямку на плече и собираясь уходить, мой слух вдруг улавливает чужой женский голос, громко издающийся издалека:

— Эй, новенький!

Это что, переродившийся Дикон Лэнс, который на первой перемене назвал меня также?

— Новенький, постой! — снова окликает женский голос, и я слышу ещё и сбивчивое дыхание за моей спиной.

Я поворачиваюсь и через раз сжимаю веки. Ни одна мускула на моём лице не дёргается, когда шатенка (а я думал, блондинка) ростом в полметра, привлекательно одетая в белую блузку с чёрными манжетами и белую юбку, обтянутую до колен, восстанавливает дыхание. Потом дарит мне улыбку — приторную, что слышу скрежет собственных зубов.

— Говори быстрее, у меня мало времени, — быстро говорю я, посмотрев на смарт-часы.

— Ты же Эллиот, верно? — пропевая, спрашивает шатенка.

Я коротко киваю, стискивая зубы, чтобы не съязвить ей: «Да, я Эллиот, чёрт возьми, и что с того?».

— Lo sono Carrida Santi.

Её улыбка и язык, на котором говорит как неизведанная инопланетянка, всё больше разжигает во мне... не то что недоумение, а скорее, вопрос «зачем?». Она что, пытается этимпривлечь моё внимание? Очаровать? Моя рука сжимается на лямке рюкзака, поддавшись неконтролируемому инстинкту. Я прикрываю глаза и мысленно делаю «вдох-выдох», чтобы не сорваться, как последний псих.

И это, кстати, не первое моё клеймо, которое ношу всю жизнь.

— Если тебе нужен перевод, то меня зовут Керри́да Санти, — всё ещё улыбаясь, говорит шатенка, но я снова гляжу на смарт-часы, не обращая на неё внимания.

А потом и вовсе оставляю её одну в потоке других старшеклассников. Она как осталась для меня незнакомкой, представившейся Керри́дой (странное имя, однако), такой и будет всегда.

Всё-таки я не за знакомствами сюда пришёл, а чтобы окончить последний класс без проблем.

Глава 3. Эллиот

Я выхожу на улицу, на школьный двор, при этом держась двумя руками за лямки чуть тяжёлого рюкзака. Разминка после семичасового отсиживания за партами с разными соседями, не считая последний урок физкультуры, сейчас очень кстати, поэтому перехожу на бег. Потом поворачиваю за угол, и теперь могу видеть здание Старшей школы Чарльзтауна под другим ракурсом.

Она что-то наподобие университетского кампуса. Но приведу в виде минуса то, что один из парней, внешность которого не могу точно определить, топчет о землю окурок. Я морщу нос, как будто на расстоянии вдохнул сигаретный дым, но не сбавляю скорость бега до кофейни «Посиделки в тепле», находящейся на одной из ближайших улиц. Всего в нескольких шагах от школы.

Как только я оказался возле её входа, переступаю порог и оказываюсь в небольшом освещённом центре зала. В нос ударяет душистый аромат кофе и сушёных трав в виде украшения для стен цвета кофейного зерна.

— О, пришёл наконец-то! — доносится до меня голос моего коллеги — Кая Кэплана.

С ним мы впервые встретились в начале ноября, в этом месяце, когда устраивался на подработку в кофейню. Тогда ещё не начался новый семестр. Но мы с Каем сначала недопоняли друг друга из-за того, что я не привык чесать языком.

Я встречаюсь взглядом с Каем, одетого в белую футболку и тёмно-мятный фартук и стоящего за стойкой с кассой и витринами со сладостями. Снимаю рюкзак с плеч и держу в руках, попутно расстёгивая молнию толстовки.

— А ты что думал? Что пропущу смену? — ровным тоном поддеваю я.

Коллега нахмуривает брови и проводит рукой по тёмно-каштановым волосам, собранным в маленький, как у кролика, хвостик.

— Опять твои закидоны, Арден, или как там тебя?

Хоть я и не надел контактные линзы, но в голосе Кая, озвучившем мою фамилию, чётко слышу и издёвку, и обеспокоенность из-за моего настроения. А оно чуть ли не падает ниже нуля. Срываюсь с места, не позаботившись о самоконтроле, подхожу к стойке и громче обычного стучу ладонью по ней, вызвав покалывание в коже. И я, и Кай вздрагиваем от звука, но мой взгляд стреляет в него, говорящий одно: держи язык за зубами или будешь иметь дело со мной.

— А у тебя что? Язык без костей, раз болтаешь, не подумав?

Так как у нас с Каем одинаковый возраст, то бишь восемнадцать лет, я не чувствую стыда из-за обращения на «ты» и вины за то, что парирую также, как он.

— И, прошу заметить, у меня есть имя, — понижаю я голос и исчезаю за дверью подсобного помещения. При этом не забываю бросить взгляд на Кэплана, у которого недоумевающее выражение лица говорит само за себя: «Ты не с той ноги, что ли, встал?».

В подсобке, во временном одиночестве я сбрасываю рюкзак на коричневый диванчик и достаю из его кармашка телефон. В мессенджере, когда я ввёл пароль, предупреждаю маму, что я на работе, но не дожидаюсь ответа, убрав телефон в карман джинсов. Из рюкзака вынимаю рабочий серый фартук, при этом сняв с себя толстовку и бросив её на диван, и возвращаюсь в рабочую зону уже с ним, надетым на себя.

Там Кай уже варит кофе для первого пришедшего посетителя.

— Ты что так долго делал в подсобке? — повернувшись ко мне лицом, шёпотом возмущается он, когда я подхожу к кофемашине.

Я стискиваю зубы, смотря на него и сдерживаясь от того, чтобы не пихнуть локтем ему в бок.

— Если ты не забыл, то наша работа связана с людьми. — Делаю акцент на последнем слове, как будто ставлю его перед фактом. Стаканчик почти до краёв наполняется кофе Кая. — Так что, пожалуйста, оставим разборки на потом.

Кэплан поворачивается к посетителю, громко цокнув мне, а я ещё таращу глазами кофемашину, как только что пришедший на работу неопытный бариста. На самом деле, так оно и есть, несмотря на то что работаю здесь ровно неделю.

Следующие полчаса я провёл в компании Кэплана и посетителей, готовя с ним горячие напитки. Мы даже без спора договорились разделить наши обязанности: я отвечал за качество кофе, чая и даже классического какао. Кай же пытался строить глазки только пришедшим в кофейню девчонкам и продавал вкусняшки. Скажу по секрету, я использовал разные комбинации, чтобы напитки получились не только горячими и тающими во рту от сладости, но и оригинальными.

Как только в кофейне стало более-менее тихо, я снова скрываюсь в подсобке. Плюхаюсь на диванчик и, откинув голову, выпускаю из груди томный вздох. Наконец-то можно передохнуть чуть-чуть. Потом достаю из рюкзака, лежащего рядом, дневник с расписанием занятий на завтра.

Я прикрываю глаза и чертыхаюсь, осознав, сколько всего надо сделать и написать.

Моё же возвращение с работы будет только где-то под девять.

Спонтанная, но в то же время правильная мысль посещает мой мозг: а почему бы не провести минуты отдыха с пользой? Мои руки ещё держат дневник, в который внимательно вчитываюсь, а потом откладываю его, достаю из рюкзака тетрадь и учебник по алгебре, а также кейс с канцелярией, который сделала для меня мама.

И цвет этого кейса знаете, какой? Точнее, не цвета, а камуфляжный принт. И не подумайте, что я скоро окажусь в армейском строе. Просто у меня такие странные, мягко говоря, предпочтения.

Решение сложных уравнений, ведь я выбрал углублённый уровень алгебры, уносит меня в другое измерение. Меня никто не трогает, а только записываю вычисления в тетрадь. До того момента, пока не услышал размытые шаги и звук резко открывшейся двери.

— Тебе напомнить, через сколько закончится твоя смена? — строго, как начальник, спрашивает Кай.

Раздражённый вздох застревает где-то у меня в горле, отвлёкшись от, казалось бы, увлечённого занятия и подняв на него глаза.

— Похоже, кто-то заразился занудством, — сухо подшучиваю я, отложив тетрадь в сторону.

Встаю и подхожу к нему, который облокотился локтем о дверной косяк. Слава богу, никто не видит нас, болтающих на рабочем месте. Его улыбка, напоминающая больше ухмылку, украшает его мальчишеское лицо.

— И не говори. Там посетитель ждёт, точнее, посетительница. — Под конец Кэплан осекается и поднимает в воздух указательный палец.

Я выгибаю бровь:

— И это должно меня удивить?

— Понятия не имею, — отвечает Кай, бесцеремонно хлопая меня по плечу, хотя я не люблю, когда кто-то без разрешения касается меня. — Короче, мистер Не-любитель-чесать-языком, свари ей кофе. И без лишних вопросов.

Нет, ну он издевается надо мной? Вот что меня больше всего бесит, так это то, что Кай любит пародировать. Это только я могу говорить так, но, похоже, у меня нашёлся достойный соперник в его лице.

— И, кстати, я солгал ей, что у меня смена закончилась, поэтому прошу тебя.

От его слов я озадаченно смотрю на Кая, когда тот подмигивает. Насколько я помню, мы заканчиваем смену вместе.

Я удерживаюсь от того, чтобы не стукнуть ладонью о лоб и пробормотать известное всем проклятие, набрав в лёгкие больше воздуха, чем нужно.

— Ну ты и олух, Кэплан, — тихо вылетает из моих губ. Прикрываю глаза, выпускаю из груди раздражённый вздох и иду мимо него в рабочую зону.

За окнами кофейни длиной почти в стену бостонские улицы потихоньку склоняются в вечер. За первую неделю, что работаю здесь, я не раз туда смотрел. А потом я останавливаюсь. Просто застываю, размыкаю губы и щурюсь.

Эту темноволосую девушку я видел всего один раз в школе. На уроке физкультуры. И теперь вижу её во второй.

Видно, что её глаза слегка округлены, пристально изучают меня, пусть нас разделяет стойка с кассой.

Мэй

Мне кажется, я попала в какой-то сон. И теперь мысленно прошу кого-нибудь из посетителей, сидящих за столиками, ущипнуть меня. Или, в противном случае, щупаю я себя за кожу на руке. От боли я вытягиваю воздух сквозь зубы, зажмуриваю глаза и, в конце концов, моргаю.

Я никогда не видела Эллиота Логана Ардена — нового одноклассника — в роли бариста.

Подхожу ближе и, посмотрев мельком сначала на меню на стойке, а потом на своё еле видимое отражение на витрине, встречаюсь с ним взглядом. На нём словно ноль эмоций, хотя минуту назад был в замешательстве. Зато его голубые глаза в обрамлении еле видных ресниц заставляют меня проглотить ком в горле.

— Обычный латте, пожалуйста, — стараясь не выдавать волнение, делаю я заказ.

— Без топпинга? — сухо уточняет он.

В качестве отрицательного ответа качаю головой, и мои глаза медленно смещаются вниз, останавливаются на его сером фартуке, и так до моих кроссовок.

— Ждите свой латте через десять минут, — говорит бариста и отворачивается.

А про «заплатите десять баксов за него» почему не сказал? Но подождать десять минут для меня это не проблема.

Я в лёгком смятении нахожу свободный круглый столик у окна, за которым улица со стройными берёзами переходит из дня в вечер, присаживаюсь за него и опираюсь щекой на кулак. Хорошо, что этот столик, кроме меня, больше никто не займёт. На какое-то время я погружаюсь в свои мысли, не обращая внимание на настойчивую вибрацию телефона, который я положила на стол.

Видимо, первый школьный день после каникул, а потом ещё и занятие по скрипке в музыкальной школе полностью выбьют меня из колеи. Потому я и прихожу в «Посиделки», чтобы набраться энергии на остаток дня.

Десять минут спустя, когда я погрузилась в дрёму, меня громко окликает голос бариста:

— Ваш заказ!

Помещение зала кофейни довольно маленькое, так что я распахиваю глаза, щурясь от дневного света, и слегка подскакиваю на стуле. Его и посетители уже услышали. Дрожащими руками я поправляю волосы, перекладываю их на левое плечо и встаю из-за столика, схватив телефон. Рюкзак вешаю на спинку стула и подхожу к стойке, где за ней стоит мой одноклассник, протягивающий мне стаканчик с латте.

— Сколько с меня? — спрашиваю я.

Уголки губ Эллиота поднимаются в улыбке, и он, осторожно взяв меня за руку, располагает её на горячие стенки стаканчика, а по ней пробегает муравейник мурашек. Пенный рисунок кленового листа охватывает моё внимание всего на минуту.

— Не стоит утруждаться, чтобы я заработал десять баксов за кофе.

— Почему?

Заметив, как морщинки проявляются на лбу Эллиота из-за нахмуренных бровей и услышав, как он вздохнул, вопросы больше не вылетают из моих губ.

— Это за счёт заведения для той, которую я всего раз видел в школе, — приглушённым голосом отвечает он.

К моему лицу приливает краска, и я сминаю губы в тонкую линию. Это же не по закону — не платить за кофе, хотя бариста в лице Эллиота Логана Ардена говорит, что он за счёт заведения. Так что я оставляю кофе на кассе и отхожу, при этом невзначай улыбнувшись ему, ищу в рюкзаке кошелёк и возвращаюсь. Достаю оттуда десятидолларовую купюру и отдаю Эллиоту.

— Спасибо, что ты добр ко мне, но моя совесть чиста. И раз ты сказал, что мы виделись, но, напомню, на алгебре и физкультуре, то я так и не представилась. — Я осторожно протягиваю ему руку, внимательно наблюдая за каждой чертой его лица. — Меня зовут Мэй.

Он с недоверием уставляется на мою руку. Я же не знаю, какова его реакция на знакомства, а потом осознаю, насколько я выгляжу глупо. Это при том, что мы на людях. Протянутой рукой, когда я не дождалась его ответа, касаюсь всё ещё горячих стенок стаканчика с латте и собираюсь сесть за столик.

Но внезапно меня останавливает прикосновения пальцев парня моих, и моё сердце ёкает.

— Приятно познакомиться, Мэй, — с улыбкой говорит он. Пряди каштановых волос прикрывают его лоб, что выглядит одновременно загадочно и привлекательно. — Меня зовут Эллиот. Можно просто Эл.

Мои пальцы, уже согревшиеся, всё ещё находятся в плену пальцев Эллиота. Я поднимаю на него слегка смущённый взгляд из-под ресниц, пока сердце пропускает удар за ударом.

— Взаимно, Эл, — улыбаюсь ему в ответ и, забрав с собой кофе, сажусь за столик у окна.

Но всё равно я мельком смотрю на него, — стоящего у кассы, улыбчивого, стоит ему только мельком посмотреть на меня, и довольно милого.

В телефоне время показывает 16:45, а в музыкальной школе я должна быть через час. Времени насладиться тишиной, слегка прерываемой звучанием бубенчиков у парадной двери, и вкусом напитка не остаётся от слова «совсем». Поэтому торопливо подношу стаканчик к губам, не думая о том, что могу обжечь язык, и впитываю в себя сладкий вкус латте.

Обычный латте, да, но есть подозрение, что Эллиот колдовал над ним. Ставил над ним эксперимент, как на уроке химии, на котором я его не видела. Однако разбираться сейчас и ставить его в неловкое положение на глазах у посетителей у меня никакого желания нет. Да и я сама не люблю разборки.

И это точно не то, что Эллиот оценил бы на пять с плюсом.

Глава 4. Мэй

Беатрис Колсон — моя первая наставница по игре на скрипке. К ней я пришла заниматься, когда мне было пять лет и когда впервые узнала из рассказов папы про музыкальную школу, открывшуюся при Консерватории Новой Англии.

И с тех пор это место стало моим вторым домом. Миссис Колсон – строгая перфекционистка, но всегда верила в меня. Вкладывала в моё развитие буквально всю себя: время, знания и просто научила меня мастерству и дисциплине.

Если начистоту, то я влюбилась в скрипку, когда по телевизору, на местном канале показывали одну из старых записейконцертов с Ванессой Мэй[2]. Там она со всей страстью и виртуозностью играла «Шторм». А потом влюбилась и в неё саму, ведь у меня зародилась мечта стать такой, как она.

С уставшими пальцами, которыми вела по струнам и чувствовала их колебания от прикосновения смычка, я кладу скрипку в чехол со стикерами бурундуков из фильма «Элвин и бурундуки». Их я сама выреза́ла. Ноты сложены на пополам и помещены туда же, так как я забыла нотную папку. Накидываю его на плечо и хватаю со стула телефон с воткнутыми в него наушниками. Время на экране показывает почти полседьмого вечера, когда я посмотрела.

Занятие длилось целый час, на которое я, запыхавшаяся, приехала за минуту до начала.

И только потом смотрю на сидящую за фортепиано миссис Колсон, чьи пальцы касаются клавиш. Её улыбка, как у самой доброй матери в мире, но потом её выражение лица приобретает серьёзность.

— В следующий раз стоит напрячь пальцы на грифе, запомнила?

— Да, конечно. — Короткий кивок, и я даю обещание стараться в большей степени и быть лучше. — Это всё?

— Это всё. Можешь идти.

Попрощавшись с наставницей и бросив взгляд на темень за окном класса, я оказываюсь в коридоре, бесшумно закрыв за собой дверь. Но там меня ждёт от слова «совсем» неприятный сюрприз:

— Керри́да? — выпучиваю я глаза.

Та, прислонившись к стене и сохраняя руки в форме креста на её груди, делает снисходительный кивок. Я только качаю головой, приказывая себе держать себя в руках, при этом знаю, что она занималась с миссис Колсон до моего прихода. Но какого чёрта она всё ещё здесь?

Между нами расстояние, как огромная пропасть, которую Керри́да Санти сама и разверзла. Я не делаю шаг вперёд, потому что гордость, злость и обида на неё переплелись в один невыносимый вихрь.

— Я тебя ждала, чтобы мы поговорили, — прерывает тишину Керри́да, сама сделавшая шаг навстречу ко мне. На её взволнованном лице невольно дёргается глаз.

— А я тебе понятным языком сказала, что ты сама виновата в гибели нашей дружбы. — Пальцы инстинктивно сжимают ремешок чехла, когда я отчеканила с напоминанием о той боли, которую она мне причинила. — Мне повторить?

Если за стеной миссис Колсон услышала бы нас, то мы бы непременно получили выговор, будь она в коридоре сию же минуту. А я не хочу в лишний раз ворошить тот случай, который стал бомбой замедленного действия в нашей дружбе с Керри́дой.

Когда-то я называла её Кэрри...

Со вздёрнутым подбородком я разворачиваюсь, не услышав от бывшей подруги и пары слов, чтобы удержать меня. Мои шаги слышны по всему коридору, а потом оказываюсь в раздевалке и пишу отцу в мессенджере, что я свободна и он может забирать меня. Снимаю с крючка серую толстовку с аппликацией белых деревьев и надеваю на себя. К вечеру температура на улице понизилась на пару градусов.

Спустя некоторое время, стоя на улице с висящим на плече чехлом и мешком со сменной обувью, в глазах режет от приближающегося света фар. Подхожу ближе и через прищур узнаю номер папиной машины. Тот постукивает подушечками пальцев по окошку и улыбается. Боковым зрением встретившись с его взглядом, я дарю ответную улыбку и, сев в тёплый салон машины, кладу чехол со скрипкой поперёк кресла.

— Как позанимались, Цветочек? — интересуется папа, повернувшись ко мне из-за сидения.

— Нормально, — пожимаю я плечами, при этом умалчиваю про встречу с предательницей Керри́дой.

— Точно нормально?

— Да, всё отлично, — заверяю его я. — Просто, кажется, я расслабилась за каникулы.

— Это ничего. В новом семестре сумеешь вернуться в строй.

От улыбки на лице папы в груди сжимается сердце, и я усмехаюсь от его мотивационных слов. Машина трогается с места и оказывается на дороге, по которой то не спеша, то с неимоверной скоростью проезжают другие машины с яркими фарами. С позволения папы я втыкаю в себя наушники и, настроив громкость, включаю в плеере «Rolling in the Deep» Адель.

Всю дорогу мы с папой проводим в молчании. Его внимание сосредоточено на движении, а моё — на окно, на вечер Бостона. Песни в наушниках, которые сама собирала, меняются одна за другой. То энергичный темп в танцевальной музыке, как у Адама Ламберта или Арианы Гранде, то замедленный в лирических балладах, как у той же Адель или Imagine Dragons.

Через пятнадцать минут мы подъезжаем к подъезду нашего дома, к линии парковки. Я осознаю это не сразу, потому что улетела куда-то, за пределы салона машины и реальности, которую не могу определить. Музыка унесла меня в свой мир словно потоком.

Но потом от ласкового прикосновения папы моей щеки я растерянно смещаю свой фокус на него. Его лицо отражают полосы уличных фонарей, просачивающихся сквозь лобовое стекло.

Я ставлю «Drivers License» Оливии Родриго на паузу и вынимаю наушники.

— Мы приехали, — шепчет папа, сверля мои глаза своими в темноте.

Я киваю. На моих щеках вспыхивает румянец от тепла его шероховатой ладони, которую тут же убирает.

— Извини, я, кажется, совсем не слышала тебя из-за музыки.

— Во-первых, я тебя не беспокоил. Во-вторых, я знаю, что ты целиком и полностью отдана всему, что связано с музыкой. Так что всё хорошо, Мэй.

Голос отца звучит мягко и хрипло, без тени осуждения, отчего камень с моей души спадает. Смотрю в зеркало, висящее у лобового стекла, на отражение его глаз, и уголки моих губ поднимаются в улыбке. Повесив на плечо чехол со скрипкой и взяв телефон с наушниками, лежащий у меня на коленях, открываю дверцу и ступаю на асфальт.

Но как только, поднявшись по лестнице, собираюсь открыть домофон ключом и войти в подъезд, я замечаю, что машина папы съезжает с парковки. Он мне не говорил, что думает куда-то поехать, отчего у меня путаются мысли. А потом одна из них побуждает меня со скоростью света спуститься с лестницы подъезда и побежать вслед за уезжающей машиной.

— Папа! — не заботясь о том, что надрываю голос, окликаю я. — Папа!

А потом перед глазами проносится воспоминание маленькой себя, когда он оставлял меня у нашей соседки, а я с капризом звала его и заливалась слезами.

— Пап, подожди! — снова громко зову я, уже со сбивчивым дыханием. Стучу по окошку костяшками пальцев, которое папа, притормозив, опускает его одной рукой, а другой держит за руль.

— Что такое, Цветочек?

Услышав его слегка обеспокоенный вопрос, я сдерживаю себя от того, чтобы по глупости не расплакаться. Просто потому, что меня накрывает облегчение.

— Ты куда? — выровняв дыхание, спокойно спрашиваю я.

— Я в магазин.

— Разве в холодильнике у нас ничего не осталось?

Папа чешет чуть щетинистую щёку.

— Ну, ещё осталась паста с креветками, можешь её разогреть. А так приготовлю что-то новое.

— Тогда увидимся дома, — говорю я и прячу руки за спиной. — Люблю тебя.

— И я тебя, — улыбается папа.

Когда я отхожу от его машины на обочину, звук поднимающегося окошка заполняет тишину, прерываемую лёгким шелестом листьев на деревьях. И только потом она оказывается вдоль дороги и уезжает, а я остаюсь в одиночестве, от которого щемит сердце. В тёмном подъезде, когда я вошла, вызываю лифт, нажав на кнопочку на панели. Спустя пару секунд с звуком, как у колокольчика, открываются автоматические двери, и я вхожу в кабину с одним большим зеркалом.

Перетерпев гул в ушах, пока я поднималась, лифт останавливается на шестом этаже, и его двери во второй раз открываются автоматически. Я ступаю на кафельный пол площадки, часть которой очерчена тёмно-золотистым светом посреди тьмы.

Тук-тук.

Именно так отзывается моё сердце в груди и ушах — с тихой тревогой. И так каждый раз.

Поворачиваю ключом в скважине, который я достала из переднего кармана толстовки, и стараюсь почти бесшумно открыть дверь. Вдруг уставшая с работы мама спит? А если якобы нарочно разбужу её — не избежать мне словесной пытки.

Свет вспыхивает в коридоре, когда нажимаю на переключатель, снимаю кроссовки со своих уставших ног, у которых с мурлыканием ластится прибежавшая ко мне Смузи. Я чуть не спотыкаюсь, но ничто не помешало мне улыбнуться.

— Привет, крошка, — ласково приветствую я и прогибаю спину, чтобы погладить её по шерсти. Наблюдаю, как её голубые глазки жмурятся.

Смузи появилась у нас ещё котёнком, когда мне исполнилось восемь. Она чем-то напомнила мне кошку Анжелу из «Говорящего Тома и Друзей» — с такой же белоснежной шерстью, голубыми глазами и просто любящая мурлыкать от ласки моих рук.

Вместо того, чтобы пойти и проверить комнаты в квартире и обнаружить маму спящей в одной из них, я преодолеваю коридор. И вот стою перед дверью, обрамлённой однотонными прямоугольными призмами, переступаю порог комнаты, оставив дверь открытой для кошки, и включаю свет. Плечо уже затекло, так что аккуратно кладу на кровать у окна, отображающее силуэт комнаты, чехол со скрипкой.

На самом деле, это скрипка Керри́ды. Знаю, что она чужая, но этой крысе пришлось отдать её мне в качестве возмещения ущерба моей старой скрипки, подаренной отцом. Так она смогла избежать исключения, отчего я до сих пор недоумеваю.

Наплевав на то, что я в толстовке, присаживаюсь и кладу телефон на письменный стол, полный, так скажем, творческого беспорядка: парой книг, к которой я так и не притронулась, раскрасок с персонажами, которые подарила Олли (некоторые я уже разукрасила), белых кейсов с тренажёрами по предметам и прочей канцелярией в стаканах со стикерами. Открываю крышку ноутбука и проверяю ежедневник. Всё правильно, занятие по игре на скрипке было сегодня. Во вторник, то бишь завтра, будет онлайн-занятие по корейскому языку, на который три года назад записала мама. Не знаю, откуда у неё были деньги, но ей удалось нанять для меня молодую, но опытную наставницу Ли Джиён (или госпожа Ли, как я называю).

Честно говоря, я не хотела нагружать себя ненужными занятиями, тем более, по непростому языку, лишь потому что мама хотела. Но на первом индивидуальном занятии я как сумасшедшая, с открытым ртом смотрела на лицо госпожи Ли через экран ноутбука, которая хорошо говорила и по-английски.

И лишь потом я смогла привыкнуть к произношению корейских слогов, которые я записывала в отдельный блокнот. Можно сказать, начала делать первые успехи.

И тем самым смогла оправдать мамины ожидания.

Или всё-таки смогла создать иллюзию «успеха», которая рассеется в один миг.

Английский язык, алгебра, химия и история — по этим предметам достаю из рюкзака учебники с тетрадями. Сворачиваю в ноутбуке ежедневник и открываю портал электронного дневника[3], лента которого усеяна информацией о курсах для поступления в колледж. Небольшая часть ленты занята новостями. Мельком смотрю на панель с оценками во втором семестре — результат пока нормальный, кроме химии. Но благо Дикон может чем-то помочь, потому что мы сидим за одной партой.

Химия — интересный для меня предмет, но по-своему сложный. Однако я не расстраиваюсь из-за такого пустяка, как удовлетворительный балл по ней.

Смотрю теперь на домашнее задание на завтра. Святой Моцарт... Это же сколько времени нужно потратить, чтобы не опозориться перед всем классом за невыполненные задания?

«Нельзя терять время», — настраиваю я себя, аккуратно отодвинув ноутбук и открыв учебник по английскому.

Глава 5. Мэй

На перемене перед уроком химии я пока со спокойной душой просматриваю первую попавшуюся статью в телефоне, сидя за предпоследней партой в аудитории. За спиной слышу шушуканье и хихиканье каких-то девчонок, которые, наверное, заинтересованы в данном предмете, раз они здесь. Но я не обращаю на них никакого внимания.

В голове ничего не остаётся от прочитанной статьи, да и утяжелённые веки закрываются так, что так и хочется провалиться в сон (да, я снова не выспалась), так что откладываю телефон в сторону, открываю учебник по химии и останавливаюсь на вчерашней пройденной теме. А потом в моей памяти вдруг всплывает, что тему, которую я поверхностно читала дома, нужно пересказать.

— Святой Моцарт... — бормочу себе под нос, закрыв глаза и почувствовав прохладу моей ладони на лбу.

Эта фраза зародилась, ещё когда два года назад отрабатывала одну из партий в «Симфонии номер 40» для участия в отчётном концерте. Тогда я о нём знать не знала, но как рассказывала миссис Колсон, Моцарт был поистине великий человек своего и нашего времени.

Вздохнув, я начинаю вчитываться в первый абзац в учебнике, оперевшись щекой на костяшки пальцев правой руки, но вдруг мой слух улавливает скрип стула и мужской голос с поддёвкой:

— Хандришь на моём же любимом уроке?

Моё тело реагирует на голос так, словно готовится к защите от нападения. Со слегка выпученными глазами отвлекаюсь от повторного углубления в параграф и встречаюсь взглядом с Диконом, одетым в белую рубашку и сидящим со мной справа.

— А тебя не смущает тот факт, что любишь отвлекать тех, кто по уши погряз в конспекты? — несмотря на растерянность, подтруниваю я в ответ, оперевшись щекой на костяшки пальцев другой руки.

Нас с Диконом сложно считать друзьями. Скорее, мы хорошие знакомые с подготовительных классов. Это во-первых. А во-вторых, между нами не очень много общего, кроме совместного урока химии.

Наверное, это я так думаю.

Блондин, у которого не менее привлекательная небрежная стрижка, в шутку поднимает руки вверх, будто сознаётся в преступлении. От этого зрелища моя грудь напрягается от смешка, застрявшего в ней, и губы вытягиваются в улыбке.

— Признаю свою вину, мисс Уоллес, — с притворным сожалением в голосе говорит Дикон.

— Ладно, «виновный», проехали. — Я осторожно, чтобы никто с задней парты не увидел, но без зажатости беру его запястье и опускаю, сдерживая смех. — Поможешь потом с химией?

— Недаром же мы ходим сюда вместе. — Уголки губ блондина вытягиваются в усмешке.

Я с улыбкой закатываю глаза и мысленно благодарю Дикона. На экране телефона, когда я включила, высвечивается 10:58. До начала урока остаётся всего ничего, отчего напряжение и лёгкий флёр страха сковывает моё тело разом.

Я ещё не успела нормально выучить конспект...

— Эй, серая мышка, — голос с издёвкой девчонки с задней парты, которую я не знаю, заставляет меня напрячься ещё больше и обернуться, — а Лэнс, случайно, не твой парень, раз вы так мило шепчетесь?

Я не сразу обращаю внимание на одну деталь: среди компании этих трёх стерв, издающих охи, узнаю Керри́ду. Ту, чьи до боли знакомые для меня её каштановые волнистые волосы струятся по плечам. Чувствую, как ногти неприятно впиваются в кожу, когда сжимаю руку в кулак, пытаясь удержать в себе волну гнева.

На мне белая блузка и серый пиджак, но это не значит, что меня можно называть «серой мышкой».

Однако это не отменяет того факта, что обида от её слов иголкой впивается мне в сердце.

Не успеваю я и рта открыть, чтобы одним словом заставить эту выскочку с высоким тёмным хвостом замолчать, как в нашу «конфронтацию» вмешивается Дикон, обернувшись в их сторону:

— А вам, сплетницы, не говорили, что подслушивать чужие разговоры — это нарушение этикета? И ещё, её зовут не «серая мышка», а Мэй.

— Фу на тебя, зануда, — всем видом показывая отвращение, выплёвывает брюнетка, а потом встаёт из-за парты и подзывает за собой подружек: — Идёмте, девочки, нам здесь делать нечего.

Когда слышатся их шаги, особенно стук каблуков одной из них, я провожаю их взглядом, полным тихой ненависти. И этим взглядом прожигаю спину Керри́ды, которая даже не посмотрела на меня, а гордо ушла с ними. Хотела бы я сказать, что мне плевать, но моё лицо начинает пылать от смущения.

«Лэнс, случайно, не твой парень?», — мелькает в мыслях слова брюнетки, наполненные... завистью из-за того, что Дикон якобы влюблён в меня?

Помню, он однажды обмолвился, что влюблённость причиняет боль, но не объяснил, почему.

Я обращаю на него недоумевающий взгляд:

— Дик, зачем?

— А что? Разве тебе не знакомо такое понятие, как «защита чести девушки»?

Брови Дикона чуть хмурятся, несмотря на внешнее спокойствие, и неловкая тишина на миг встаёт между нами.

— За защиту спасибо, — говорю я, не имея намерения как-то обидеть его, — но то, что ты сейчас сделал, это ещё больше породит слухи о твоей «влюблённости».

Изображаю двумя пальцами кавычки в воздухе, но не могу отрицать учащённое сердцебиение. Но не от трепета. От страха.

А потом из приоткрытой двери в класс химии раздаётся звонок. Докатилась. Теперь низкая оценка за невыполненную домашку мне обеспечена.

На секунду взгляд Дикона застревает на мне.

— Поговорим на обеде, — шепчет он, а потом достаёт из рюкзака материалы по химии, кладёт на парту и в последний раз обменивается со мной взглядом. — Надеюсь, ты не забыла правило на уроке химии?

«Делай так, чтобы тебя никто не заметил за просьбой о помощи, когда тебе непонятны химические формулы» — такова формулировка этого правила.

Я тяжело вздыхаю, закатываю глаза и пытаюсь вчитаться в тему в учебнике, надавливая подушечками пальцев на лоб.

«Как я могу забыть, если ты каждый раз это повторяешь?»— мысленно бормочу я с оттенком вопроса, теперь уже не вовлечённая в разговор.

~~~

По-моему, самое худшее испытание, которое только умник с железным характером пройдёт, — это урок химии на протяжении пятидесяти минут. Двадцатиминутная пытка в виде опроса по теме электронов, с закрытыми учебниками и тетрадями, на вопросы которого я ответила слабо, но всё-таки дотянула до удовлетворительного балла благодаря Дикону. Тот шептал мне теорию частями, из-за чего получал замечания от мистера «Задрота» Барбо́, как Дикон заименовал. И, наконец, получасовая лекция про электронную конфигурацию атома.

Звонок раздаётся за дверью, и диктовка мистера Барбо прерывается. Шорох ног старшеклассников и захлопывание учебников вперемешку с шелестом страниц заполняют аудиторию. Моя рука уже затекла, пока заполняла пару страниц тетради конспектом.

Я складываю материалы в рюкзак, а смартфон так и остаётся лежать на парте, тогда прячущийся под учебником. Готова сердцем поклясться, я им не пользовалась, но Дикон поворачивается ко мне после сбора материалов в свой рюкзак и выгибает бровь:

— И как только Задрот тебя не спалил с телефоном?! — Его возмущенный тон держится на шёпоте.

«Задрота» он имеет в виду мистера Барбо, слова которого мы пропустили мимо ушей из-за шума шагов. И, конечно же, нашей перепалки.

— Во-первых, ты не шифровался, когда пытался втайне достать телефон. — Я не пытаюсь быть умной перед ним, но когда учитель химии диктовал тему во время урока, тот сумел вычислить Дикона из-за нарушения порядка и, нависнув над нами всем ростом, забрал его телефон. — А во-вторых, мистер Барбо не задрот. И уж точно не профессор какого-нибудь университета. Он просто горит химией, и ты, между прочим, тоже.

— Я вообще-то горю физикой, — со всей твёрдостью возражает Дикон, но я уже встаю из-за парты, накидываю рюкзак на плечи и хватаю телефон.

Но его слова находят отклик, когда я, думающая идти на обед, оборачиваюсь на него, тоже с рюкзаком на плечах. Наши стоящие рядом парты разделяют нас как барьер.

— Извини, если я или Олли не знаем об этом. — Мой голос не срывается, а остаётся на спокойном полушёпоте.

Дикон смотрит на меня так, будто не ожидал услышать это.

Пройдя через ряды, мы обходим кафедру учителя химии и оказываемся в оживлённом коридоре. Весь путь мы с Диконом идём бок о бок, не проронив друг другу ни слова, а я не решаюсь посмотреть на него. Одновременно ожидаю и боюсь увидеть в его глазах намёк на обиду.

И наконец, мы входим в кафетерий, полный старшеклассников: одни сидят компаниями, болтающими обо всём на свете, а другие — в одиночестве. Когда мы присаживаемся за свободный столик, я открываю мессенджер в телефоне и обнаруживаю непрочитанное сообщение от Олли:

Олли: Подруга, где ты?

Мэй: В кафетерии. Прости, что не подождала тебя у класса литературы.

Ответ теперь висит в нашем с Олли чате. Уже поздно что-то редактировать, потому что в нижнем уголке высвечиваются две галочки. Перечитав пару раз сообщение, одновременно ловя на себе нейтральный взгляд Дикона, мысленно ругаю себя за то, что не додумалась попросить его подождать меня и Олли в кафетерии.

Ну, а если на самом деле, то перед обедом мы практически всегда встречаемся у класса английской литературы. И с тех пор это стало нашей привычкой.

В рюкзаке, валяющемся под столом, прячу телефон и пытаюсь нащупать кошелёк. Сдвинувшись по всей длине скамейки, обхожу Дикона, которого мягко хлопаю по плечу, и стою в очереди на кассе с едой. Когда высокий брюнет уходит подальше, я выхожу вперёд, не забыв схватить поднос, и заказываю три круассана со сливочной начинкой.

С ними я возвращаюсь и встречаю Олли, уже сидящей за столиком и, кажется, пытающейся разговорить Дикона. Но при виде меня, когда я ставлю поднос на стол, она сияет, как луч солнца. Я обнимаю её стоя, пока она сидит, и с улыбкой приветствую.

После я уже присаживаюсь за столик, опираюсь щекой на левую руку и молча смотрю на Олли и Дикона. Тот вообще уткнулся в свой телефон, который забрал с кафедры мистера Барбо, и не делает намёка, что рад поболтать с нами.

— Как дела на литературе? — интересуюсь я.

Подруга берёт с подноса тарелку с круассаном и откусывает, отчего крошки сыпятся на край стола.

— Короче, — пережёвывая, начинает Олли, — нам задали прочитать «Гамлета». Причём полностью!

От полукрика лицо подруги перекашивается, и она давится кашлем. Её рука сразу прилетает ко рту, пытаясь подавить его. Я мгновенно реагирую на это, и Дикон тоже, оторвавшись от телефона. Обеспокоенно пытаюсь нащупать в рюкзаке бутылку с водой, но... Святой Моцарт, а я её забыла!

Но через несколько секунд Олли приходит в себя, перестав кашлять. Спасибо Дикону, что тот хлопал её по спине, но от этого мне не становится легче.

«Что ты за подруга, Мэй...»— язвительно шепчет внутренний голос, но я стараюсь не зацикливать на этом внимание.

Ничего же страшного не произошло, правда?

— Простите, ребята, — быстро проговаривает Олли прохрипевшим голосом.

— С кем не бывает, — слабо улыбаюсь я и, почувствовав тихое урчание в животе, беру тарелку с круассаном и откусываю от него маленький кусочек.

— Ну, я сказала, что нам нужно полностью прочитать «Гамлета». А потом в виде эссе ответить на вопрос... — Она откашливается и пытается сымитировать голос учителя по литературе: — «Правдиво или наигранно безумие Гамлета?». Ну, как-то так. — Олли неопределённо машет рукой.

На самом деле, это довольно интересный вопрос. Готова поспорить, класс мигом найдёт на него ответ в «Гугле». Сама я фанаткой «Гамлета» не являюсь.

И внезапно голос Дикона, наполненный сухостью и иронией, вмешивается в наш спокойный диалог:

— Скажи мне, Оливия, а ты правдиво или наигранно подавилась круассаном?

— Дикон, — шиплю я сквозь зубы, отложив наполовину съеденный круассан на тарелку.

Хоть он наш с Олли друг, но его «остроумная» шутка была совсем не к месту. Мой взгляд, направленный на него, говорит об одном: тебе конец.

А Олли, кстати, тоже не промах: пихнула локтем ему в бок. Хоть не так сильно, но Дикон сжимает веки и шикает, как змея.

— А ты когда-нибудь научишься держать свои неуместные шуточки при себе? — В голосе подруги сквозит флёр осуждения и немного манера речи Дикона.

— Признаю, перегнул палку, но извиняться я не буду. — Он встаёт из-за стола, вытирает руки о ткань белой рубашки и забирает с собой телефон. — Болтайте пока без меня.

— Подожди, ты куда? — спрашиваю я, и друг обращает на меня взгляд. — Круассан хотя бы возьми.

Дикон проводит языком по губам, словно борется с соблазном утолить свой голод чем-нибудь сладким, но всё-таки поворачивается к нам спиной.

— Я не ем ничего из французской кухни, — бросает он и удаляется, оставляя нас с Олли наедине.

«Тогда зря я купила третий?», — мысленно недоумеваю я, несколько раз моргнув, а потом поглощаю свой недоеденный круассан и сливочную начинку, тающую у меня во рту.

Глава 6. Эллиот

Я с врождённым безразличием смотрю на подростков — таких живых, дружных, смеющихся, как ясный день. Но мой мир – это лишь сплошная ночь, где тишина и одиночество стали моими спутниками. И теперь я нахожусь в свете и шуме кафетерия Старшей школы Чарльзтауна.

Без особого энтузиазма я откусываю кусочек крылышка в панировочных сухарях из ланча с камуфляжным принтом. Такие мне мама готовит с детства, отчего урчание в животе утихает. Не только от того, что утолил голод, но и почувствовал странное тепло внутри.

А потом в поток моих мысл