Кошачьими глазами

Осторожно: злая кошка

И почему говорят, что я злая? Я совсем не злая. Я очень даже добрая. Ну, строгая, это да. Не позволяю гладить себя кому попало. А самим бы понравилось, если бы совершенно незнакомый великан, наверное, раз в десять больше вас, стал бы трогать вас немытыми руками. На них, между прочим, ещё неизвестно какая зараза. Вот, и мне тоже не нравится. И что мне остаётся, кроме как зашипеть и выпустить коготки?

Но вы не думайте, я не со всеми так. Бабушка Нюра, моя добрая хозяюшка (дай Бог ей здоровья!) вряд ли вспомнит, чтобы я хоть раз подняла на неё лапу. Или зашипела. Наоборот, я за неё горой, за мою хозяюшку!

Она у меня самая лучшая. Утром чуть свет я стою у её кровати, жду, когда проснётся. Как только она откроет глаза, я прыгаю к ней и подставляю спинку. Хозяюшка нежно гладит мою разноцветную шёрстку (особенно мне нравится, как она чешет белую манишку). И я, зажмурив глаза от удовольствия, начинаю петь песни на своём, на кошачьем. А как ласково она кличет меня – Марусечка!

Ещё у меня есть другая хозяюшка – тоже Нюра. Её я вижу реже, чем бабушку Нюру. У неё, кроме меня, есть ещё и школа, и друзья. Но я не ревную. Наоборот, как только она приходит, прыгаю ей под ноги и подставляю животик. И не ухожу, пока она меня не почешет. Она у меня тоже очень добрая.

Раньше нас было четверо, но папа Олег и мама Люда уехали в Москву. Не знаю, правда, где эта Москва, но бабушка Нюра говорит, что там есть где работать. Не то что в нашем Ярцеве! Иногда они к нам приезжают, и я по привычки бросаюсь им навстречу. А как вы думаете, я ж соскучилась!

Но кроме них, я ещё разрешаю себя гладить некоторым хозяйкиным знакомым. Но только тем, кого хорошо знаю, к кому уже успела привыкнуть. Тех же, кто мне не нравится, близко к себе не подпускаю. Вот они и распускают слухи, будто я злая.

Что ещё рассказать о своей кошачьей жизни? Может, она и не Масленица, но живётся мне неплохо. В миске всегда еды вдоволь. Пускай не "Вискаса", который хозяйка даёт мне только по праздникам. Но мне, честно говоря, больше нравится домашняя, та, что бабушка Нюра сама готовит. Может, потому, что она готовит с душой.

После еды я люблю забраться на печку и подремать. Зимой она так приятно греет мою шерсть. А летом, когда печь не топится, наоборот, прохладно, хорошо.

Когда хорошая погода, я выхожу на огород, ловлю мышей или гуляю по окрестностям. Особенно люблю зайти в огород к дяде Мише или к бабе Наде. Они всегда рады мне. Погладят, угостят чем-то вкусненьким. Я в ответ потрусь об их ноги да помурлыкаю.

Но недаром говорят: в гостях хорошо, а дома лучше. Возвращусь домой, поужинаю, а вечерком, когда обе хозяйки смотрят телевизор, устроюсь на коленях у бабушки Нюры. А когда она занята – что-то вяжет, или бегу к маленькой Нюре (почему только бабушка называет её маленькой?) или сажусь на диван и любуюсь, как она вяжет.

Нюра уже легла спать, а бабушка всё ещё смотрит какой-то фильм. Наконец, и она выключает телевизор. Это значит, что пора ложиться. Но перед сном я люблю погулять. Зная об этом, хозяйка открывает окошко, и я выхожу на улицу. Когда возвращаюсь, бабушка Нюра уже спит. Я ложусь у её ног.

Но как гласит пословица: не всё коту Масленица. И в кошачьей жизни бывает такое, отчего шерсть дыбом становится. Вот и со мной однажды случилось. Даже сейчас, когда вспоминаю об этом, лапки подкашиваются. А тогда и вовсе думала, что с меня сдерут шкуру. И это те двуногие, которые называют себя не-животными! Но лучше всё по порядку…

Был тёплый летний денёк – всё как обычно. Нюра долго не приходила домой, и бабушка уже начала за неё волноваться.

– Где же Нюра? Уже пол-девятого, а её всё нет!

Только успела сказать – а та уже на пороге. Да такая радостная! Просто светится от счастья! Я, как обычно, бросаюсь ей под ноги. С каким же удовольствием она меня гладила! Казалось, так ласково она не гладила меня никогда в жизни. Целовала меня, буквально облизывала. Как в далёком детстве вылизывала меня мама. Я тогда сразу вспомнила её: мягкую, пушистую, такую ласковую. Жива ли она сейчас?

– Бабушка, он признался мне в любви! – радостно закричала Нюра.

Но бабушка почему-то не обрадовалась. Напротив, навострила уши, прямо как я, когда слышу мышиный шорох.

– Генка что ли? – спрашивает.

– Он, бабушка, он!

– Ох, Нюрочка, Нюрочка, ты смотри осторожнее с ним. Держи ухо востро. А то наговорит сладких речей, задурит голову.

– Ну что ты, бабушка! – возразила Нюра. – Генка не такой! Он хороший! Он самый лучший!

Генка! Не о нём ли маленькая хозяйка говорила каждый вечер? Ну да, точно! С тех пор, как однажды вернулась с вечеринки, только и говорит, что о каком-то Генке. Вроде бы он брат какой-то Кати, и у него необыкновенные синие глаза. (Действительно необыкновенные – у нас, кошек, в основном зелёные.) Но главное – Нюра его любит. И не только она. Он вообще красавчик, по нему сохнут все девчонки.

Бабушка Нюра говорит, что когда-то так же любила дедушку Стёпу. Тоже был красивый, и тоже все девушки за ним бегали. Что он с бабушкой сделал, я так и не поняла. Она говорит: поматросил и бросил. Как это поматросил и куда бросил? Поняла только, что он родной отец папы Олега.

С этого дня Нюра стала приходить позже. На вопросы: как прошёл день, она обыкновенно отвечала: гуляли с Генкой. Бабушка строго спрашивала: что делали? Гуляли, держались за руки – и больше ничего. Даже не целовались.

– Ну, что не целовались – я не верю, – отвечала бабушка Нюра. – Но смотри: ничего большего. Пускай сначала женится.

Я сразу поняла, о чём говорит хозяйка, потому как сама в молодости загуляла с рыжим Васькой, которого почему-то звали не то Чувася, не то Чубася. Через некоторое время у меня родилось трое котят. Одна трёхшёрстка, как и я, двои других – чёрно-рыжие мальчики. Один мальчик пропал, а другого и трёхшёртску бабушка отдала в хорошие руки.

А вскоре Нюра привела домой своего Генку. Ух, как он мне не понравился! Даже не знаю, почему? Вроде бы на вид ничего, не хам, не приставучий. Но как только он пытался меня погладить, у меня по коже прямо мурашки пробегали. И я начинала шипеть. Тогда он ойкнул и, к моему несказанному облегчению, отошёл.

Так прошло лето, наступила осень. Всё реже становились тёплые деньки. Нюра снова летала, как птичка, где-то ворковала с Геночкой, как голубка. А возвращаясь вечером, пыталась всеми силами доказать бабушке, что он хороший.

– Не знаю, – качала головой бабушка. – Сколько он уже к нам ходит? Два месяца. А Маруся всё никак к нему не привыкнет. Значит, наверное, не такой уж и хороший. Кошки лучше чувствуют людей.

Ещё бы, подумала я.

А ещё я заметила, что Нюра стала какой-то не такой. Стоит перед зеркалом и то и дело косится на свой живот. Ну, подумаешь, чуть потолстела! Зачем делать из этого трагедию и прятать от родной бабушки? Я вот тоже не очень изящная, но ничуть не стесняюсь. Только потом я поняла, в чём дело…

Был ноябрьский вечер. Нюра, как всегда, гуляла с Генкой, а мы с бабушкой смотрели телевизор. Я даже помню, какая тогда шла передача – только название забыла. Там собираются какие-то дяденьки и что-то горячо обсуждают. Что-то про политику, про партии какие-то. После нескольких просмотров я уже стала узнавать их в лицо. Особенно того, который всё время орёт. Я, кажись, так же орала, когда однажды, выйдя погулять, увидела, как двое молодых людей лезут к нам через забор. Фу, как от них пахло! Как от деда Володи, который, как говорит бабушка, "вечно пьяный в стельку". Я, естественно, навострила уши. А парни обнаглели вконец: залезли, направились к грядке с клубникой. Хоть бы под ноги себе посмотрели! Я, естественно, заорала благим матом – и на них. А как вы думаете: больно ведь, когда тебе со всей дури на хвост наступают. Истошный крик напугал не только парней, но и бабушку Нюру. Она открыла дверь, а парни не будь дураки – через забор и бегом отсюда с исцарапанными физиономиями. Хулиганьё, так их, кажется, обозвала бабушка. Потом так ласково взяла меня на руки, приговаривая: "Слава Богу – живая моя Марусечка! Я уж думала, тебя собаки дерут".

Вот глядела я на того дяденьку (которого вроде бы никто не драл и на хвост не наступал) и вспоминала про пьяных парней. И тут наконец-то приходит Нюра. И не сияющая, как обычно. Наоборот, вся в слезах. Я уж испугалась, что кто-то умер, потому что так же плакала соседка баба Ира, когда у неё зять разбился.

– Бабушка, он меня бросил! – закричала она ещё с порога.

– Есть Бог! – бабушка Нюра перекрестилась и вздохнула с облегчением. – Я уж думала, несчастье какое!

Если бы я умела говорить по-людски, я бы сказала: "Тоже мне – нашла о чём горевать! Да таких, как этот Геночка, пруд пруди. Другого найдёшь".

Но маленькая Нюра сказала:

– Бабушка, я от него беременна! Я ему сказала, а он…

– Что сказала? Ну, дурёха, дурёха! Я так и знала, что всё это до добра не доведёт! Говорила ж тебе…

Я слушала и не понимала: как это Нюра беременна, если они с Генкой только за ручку держались. Ах, нет, оказалось, не только. Они встречались у него дома, а бабушка ничего не знала.

– Что же делать?

– Что делать? – удивилась бабушка. – Что все бабы делают – рожать… Про аборт даже не думай: не по-христиански это – ребёнка убивать. Раньше надо было думать.

Поворчав ещё на внучку, бабушка принялась обнимать её, приговаривая: "Эх ты, Нюрочка-дурочка". А я не знала, плакать мне или радоваться. Никто ведь не умер. Наоборот, кое-кто должен родиться. Но отчего-то все плачут. Так ничего и не надумав, я встала с дивана и потёрлась о ноги хозяек. Нюра вытерла слёзы, погладила меня и сказала:

– Марусечка! Ты моя хорошая! Ты лучше этих парней – ты меня никогда не бросишь!

Естественно не брошу! Она ж моя хозяйка. А эти парни – чего из-за них плакать? У них, как и у котов, одно на уме…

Но не думала я тогда, не понимала кошачьим умом, что снова увижу этого хлопчика. Да ещё и в собственной хате. Тогда-то я едва не лишилась шкурки. Говорила же Нюре бабушка: "Не открывай дверь кому попало. Спроси сначала – кто там". В тот день бабушки, как назло, не было дома – ушла на юбилей к подруге, а внучке поручила "присматривать за Марусечкой". Надо сказать, с этим Нюра справилась мастерски. Я, довольная, сидела у неё на коленях, вполуха слушая, как Эду делает предложение своей невесте. Что это был за сериал, и как звали невесту я, уже, конечно, позабыла. И вдруг стук в дверь. Нюра напрочь забывает, чему её бабушка учила и бежит открывать. Мне бы взять да напомнить ей: спроси, кто. Но как я на своё, кошачьем, скажу? Не поймёт ведь.

Открыла, а на пороге – да, да, Геночка! Ну и видок у него был, скажу вам! Глаза красные, как у кота, который вот-вот прыгнет на мышь. Шатается весь, на ногах едва держится. Но главное – запашок-то какой! Лапу даю на отсечение – пьяный.

Нюра была просто в шоке. Оно и понятно – первый раз в жизни видела таким своего женишка. Теперь уже, правда, бывшего, но всё равно.

– Ты? Зачем пришёл?

– С-с-слушай, Н-Н-Нюрк, д-д-давай эта, п-п-поговорим.

– О чём с тобой говорить?

– Ну эта, я х-х-хочу. Ну, т-тебя хочу.

И давай так же, заикаясь, объяснять, что та девушка, с которой он в последнее время встречался, обманула его, разбила сердце и куда-то бросила (интересно, его всего или только разбитое сердце?). И звали её как-то: то ли Стерва, то ли Гадина. А он же мужик: ему невтерпёж как хочется. Вот он и решил прийти к Нюре.

– Да пошёл ты! – закричала на него моя хозяюшка.

У Генки, видимо, окончательно сорвало крышу – схватил Нюру своими грязными лапами, говоря при этом что-то такое, от чего у меня уши трубочкой стали сворачиваться. А хозяюшка тоже не робкого десятка оказалась – как даст ему по физиономии. Я сразу вспомнила кота Барсика. Ох и нахальный был тип! В молодости проходу мне не давал. Я ему сначала по-человечески (то есть, извините, по-кошачьи) – не хочу, мол, с тобой гулять. Культурно ведь хотела. А он не слушает, знай себе гоняет и бесстыдно лапает. Ну, я ему и заехала лапой по морде. Только тогда он, наконец, отстал.

Но этот и не думал отставать. Наоборот, ударил мою хозяйку по лицу и потащил в комнату. Нюра закричала, а он своей лапой закрыл ей рот. И что я должна была делать? Разбежалась да как прыгну на него. Да как вопьюсь всеми четырьмя лапами и зубами. Он от неожиданности аж подпрыгнул. А потом как заорёт:

– Ах ты, тварь! Убью!

Я слишком поздно поняла, что надо убегать. Генка схватил меня за шкирку да как замахнётся. Да, да, той же рукой, в которой держал меня. А впереди – стенка. Батюшки, сейчас он как шмякнет меня об стенку! И из меня, Маруси, дух вон. Нюра крикнула ему: "Стой!", а он толкнул её. Благо, она упала на диван, а то…

Я вырвалась и укусила обидчика за ухо. Он завизжал от боли, а наконец-то пустилась наутёк. Вслед мне летели разные предметы. Один раз магнитофон пролетел мимо меня, задев хвост. А просвистевший над ухом стул чуть не расколол мою голову.

Так же неожиданно негодяй перестал кидаться и по-собачьи заскулил. А я наконец-то повернула чудом уцелевшую голову. Он лежал на полу, а сверху сидел какой-то незнакомый мужчина.

– Слышь ты! – говорил он Генке. – Ещё раз тронешь девушку – убью! Ты понял?

Генка самым жалким образом расплакался и стал жаловаться, что его никто не любит.

– Мы ж оба мужики. Ты понимаешь?

– Пошёл вон! – закричал спаситель, вставая с него. – Чтоб духу твоего здесь не было!

Генка поднялся и заковылял прочь, шатаясь. А незнакомец подошёл к Нюре:

– Вы в порядке?

– Вроде бы, – ответила хозяйка.

Я была так напугана, что даже мяукнуть не могла. Нюра взяла меня на руки, успокаивающе гладила. Опомнилась я только тогда, когда спаситель притронулся к моей шкурке.

Мне бы зашипеть да выпустить когти, но что-то меня удержало. Кого я обманываю? Ведь мне понравилось. Его руки были тёплыми и такими ласковыми, что я не могла не замурчать. Даже глаза закрыла от удовольствия.

– Вы ей понравились, – улыбнулась хозяйка. – Обычно Маруся не разрешает себя гладить незнакомым людям.

Да, не позволяю. Но можно же, в конце концов, сделать исключение. Кабы не он, мне пришлось бы ой как худо.

– Будете чаю? – спросила Нюра нежданного гостя.

Тот кивнул и предложил:

– Давайте лучше на ты. Меня зовут Артём.

– Очень приятно. Нюра.

Минут через десять оба сидели за кухонным столом. Я пристроилась у ног хозяйки и всё слышала. Нюра спрашивала Артёма, каким чудом он очутился здесь и сейчас. Действительно, чудом. Он случайно нашёл потерянный паспорт на имя Владимира Павлюкова. В паспорте был адрес нашей улицы, потому он и пошёл сюда. И случайно услышал крики…

– Кстати, – спрашивал, – не знаешь этого Павлюкова?

– А, это дядя Володя вон из того дома на углу. Не первый раз уже по пьянке паспорта теряет.

Они говорили до поздней ночи. Тут как раз бабушка Нюра вернулась. Увидела незнакомого мужчину – испугалась было за внучку. Но когда та рассказала ей… Я думала, она просто задушит Тёму в объятиях. А не задушит, так зацелует до смерти.

Он ушёл, а мне вдруг стало скучно. Хотелось, чтобы он ещё почесал мне спинку. А Нюра… она отчего-то стала задумчивой.

В тот вечер я так вымоталась, что не стала дожидаться, пока обе хозяйки лягут спать. Вырубилась сразу же, а когда проснулась, солнце уже было высоко. Глянула на часы – два часа дня. Вот это я дрыхла! А на кухне бабушка разговаривала с дядей Володей.

– Спасибо, родная, вот спасибо, – первый раз я видела его трезвым, а вернее, слышала. Раз не заикается – значит, наверное, не пил. – Вовек не забуду.

– Да не за что, – ответила бабушка. – Смотри аккуратнее с паспортами-то. Хорошо, добрый человек попался – нашёл, отнёс. А то бы сейчас мыкался.

Дядя Володя клялся, что в следующий раз не будет таким разиней, а бабушка Нюра на прощание посоветовала: бросил бы ты пить.

И что вы думаете: дядя Володя бросил-таки. Наконец-таки на человека стал похож. Любо-дорого смотреть на него трезвого. Сплюнуть бы через плечо, чтоб не сглазить. Только плеч у меня нету. Ладно, постучу лапой по дереву, авось поможет.

Но не будь я кошкой, если не расскажу, чем кончилось знакомство Нюры с Тёмой. Моя хозяйка снова стала приходить поздно. Правда, на этот раз она, приходя домой, не говорила часами, какой Тёма красивый. Генке он, конечно, по красоте ой как уступает. Но зато глаза добрые. Бабушка на этот раз не читала нотаций. Видимо, Артём ей тоже понравился. А через неделю он сам явился, держа за руку счастливую Нюру. Он шептал ей на ухо ласковые слова, от которых она расцветала, как роза. У самого глаза светились, как два маленьких солнышка. Завидев их, я тут же соскочила с подоконника и со всех ног побежала к калитке. Не боясь застудить шёрстку, легла прямо на землю, у их ног… Обожаю, когда меня гладят в две руки!

Март 2008 г.

Маркиз Санчо

– Санчо! – позвала баба Люба.

Я посмотрел сначала на неё, потом – на бабу Дашу, потом опять на неё. Идти или остаться?

– Иди, Санчо, иди, – разрешила баба Даша.

И я, посмотрев ещё раз на неё, задрал хвост кверху и пошёл. Впрочем, её разрешения я мог бы не спрашивать. Моя законная хозяйка – баба Люба. Уже третья.

Первая называла меня Маркизом. Я так и не понял, за что она меня выгнала. Да и не потрудилась она объяснить – просто вынесла меня во двор – и всё. Так я из домашнего титулованного кота стал помоечным. Сжалившись, меня подобрала одна женщина, которая стала моей второй хозяйкой. Но вскоре она отдала меня бабе Любе, которая тут же взяла меня на дачу – ловить мышей. Она же дала мне новое имя – Санчо. Не скажу, чтобы я тогда был очень доволен – всё-таки неприятно терять титул. Но очень скоро привык. Неважно, как я называюсь. Главное – я красивый кот. У меня пушистая шубка: спинка – серая, грудка – белая. Лапки почти полностью белые, если не считать серых пятнышек на обеих левых. Мордочка у меня тоже красивая: зелёные глаза, огромные, как плошки, и длинные гусарские усы. Но главная моя гордость – это хвост. Он у меня поистине королевский! Вот я и ношу его по-королевски, задрав высоко вверх.

Хозяйку я старался не разочаровывать – служил ей преданно и верно. Мышей ловил на совесть. Учую запах, затаюсь, сижу тихо. Подходи, мол, голубушка, ближе, ещё ближе. Вот она уже совсем рядом. Выскакиваю – и хвать. Несчастная жалобно пищит. А я ещё поиграю с ней в кошки-мышки, после – задушу и съем. Надо же мне, в конце концов, что-то кушать.

Хозяйка кормила меня так редко, что без мышей и птичек (которых, кстати, поймать было куда труднее) я бы давно протянул лапы. И без бабы Даши тоже. Добрая соседка почти каждый день угощала меня то рыбой, то молоком, а то и мясом. Чтобы как-то отблагодарить бабу Дашу, я стал ловить мышей и на её огороде. За это она меня хвалила. Но стоило мне лишь попробовать поймать птичку – принималась сурово отчитывать. Птичек, конечно же, отбирала.

Один раз на её огороде я увидел "террориста номер один", зловредного вредителя и диверсанта. Шевеля усами и нагло ухмыляясь, супостат рыл землю на грядке с петрушкой. Я недолго раздумывал, подкрался тихонько – и цап. Но крот явно не собирался сдаваться – пустил в ход зубы и когти. Завязалась битва не на жизнь, а на смерть… Наконец, всё было кончено – враг убит. Увидев крота, лежащего кверху распоротым брюхом, баба Даша приветствовала меня как героя. Она погладила мою красивую, но порядком помятую, поцарапанную шубку, взяла на руки и дала титул – дон Санчо Смелый.

Вторая дуэль с кротом случилась уже дома, вернее, на участке бабы Любы. Грядка с капустой превратилась в поле боя, на котором шло ожесточённое сражение. Я не щадил живота своего. Впрочем, живот мой не пострадал – только передняя лапка была сильно поцарапана. Это стало последней радостью в его кротовой жизни.

Наверное, он радовался бы ещё больше, если бы знал, что после битвы моя лапа долго не заживала. Она болела, нагнаивалась, ночами не давала мне спать. Даже ступать на неё было больно. Баба Даша вскоре заметила и сказала моей хозяйке. Сказать-то сказала, но ухаживала в основном сама. Она колола мне что-то вонючее, от которого создавалось впечатление, что где-то рядом лежит "заспиртованный" бомж, то мазала больное место какой-то липкой гадостью и заматывала узкой белой тряпочкой, которую я, как только оказывался за порогом, тут же сбрасывал.

Потом за меня взялась хозяйка, и обе на пару мучили меня.

Придёт баба Люба – уколет, забинтует и отпустит на все четыре стороны. И я бегу к бабе Даше. Именно с этих пор она, сжалившись надо мной, стала пускать меня в дом.

***

Дом бабы Даши – самое уютное местечко, которое я когда-либо видел! Никогда не забуду тот день, когда открылась дверь на дощатом крыльце с четырьмя ступеньками. Первое, что мне бросилось в глаза, это круглый, застеленный яркой клеёнкой стол с тремя стульями вокруг. Над ним гордо возвышался белый шкафчик.

Собственно, ничего больше я тогда не разглядел – ни холодильника в правом углу, ни деревянной хлебницы на нём, ни огромного, во всю стену, окна. Потому что вдруг я увидел ЕГО.

ОНО выпрыгнуло откуда-то слева мелкими частыми прыжками. И уставился на меня.

Я поначалу несколько испугался – мне ни разу не доводилось видеть подобных существ. Всё его тело покрывала белая, как снег, шубка. Только лапки и носик были тёмно-серыми. А на длинных-предлинных ушах буйство чёрно-белых красок рисовало затейливые узоры.

На меня смотрела пара маленьких красных глаз, разбросанных по узкой усатой мордочке. Они словно спрашивали: кто ты такой? При этом челюсти его беспрерывно двигались.

"Уж не съесть ли оно меня хочет?" – было моей первой мыслью.

И хоть размерами он был не намного больше меня, я его боялся. Странное существо тем временем приблизилось. Я – от него. Оно, к моему ужасу, попрыгало за мной.

Загнав меня, наконец, в угол, белый зверь принялся обнюхивать, пытаясь определить по запаху, вкусный я или нет.

– Ну уж фигушки! – сказал я. – Хоть ты и страшный, а я, дон Санчо, без боя не сдамся!

Так прошипел я, высовывая из мягких подушечек своё оружие – колюще-режуще-царапающее.

Вид когтей, по-видимому, отрезвил зверя, и он отошёл. Нет, не отпрыгнул в ужасе – именно отошёл. Обычной прыгающей походкой.

В воздухе тем временем запахло рыбой. Запахло вкусно, соблазнительно. Этот запах раздразнил мой аппетит, маня пуще валерианки.

– Санчо, на! – послышался с веранды голос бабы Даши.

Я стремглав вылетел из маленькой комнатки. На кухне под самой плитой стояла миска. Такая была у меня, когда я жил с прежними хозяевами. Но это наверняка не моя – этого зверя. Мне к ней лучше не подходить.

Но вдруг баба Даша положила в миску кусок рыбы (мяу, какой замечательное мясо! Беленькое!) и снова позвала меня. Или не меня? Вдруг этого зверя тоже зовут Санчо?

И точно – вот он верится у её ног.

– Дать тебе клевер, Марио? – спросила баба Даша. – Сейчас, малыш, сейчас.

Однако, к моему безграничному удивлению, вместо того, чтобы дать ему эту рыбу, называемую клевером, она ушла и через минуту вернулась с пучком красной травы. Такая растёт в посёлке на каждом шагу.

– Кушай, Марио, кушай!

Значит, рыбка для меня? Мур-р-р! Спасибо, баба Даша – вовек твоей доброты не забуду.

Я жадно уплетал рыбу. Вкусная! Лапки оближешь!

А в уголке неведомый зверь по кличке Марио с хрустом жевал траву. Интересно, почему хозяйка не дала ему рыбы? Может, наказала за что-то? Или он рыбу не любит? А может, просто пожалела бездомного кота?

***

Мало-помалу белый зверь перестал меня пугать. Он по-прежнему встречал меня, лишь только я переступал порог дома, по-прежнему подпрыгивал ко мне и обнюхивал с лап до головы. Но я уже его не боялся. Вряд ли, думал я, Марио хочет меня съесть. За эти дни он успел меня обнюхать вдоль и поперёк. И уж наверняка бы что-нибудь да предпринял. Хотя бы бросился в атаку. Или, решив, что я невкусный, потерял бы ко мне всякий интерес. Поэтому вскоре я стал смотреть на него не как на хищника, а как на радушного хозяина.

Каждый раз, видя его, я пытался понять, какой Марио породы. На кошкоеда, как выяснилось, он не смахивал. Для мышеобразного (так у нас, кошек, называется всякая съедобная живность) чересчур великоват. Да и вряд кому придёт в голову обнюхивать хищника, который собирается его съесть. Я бы в этом случае удирал со всех лап.

Стало быть, это кот. Пусть не такой, как все, но кот. Видимо, оттого, что он такой, хозяйка не пускает его гулять – боится, что другие коты будет обижать её любимца. Скучно и одиноко, должно быть, нечастному Марио!

Вместо того, чтобы по привычки убежать, мне вдруг захотелось пожалеть его. Я лёг рядышком, обхватил лапами его голову и принялся лизать белую шубку. Марио довольно зажмурился, а я всё тщательно вылизывал между ушами. А когда я закончил это дело, мне показалось, Марио хочет, чтобы с ним поиграли.

Однако играть со мной странный кот не торопился. Я, выставив лапы, пытался достать ими до мордочки, ожидая, что он в ответ выставит свои с чёрными носочками. Но Марио лишь приблизился и с любопытством уставился на меня. Похоже, он не умел играть – ведь с ним никто никогда не играл.

Я легонько тронул его лапой. Марио не шелохнулся. Эх, жалко – не получилось игры. Ладно, в другой раз. А пока давай полижемся…

***

Всю следующую неделю я то и дело предпринимал попытки поиграть с необычным котом, но тот не реагировал. Баба Даша, видя мои когти, начинала не на шутку беспокоиться. Наверное, боялась, что я попаду в глаз.

Заметив это, я старался обхватывать зверя аккуратнее. Должно быть, думал я, у него нет когтей. Оттого он не может ни поиграть, ни постоять за себя в драке. И даже мяукнуть, если что не так. Уж сколько раз я пытался с ним заговорить, но он не только не отвечал мне, но даже, похоже, не понимал по-кошачьи. Бедненький Марио! Иди ко мне, сейчас я тебя полижу!

Однако вскоре я понял, что насчёт беззащитности белого зверя я несколько погорячился. Он лежал, зажмурив глаза от удовольствия, когда я по обыкновению вылизывал его шкуру. И видимо я невзначай сделал ему больно. Ответом мне были острые, как бритва, зубы. Я даже отскочил от неожиданности. А зверь, получив свободу, отбежал прочь и стал отряхиваться.

– Ну, извини, дружище! – промяукал я. – Впредь буду аккуратнее.

Так же неожиданно Марио заговорил. Нет, он не мяукнул. Скорее проворчал что-то хрюкающее. Даже не знаю, с чем это сравнить. Наверное, с кошачьим мурчанием. Но мы, кошки, мурлыкаем плавно, а этот как-то прерысисто, будто заикался. Точно – он безголосый заика. Обделила его природа, поиздевалась по полной. Иди, сюда, бедненький, пожалею.

***

– Слушай, Санчо, – как-то сказал мне Марио. – Твоя хозяйка живёт здесь или тоже как похолодает – увозит?

– Куда увозит? – не понял я.

– Это вроде называют домом. А это, где мы сейчас – дачей.

На это я не нашёл, что ответить. Ибо я тогда не знал, есть ли у моей хозяйки ещё дом.

– А у моей ещё и дом есть. Больше, чем вот этот. Помню, мы с Ванеской там по коврам бегали. Ещё до того, как нас переименовали. А Хеопс от нас прыгал на ящик. На такой, как этот, – он повёл ухом в сторону стоявшего на тумбочке телевизора.

– А кто такая Ванеска?

– Моя дама. Бывшая, – Марио вздохнул по-кошачьи.

Это была такая же странная кошка. Тоже с белой шубкой, с длинными ушами и коротким хвостиком. Она приглянулась Марио совершенно случайно. Сначала были клетки, в которых они сидели скопом. Какой-то дяденька вынес их на многолюдную площадь и поставил на подстилку. Марио пытался вылезти, но дяденька загонял его обратно.

Потом пришла женщина, о чём-то говорила с дяденькой, давала ему шелестящие бумажки, а затем положила в сумку самого Марио и вместе с ним одну из кошек. И куда-то понесла.

Вскоре они оказались в просторном помещении, где она их и выпустила. И Марио, и кошка с удовольствием попрыгали осматривать, а немного освоившись, стали играть в догонялки. Благодать после тесной клетушки!

В тот же день баба Даша обоим дала клички: его назвала Машей, а его компаньонку – Ваней. Ну ладно, думал Марио, Маша так Маша.

Кроме них, у бабы Даши тогда была дома ещё одна живность – сибирский кот. Весь полосатый, с жёлтым животиком и белыми лапками.

– И глаза у него были зелёные, – добавил Марио. – Совсем как у тебя.

Хеопс, так звали кота, настороженно отнёсся к пополнению в семействе. Длинноухие же коты проявляли к нему живой интерес. Особенно Ванесса. Много раз она робко подпрыгивала к Хеопсу, пытаясь познакомиться с ним поближе, но каждый раз он шарахался. В конце концов Ванесса его оставила и милостиво позволила Марио за собой ухаживать.

Когда наступила весна, хозяйка взяла всех троих на дачу. Хеопс в тот же день куда-то ушёл, а вернулся только вечером следующего дня. После – немного поспал и опять ушёл. Марио с Ванессой хозяйка никуда не выпускала. Им позволялось бегать по всему домику, но на ночь сажали в клетку. Наверное, для того, чтобы вставая попить воды, невзначай не наступить на малышей.