Насильников

Пролог

Лето, пестрящее зеленью, солнцем, аномальной жарой, разбавлял смех его ребёнка. Он наблюдал, как маленькие, тонкие ножки проносятся сквозь воздух, как длинные ручки тянутся к купленному у соседей петуху. Глазки его крови отражали светило и искрились ярче фейерверков на городской площади.

Это была самая обычная детская, неприкрытая радость, благодаря которой он верил, что мир ещё может дать шанс, ещё может стать лучше, ещё повернётся лицом, улыбнётся, протянет руку, унизанную украшениями с драгоценными камнями, и позовёт с собой – в лучшее место, в более радостное место, где сам будет ребёнком, которому неведомы боли и огорчения, ошибки и страхи. Который живёт свою лучшую жизнь.

– Па-ап, потрогай! Такой мягкий…

Отец смотрел только с нежностью на своё дитя, которое слишком крепко прижимало к груди бьющуюся добычу. Гладило по мелкой головке, зарывалось пальчиками в перья, искало уши.

– Ну иди сюда, потрогаю.

Он подхватил ребёнка, усадил к себе на колени. Петух ещё молил, чтобы его отпустили, дали побегать. Не привык он, что чужие руки трогают его, только сам он не клевался.

Перья мягкие, как нежный зефир. В них можно было зарыться, прощупать дрожащую кожу.

Неожиданно петух подал громогласный клич и выскочил из рук. Побег состоялся, а следом за ним пробежалась и трель детского смеха.

– Какой он смешной!

– Перепугался весь.

– Я его приучу!

Отец погладил волосы, вытащил несколько травинок и упал в самое сердце своего дитя, когда оно подняло глаза. Чистые, незапятнанные этим миром, оскорблением существования, порицанием общества – изумительные, прекрасные.

Хотелось прямо сейчас забежать в деревянный дом за фотоаппаратом, сделать несколько снимков, чтобы сохранить их и в своей памяти, и на бумаге, и на флэшке в цифровом мире. Но он только прижал к себе свою кровь, уткнулся носом в детские волосы, которые вобрали запах солнца, лета, зелени, а кровь его добродушно захихикала, потому что у папы щетина колется и обнимает он слишком крепко.

Отец поцеловал в висок и распустил объятие, а ребенок сам обнял, сам прижался.

– Не надо отпускать.

Раз не надо, то не надо.

Они проведут вместе ещё не один день, а сегодня у них есть целый вечер и целая ночь, а в амбаре позади таится маленький подарок. Только показывать его никому нельзя. Он только для него.

1. Новый город – новая жизнь

Говорят же, уедешь в новый город, где нет знакомых, поменяешь номер телефона, прикрепишься к поликлинике, будешь жить в доме, соседствуя на лестничной площадке с сумасшедшей старухой, повезёт – даже регистрацию новую оформишь – и вот она готова: жизнь с чистого листа. Но ведь все уже поняли, что это наглая ложь?

Разве от того, что ты переехал, от того, что сменил какой-то там номер, поменялось то, что находится в твоей башке? То, что сидит, гложет и убивает? Нет. Оно перманентно с тобой, навсегда. Или до тех пор, пока от тебя не отчекрыжат кусок мозга, в котором хранятся самые гнусные, самые гадкие воспоминания.

Вот о таком я мечтаю: чтобы меня препарировали и вырезали то, о чём я никогда больше не пожелаю вспоминать, но на деле – я надеваю новую белую рубашку, новый чёрный галстук и новый чёрный костюм. Готовлюсь к новому учебному году в новой школе в новом городе. Много нового? Ну так жизнь с чистого листа это и предполагает.

За пару лет домашнего обучения пальцы ещё не забыли, как завязывать галстук. Видимо, дело техники ровно такое же, как и езда на велосипеде. Интересно, а игра на скрипке сюда подойдёт? Навряд ли. Скрипке нужна практика, чтобы мы вместе с ней не завывали… Но стоит подумать, что меня бы слышал весь этаж – включая сумасшедшую старуху – то я и не против: помучить себя, помучить их.

Волосы лишь приглаживаю рукой, воротник опускаю и оттягиваю пиджак. С собой беру новый – куда уж без этого – рюкзак и выхожу из комнаты. Мама меня, конечно, слышит. Вылетает из кухни с букетом цветов, который я должен буду вручить Надежде Константиновне, новому классному руководителю. Не для чего-то, просто формальность: что вот новый ваш ученик проявляет самые свои лучшие качества, даже цветочки дарит, которые сам только сегодня с утра увидел.

– Ох, Ярик, – чуть не со слезами говорит мама.

Господи, к чему этот спектакль?

– Как хорошо на тебе сидит, просто сказка. – Её руки тянутся ко мне, но я дёргаю плечом, подтягиваю угол рта.

– Нормально. Как на всех школьниках.

– Ну, у тебя это последний школьный год… рада, что ты можешь его провести в школе.

«В школе, где тебя никто не знает».

– Ага, – бурчу я и направляюсь к выходу.

– Цветы-то возьми, – смеётся она, чтобы разбавить атмосферу. А её ничем не разбавить, ни одним галлоном воды, и это ей повезло, что отца нет дома. Так бы меня уже тут не было.

– Давай. – Руку вытягиваю, она сама суёт мне букет на три тысячи – и откуда у нас столько денег?

Новая жизнь всегда сопровождается тем, что нужно тратить много денег, особенно после того, как всё держалось на одной маме. После того, как отец загремел в тюрьму.

– Ты только… только не забудь что-нибудь приятное сказать, – мудро напутствует она, а мне, вот честно, вообще не до этого. – Она обрадуется, на тебя так посмотрит…

– Я понял, мам. – Натягиваю чёрно-белые кеды, а букет оставляю пока у стены.

– Ярик, ну кеды-то зачем? У тебя туфли есть!

– Хочу в кедах. Я эти туфли не просил.

– Надень туфли. – А голос меняется.

Сейчас начнётся.

– Ярослав, – ну вот. – Слушай, мы же не просто так всё это покупаем…

– И отец не просто так в тюрьме сидел. – Я выпрямляюсь и хватаю букет. Смотрю маме в глаза и чуть не плюю ей в лицо: – Давай не разводить, хотя бы сегодня.

– Ярослав! – Это окончательно.

– Что?! – не выдерживаю и я. – Можно меня хотя бы раз не трогать, а?! Не порти настроение! Из-за вас я и так дохера всего лишился, блядь, кеды не отбирай, ладно?!

– Ярослав!

Я хватаю ключи, поворачиваю замок и толкаю дверь. Даже не закрываю.

Чтобы мама не поймала, бегу не к лифту, а к лестнице и по ней вниз. Все десять этажей. Слышу, как она ещё пытается за мной унестись, как в тапках её ноги шаркают по ступеньками, а я спрыгиваю чуть ли не со всей лестницы, ловя мелкий ветерок. Бегу и бегу, пока не нажимаю на магнитный замок домофона и не оказываюсь на свободе. Там, где есть только я, там, где только школьники, как я, с букетами и в форме. Там, где нет того, что будет портить настроение и запрещать мне надевать говёные кеды.

Школа близко, через дорогу. Лето в целом выдалось приемлемым, а сентябрь не поспешил становится наглым и злым, как это было дома. Там уже в сентябре мог быть минус по утрам, а днём едва ли +10. Тут же… солнце ещё греет, телефон показывает мамин пропущенный и +22 градуса. Напекает. Я обмахиваюсь букетам, пока перехожу дорогу, едва ли смотря по сторонам и надеясь только на зелёный свет.

Из контактов у меня только мама и отец. Отца бы я удалил, да только нужно знать, когда звонит мама, а когда он. Нужно разбирать из среди горы спамных звонков, которые стали литься на меня после того, как я купил местную симку.

Дорога обрастает учениками средних и старших классов. Как правило, все со своей компанией: бабушками и дедушками, мамами и папами, друзьями и подругами, а я с телефоном, как и некоторые подобные мне.

Только мелкие с цветами. Подмывает выкинуть букет в урну, но, как мама и сказала, Надежде Константиновне может быть приятно. Захочет сама выкинуть, пусть и выкидывает, наверняка у неё этих цветов завались, девать не знает куда и проклинает учеников, которые несут год за годом увядающие подарочки.

Линейку проводят перед зданием школы. Уполномоченные держат таблички с названием класса. Мой 11Б. С самого края. Там же стоит и Надежда Константиновна в сером костюме и завитыми волосами. Всем улыбается, всех приветствует. И меня даже видит, вспоминает, как видела меня недавно, зовёт рукой.

Тяну улыбку и похожу.

– Доброе утро, Ярослав, – говорит она, а некоторые из класса смотрят на меня. Не видели, понятное дело, а ещё классная зовёт. А ещё, наверное, про новенького говорили – вот и сложили всё.

– Да, доброе. Это вам, – протягиваю букет и только сейчас вижу, какой же он несуразно огромный на фоне Надежды Константиновны, как ей не будет его куда засунуть, кроме как урны около входа в школу (в которой ещё ни одного цветочка), но она улыбается прилежно и принимает подарок.

– Спасибо. Мне даже муж такого роскошного букета не дарил!

– Это мама выбирала… я за ней не следил.

– У мамы твоей есть вкус.

Её вкус всё портить.

– Вставай где тебе будет удобно, можешь с ребятами познакомиться. – Ребята смотрят на меня, я – на них, только киваю и ухожу в конец.

Достаю телефон и больше меня не слышно и не видно.

Время до начала тянется долго, а я сижу в «Контакте», листаю ленту и понимаю, что уже докрутился до дна – я тут уже был, я тут всё видел. Позади меня люди, спереди тоже – все говорят о своём, но разом затихают, когда их приветствует директор. Я лишь показательно поднимаю голову и просчитываю окна трёхэтажного здания. Большие такие, света, наверное, много. Дома в такой школе у меня учились и младшие классы, и средние, и старшие, а тут только две последних. И то, наверное, тесно. Сколько людей вокруг. Дома такого не было…

Оглядываюсь, цепляюсь за бело-чёрные костюмы, а потом за чьи-то белые глаза, только они быстро пропадают. Не понимаю, кто это был: парень или девушка, и почему смотрел… Но, если это в моей колонне, то потому что я – новенький. Вот и всё.

По завершению торжественной речи нас проводят в класс. Меня провожает Надежда Константиновна. В руках у неё материализуется ещё несколько букетов, явно уступающих моим.

В классе русского языка и литературы, где на полках стоят книги, а на стенах висят портреты русских классиков, Надежда Константиновна подсказывает, что за первой партой первого ряда никто не сидит. И я даже не нахожусь с эмоцией.

В моей школе никто бы не позволил, чтобы за первой партой никто не сидел, а тут вот так. Ну, мне и выбирать не приходится. Главное – что вообще есть где сесть. Там меня уже ждёт гора учебников за одиннадцатый класс, которые нужно будет приволочь с собой. Я считаю корешки, слух мой обрастает радостными и визгливыми: «Привет! Как дела? Как отдохнула? Что делал? Я не спал всю ночь! Капе-ец! Сколько нести?!» А мне наушники хочется достаться и перестать их всех слышать.

Слишком много, слишком громко, слишком невыносимо. А вдруг ещё посмотрят? А если подойдут? Надо будет разговаривать. Не хочу разговаривать, но и портить репутацию нельзя… Надо всё сделать правильно… новая жизнь – новые правила.

– Привет, – это мне. Уже мне.

Я поднимаю голову, а девушка в белой неказистой блузке садится рядом.

– Ага, – только и бросаю я, делая вид, что учебники мне интереснее.

– Ты у нас новенький? Я Алиса.

– Классно.

Должна опешить. Не понять и уйти.

– А я думала, в таких случаях обычно своё имя называют.

– А я не называю. – Нервно дёргаю корешок, а Алиса вместо того, чтобы уйти, падает на локоть и пытается заглянуть мне в глаза.

Пристала же.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Не нравишься.

– Ты на меня даже не посмотрел. – А вот это правда.

Поэтому я смотрю на неё: длинные русые волосы, ободок-кокошник, светло-серые, почти белые глаза, и всё, ничего больше.

– Посмотрел. Не нравишься.

– Обидно! – смеётся она. Кажется, без фальши. – Значит, ты у нас холодный мальчик. Так и запишем. – Ей смешно, а я думаю, что вполне смогу от неё отвязаться.

– Тогда запиши, что ко мне не надо подходить.

– Поняла. Ну ладно. – Она спокойно встаёт. Без всяких претензий. Без всякого «надень сраные туфли». – А имя я на перекличке узнаю.

Это не звучит как угроза. Лишь констатация факта. Тут она права.

Исчезает из моего поля зрения, и я слежу за ней. Уходит к третьему ряду, вторым и третьим партам: там есть длинный парень с зализанными волосами, девушка с завивкой, которая получает сообщение и недовольно смотрит на меня, и ещё несколько подруг Алисы. Теперь несколько человек знает, что холодный мальчик не желает ни с кем общаться.

Пусть так и будет. Так и должно быть. Я не хочу никаких связей. Всё, чего я хочу, – это отучиться паршивый год, получить аттестат, баллы, достигнуть восемнадцати лет и съехать от родителей. Пусть это сначала будет общежитие, потом денег накоплю, будет комната, а потом квартира. И всё сам, без родителей, без мамы и тем более без отца. И без людей, которых можно было бы добавить в контакты и увидеть в телеграмме или вацапе. Без всех них. Без истории сообщений. Без меня.

После классного часа ко мне подходит Надежда Константиновна, присаживается рядом, а мне только остаётся натянуть улыбку.

– Готов к новому учебному году?

– Наверное, я готов к последнему учебному году.

– Тоже верно… если у тебя будут проблемы, ты мне пиши, звони. Подходи. Обсудим всё. Представляю, как может быть сложно влиться в коллектив, когда ты несколько лет был на домашнем обучении.

– Ну да, тяжеловато… столько людей, – придумываю я. Будто сложно на самом деле это. – Спасибо за беспокойство. Я напишу.

А ведь мама мне даже телефона не оставила. Я помню, как мы приходили сюда летом, мама говорила: «Да-да, я дам ему номер, скину», а не скинула. Могу напомнить. Но не сейчас, когда у нас тотальный туфельно-кедный конфликт.

Надежда Константиновна сжимает на мгновение моё плечо и уходит к другим. Такой же и я, другой.

После линейки с тяжёлым рюкзаком на перевес домой не спешу. Иду к маленькому торговому центру, около метро. Мы живём рядом, так что всё в пешей доступности. Поднимаюсь на фудкорт и заказываю себе бургер с колой. Найти место сложно. Все пришли праздновать. Для всех это праздник. Для меня тоже. Отыскиваю уголок за стойкой, там и кидаю свою поклажу. Долго жую, долго пью, долго рябит в глазах из-за телефона, у которого стремительно падает заряд.

А глаза-то у неё были интересные… Светлые такие – никогда ещё таких не видел. Наверное, это её я и увидел на линейке, и поэтому она ко мне подошла. Подошла и получила отворот-поворот. После этого даже говорить не будет, даже если сделала вид, что её это не задело. Задело, ещё как. Отказы ранят людей, потому что они воспринимают их лично.

Лично мне сказали нет, да за кого он меня держит?

А её друзья? Особенно та, с закруткой. Она меня точно возненавидит.

Отличная репутация. И так целый год. Год игнорирования? Похоже, что да. А чего я добивался? Этого и добавился. Два контакта в телефоне, и те, родительские.

Когда доедаю, ещё хватает совести сидеть на месте часа пол, а потом садится батарея, и я таскаюсь по району, только не домой. Не сейчас.

Рюкзак оттягивает плечи, давит на шею. Я разминаю её, руки. Смотрю вперёд, всё вижу черно-белые костюмы, чужую радость, нытьё, а в себе ощущаю тупое безразличие, которое хочется придавить. А придавить я могу его лишь раздражением, которое постоянно испытываю.

Когда приходит время возвращаться домой, я вижу пьянчуг на скамейках, а в углу арке смердящую мочой лужу, от которой лицо само кривиться. Быстрее бегу от них к подъезду нашей длинной на квартал кишки.

Первый этаж ещё цивильный. Как я видел, остальные тоже, а вот наш – истинное искусство шизофреника, выбравшееся наружу. Весь этаж: стены, дверь, потолок, мусоропровод выкрашены в тёмно-синий цвет, перебирающийся с некоторыми своими оттенками. Двери хозяев квартиры не пострадали, кроме тех, которые принадлежат сумасшедшей страхе – одна золотая, другая серебряная. У неё две квартиры, которые она сторожит как хищная гарпия.

Я быстро проскакиваю к нашей квартире и достаю ключи, пока она не выбралась и не начала компостировать мозги. Успеваю. Дома встречает запах рагу. На этажерке мои начищенные чёрные туфли, мамины белые босоножки и отцовские стёртые кроссовки.

Я выдыхаю и стягиваю с себя кеды.

– Ярик! – вылетает ко мне мать. – Где ты был?

– Гулял.

– Идём есть. Мы с папой тебя заждались.

– Да не надо было ждать… я учебники разложу и… и я есть не хочу. Поел уже.

– Ярослав, а ну иди сюда! – прикрикивает отец из кухни.

Скидываю рюкзак с грохотом на пол, от чего мама жмуриться, и топаю до кухню. Отец сидит за столом, где расставлены тарелки, сок томатный – мой любимый когда-то был – разлит по стаканам, а он сидит, будто проповедь сейчас читать будет.

– Садись поешь с нами нормально, а то опять какую-то дрянь ел.

– Захотел и дрянь поел, тебя это не касается.

Он выдыхает. Еле сдерживается, как и мама. У нас это семейное.

– Думаешь, раз я фамилию тебе разрешил поменять, то ты теперь самый главный? А деньги кто зарабатывает?

– О, ну спасибо! – саркастирую я. – Что разрешил мне сделать то, что моё по праву! Моя фамилия – хочу меняю, хочу оставляю, понял?

– А нормально разговаривать не хочешь?

– Не хочу.

Не с тобой и никогда.

Я, как он, выдыхаю и иду в коридор, маму задеваю плечом, рюкзак забираю и у себя прячусь. Побег совершён. И он лучше, чем сидеть с ним за одним столом. Ещё чего, фамилию он мне разрешил поменять. Я бы и так её поменял, даже если бы он мне разрешения не дал… пусть даже не в паспорте, полисе… но в жизни. Его это не касается. Он был мне отцом, но не теперь. Не после того, как угодил в тюрьму, не после того, как начал делать то, из-за чего в тюрьму попал. Придурок. И считает себя правым…

Рюкзак остаётся у стола, а я падаю на кровать, подбирая под голову подушку.

Ничего. Ещё один год и всё закончится. Я буду свободен, полностью. От всех, от них, в частности, и от себя полностью.

И это будет моя жизнь с чистого листа.

2. Алиса Витте

Утром я просыпаюсь позже отца – того уже нет дома, но до того, как открывает глаза мама – она ещё спит. Нахожу свою тарелку с рагу в холодильнике и разогреваю её в микроволновке.

Когда я один, когда над ухом никто не жужжит, когда никто не говорит Ярик и Ярослав, жить сразу становится спокойнее. Даже позволяю себе есть на кухне, с которой я обычно ретируюсь к себе в комнату, чтобы никого не видеть.

Ещё в телефоне меня встретило две группы: одна в вацапе – группа класса с Надеждой Константиновной в администраторах, другая в телеграмме – группа класса, куда меня добавил неизвестный номер, и группа, которая полнилась незнакомыми номерами и разномастными аватарками. Меня не исключили из общества, меня наоборот включили, чтобы не потерялся, следил за новостями.

Надежда Константиновна представила меня всем: Ярослав Каморкин проведёт с нами одиннадцатый класс! Помогите ему, если он попросит, и сами откликнетесь на непрошенную помощь.

Пафосно, сильно давит, но пойдёт. В группе класса всё было проще: дорова, Слава, и масса, масса смайликов из премиума и стикеров, которые каждый себе мог позволить.

Я отмахиваюсь обыденным: «Всем привет, рад быть здесь». Нужно произвести хорошее впечатление, даже если плохое уже случилось.

Собираюсь сейчас, несколько учебников, тетрадей, пенал, форма для физкультуры – вот и вся жизнь в шести уроках, которые будут со мной, а потом куда? Можно в библиотеку, чтобы сделать домашку, и посидеть там до закрытия. Неплохой вариант, на мой взгляд, для тех, кто не спешит домой, а больше деваться некуда.

Утром уже подбирается прохлада, но вечером от неё не остаётся и следа. По расписанию ориентируюсь, в какой кабинет мне проследовать. Моя парта остаётся не тронутой и там я раскидываю вещи. Всё остаётся спокойным, ровно до того момента, пока Алиса не кричит через класс:

– Ярослав, привет! – Я даже поворачиваюсь, чтобы убедиться, что это она.

Та же неказистая блузка – наверное, самая дешёвая, которую можно было купить, – тот же оборок, волосы и глаза, которые смотрят с улыбкой на меня.

– Ты говорил не подходить, но кричать никто не запрещал!

Длинный парень рядом с ней смеётся во всё горло, а я даже не знаю, как реагировать. Да уж – себе на уме. Отказ она не восприняла, как отказ. Это уже делает из неё что-то с чем-то, нашла обход словам. Ну не скажешь же, что говорить нельзя… тогда ведь начнётся… со всем классом начнётся.

Я невпопад киваю и утыкаюсь в телефон.

А моё имя она узнала ещё вчера, от Надежды Константиновны. Ну да. Не спрячешься тут в классе. Всё будет выведено наружу, даже из самых страшных, самых тёмных катакомб.

– Акимов? – спрашивает учитель алгебры. – Большакова? Белов? Витте?

– Здесь! – и это голос Алисы.

Не знаю почему, но её фамилия цепляет. Не русская какая-то, а имя русское. Даже заставляет посмотреть на неё. Сияет вся такая в своей дешёвой одежде, радуется жизни, окружённая своими друзьями… Наверное, это надо просто быть вот таким вот человеком, у которого всё сложится – и жизнь, и друзья, даже если одежду в обморочном припадке тебе никто не искал.

– Каморкин? Ярослав Каморкин?

И даже собственное имя какое-то не такое на фоне этой Алисе Витте.

– Да, я здесь.

А вообще-то здесь быть не хочется.

После третьего урока иду изучать столовую. Надежда Константиновна хвасталась маме, что она хороша. Сегодня пюре с рыбными котлетами. Всё лучше, чем дома. Беру ещё сладкий чёрный чай, и отсаживаюсь на самый угол, ближе к окну.

Ковыряюсь в котлете, ем жидкое пюре, а в телефоне только сообщения из группы класса – туда скидывают домашние задания почему-то. После каждого урока кто-то один фотографирует, что задали. Это такая рука помощи тем, кто забывает это делать? Вроде как, сейчас присутствовали все. Если я внимательно слушал, а я слушал точно не внимательно.

На физкультуре нас всех гонят на улицу. Солнце печёт как летнее, некоторые девочки одеты в шорты и даже слишком короткие, но никто из парней никаких слов не кидает, слишком заняты собой. А Алиса же выглядит наоборот, не по погоде: белая футболка (тут ещё ладно) и мешковатые чёрные штаны, в которые даже мне жарко. Ободка нет, а волосы собраны в хвост. Она как обычно со своей компанией, смеётся о чём-то, что-то показывает. Мы бегаем вокруг школы. Меня намного не хватает, ещё и ноги болят. Болят остро и ядовито, что за зданием и мне приходится остановится и присесть на бордюр, чтобы растереть икры и бёдра.

Старые раны болят. Не думал, что так будет. Наверное, это психологическое… а может, трещины не заросли. Новые одноклассники пробегают, опускают взгляд, а я махаю рукой: отлыниваю, зачем бегать, но именно она – Алиса – останавливается, пропуская своих друзей.

– Я же говорил тебе не подходить.

– А я не подхожу, я пробегаю.

Голова у неё отлично варит.

– У тебя ноги болят?

– Я просто не бегал где-то два с половиной года… ноги там заржавели немного.

– Скажи об этом Факелу, он тебя в медпункт отведёт.

– Ты меня не услышала? – Я смотрю на неё, как на дуру. – Я просто ленивая жопа, которая не бегала несколько лет.

– Но у этой ленивой жопы ноги болят. Я бы не стала рисковать. Факел поймёт.

И она убегает. Даже не пытается больше давить на меня, заставить одуматься. Подойди и скажи. А Факел – это физрук что ли? Ну, другого и быть не может.

Я пытаюсь подняться, но ноги скрипят, будто в них кости ломаются. Я копчик отбиваю о бордюр и тут мне другой одноклассник приходит на помощь. Уже не отказываюсь, реально же ударился.

Физрук – Факел – в медпункт не ведёт, оставляет сидеть, а в моём случае, стоять рядом. Сам попросился, не надо ничего. Дурак, что сказать, а Алиса пробегает мимо, даже победно не улыбается, отмечает факт и проносится даже. И бегает ещё так легко, будто ей ни капельки не в тяжесть, типа нормально, а я как последний придурок что-то вытягиваю из себя.

Будто дело в том, что я не бегал. Могу я бегать, просто ноги болят в подходящий момент. Хорошо, что не болят, когда хожу, а то бы с ума сошёл.

После уроков нахожу библиотеку, там же нахожу ряд пустых столов, которые так и молят о том, чтобы за них взялись, их заняли, им составили компанию. Я достаю один урок за другим и решаю задачи, делаю конспекты, рисуют графики, но на всё это уходит только полтора часа. Больше делать ничего не остаётся. Даже захожу в группу класса и проверяю, что всё сделал. Да, всё сделал. Молодец. Но раз уж я в библиотеке… можно взять книгу на прокат и посветит вечер ей.

Вещи оставляю за столом, а сам принимаюсь бродить под зорким взглядом библиотекарши между стеллажей. Кроме новых учебников, компанию пожилой даме составляют старые издания книг, у которых у страницы давно пожелтели, и цена указана в копейках. Так я добираюсь до Чехова и его «Палаты №6». Когда я её читал, но сюжет абсолютно выветрился из головы. Её и беру. Отмечаюсь у библиотекарши – Алефтины Робертовны – и сажусь за своё место.

За чтением и время идёт, и мысли пустуют, и солнце быстрее бежит к закату. История на сорок страниц, а можно было бы и роман написать, где каждый отживает свой кусочек жизни в стенах психушки.

Интересно, если на меня посмотреть, то, наверное, у кого-то тоже возникнет желание отправить в психушку? На родителей ору, не хочу с ними нормально общаться, ни с кем не хочу общаться. Явно с башкой что-то не так. Да точно не так, даже я так считаю, но что ещё делать? Если так получилось? Вот бывает и всё.

Сначала книгу я хочу сдать, а потом понимаю, что в ней есть ещё много рассказов, которые я могу посмаковать, когда буду приходить в библиотеку. Это ведь не последнее моё посещение – уроки здесь каждый день.

Когда я оказываюсь на первом этаже, то слышу голоса девчонок, думаю, что вторая смена, но стоит поднять глаза и я понимаю, что это компания Алисы, только вся запыханная, с красной кожей. Алиса с хвостом, который разматывает и растряхивает.

– Алиса, ты нас убьёшь! – хохочет одна, которую в классе я не видел.

– Как я могу вас убить, если я даже этого не хочу? – смеётся она в ответ.

– Да, блин, с тобой тяжелее, чем на тренировках, – отвечает ей Милана – та, что обычно с завивкой и рядом с ней сидит.

– Это потому, что мы от души! – артистирует Алиса, а потом замечает меня. – О, привет! А ты тут какими судьбами?

Девчонки смотрят на меня. Почти все выражают интерес, а вот Милана мне просто не рада.

– Книжку читал, – решаю, что стоять на месте смысла нет и продвигаюсь к выходу.

– Интересую?

– Вроде как.

– Ну и хорошо.

У всех девчонок сумки с формой, которую они, похоже, надевали ещё раз сегодня, кроме физкультуры.

– Хорошего тебе вечера, Ярослав! – кидает мне в спину Алиса, а я делаю вид, что не поймал.

От вчерашних пьянчуг у скамеек остаётся гора бутылок и пачек от чипсов, а в углу арки – сухое, жёлтое и вонючее пятно. Даже нос зажимаю, чтобы не вдыхать. А у двери в подъезд, какая-то толпучка, кто-то приложить ключ не может, ждёт, когда ему ответят из квартиры, но раньше этого дверь открывается сама. Мы расступаемся, а я понимаю, это она – больная на голову соседка, и она видит меня, признаёт. Всё её скукоженное лицо озирается пониманием, и она подбирается ко мне и шепчет угрожающе:

– Я сколько раз говорила: окна и дверь не открывать! Ещё раз увижу, всем настучу, что вы тут незаконно живёте, – и сваливает, как ни в чём не бывало, а мне мусор из бака взять хочется да в неё кинуть.

Чё прицепилась? Откуда знаешь, что это я открываю? Не всрались мне твои окна! И твои стены, которые ты сама выкрасила! Болтаюсь в лифте, а потом вижу, что на этаже всё закрыто, и решаю открыть. Раз получать, так чтобы было за что. Окно теперь открыто, дверь подпёрта, а я капельку удовлетворённый захожу домой, где встречает вчерашнее рагу, вчерашние кроссовки.

Есть хочу, поэтому лишь прохожу, даже не здороваюсь, забираю свою тарелку. Хочу унести к себе в комнату.

– Ну что за человек? – роняет отец маме. – Ярослав! Так в семье не делают!

– Ты мне ещё поговори, как в семье делают! – ору я из коридора. – Придурок, – а это уже себе под нос и хлопнув дверью.

Тарелку – на стол, а одежду – с себя. Рюкзак – на пол, а телефон на зарядку, чтобы посмотреть хоть что-то. Глупое, тупое, развлекательное, только ничего не лезет в глаза. Устал. Надоело.

Он ещё мне что-то про семью говорить будет – человек, который залетел в тюрьму на два с половиной года… И лишь повезло, что выпустили раньше. Потому что договорился, с кем надо. Потому что продал свою человечность. Просто продал всех нас… а делает вид, что всё как надо.

Я бью кулаком по столу. Тарелка вместе с вилкой звенит, а запах тушёной капусты бьёт в нос.

Ещё немного. Совсем немного. Один год, и я избавлюсь от него. Избавлю себя от него, и он мне ничего не сможет сказать.

3. Тебя много

Утро одно за другим будет повторяться, но я не против. Только бы не было тех, кто будет действовать на нервы: отца, сумасшедшей старухи. Убрать их и жизни почти идеальна. Даже синие стены этажа можно вытерпеть, если решить, что это модное арт-решение.

Из квартиры я выхожу оглядываясь. Старухи нет, но даже у лифта я думаю, как бы она не показалась. Не показывается.

Когда я только её увидел, она была более или менее «нормальной». Спросила, живём ли мы теперь тут. Говорить не хотелось, но сказал, что да, а она сразу пошла:

– Хозяева ваши – чурки ненормальные, бедность разводят.

А хозяев квартиры я видел. Да, детей много, но не сказать бы, что они жили бедно… все одеты, обуты. А старухе, какая разница, как они их воспитывают, непонятно.

– Я с ними воевала-воевала, да толку-то?

Думаю, тут мне уже стало понятно, что от этой сумасшедшей надо бежать.

Ещё несколько раз мы встречались, и всё было нормально, но потом она прицепилась, заорала оглушительно и списала на меня все грехи мира:

– Я кому говорила окна и двери не открывать! Я тут всё за свои деньги крашу! Ещё раз увижу, что открываешь, я тебе как!..

А как она меня могла увидеть? Если бы увидела, тогда бы и сказала. Придумывала, чокнутая, только бы на кого-то наорать. Как-то раз ей и говно под дверь принесли, так я и сказал: «Мне на это насрать», а она это прямо восприняла. Кошёлка старая. В общем, держаться от этой больной подальше надо. Но в одном из приступов раздражения я заказал баллончик с белой краской. Если выведет, всё ей тут разукрашу. И пофиг мне, что она будет гудеть.

Есть силы доставать людей, будут деньги заново этаж красить.

Ещё мама, жалостливая особа:

– Ярик, ну ты пойми: помешалась она, когда мужа своего потеряла. Нет у неё больше ничего. Винит себя, что скорую не вызвала, что не поверила ей, теперь винит себя.

Ну а мне какое дело? Винила бы себя, меня бы не трогала. А всё, что она делает, достаёт других и мусорит сознание. А я её, видите ли, понимать должен. Типа она одна родного человека потеряла. Ну надо же! Только у стариков умирают близкие.

Конечно, всё так. Старых мы должны уважать, а на молодых похуй.

Я понимаю, что прихожу в школу весь заведённый. Что меня бесит мелкота, которая бьётся под ногами – так и хочется пнуть, выводит из себя медленно идущий парень, который ещё и по телефону говорит: «Да, мам. Дошёл. Всё хорошо. Десять минут идти». Прохожу мимо и специально задеваю плечом, а он сам извиняется.

С силой заваливаюсь на свой стул и кидаю рюкзак, даже ничего не доставая из него. Только луплюсь в стену и перевожу дыхание.

Все считают, что могут меня третировать и трогать, учить и поучать, говорить, как надо, а то, что произошло со мной – никого не касается. Никогда. Нужно быть хорошим, нужно уважать семью, отца своего – носить его фамилию. Да чёрт ему, пусть сам носит эту поганую фамилию, которую он мне разрешил поменять. Как великодушно.

Злость разрывает поры, так и чувствую, как от меня несёт потом и гневом. Не могу взять себя в руки. Не могу привести себя в порядок.

Это хреново. Просто ужасно хреново. И за первой партой никуда не спрячешься… Твою мать, и что мне делать? Дышать? Думать? Лупить. Бить и ненавидеть, вот что я хочу делать.

– Яр?.. – Даже не получается сразу признать этот голос, а я слышал его тут каждый день.

Поднимаю на Алису глаза и молюсь, чтобы они не были красными.

– Ты себя хорошо чувствуешь? Со вчера ноги болят?

– Нет, не болят.

Да, болит что-то другое, прямо как в сентиментальных романах.

Я зарываюсь пальцами в волосы и выдыхаю.

– Всё нормально, – говорю я. – Не переживай. Просто завёлся. Я постоянно завожусь.

– Кто-то взбесил?

– Ну да.

– Расскажешь?

Смотрю на неё и поджимаю губы.

– Больная старуха, рядом с которой я живу.

– Оу… это типа… твоя бабушка?

– Нет. Слава богу, что нет! – неожиданно радуюсь я. – Это на этаже… соседка. Больная. Её бы в больницу. Но она типа никому ничего не делает, только гадости всякие говорит, а мне за эти гадости… – проглатываю, что же такого мне сделать хочется.

– Ну, наверное, хочется, как минимум, ей рот зашить, да?

– Как минимум, – соглашаюсь я.

– Да, это трудно, конечно. Когда к тебе какие-то сумасшедшие лезут, а у тебя и так всё… болит. – Это она о ногах.

– Слушай, – мотаю я головой, – а почему физрук у нас Факел?

– А тебе никто не сказал? – удивляется Алиса.

А кто бы мне сказал, если я ни с кем не общаюсь? Но она не думает об этом.

– В общем, знаешь же, что нужно бежать с факелом на открытие Олимпиады?

– И он что, бежал?

– Не-е, – смеётся она и махает рукой – а рука чистая, никакого гель-лака или обычного лака, которым сейчас пестрят девочки, – он решил поддержать! И ты никогда не догадаешь как!

– Раз не догадаюсь, сливай мне информацию.

– Придётся… Ну вот, он выкрасил голову в красно-оранжевый цвет, типа он – факел! Прикинь? – И тут же заливается на весь класс.

– Да ты гонишь, – не верю я.

– Да с чего бы? – Алиса показывает зубы и достаёт битый-перебитый телефон. Находит фотографию, а там физрук как огонёк. Ни дать ни взять Факел! – Смешно было, ты не представляешь себе.

– Ему же не идёт…

– В этом и дело! А поддержать хотел!

– Да уж…

– Поэтому Факел. Наш личный Олимпийский Факел! – говорит с гордостью. – Ты извини, Яр… что подошла. Ты говорил, ну а я увидела тебя, и как-то… не смогла не.

А, подумала об этом. Не забыла.

– Да ничего. О такой фигне помнишь.

– Ну, ты так сказал об этом – мне показалось, что тебе важно. Что-то типа про личное пространство и такое вот.

Какое уж личное пространство… пространство для побега, не больше.

– Если что-то понадобится, я за третьей партой третьего ряда, – указывает Алиса и машет мне. Я даже машу ей в ответ.

И успокоился немного. Пришёл в себя. Говорить иногда не так уж и плохо. Особенно когда есть маленькая толика понимания. Или даже очень большая. А перед глазами физрук с красными волосами – додумался же он. Потом, наверное, в чёрный красился или брился, чтобы в школу прийти.

Когда звенит звонок, я понимаю, что у меня ничего не разложено. Достаю и ученик, и тетрадь, пенал и принимаюсь внимательно слушать. В этот раз действительно внимательно. А ещё думаю, что Алисе может понравится – хочется поблагодарить какой-нибудь столовской мелочью. Что там есть? Пирожки, соки, чипсы… Булочка с маком, наверное, будет в самый раз? Её и куплю.

На третьей перемене покупаю обед себе и булку для Алисы. Прохожусь взглядом по головам и – надо же – нахожу её шоколадный ободок.

– Алиса. – Кажется, это первый раз, когда я называю её по имени.

Она даже проглотить ложку риса не успевает, смотрит на меня, а перед ней контейнер – из дома еду носит.

– Держи, – кладу перед ней прорыв в углеводное окно и ухожу, а она кричит в набитым ртом:

– За ф-то? Яр-р?

И слышится смех её друзей.

– Алиса! Ты хоть проглоти!

– Ну или выплюни!

– Её уже нужно откачивать! Срочно, 01!

– Нет, такими темпами Алиса умрёт… – это последнее, что я услышал.

Конечно, Алиса не умрёт, но что делать с пожарными, её друзья будут ещё долго думать.

Бежать за мной никто и не бежит, и этому я рад вдвойне, затем я получаю в телеграмме от пользователя Alisa фотографию с булочкой, которой уже успели насладиться, о чём свидетельствовал и укус, и размазанный шоколад на верхней губе.

«Спасибо!!!» – отправила она.

Сначала думаю написать, а потом поставить реакцию, но ни то, ни другое во мне не откликается, и я оставляю сообщение без ответа.

После уроков снова заваливаюсь в библиотеку, где ждёт Алефтина Робертовна. Она кратко кивает, а я занимаю своё место около окна. Сначала уроки, потом книга, а затем нужно дуть домой. Алефтина Робертовна даже не спрашивает, почему я тут сижу почти до закрытия, почему один. Погода такая славная, милок, почему бы не погулять? Никто не трогает, никто не спрашивает. И это в своей мере прекрасно, но было бы с кем провести время, было бы ещё лучше, наверное. Но никого нет и никого не надо, иначе можно лишиться слишком многого, слишком не вовремя, слишком болезненно. Наверное, так себя чувствует столяр, когда станок отпиливает ему пальцы. Всегда работал и всегда всё было как надо, а потом бац – и нет того, что всегда было с тобой.

Страшно, пусто, а ещё фантомная боль тебя сопровождает. Меня тоже. Наверное, меня тоже. В этом водовороте чувств я уже не понимаю, что есть боль, а что гнев. Всё сплелось воедино. Они друг от друга неотделимы – эти две единицы, которые человек чувствует и осознаёт на разных уровнях.

На выходе меня настигает Алиса, резко хватает за плечо, что я шарахаюсь и скидываю её руку. Но она ни бесится, ни злится.

– Мой косяк, – только и говорит.

Как вчера: раскрасневшаяся, волосы сбиты. На лбу проступает пот, а через плечо переброшена спортивная сумка. Но физкультуры сегодня не было.

– А ты чего тут? – улыбается она мне. – Время уже позднее.

– А сама?

– На тренировке, – и показывает свою сумку. – Делать-то мне всё равно нечего, лучше телом заняться, а то… ну, навыки терять не хочется.

– У нас тут типа тренажёрка есть?

Алиса хохочет и хлопает себя по колену.

– Не-е, мы тут танцуем. Ну, я и мои девочки. Сегодня у них дела, поэтому я одна. О, в рифму! Ха-ха. Ну и вот, поэтому тут допоздна, а потом домой. – Она стирает пот со лба и смотрит своими белыми глазами на меня. Они становятся ещё белее на фоне её розовой кожи.

– Понятно. Ну, это круто, – только и нахожусь я с такими словами, но вместо того, чтобы развернуться и уйти, я стою на месте. Жду, когда Алиса озвучит свою реплику. И она понимает, что я от неё этого жду.

С чего бы мне от неё этого ждать? Не надо. Просто, Яр, не надо.

– Ладно, давай, – бросаю я и разворачиваюсь к выходу.

Алиса ничего не говорит, и я ей благодарен.

Возвращаюсь домой сам не свой, даже на мусор и свежую лужу в арке не реагирую, только бешусь, когда лифт уезжает раньше, чем я успеваю нажать на кнопку.

И что на меня нашло? Чего пытаюсь к ней привязаться и начать общение? Ну и она хороша, тоже лезет… вместе друг к другу лезет. Но ей-то ладно, у неё никаких тараканов в голове нет, она чистая, социальная, у неё друзья, хобби, но я-то? Я-то куда лезу? Прямиком в хищную пасть бездны, где всё изучено вдоль и поперёк.

Сегодня было классно, и этого достаточно. Большего не надо, я за всё расплатился.

Синий этаж приветствует тревогой, но сумасшедшей бабки нет. Я быстро проскальзываю в квартиру, оставляю кеды у входа и иду к себе, игнорируя галдёж родителей. Они меня подавно не слышат, не разбирают тихо открытую и закрытую дверь.

Я снова в своём мире, где пробуду один до выпуска из школы. Разве не замечательно? И никто, ничего не тронет, никто ничего не вспомнит, не забудет. Никто и ничего не тронет сознание, которое желает от всего убежать.

Бегство – этим я и занимаюсь, но… если подумать, чем заниматься ещё? Что может помочь? Справился бы с этим взрослый? Справился бы с этим ребёнок? Может быть. Но не я. И я не хочу с этим справляться, потому что «справиться», значит, поднять на поверхность то, что было собственными руками потоплено. Я не буду брать такую ответственность, я не буду встать на ноги и идти вперёд. Я уже выбрал свой путь и этот путь – волочить себя до тех пор, пока я не дойду до промежуточного пункта своей жизни.

Один учебный год и всё. Я почти на финишной прямой. Это намного проще, чем два года назад, когда все уроки были в формате-онлайн с учителями, которых я до этого ни разу не видел. Проще, потому что всё то время я сидел дома, и хоть отца не было, была мать, которая говорила: это ошибка, быть такого не может, только не он, не наш родной Сашенька. Мама не могла принять тот факт, что отец сидит за дело, а я знал, сидит и ещё за какое дело. За такое, которое я ему никогда не прощу, чтобы он ни сделал. Пусть он спасёт мир, пусть его этот мир признает и спишет на нет тюремную историю – пусть сделает это, а я не прощу.

Смертей никто не прощает.

Мысли стали непробиваемо чёрными, густыми, а я плаваю в них, как в родных – будто это истинное моё состояние, где мне всё нелюбимо, неприятно, где я ненавижу, а порой и сам желаю смерти.

Раньше я не мог себе представить, что буду таким: настолько нелюдимым, настолько озлобленным, настолько колким и агрессивным по отношению к своей семье и незнакомым людям, но теперь это норма, от которой я не могу отказаться. И причина всего этого сейчас сидит с мамой на кухне и смеётся как ни в чём не бывало. Типа вышел раньше своего срока – вышел вообще и рад, что жизнь повернулась к нему не жопой, что посмотрела на него и сжалилась, дала второй шанс… А мне? Мне кто даст второй шанс?

«Какой второй шанс, Ярослав? Разве ты пострадал?» – вот так думает отец. Крыша над головой есть, новая одежда, еда, мать и отец живые есть, что ещё надо? Друзей новых завести можешь, музыкой заняться. Просто не хочешь ничего, Ярослав, а Ярослав иногда мечтает, чтобы вместо одних людей умерли другие.

Вот так я и думаю. Даже если это будет мой собственный отец, но до его уровня я не опущусь. Никогда. Я буду лучше, стану лучше и кем угодно, но только не им.

4. Удачи

Я не могу разобрать: во сне или сквозь сон, но отчётливо я слышу шуршание листвы. Сначала ненавязчиво, лёгкое. Только ветер трепыхает ветви, мягкие листья бьются друг о друга. Слышать приятно, лицо подставить хочется, чтобы кожи коснулся и ветер, и листья, чтобы лето – сочное, нежное лето притянуло в свои объятия. Но услужливый и вежливый ветер сменяется осточертелым штормом, который собирается сорвать всю листву, обвалить на землю и выдрать дерево с корнем, чтобы занести надо мной и уронить его на меня. Прямо на мои ноги, чтобы я больше никогда не встал.

Всё это было во сне. Понимаю, когда открываю глаза от крика чаек за окном. Те нещадно выдают свой клич, как по команде, а потом скрываются за стеной дома. Словно их миссия состояла в том, чтобы разбудить меня и не дать моим ногам разбиться в щепки во сне.

Времени ещё предостаточно, можно продолжить спать, но меня отвлекают грузные шаги, вдавливающие паркет. Рядом с моей комнатой и дальше от неё. Отец проснулся, ходит. Слышать его я хочу так же мало, как и видеть, поэтому принимаю позу поудобнее, заворачиваюсь в кокон одеяла и закрываю крепко глаза. Надеюсь, в этот раз мне присниться чисто поле: без деревьев, ветров и без чужих шагов.

Второе пробуждение даётся сложнее. Чтобы вынырнуть из сна, требуются силы. Помощников нет, кроме надоедливой трели будильника, но и та замолкает. Пока умываюсь, вижу сообщение от Алисы: «Доброе утро!»

Тут ответить проще: «Доброе», и с меня хватит.

Неужто я ей действительно приглянулся, раз она так выражает своё внимание? Я не говорю про любовь-морковь, про романтику и сопли, вот как человек: я приглянулся? Сижу постоянно с кислой мордой, никому привет не говорю, вчера ещё её по руке ударил, сам сказал ей ко мне не лезть, а она… всё равно лезет, пусть и находит обходные пути… И вот оно того стоит? Зачем ей это? Вроде как у её в компании есть Эдик – длиннорукий и длинноногий пацан с вечно зализанными воском волосами. Его недостаточно?

Странная. Слишком странная. Любят такие люди находит себе проблемы и нелюдимых людей – закон жанра, стало быть?

Споласкиваю лицо и разогреваю себе картошку в мундире с салом, которой вчера ужинали мама с отцом. Накладываю себе сметаны и завтракаю на их месте. Только представляю себе отца на своём месте, который давит из себя улыбку, кичится своей силой, говорит, что вот работу отличную нашёл несмотря на то, что с судимостью, относятся к нему хорошо, с пониманием, и тошно становится. Тарелку к себе в комнату волочу, там и завтракаю, разрывая картошку и топя её в белом, пресном соусе.

А в голове картинка подменяется, и на секунду – лишь на секунду я разрешаю себе представить, что это отец, которого я толкаю силой и заставляю задыхаться. Какое понимание? Какое хорошее отношение? Ты ничего этого не заслуживаешь, и улыбаться тоже. Никогда – никогда больше, после того, что сделал!..

Картошка вся разворочена, сало осталось целым, сметана по тарелке размазана, как и моё состояние.

Доедаю как есть: давясь, чуть ли не со слезами, пытаясь больше ни о чём – ни о ком не думать.

Улица немного отрезвляет, дует мне в лицо прохладным воздухом, и я замираю, стараюсь унять сердцебиение и неровное дыхание. Ещё есть время пройтись, и я иду вокруг дома, встречая то уставших людей, то бодрых и спешно несущихся на работу. Сам же стараюсь плыть медленно, не дать ногам разболеться. Рядом пролетают чёрно-серые вороны. Чайки разражаются криками, а деревья молчат – не скажут ни слова, ни звука, а я пытаюсь представить себя не здесь: там, где нет чаек и уток, где вороны все чёрные, где деревья в начале сентября уже жёлтые… И неожиданно сам для себя теряюсь, запинаюсь о ногу, но удерживаю равновесие.

Поэтому это и новая жизнь – что здесь всё иначе. Даже птицы, даже воздух, даже рассветы и закаты.

В школу прихожу чуть позже, но на уроки не опаздываю. Встречаюсь взглядом с Алисой, а она голосит без рупора:

– Яр, привет!

Меня даже на кивок не хватает, только глаза опускаю и прохожу мимо.

– Не, Алис, это тотальный игнор, – говорит с осуждением Милана, и тут я не могу её не поддержать.

Мог бы, подошёл и руку пожал за схожесть мыслей.

Алиса не отшучивается и не защищает меня. Ведёт себя, как наблюдатель.

Да и раз мы поздоровались в телеге, обязательно ли приветствовать друг друга в реале? Думаю, может, она ещё что-то напишет: типа, что поступил я некрасиво, что так не делают, Яр, что надо здороваться. Но за весь урок Алиса и телефон в руки не берёт, на меня не смотрит. Это я смотрю на неё, а встречаюсь взглядом с Миланой, которая выразительно спрашивает, подняв одну бровь: «Ты чё уставился?»

И правда, чё уставился?

Больше стараюсь не смотреть, не пересекаться. Алиса же в свою очередь ко мне не подходит и даже ничего не пишет. И на том спасибо.

Алефтина Робертовна удивлена увидеть меня в библиотеке третий день подряд, но ничего не говорит, только рукой провожает до читального зала, где я уже приятно обосновался.

Никого нет, никто не смотрит, никто не задаёт вопросы. Но стоит мне занять место, как рядом со мной усаживается человек – не за соседней парой, не через ряд, ни на другом ряду, а именно со мной. Мне даже голову поднимать не надо, чтобы понять, что это Алиса.

Она ставит спортивную сумку на пол и спрашивает:

– А ты чего в библиотеке делаешь? – спрашивает шёпотом, по всем канонами и законами библиотеки.

– Уроки.

– А почему не дома?

– Хочу так.

– М-м, – тянет и тоже лезет в рюкзак, достаёт учебник, тетрадь.

Открывает телефон и смотрит, что задали. Возможно, за этим и скидывают в группу домашние задания, чтобы больше не пользоваться дневником.

– Тебе тут нравится? – шепчет она.

– Да как везде.

– Будь тут как везде, тебя бы тут не было.

– Не мешай, Алиса, я занят.

Молодец, Ярослав, ты показательно слился, потому что она попала в самую точку. Но Алиса не перечит, замолкает и читает задание, а потом выводит числа одно за другим. Подставляет руку под щёку и считает в уме.

У неё хороший почерк: округлый, понятый. Доступный каждому. Никаких тебе закорючек и «никогда не разберу, что тут написано».

Так и сидим локоть по локоть друг от друга, шаркаем ручками. Алиса иногда заглядывает ко мне, делает это куда более палевно, чем я, который лишь бросает взгляд: она поворачивает голову, нагибается ко мне, ахает и смотрит, что получилось у неё.

– Ты так быстро решаешь, – говорит она.

– Как могу.

– А вот у меня в голове миллион других мыслей.

– Если ты находишь время поговорить, пока делаешь уроки, то неудивительно.

Она даже не возражает, весомо кивает: «Да, так и есть».

И почему она не упирается? Почему не говорит, что я обнаглел? Что веду себя, как придурок? Мне от себя неловко – и то, в лучше случае, а ей хоть бы хны… Странная. Не понимаю её. Если бы себя со мной так вели, я бы давно не сдержался и зарядил. Ну, хотя бы словами: «Ты кого из себя строишь? Самый умный? Самый крутой?»

Ну а я-то знаю, не умный и не крутой. Пустая лепёшка без зелени и помидоров.

Пока Алиса возится с одним заданием, я берусь за другой урок, и так она изрядно от меня отстаёт, но вопросами не достаёт. Не просит ни объяснить, ни показать. А когда дело доходит до Чехова, она заинтересовано смотрит на старую обложку. Убирает уроки и ложится на парту, не сводя с меня взгляда. И под её пристальным присмотром я читаю, не в состоянии сконцентрироваться.

– Ну что ты смотришь? – не выдерживаю я первым.

– Смотрю, какая красивая обложка.

Коричневая обложка с золотыми потёртыми буквами.

– Она же обычная.

– Сейчас есть такие, – Алиса замечает за собой, что повышает голос, и переходит обратно на шёпот, – минималистичные. – На разбитом экране телефона мелькают белые, жёлтые обложки, только с названием произведения и автора на них. – Просто, но будет красиво смотреться.

– Читаешь? – сам не замечаю, как спрашиваю.

– Не-е, – довольно выдыхает она, блокируя телефон, – люблю смотреть. Красиво. Это у нас Ева читает. Ну, Ева – она из одиннадцатого «А», мы вместе танцуем. И вот она читает. Читает много… но не по школьной программе, – Алиса хохочет, а Алефтина Робертовна показательно кашляет, – ой… Ну и вот, она следит за всякими книжными новинками, и, может, ты знаешь, сейчас много чего выходит: переиздание классики, новые книги с цветными срезами, всякими красивыми форзацами и нахзацами… Да, нахзац, прикольно, да? – хихикает она, будто впервые услышала «многочлен». – Ну а я любуюсь, что-то себе сохраняю. Я, честно, не любитель читать. Смотреть – да, читать – нет.

Никогда бы не подумал, что услышу, как кто-то с гордостью говорит, что не любит читать, а предпочитает смотреть. Наверное, это меня учителя заразили, у которых вся жизнь состоит из чтения, чтения и, неожиданно, чтения. А вот есть Алиса, которая просто живёт свою жизнь и наслаждается, как выглядит обложка книжки, её срез, форзацы и нахзацы – чтобы это ни значило. Наверное, так жить и надо. Когда тебе без разницы, что о тебе думают – особенно какой-то Ярослав, который появился в твоей жизни пару дней назад.

– А ты что любишь? – шепчет она так тихо, что я почти не разбираю её голоса.

– Зависать в сети. Больше увлечений нет.

– Совсем?

– Совсем.

– А тебе хватает?

Не хватает, но на большее я не пойду. Лишь киваю, и Алиса мне в ответ. Типа понимает.

– У каждого свой досуг, – принимается теребить край тетради. – И хорошо, когда он вообще есть.

– А твой досуг – это танцы?

– Да, – с сахарной сладостью говорит она. – Это то, что мне нужно. Кстати, насчёт танцев, – она смотрит на телефон, – час у меня есть. Пойду потанцую. Оставлю себя наконец-то. – Шутит и встаёт, и как-то внезапно, когда она оказывается выше меня, я понимаю, что вообще-то Алиса не низкорослая девочка, в ней все 175 сантиметров. Плюс или минус. У неё складная фигура, похоже, закалённая всеми этими танцевальными тренировками.

Она выглядит – хорошо.

– До завтра, Яр, – подхватывает сумку и мелькает на прощание своими белыми глазами.

Слова не складываются в голове, но я поднимаю руку, говорю про себя «пока».

Наверное, у Алисы есть поклонники. Чего таить, она хороша собой, и чувство юмора есть, и не обидчивая… Надо же, быть таким человеком. На её месте я бы себя давно послал за такое отношения, а она нет: либо реально такая, либо очень хорошо притворяется. А если притворяется, то непонятно зачем. Мы никогда не встречались, нас никогда ничто не связывало, пока я не переехал в этот город и начал жизнь с чистого, нет, нет, абсолютно грязного листа, который я перевернул более привлекательной для себя стороной.

Когда я заканчиваю с чтением и оказываюсь у выхода, Алисы не видно и не слышно. Ждать, конечно, не собираюсь. Дома так же мышью проскакиваю мимо кухни и зависаю в комнате, пока не подступает жажда.

Бутылка, которую я купил, уже пуста. Нужно либо новую покупать, либо залить воды из фильтра. Выбираюсь из комнаты, из родительской горит свет, и я спокойно иду до кухни, а там пугаюсь весомой фигуры отца, которая водрузилась над столом. Моя порция с картошкой так и стояла не тронутой.

Я ничего не говорю, беру кружку и наливаю себе.

– Ярослав, – начинает отец, – долго ты будешь это продолжать?

– Пока не съеду.

– И что тебе это даст?

Ничего. Ничего мне это не даст. Мёртвых не вернёшь, а злодей своего наказания не получит. Такая вот жизнь.

– Внутреннее удовлетворение.

Он усмехается. Будто я тут шутки шучу, будто мне ничего неизвестно, будто я слепой, глухой и тупой.

– Тебе просто скучно живётся, да? Это у тебя такой подростковый бунт?..

– Заткнись, а! – рявкаю я, смотря на него со злобой. – Какой нахуй бунт? Ты вообще не понимаешь, что ты сделал? Ты… – Слова застревают в глотке, от того, что он действительно не понимает, не признаёт вины и никогда её не признает, и будет смотреть на меня, как на малолетнего придурка, которым можно помыкать и тыкать «подростковым бунтом».

– Что я, Ярослав?

– Будто не знаешь… Скажу, и всё равно отрицать будешь. Ты же весь у нас святой, семью держишь.

– Если что-то не нравится…

– Ага, свалю в детдом, спасибо. Поэтому я тут до восемнадцати, а потом ни ты, ни мама меня не увидите. Можете второго себе ребёнка завести и ему мозги прочищать! Какой ты весь крутой и заботливый! А на деле… на деле ты трус, который даже не может признать, что сделал.

Я со стуком ставлю кружку и ухожу, топча ногами, к себе в комнату. От души хлопают, что косяк трясётся.

Вот есть такие люди и всё. Несмотря на то, что они сделали, что жизни чужие испортили, они всё равно будут верить в свою невиновность, и это навсегда. Это не искоренить. Это нужно вырезать из головы, ровно как и мои гнусные воспоминания о том, что эти люди сделали. Если бы это можно было вырезать, все бы жили счастливо, но нет, каждый живёт со своей правдой.

Кому подростковый бунт, а кому искалеченные жизни, жизни, которых не вернуть, даже если люди были не самыми лучшими. Забирать эти жизни права ни у кого не было, кроме Судьбы, которая стоит над нами с часами и весами и решает, чего и сколько мы стоим.

Я бью кулаком по двери, а затем ещё и ещё, а потом ору, но про себя. В сердце осыпается. Я бью ногой в пол и вою, а потом кусаю себя за губу, в глазах режет, режет от непрошенных слёз, которых не было с Лёши и после него не было. И снова из-за него. Из-за отца.

Я бью по выключателю и падаю на кровать, утыкаясь носом в подушку.

Хватит. Хватит! Хватит! Я всё понял, мёртвых не вернуть, а живые будут говорить, что ни в чём не виноваты… такая вот жизнь. Такая вот, сука, жизнь.

Во сне ко мне не обращаются ни чайки, ни разодранные гневливой рукой деревья. Только будильник дозывается, а я хочу кинуть его в стену, но не дотягиваюсь. Чтобы дотянуться, надо встать, взять. А когда уже встал, бросать незачем, можно выключить.

Синий этаж с болью давит на глаза, погружая на тошнотворную глубину, которой быть не должно. Лифт идёт ужасно долго, а около из мусоропровода несёт затхлым мясом. Вокруг ни мешка, ни бутылки. Застряло где-то по пути. Теперь смердеть на весь дом будет.

Я зажимаю нос и дожидаюсь лифта, в котором хоть приятнее пахнет, только вот под кнопками засохла ещё одна жёлтая лужа. Казалось бы, установили новый лифт, позаботьтесь о нём, нет, надо обязательно обоссать – территорию пометить. Весь дом пометить, как псина обдолбанная.

Раздражение снова выходит на уровень, когда я выбегаю из подъезда. Никого в классе не замечаю, никого не приветствую, не слышу даже Алису, когда та приходит, только свою фамилию в перекличке. А потом я варюсь, варюсь на единине в собственном котле мыслей, которые не отпускают.

И хочется лишь спросить, почему я такой? Почему я не могу быть жизнерадостным школьником, как Алиса Витте, которая смеётся каждый день, каждую перемену со своими друзьями, которая из дома приносит контейнер с едой и радостно его уплетает за обе щеки? У которой даже хобби своё есть, ради которого она постоянно торчит в школе, а не потому, что не хочет идти домой, как можно дольше, застревая в библиотеке со старой Алефтиной Робертовной чуть ли не до закрытия? Почему я – именно я не могу закрыть глаза на случившееся? Почему я не могу быть как отец? Пусть я его не признаю – раньше-то признавал, он был моим «папой», он был человеком, с которым я предпочитал проводить время, которого желал слушать, одобрения которого искал, и я бы с радостью повторил за ним – сделал вид, что ничего – абсолютно ничего не было. Ни тюрьмы, ни смертей. Но проблема есть: и смерти, и люди, которых больше нет. А я не могу закрыть на это глаза, я не могу жить Алисой Витте, я не могу быть своим отцом, даже мамой быть не могу, которая приняла отца со всеми его грехами и желает построить с ним новую – лучшую жизнь. Это всё не обо мне.

Вроде бы воспитали эти люди, а разошлись мы капитально. И теперь больше никогда наши пути не пересекутся. Одна ошибка, и ты больше не тот, кем всю жизнь тебя видел сын. И, честно, «папа», ты это заслужил.

Я занимаю своё почётное место в библиотеке. Уроки пролетели как один, я даже не записывал домашние задания, и – как хорошо – нашёл их все в группе одиннадцатого «Б». Видимо, не я один люблю посидеть в своих мыслях и пострадать о причинах своего существования.

Открываю тетрадь, учебник, нахожу задание и замираю. Читаю, но не понимаю, проходит мимо. Не схватываю. Вообще. Мимо пролетает. Отлично. Я даже думать не могу. Надо как-то выдохнуть. Выдохнуть нормально и вдохнуть – воспользоваться какими-то буддийскими дыхательными техниками.

Только я настраиваюсь, делаю глубокий-глубокий вдох, как я слышу спешные шаг, смятое: «Здрасте», и понимаю, это она. Никто другой, именно она, и Алиса возникает перед моим лицом так резко, что я думаю, будто её губы сейчас коснуться моего лица, моей щеки. Она только с озорством мне в глаза заглядывает, улыбается по-детски. Радуется, что нашла на прежнем месте. Волосы растрепались, зрачки сузились, а рука на моей тетради оставляет три конфеты в фиолетово-зелёной обёртке.

– Удачи, – шепчет она и отодвигается, – а я… – Вместо того, чтобы продолжить, прижимает руки в груди и поднимает и опускает попеременно плечи, двигая бёдрами.

Это я должен расшифровать, как «танцевать». Так и убегает, салютуя напоследок. Как шторм: ворвалась, и вот её уже нет. Оставила только последствия в виде конфет Крокант. В меру сладкие, с миндалём, нугой, шоколадом. Мне такие нравятся. Алиса угадала. Не знаю как, но угадала.

Может быть, это её любимые конфеты, и чисто случайно по вкусу пришлись и мне.

Сначала съедаю только одну, и переключаю своё внимание на вкус: на хруст, на лёгкую сладость, на то, как прилипает к зубам, но не бесит. Это не может бесит. Отлипнет так же быстро, как прилипло. Я понимаю, что балуюсь с конфетой, пока смотрю на стеллаж у стены, а время идёт, но меня это не беспокоит, будто в кармане у меня ещё миллион закладок с временем, которыми я могу воспользоваться в любой момент. Одной из них я пользуюсь сейчас, а Алиса где-то танцует. Может быть, со своими подружками.

Я представляю её в одежде с физкультуры: белой футболке и чёрных штанах, как она разворачивается, а футболка обтягивает талию, которую обычно выделяет её бедная блузка. Но понимаю, что я не знаю, как она танцует, что она танцует… Что люди вообще сейчас предпочитают танцевать? А раз танцует, значит, и музыка ей какая-то нравится? А если музыка, то и какие-то исполнители… Вот так одно за другим тянется в жизни, создаёт детали. Человек обрастает формами и становится материальным. А я что? Я сижу в библиотеке и делаю уроки, читаю Чехова, который подходит к концу, а мыслей у меня никаких. Я читаю не для того, чтобы думать, не для того, чтобы получать, ни для того, чтобы учиться. Я лишь перевожу запасы времени у себя в кармане, чтобы прийти как можно позже вечером домой, и меньше говорить с родителями.

Хотя способ не то чтобы действенный. Отец всё равно может остаться на кухне, может обратиться, а я могу наорать на него.

Я же говорил, никакой жизни с чистого листа, особенно если этот чистый лист – следующая глава одной и той же книги. Всё исписано вдоль и поперёк.

Разворачиваю вторую конфету и кладу её на язык, в этот раз заставляя шоколад растаять и себя – почувствовать мелкие кусочки ореха.

Если бы можно было отключить мысли, это было бы в самый раз. Но, наверное, я бы пользовался подобным выходом из ситуации постоянно. Пока бы не стал достаточно самостоятельным, чтобы начать собственную книгу, где все страницы будут чистыми, где я сам смогу заполнить из, где не будет никого из старой жизни – из прошлого тома. Это будет независимая работа, которую можно будет читать отдельно. Я постараюсь так сделать.

И для себя в том числе.

Орех перетирается между зубами, застревая в углублениях.

5. Старый-старый том

День начинается с осознания, что никуда не нужно. Первые выходные, которые я могу провести, заперевшись в комнате, как и всегда, или на улице, где делать я навряд ли найду что. В комнате есть электричество: могу поставить телефон на бесконечную зарядку и не выбираться. Только слушать грузные отцовские шаги, мамино шарканье тапочек, их беготню и возню с утра пораньше, которая никому, кроме них, не нужна.

Играют в семью, делают вид, что сохранить её можно. Можно, но без меня.

Сплю до обеда, а потом лежать становится невыносимым. Вылезаю только чтобы чай сделать и умыться. Отца не вижу: то ли в комнате у себя, то ли вышел по делам.

Про себя усмехаюсь: не удивлюсь, если он здесь занимается теми же делами, что и дома. Один в один, так ведь не пропадёшь, так ведь и семью прокормишь, и что, что закон нарушаешь? Ты же это не ради себя, а ради своих. Только своим это на хер не надо.

– Ярик, доброе утро, – говорит мама, хотя на часах перевалило за час.

– Привет. – Кидаю себе пакетик и заливаю его тёплой водой.

– Как неделя в школе прошла? Сильно устал?

– Не устал, – хочу уйти, но мама цепляется за возможность поговорить.

Сам же игнорировал всю неделю.

– А как с одноклассниками? Подружился с кем-нибудь?

Подружился? Нет. Познакомился? С Алисой. Точнее она познакомилась со мной. Сама решила проявить внимание к тому, что сказал ей держаться подальше. Не держалась же, нашла способ подступиться, а я позволил. Распустился, что сказать. Слабину дал, мужи-ик.

– Нормально.

Тут мама и понимает, что говорить со мной бесполезно, а я вижу, что она принимает мысль, что говорить больше односложного «да», «нет» и «нормально», я не буду.

– А магазин-то хоть сходишь? – сдаётся она, опуская голову.

– Мам… – было начинаю я, но она ни с того ни с сего взрывается:

– Ярослав! Ну сколько можно!..

– Схожу я, – твёрдо перебиваю её и хмурю брови. – Список напиши, а я соберусь.

Она понимает, что вспылила зазря, всё покрывается красными пятнами стыда, а я ухожу к себе в комнату с едва тёплой кружкой и мерзким чёрным чаем, который хочется вылить в раковину, но я выливаю в себя и проглатываю раз за разом, пока не становится тошно.

В одной семье уже никогда не будет как раньше. Не будет лучше, не будет нового, а если кто-то из нас хочет в это верить, тому лучше отсюда уйти.

Быстро переодеваюсь и получаю от мамы в вацапе список. Так и выбегаю с телефоном, заранее проверяя, чтобы никого на лестничной площадке не оказалось. Не оказалось. И хорошо, действую быстро, пробираюсь к лифту и жму кнопку.

Смрад вчерашнего дня стоит в синих стенах, окно открыто настежь, а я ныряю в алюминиевую коробку. Иду по кромке дома, считаю машины, которые стоят на парковке и неизменно вижу одну, которую отсюда никак не увезут: у неё смят передний бампер, будто на скорости припечатались мордой в стену, а сама серебряная тачка обвязана прозрачной плёнкой – хотели запаковать её? Хотели так обезопасить или ещё чего? В чём дело, не знаю, но так она стоит уже не первый месяц. Мы переехали, и она уже тут была, и до сих пор стоит. Никому до неё дела нет, даже маргиналам, которые бы предпочли посидеть и представить себя за рулём. Возможно, руля там нет – и в этом всё дело.

Мир проснулся задолго за меня. Все копошатся, спешат. Кто-то в ресторан, ведь он работает с 12.00, кто-то по рынку, кто-то в магазин, кто-то с ребёнком спешит на автобус, а там до ТРК и в парк аттракционов. Я медленно плетусь, едва переставляя ноги, щурясь от солнца и не успеваю схватить воздух ртом.

Помидоры, огурцы, масло подсолнечное… а дальше не помню. Всякая мелочь, которую буду нести в двух огромных пакетах.

Мама ещё пытается втянуть меня в семейную жизнь, сделать вид, что я часть их семьи, но отец – отец, наверное, уже болт положил, только из-за мамы терпит меня. Были бы одни, реально сослал в детдом, а там варись, Ярик, как хочешь, если острить и оскорблять языком умеешь. Покажи, какой ты взрослый и самостоятельный. А он знает, не покажу.

Я трусло. Такое же, как он сам. Нужно ведь было в кого-то мордой лица пойти. Пошёл в отца.

В Пятёрочке уже бродят люди, не обойтись без постоянно: «Дайте пройти», а в мыслях: «Мешаешь, мешаешь, свали с дороги». В людных местах я постоянно испытываю стресс, он пополняется так быстро, так молниеносно, что, кажется, мысль с такой скоростью в голове не образуется.

Быстро копятся негативные эмоции, быстро поддаёшься плохим идеям, которые ты даже контролировать не можешь, а вот как от этого избавиться? Никто точно не скажет, или скажет: медленно и методично. Да, именно так – о-о-очень медленно. Соберёшь багаж ты быстро: навалишь туда воспоминаний, опыта, мыслей своих, эмоций злополучных, а потом думай сам, как разгребать.

Интересная тема для обсасывания, когда решаешь, какие огурцы взять среднеплодные или короткоплодные, потому что мама не написала, какие нужны. Просто огурцы. Просто возьми, Яр, а там уже решим. Но мне и дела нет, огурцы есть огурцы, потом будут либо пластинами, либо кубиками.

Обхожу зал несколько раз в поисках фарша, куриных бёдер, риса и укропа. Потерялся в пяти соснах, но, защиты ради, когда-то в моей жизни супермаркетов совсем не существовало – когда-то давным-давно, и мне всегда было проще подойти на кассу и сказать, что нужно. Пусть продавец побегает: он ведь знает, куда идти, что нужно, что лучше, ещё и сам посоветует.

Это я отлично помню, как дома – там, дома, не здесь, до переезда, и ещё больше десяти лет назад я не подозревал о существовании супермаркета, а те, что видел, совсем не внушали ужас и страх, они просто были двумя коридорами, по которым ты идёшь и собираешь свою «корзину», состоящую из детских лапок, в которые очень удачно попадают заграничные конфеты.

Рядом с домом не было ни супермаркетов, ни минимаркетов, а уж о гипермаркетах я узнал из сети. Это был маленький город, такой маленький, что не просто на ладони, в карман поместить мог, если бы я подумал взять его в ладошку и попробовать спрятать. И вот там я жил, там я ходил по маминым поручениям с её запиской, которую отдавал продавщицам, а они говорили, что я молодец, маме помогаю. Понимали же, что детская рука такие аккуратные буквы не выведет, а мужская, возможно, выведет буквы более суровые или более неаккуратные. У меня были вторые. Всегда вторые, но никто почерк поменять не пытался. Когда я уже сам взялся за него, стало поздно. Но больше трудно.

И так же сейчас ощущается изучение Пятёрочки – трудно. Одни и те же стеллажи, товары. Я иду не туда, возвращаюсь туда, где был. Сам удивляюсь и разворачиваюсь. История повторяется. Теряюсь, но не паникую. Взрослым, вроде как, паниковать не приято, тем более я знаю, где выход.

С горем пополам и без помощи консультанта (потому что не нашёл), собираю корзину и ставлю на кассу, там мне собирают пакет, и я всё оплачиваю детской картой, которая досталась мне ещё в четырнадцать. Так с ней и буду ходить до восемнадцати. Ровно до момента, пока родители не прекратят свой контроль за мной и за моими финансами, наставлением меня на путь семейный и всеобщего понимания.

Когда возвращаюсь, перебинтованная пищевой плёнкой машина стоит на месте. Никуда не подевалась, да и деваться ей, собственно, некуда. Несмотря на помятый бампер, шины не проколоты и ещё не сдуты. На вид, не сдуты. Трогать их я, конечно, не буду, и проверять ничего тоже. Странная машина, оставленная, вместо того чтобы быть утилизированной.

Без памяти, без хозяина, без работы.

Когда я поднимаюсь на этаж и двери лифта раздвигаются, сумасшедшая бабка, состоящая вся из шалей и с тележкой, охает и говорит испуганно:

– Господи!

Да-да, собственной персоной.

Я прохожу мимо неё, не роняя ни слова, но она уже начинает:

– Я что вам говорила! Тебе и твоей семье!..

Я только быстрее ухожу и забираюсь в карман в поисках ключей, а ей не лень, оставляет тележку и идёт за мной, приседая на уши:

– Дверь не открывать!

Достаю ключ и врезаю его в замочную скважину, крепко сжимая зубы и ручки пакета.

– Окна не открывать!

Дёргаю дверь и закрываю внутри, а она чуть ли не к щели лезет:

– И не орать!

Больная дура. Прицепилась же.

Я кидаю пакеты на пол и стаскиваю с себя кеды. Мама тут же подлетает, принимается радоваться и хвалить, благодарить за то, что я сделал. Напомнить, что было несколько минут назад перед тем, как я согласился, а она подумала, что я отказываюсь? В этой семье только так всё и происходит теперь.

– Ярик, а кушать хочешь? Хочешь, приготовлю что-нибудь тебе? Быстро яичницу пожарим? Или оладьи напечём?

Не она, а вместе. Потому что мы семья.

Семья, которой уже нет.

Есть, честно, хочется, только чай в себя влил, но среди зеленоватых пакетов я нахожу бананы и беру себе один. Этим и позавтракаю. Отобедаю. А потом вылезу из комнаты, чтобы забрать свою тарелку. Вылезу тогда, когда на столе только моя тарелка и останется, накрытая плёнкой, чтобы ни у кого не возникло вопроса, чтобы никто со мной не заговорил, даже не посмотрел в сторону.

– Ярик… – роняет потерянно мама, а я смотрю на неё. – Мне приятно, что ты мою фамилию взял. Обычно же так не принято, отцовская даётся… или на крайний случай двойную делают, но мы ведь понимаем, что ты это назло Саше… Но Саша же ничего не делал.

– Не делал? – следом повторяю за ней.

Они сидели вместе здесь, на этой кухне, когда мы только переехали. Когда ещё коробки друг на друге стояли, когда у меня в комнате было пусто и пыльно. Я тогда вышел из комнаты, воды попить что ли… или в туалет, просто вышел. Не хотел выходить, но вышел. Свет на кухне горел приглушённой, а там отец говорит маме:

– Я сделал это ради нас. Ради всех нас…

Он сделал всё, чтобы погубить нас, но не спасти. А она ему верит, потому что жена до гроба.

– Не неси ерунды, – отплёвываюсь я, только бы закончить разговор.

– Ярик…

– Мам, хватит делать вид, что отец святой и прошёл через все круги ада, а потом вознёсся к нам, – на удивление я говорю это спокойно. Хватает же терпения, вот только банан сейчас из кожуры вывалиться на пол. Чувствую, как он мякнет под пальцами и раздавливается силой.

– Ты не знаешь, через что он прошёл…

– А ты знаешь, через что прошёл я?

Она удивлённо поднимает глаза. И я понимаю, она правда не знает. Не понимает. Думает, будто я действительно проживаю сейчас подростковый бунт, защищаю личные границы, делаю вид, что взрослый, что мне всё ведомо. Нет, она понимает только отца, но не меня.

– Закончили, – это я уже харкаю и ухожу к себе.

Мама даже не пытается остановить, заговорить снова.

Отец так же, как и она, не думает, что его действия на мне отразились. Хоть сколько-нибудь. Это же он сидел, это же он был среди маргиналов, которые не побояться убить. Это он бедный и несчастный, а не я, у которого от бега ноги ломит, которому сняться деревья, который даже не думает заводить друзей. Заведу и они всё узнают, поймут, какая моя семья на самом деле, а этого нельзя допустить. Тогда снова буду разбираться я, а не мои родители, для которых жизнь школьника – это гипертрофированные проблемы, в силу острых чувств и бушующих гормонов. Мои гормоны уже отбушевали, и я думаю, сполна.

Банан кладу на стол, а сам падаю на кровать и хватаю мобильник. Не надо мне ни есть, ни пить. И выходить из комнаты. И совершать ошибок. Потому что все ошибки за меня совершать другие, а мне за них придётся отвечать.

Если бы была возможность этого избежать: не быть связанным, не нести ответственность за другого человека – я бы это сделал. Я бы это правда сделал, потому что это то, что может облегчить совесть. Даже если я изначально ни в чём не виноват.

Телефон ложится на грудь, а я смотрю в белый потолок. Такой же неказистый, как и блузка у Алисы. Больше в этой новой вселенной мне думать не о ком. Не о Надежде Константиновне и не о Алефтине Робертовне же. Просто потому, что ко мне они не липнут и интерес – именно такой, как у Алисы – не проявляют.

А заинтересован ли я ей? Я не хочу быть никем заинтересован. От этого одни проблемы. Я же не знаю, когда отца снова перемкнёт, и он решит сделать всё «ради нас». Когда я окажусь под ударом, когда на меня белые глаза посмотрят с ужасом и страхом, а ещё хуже – с омерзением и отвращением, которое будет выворачивать наизнанку через рот, вытаскивая органы, кости, боли и страдания.

Если меня никто не будет знать, так будет проще. Никаких поломанных надежд, разрушенных ожиданий, никакого: «Я был о тебе лучшего мнения».

«Я считал тебя лучшим человеком».

А я был. Я был лучшим, это люди стали хуже думать из-за отца. Его грех ложится на меня, и я несу его как свой собственный. Особенно тогда, когда информация разносится с секундным рывком по всему мире. Все знают, что Ярослав виноват. Виноват в том, кто его отец, пусть даже отца своего он не выбирал. Люди видят несколько иное.

Они видят преступление.

И я его вижу.

Голова на подушке тяжелеет, и я перекатываюсь на бок. Плечи тянутся напряжением, а глаза смываются.

Где бы я хотел быть? Куда мне стоило пойти?

В другой город? Или сразу в другую страну, где никто не будет допытываться до того, что случилось? Нет, если перееду, этот вопрос возникнет ещё не раз: «Почему ты переехал?».

Потому что жить стало настолько невыносимо, как с собственной фамилией, на которую я откликался ещё с детского сада, которую заучил уже в три года и носил с гордостью. Она же папина. Она же «семейная». Она связывает нас, объединяет.

То был другой мир с иными правилами, который я мог воспринимать и которого мог не остерегаться.

Смешно, как один поступок, решение одного человека переворачивает твою жизнь, и ты несёшься кубарем, не подозревая куда. Несёшься, пока не остановишься, пока не перестанут преследовать, когда ты поймёшь, что можно открыть глаза и никого перед собой не увидеть.

Зависеть от кого – больно. Неправильно. Жизнь должна быть в моих руках, и частично она находится. Я сжимаю её, оберегаю как только могу, но так же из рук её постоянно у меня пытается отнять мама или отец, которые так и хотят заговорить, эту жизнь в руках – кусок пластилина, кинетического песка мнут все, кому не лень: кто подойдёт в первый раз, тыкнет, вернётся, заговорит со мной и начнёт ваять свои фигуры на удобный для себя лад.

И что остаётся мне от жизни? Хранить её, оберегать, прятать, не дозволять никому прикоснуться, испортить, загадить, как лифт и арку дома. Казалось бы, собственная жизнь она ближе, меньше, чем целый дом, но оказывается, на удивление, доступнее. И если я снова доверюсь, откроюсь, то с ней что-то станет. Новое: худшее. Или лучшее. Последние два с половиной года это был первый вариант, на второй надеяться не приходилось.

Но я вспоминаю Алису Витте, эту девчонку, которую мои слова не задевают, которая мои слова понимает, и… со скрипом хочется надеяться, что будет лучше. Что она возьмёт ужасную поделку в руки и поможет изменить мне её, сделать по-настоящему лучше. Красивее. Привлекательнее. Но на других надеяться нельзя. Надеяться, значит, зависеть.

У Алисы давно здесь своя жизнь, с чего бы ей вообще влезать в другую?

Может быть, из-за того, что в своей ей слишком хорошо. Вот и ищет у других проблемы, а я так – попался, случайно, непреднамеренно. Новый ученик в начале года, закрытый, отчуждённый. Почему бы не полепить?

Почему бы… почему бы…

Мысли вязко утекают, заманивают меня за собой, и на крае сознания я понимаю, что дальше думать не смогу. И лень, и мысли путаются уже, когда мозг собрался нырнуть под воду глубоких сновидений. Туда меня он и приведёт: где не нужны мысли и переживания.

6. Она обитает здесь

Из мусоропровода наконец-то достали вонючий мешок, поэтому стоять в ожидании лифта, который взял человек на девятом этаже, а потом поехал на первый, не так мучительно. Только думаю, как бы бабка не показалась. Оглядываюсь на чумазую синюю дверь, обновляю ленту телефона, а он показывает один и тот же пост, пока лифт не возвращается на десятый этаж и не распахивает двери.

Я чуть ли не запрыгиваю, тыча на две кнопки: первый этаж и закрыть двери. На закрыть двери куда чаще и настойчивее.

Утренняя прохлада становится более явной, а пьянчуги во дворе до сих пор захламляют мусорки и скамейки. Орут песни и матерятся, несмотря на то что уже утро, что дети идут в школу. На них только укоризненно смотрят родители и быстрее ведут детей через плешивую арку, пройдя через которую, откроешь новый для себя мир. Если повезёт.

С кабинетами я уже познакомился, находить их не составляет труда. На моё место никто не покушается. Кажется, кто-то даже вздохнул с облегчением, что теперь можно за моей спиной укрыться, а ещё я иногда даже тяну руку и отвечаю на вопросы учителей. Не потому, что хочется выпендриться, а потому, что ответ в голове есть. Когда ответа нет, сам предпочитаю сидеть ниже травы.

– Яр, привет! – кричит мне со своего места Алиса, не подходя ближе.

Знаю, не смеётся надо мной, просто делает вид, что слушает старой просьбы.

Ободок, глаза, блузка – всё неизменно при ней. Отвечаю кратким кивком, и её это достаточно удовлетворяет, а Милана, которая только что подошла и успела заметит мой сухой ответ, закатила глаза и обратилась к Алисе. Та лишь засмеялась и махнула рукой.

Точно что-то обо мне сказала. Вот я и сформировал образ отщепенца, который никого к себе не пустит. Даже такую яркую звёздочку класса – Алису Витте. Почему я думаю, что она звёздочка? Просто похожа: ей не надо краситься, модно одеваться, вести себя напыщенно, чтобы привлекать внимание. На уроках она предпочитает отмалчиваться, уткнувшись в тетрадь, но с друзьями она всегда самая активная, всегда «получает пятёрки», ей всегда рады. Именно её присутствие может вызвать улыбки.

Я же… я ничего не могу вызвать у класса. Только у Миланы рвотные позывы. У отца – желание поучать, у мамы… желание оправдать отца. Вот и все мои функции.

Уроки проходят спокойно. Алиса не подходит, занимается своим, в столовой ест из контейнера панированные крылышки, говорит, мама решила выкрутиться и приготовить. Друзья её театрально вздыхают, а потом переключают тему. До меня долетает: «Приятного аппетита, Яр!» С набитым ртом, конечно.

На физкультуре я стараюсь бегать медленнее. Пусть не выполню норму, зато не буду делать себе больно. Ноги лишь фантомно доставляют дискомфорт и желание остановиться, но я держусь, поджимая губы. За школой снова позволяю себе круг постоять, а затем чуть ли не пешком идти, пока Факел не обращает внимание.

– Каморкин! – выкрикивает он. Наверное, кто-то спалил. – У тебя освобождения нет?

– Да нет, зачем оно мне. Руки-ноги на месте, – ухмыляюсь я, потому что ноги давно не на месте.

– Норму не выполняешь. Даже самый хилые справляются.

О как. Я хуже хилого.

– Потом нагоню.

– Нагонять не надо, что у тебя? Лень? Или реально какая-то проблема?

Реально проблема, но Факел её разбирать не будет.

– Лень. У меня типа адаптационный период. Я же не только в новую школу попал, но и переехал из другого часового пояса сюда. Не до конца акклиматизировался.

Факел не понимает, вру я или говорю правду, испытываю его или просто несу бред. Кто его знает. Тут всё намешано. Или это даже мои тайные желания. Я бы хотел, чтобы проблема была в часовом поясе и климате. Тогда бы я тут на своих битых ногах танцевал.

– Иди. Ещё круг, – выдаёт он, и я жму плечами.

На круг меня хватает, а потом я пытаюсь вытянуть ноги, когда сижу на стуле, чтобы те меньше напрягались. По-хорошему хочется сделать холодный компресс. Правда, где его в школе сделаешь? Вода есть, полотенец нет, а штаны снять негде – не голым же сидеть.

Перед тем, как я успеваю собраться в библиотеку, Алиса успевает мне положить на стол Крокант.

– Он не заслужил! – кричит ей из дверей Милана, и я думаю: а в чём она не права?

– Да ему это нужнее, знаешь, как у него мозги работают! – отвечает Алиса на ходу. – Пока, Яр!

Я даже спросить не успею, зачем мне эти конфеты, почему она их мне даёт и… куда она уходит танцевать после уроков? Как я понял, это здесь, в школе. Только найти надо. Но буду ли я искать?

Беру в кулак сладость и мотаю головой. Зачем искать? Зачем портить всем настроение своим появлением? Тем более, кто сказал, что на тренировку можно будет поглазеть? И… когда я ей заинтересовался?..

Не надо. Просто не надо.

С рюкзаком на плече встречаю Алефтину Робертовну, а потом устраиваюсь у окна. Уроки делаю быстро, тут ничего сложного. Повторение пройденного материала. А Чехов не идёт. Читаю и пропускаю мимо содержание жёлтых пахучих стариной страниц. Думаю об Алисе. О том, что она со своими подругами… что они вместе и делают то, что им нравится.

У меня ведь тоже такое было. Я тоже жил такой жизнью, пусть и друг у меня был один, зато он мне отдавал много своего времени, пусть и дел у него никогда не было мало. А сейчас я прозябаю один в библиотеке каждые пять дней, только бы не идти домой, только бы не встречаться с мамой, только бы не видеть отца.

Прекрасно. Изумительно. И отцовские жертвы стоили такого результата? Для него стоили, ведь не он прожил и проживает, и будет проживать мою жизнь.

Я тру нос и закрываю книгу. Подпираю щёку и смотрю во двор, где пестрят ещё зелёные деревья. Но видно, скоро это изменится, скоро краска поползёт, наступит настоящая осень и настоящие холода. А пока я буду в своём убежище, потому что на зиму его не закрывают.

Так и сижу час, достаю телефон, лазаю в нём, пытаюсь читать книгу, но всё катится мимо сознания, не попадает в желоб. К безделью присоединяется урчание оголодавшего желудка, и я окончательно закрываю книгу, собираю вещи.

Иду до первого этажа и прислушиваюсь, нет ли где музыки, нет ли где ритмичных шагов, но – увы, ничего. Только тишина опустевшего здания, в котором даже пятиклашка не пробежит с возгласами «Домой!»

Вырастаешь и уже не радуешься, что надо домой.

Дома семейство в полном составе. На сковороде шкворчат котлеты, а кастрюле варится картошка. Я тихо прикрываю дверь и проскальзываю по линии света. Родителей не видно, но слышно:

– Не подойдёт даже, – ворчит отец. Обо мне, о ком же ещё?

– Саш, ему просто привыкнуть надо. Новый город, школа… столько всего.

– Ему так ко всему привыкать надо, а к нам чего привыкать? Мы ему тоже новые?

Не новые, а сломанные старые.

– Не знаю, – отвечает честно мама, и я вижу, как она мнёт полотенце в руках, – но ты ведь знаешь, он уже не такой, каким был раньше. Не играет больше… и даже слышать о скрипке не хочет. Ничего ему не надо. Даже еды от нас еле-еле надо…

– Если ему ничего не надо, пусть идёт подобру-поздорову…

– Саш, ну ты чего, – а теперь она кладёт ладонь на его, потому что только так может успокоить нас всех – точнее могла. – Ты ведь так не думаешь?

– А как думать остаётся? Чего он хочет? Что ему надо? Не рад, что я вышел, что я рядом? Он бы предпочёл горбатиться, чтобы вам жизнь обеспечить?

Глаза сами собой закатываются. Кто, если не великий батюшка спасёт меня и матушку? Естественно, ему должны быть рады, его должны принять и руки ему целовать за то, что срок свой сократил. Сам. Договоришь с совестью. Какой человек…

Я цыкаю и ухожу к себе.

Так и слышу в ответ от отца: «Ну иди-иди, кто мы тебе?»

В том-то и дело, что теперь должны быть никем. Хотя бы ты, Саша.

И пусть своё присутствие я спалил, дверь закрываю тихо. Рюкзак – на пол, одежду – на вешалку, тело – неизменно на кровать, а в руки – увядающий телефон. И так мне тоже немного хорошо. В библиотеке не полежишь, а тут можно. Мягкая кровать. В этом отец тоже неизменно прав – крыша над головой, еда, не нужно беспокоится о том, что будет завтра, но вместо этого я беспокоюсь о том, что преследует меня из прошлого и нагоняет в настоящем. Тоже неплохо, да, Саш?

Но он считает, что все проблемы разрешились, когда он вышел. Вышел, вернулся к семье – мы стали полноценной семьёй, вы великолепны. Вы отвратительны.

***

За что хочется похвалить школу – так это за то, что теперь мне не нужно думать, куда девать себя, чем заполнять своё время, как это было летом, когда мы переехали и должны были держаться вместе в чужом городе. Съездить за продуктами, купить технику, понять, куда меня пристроить. Это было тяжёлое испытание, и, когда я оказывался в своей комнате, только тогда я вздыхал и расслаблялся. Только в комнате ожидали коробки, но мне они были даже приятнее, чем чрезмерно радостные родители.

Коробки уж точно не наврут и не обманут. Хотелось обнять их, хотелось разобрать их и собрать в одну большую, а дно положить себя, наклеить марки и отправить. Отправить в Аргентину, например. Далеко просто.

Но я оставался в своей комнате с коробкой вещей в руках, на которую положил голову. Вот и всё.

Пустая коробка роднее тех, кто был раньше.

Завтракаю своей запакованной порцией, а потом ухожу. На удивление тихо и мирно. Никого и ничего, только мусор под ногами, а дворник его будто не замечает. Какой-то старичок идёт к нему и говорит:

– Молодец!

Дворник вздрагивает, я присматриваюсь, думаю, что сейчас начнётся. Мне кажется, ничего хорошего.

– Всё правильно делаешь! – проходит мимо старик. – Кто-то это должен делать, спасибо тебе большое!

Меня как-то сразу отпускает. Привык, что все бочку на кого-то катят, а тут поблагодарили, ещё и дворника. Дворников кто-то вообще замечает? Сам парень моложавый, иммигрант, улыбается смущённо, а старик снова кричит: «Мо-ло-дец!»

Я выдыхаю и иду мимо.

Снова тихий день, никаких событий. То есть я не втянут ни в какие события. В коридоре пересекаюсь с Надеждой Константиновной. Надеюсь только отбиться добрым днём, но нет – не получается.

– Ярослав, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – жму плечами я. – Программа даётся.

– А с одноклассниками как?

Тут бы не оплошать, не сказать того, что вызовет лишнее беспокойство.

– Тоже хорошо. Если попрошу, помогут. Отзывчивые такие.

– Как здорово. – Надежда Константиновна резко опускает плечи – расслабилась. Правильный ответ, Яр, правильный.

– Я пойду, а то там договорился…

– Да, конечно. Не задерживаю.

Киваю только и убегаю.

Хорошо, что всегда можно прикрыться. Хорошо, что всегда можно приврать. Хорошо, что много говорить не надо, чтобы люди сами додумали полноценную историю. Хорошо…

По окончанию шестого урока сталкиваемся с Алисой в проходе. Пропускаю её, а она меня. Так и махаем друг другу руками, чтобы шёл другой. Алису это смешит, а меня – неожиданно – тоже.

– Так и быть, – говорю, – буду леди, – и прохожу первым.

– Подарок от джентльмена не забудь!

Алиса достаёт из сумки знакомые конфеты и вкладывает мне в руку.

– А ты танцевать? – спрашиваю я, замечаю и спортивную сумку у неё на плече.

– Ага.

– Без остальных?

– Ну да, у Милы репетитор по английскому, Ева пошла обследовать книжный магазин, – Алиса начинает загибать пальцы, а я говорю «понятно», и она прекращает, – короче, я, кроме понедельника и пятницы, одна. Они ещё в студии занимаются, а я тут.

– Почему? – удивляюсь я.

– Так исторически сложилось, – улыбается она. – Ты, если захочешь, заходи, – подмигивает. – Удачки.

Убегает быстрее, чем я спрашиваю, где она занимается. Преследовать её не хватает совести, поэтому иду к Алефтине Робертовне.

– Ты, случаем, не устал сюда ходить? – морщиться она, но не от брезгливости.

– А вы против? – Меняю книгу Чехова на книгу Гоголя.

– В библиотеке-то мало кто сидит, обычно книжки берут и дома занимаются, – она смакует свои губы, – или с репетиторами… но не сидят тут. А ещё компаниями сюда приходят! И галдят. Этого-то я не понимаю. А вот ты всё по делу, но самый – самый странный, Слава.

– Бывает, – роняю я, чтобы хоть что-то сказать.

Смотрит Алефтина Робертовна проникновенно, но главного не говорит: «Ты от семьи бегаешь?» Она, наверное, это поняла. Это слишком очевидно. Но щадит меня и отпускает, а сам я не иду к своему месту. Уроки сделаны, книга дочитана, новую начинать не хочу, а время ещё есть. Я будто специально выделил его на то, чтобы поискать класс, где танцует Алиса.

Прохожусь сначала по первому этажу, заглядываю в спортивный зал, где играют в волейбол. Скорее всего, тренируется волейбольная команда, но среди них никакой Алисы, никакой музыки. Рядом только раздевалки. А вот у столовой слышна музыка. Ритмичная, быстрая. А вместе с ней и скрип кроссовок.

Есть маленький закуток, в котором прячутся классы труда, но, оказывается, там же запрятан (бывший?) класс хореографии.

Алиса одна на всё помещение. Телефон подключён к колонке, а она в знакомых футболке и штанах, только кроссовки не те, которые были на физре. Не потрёпанные, яркие. С виду очень удобные. В них она, как мячик, отскакивает от пола.

Я стою у приоткрытой двери и не решаюсь зайти, смотрю, как пластично она двигается, повторяет заученные движения, подпевает артисту, как её волосы в хвосте расплываются по воздуху, а на коже блестит пот, но Алиса не останавливается. Она улыбается, танцует и живёт. По-честному живёт и… у меня что-то обжигает под правой ключицей. Это не боль, не резь, а будто тёплый уголёк пришёлся в зимний вечер. А это всё Алиса.

Песня заканчивается, и она останавливается. Я слышу её глубокое дыхание. Она захватывает полотенце и вытирает лицо, а потом оборачивается, а я отскакиваю от двери и врезаюсь в стену. Не врезался, может быть, и не заметила бы.

Выглядывает, но без капли осуждения.

– Какие люди.

– Привет. – Смотрю в сторону выхода.

– Тебе уже пора?

– Не то чтобы…

– Тогда заходи.

Она пропускает меня в класс, а сама ставит музыку на паузу. Я прохожу внутрь и ощущаю теплоту и сладкий аромат дезодоранта.

Вся стена облеплена зеркалом. В него Алиса и смотрела, пока занималась – следила за своими движениями, отсчитывала их, оттачивала их, чтобы потом сделать лучше.

– Садись. – Она убирает с единственного стула колонку и бутылку воды.

– Да я постою…

– А я тут ещё надолго.

– А я – не факт.

– А чего пришёл?

Она разворачивается ко мне, кладёт руки на талию и склоняет голову.

Да уж, глаза просто сказка… особенно на фоне раскрасневшегося лица.

– Подумал, что хочу посмотреть…

– О, ну тогда приглашаем. Садитесь!

Сесть всё равно придётся по её логике. Лучше и не спорить. Занимаю место, а Алиса в телефоне что-то листает.

– У вас есть какие-то предпочтения?

– А что вы можете предложить?

– Только попсу, господин посетитель. Но! У нас есть американская попса, английская попса, и самая востребованная – корейская попса!

– Даже не зна-а-аю. – Без понятия, по какой причине вообще подыгрываю ей, но это просто весело. – Выбери то, что тебе нравится.

– Хорошо.

И никаких больше вопросов. Алиса ставит колонку, бутылку и телефон.

Класс наполняется электронной музыкой, а Алиса становится в центре. Спиной ко мне, но я вижу её лицо в отражении зеркала. Сначала она двигается медленно, но затем начинается: резкие движения, которые должны быть исполнены плавно; быстрый переход из одного положения в другое, без потери баланса; прыжки, приседы, удары ног. Простые движения комбинируются со сложными. Тело, кажется, ни секунды не находится в одном положении, позволяя сохранить немного сил. Она тратит все свои силы, но улыбка не сходит с её лица, как и её взгляд с моего отражения.

Музыка начинает ускорятся, и тело бежит за ней, ни капли не отстаёт. Замедляется – и Алису будто переключили, нажали на одну кнопку, и вот она уже танцует что-то абсолютно другое. А это всё одна песня, в которой я забираю только «бум-бум» и «рататата».

Ни танец, ни песня не предназначены для разминки… Сколько времени мне бы понадобилось, чтобы разыграть партию на скрипке? Чёрт… да без понятия. Я бы сидел только над этой песней несколько недель, а Алиса? Сколько она танцевала, чтобы её движения смотрелись так естественно? Каждый день после школы? А дома?

Когда она заканчивает, то с неё снова льётся пот, а её дыхание наполняет комнату, и я понимаю, что дышу именно им, а не воздухом, который заходит с окна.

– Блин, извини! – говорит она, оборачиваясь. – Я полотенце на спинке оставила! Оно всё потное и мокрое!

Какой ужас… вот бы потное и мокрое полотенце было бы самым ужасным в моей жизни – я бы только порадовался.

Отдаю ей его, а она улыбается зажато.

– Да фигня.

– Точно?

– Точно.

– Ну ладно, – принимает она это быстро и снова вытирается, а музыка продолжается.

Её песни не звучат как то, под что можно спокойно танцевать. Только вот так: через силу и потерю этих самых сил.

– Ты, кажется, много занимаешься.

– А то ж, – щурит она светло-серые глаза и берёт телефон.

Музыку выключает и садится рядом со мной на пол.

– Ща я тебе всё покажу. Думаю, времени у тебя достаточно.

Не думает, знает.

Пока она ищет, я спускаюсь к ней, а она бурчит что-то типа «мог бы и сидеть». Она открывает инстаграм1 и заходит на свой профиль, где я уже вижу записи только одних танцевальных практик.

– Я почти как переехала, начала заниматься. Ну и девочки сказали, надо завести аккаунт, крутиться.

– Стало быть, ты у нас пользователь сети, запрещённой на территории Российской Федерации?

Алиса хохочет.

– Ну а кто нет?

Она листает видео и редкие фотографии. Одежда почти всегда одна и та же, а вот длина волос в какой-то момент другая. Очень короткой была. А потом снова длинная. Обрезала.

– И… ты, получается, тоже приезжая?

– Тоже.

– Во сколько?

– В десять лет.

– Тогда ещё немного, и больше половины жизни ты тут проживёшь и сможешь считаться коренной.

– А я уже себя считаю! Важно ведь как оно внутри?

– Ну, истинные коренные тебе другое скажут. – Хотя в душе не чаю, что там они могут считать.

– Истинные коренные – это типа как настоящие коренные зубы, а не импланты? – смеётся она, а я за ней следом.

– Да, максимально тупо звучит.

– А ещё, смотри, – она показывает другой профиль, там уже целая группа, и я понимаю – её группа, пять девушек, – наш профиль.

– Вы выступаете?

– Иногда. В школе, на улице. Надеюсь, ты понимаешь, что это я тебе так ненавязчиво проталкиваю подписки на наши аккаунты, – чуть ли не шепчет мне на ухо, на что у меня ответ готов.

– Извини, я решил очиститься от токсичного влияния соцсетей, поэтому инсту2 удалил ещё два года назад.

– Да что ж это такое! – Алиса хлопает себя по колену. – Подписчика потеряла!

А я уверен, что ей было абсолютно начхать на этого подписчика.

– Ну это ты загнула, вдруг я бы подписываться не стал?

– А я бы на тебя подписалась, взаимно.

– Да не надо.

– Всё равно бы подписалась.

– Какая-то у тебя неправильная логика.

Она улыбается полной алогичности своих фраз и подталкивает меня в плечо.

– Ну вот, разговаривать ты вполне себе умеешь.

– А я и не говорил, что не умею.

– Мила просто уверена, что у тебя ЗПР.

– Она хоть знает, что это значит?

– К сожалению.

– Пусть не оскорбляет ЗПРвцев. У меня просто подростковый бунт.

– Идёшь против системы?

– Против… ну… ну да, против системы.

Против какой, уточнять не надо. Алиса не уточняет.

– Если захочешь вообще, заходи, – предлагает Алиса. – Если тебе музыка громкая не мешает и то, что тут постоянно кто-то мельтешит и руками дёргает.

– В гости приглашаешь?

– Приглашаю, – кивает она.

– А твои подруги против не будут?

– А что им? Мы к публике привыкшие!

– Тогда подумаю.

– Если ты их смущаешься, – шепчет она, подзывая меня, – вторник, среда, четверг – дни, когда их нет. Хех, рифма.

Цепляет же? Цепляет.

– Понял.

– Я тогда продолжу, ты не против?

– Ну, это же я в гостях, как я могу быть против?

Алиса не знает, но музыку ставит и сама выходит на середину. Шоу продолжается.

Я сижу с ней до конца, пока она не говорит, что хватит, пока не замечает, что за окном тускнеет и требуется свет.

После таких тренировок, не только одежду нужно в стиральную машину, но и себя. Чтобы выйти чистеньким и новеньким.

Когда Алиса собирается в раздевалку, я предлагаю её подождать. Вместе выйти из школы. Всё равно уже столько времени прошло, а Алиса говорит:

– Я со всей своей наглостью соглашаюсь. Иди к выходу.

Алиса быстро переодевается, но идём мы вместе совсем недолго, в разные стороны расходиться. По ней видно, что она готова вот-вот сказать: «А давай пойдём!..», но я её опережаю:

– Могу проводить.

– Можешь, – кивает она, удовлетворённая моим ответом.

Живёт, как и я, через дорогу. В старом доме, но с домофонной дверью. Алиса рассказала, что жила раньше в другом районе, доучилась там младшую школу. Переехали сюда, обзавелись квартирой и осели на продолжительные шесть лет.

– Шесть лет, да? – спрашивает она сама у себя, закинув руки за голову. – Дофига прям, я не думала. Столько времени.

– Это да. Мне даже два – это много.

– А почему вы, кстати, переехали? Захотелось в столицу?

– Нет… отцу… отцу предложение поступило, он решил не терять шанса. Схватил его, и вот мы тут.

– И как оно?

– Пока держимся, неплохо.

– Надеюсь, и дальше будет. – Мы доходим до её подъезда. – Или даже лучше. Спасибо, что проводил.

– Да не за что. – Для себя же время тянул.

– В общем, – Алиса смотрит то на меня, то на мою рубашку, а потом лезет к себе в потрёпанный рюкзак – сбоку виднеется нескладно зашитая дырка. Достаёт ещё одну конфету. – Сладкого тебе вечера.

– Я ещё те не съел.

– Прозапас тогда. – Она первая подступается, касается моей руки и вкладывает в пальцы Крокант. – Увидимся завтра, – и медленно отступает назад к двери, а я сжимаю конфету.

Только киваю ей и резко разворачиваюсь. Чуть ли не бегу. Только через светофор сбавляю темп. Смотрю на руку, на фиолетовую упаковку с надписью и кладу в карман, где ютятся уже несколько.

Глупости же. Просто конфету дала. Просто в гости в класс хореографии пригласила, когда мы будем наедине… Слишком много лишних мыслей, вот не надо придумывать. Не надо интерпретировать чуть более долгий взгляд, как нечто более значимое и бóльшое, но под правой ключицей снова вспыхивает и горит. Теплится, согревает, а я закрываю собственный рот.

Даже если Алиса ничего не чувствует, то что-то чувствовать начинаю я.

7. Я зайду за тобой

Сон был плохой. Вообще никакой. Думал о конфетах в пиджаке, которые так и не достал, не съел, не отложил, не спрятал. Подумал, что забуду, как это обычно происходит, но не забыл. Вообще ничего. Но хуже становится тогда, когда я встаю, и вижу от Алисы стикер в телеге: «С добрым утром!»

И что мне отвечать?

«Привет».

И хватит. Привет. Больше значит приветов быть не должно, а вот Миланы должно быть ещё один какой-нибудь некрасивый диагноз.

Когда выхожу из комнаты, сталкиваюсь с мамой, которая то ли в туалет ходила, то ли воды выпить решила и в принципе встать.

– Привет, Ярик, – улыбается она, даже руку тянет, чтобы волосы растрёпанные тронуть. Но я отхожу в сторону – спешу.

– Привет.

Закрываюсь в ванной и начищаю зубы, только вот мама никуда не уходит. Начинает возиться на кухне. Контакта не избежать. Либо остаться без чая и завтрака. Не хотелось.

Остаётся только пережить, не проронив ни слова. Хотя на виду брать её еду не хочу… Чай возьму.

Но, когда я выхожу, вижу, что мама уже разогрела мою порцию и приглашает к столу. Не желая разогреть вместо еды ещё один конфликт, я присаживаюсь и беру вилку. Блекло благодарю и начинаю быстро пихать в себя вилку за вилкой.

– Ну куда ты так спешишь? – отговаривает она меня.

– Мне в школу пораньше надо, – вру я. – Немного проспал.

– Всё равно… подавишься же.

– Ничего.

Счищаю рис с тарелки и быстро споласкиваю её. Даже не пью ничего. Ухожу в комнату. Победа. Ни единого слова, ни единой зацепки, ни одного кошачьего шипения.

И как это хорошо.

Конфеты из пиджака достаю, оставляю на столе, сам же выбираюсь в коридор и слышу от мамы:

– Хорошего дня.

И вот тут мы включаем замедленное развитие – а ещё лучше замедленную реакцию. То есть ответа не предполагается. Я прошмыгиваю за дверь, даже не обратив внимание, есть ли тут кто. Но никого не было. Только синева, которую разбирали на составляющие чайки. Они пролетали мимо открытого окна и кричали. Наверное, о том, что лето ещё чуть-чуть и уйдёт. И, в общем-то, правы. Скоро улетать. И я бы улетел с ними. Неважно куда, просто туда. Было бы хорошо. Наверное. Быть птицей тоже трудно, но не такой, как чайкой: наглой и иногда отвратительной в своём поведении, позволяющим ей съесть крысу, белку или голубя.

Я раньше оказываюсь на улице, раньше у школы, но внутрь не захожу, верчусь, кручусь. Додумался бы раньше, напросился встретить Алису, а так уже только время терять.

Мыслей спокойных, как обычно, не предвидится, и остаётся самое очевидное. Пойти в школу и встать у закрытой двери класса, если учитель ещё не пришёл. А там прожить день и решить, куда идти: в библиотеку или класс хореографии. В класс хореографии тянет больше. Там живее. Там интереснее.

Там я не один.

– Придёшь сегодня? – подходит ко мне Алиса на перемене, буквально ложится на стол и смотрит в лицо, а её глаза от моих едва ли на расстоянии ладони. И её ничего не смущает. А меня вот очень… только менять я ничего не хочу.

– Я ещё думаю.

– А за конфетку?

– Ты всё ещё хочешь себе подписчика?

– Подписчиком больше, подписчиком меньше. Вчера и так кто-то подписался, так что чудо свершилось! – улыбается коронно она. – Ну давай, пошли-и, – берёт меня за руку и тянет.

– Так не сейчас же…

– Это я тебя настраиваю, заговариваю… – Она закрывает глаза и сосредоточенно морщит лоб, поднимая мою ладонь и сжимая её, будто цыганка, которая сейчас предскажет мне всё будущее. – Да, вот ты идёшь, и там ты делаешь уроки… Можешь даже почитать, да-да, я вижу, ты делаешь физику под «Baby» NCT127 и читаешь Чехова…

– Уже Гоголя.

– …Гоголя под «Black Mamba»… Боже, как угарно, – ржёт она, не отпуская моей руки.

– Я очень рад, что тебя это насмешило.

– В общем, приходи, я тебя закляла!

А конфеты не оставила.

– Алиса! – кричит ей Милана. – Пошли!

Наверное, подумала, что она провела со мной исключительно много времени. Это она ещё про вчера не знает… Или знает, и поэтому так реагирует. Смотрит на меня достаточно спокойно. Не как обычно. Но доля напряжения во взгляде есть.

– Да приду я, – бросаю, только бы пошла.

– О! Я это запомню! Если что, я знаю, где тебя искать вместе с Гоголем.

– Ну, Гоголя, видимо, придётся бросить.

Алиса мне подмигивает и бежит к Милане с Эдиком.

Вот я и решил, как проведу вторую половину дня. А ещё меня цыганка заговорила, оставив за собой ощущение присутствия в моей руке. Любит же она потрогать… Специально она делает или нет?

После уроков Алиса меня встречает. Ни Эдика, ни Миланы рядом нет. Выпроводила, либо сами ушли.

– Вот мы и остались наедине, значит, – ухмыляется она.

– С нами ещё Гоголь, не забывай.

– Как я могла про Николая Васильевича забыть! А ты прям классику любишь?

– Нет, читаю, что знаю более или менее. Но не от большой любви.

– Даже так, – кивает она и достаёт обещанную мне конфету.

Я её тут же разворачиваю и съедаю. Она кажется даже и близко не такой сладкой, какой я её запомнил.

– А какой смысл, если не от большой любви?

– Есть «любови» поменьше. Думаю, они тоже заслуживают быть.

– Не отрицаю… Но у тебя это так прозвучало… будто и другого выхода нет, варианта. Так вот. Поправь, если не так поняла, – заглядывает она в глаза.

Поняла. Но я только жму плечами.

– Я подросток и не до конца разобрался в своих чувствах. Что уж тут поделать.

– Николай Васильевич в гробу обидится!

– Именно там, и нигде больше – прошу заметить.

Алиса смеётся, а затем указывается на вахту.

– Я сейчас ключи возьму. Ты можешь идти к классу. Мне всё равно потом переодеваться.

Сначала подумал, что схожу с ней, но второй пункт действительно все карты мешает. И снова встречаемся у класса хореографии. Алиса ставит себе колонку, бутылку с водой и полотенце. В этот раз волосы собраны, от одежды едко несёт порошком и кондиционером. Сам я устраиваюсь у стены и достаю уроки. Алиса так смотрит, будто её это оскорбило. Но она шутит. Знала, что я буду делать уроки, потому что больше мне их делать негде.

Алиса начала с разминки, а я с физики, и она, возможно, включила именно ту музыку, которую мне пророчила. Единственное, что я понял, что пели её парни на иностранном языке.

Тело Алисы пластичное и гибкое. От природы оно такое или она сама его развила – факт остаётся фактом, она привела тело в ту форму, в которой ему будет комфортно скакать в течение нескольких часов, повторяя движения. Иногда разные, иногда одинаковые.

В этот раз она изучала что-то новое, поэтому смотрела в телефон и повторяла. Повторяла до тех пор, пока движение не становилось автоматическим. Затем следующее, потом склеивала их, и дальше, дальше, пока не рождался танец. На мой взгляд, она делала всё быстро. Даже слишком быстро. Но раз ей это удаётся, раз ей это нравится, значит, так быть и должно?

Она позволяет себе лишь короткие передышки, перебрасывается со мной словами, шутками, смеётся и начинает снова. Будто её тело не устаёт. Будто её ноги никогда не болят, колени не скрипят. Мои бы давно меня отправили на тот свет, а её – держали тело, уверенно двигались. Она их нигде позади не оставляла, они не волочились, они были именно там, где должны быть. Прямо как рука, которая пишет. Только это сложнее: Алиса следит не за одними руками, за туловищем, ногами, головой, за перемещением по классу, и всё это рождает танец, которого могло и не существовать.

Я вижу, как с лица капает пот, как он может задержаться на ресницах, как залезает в глаза, а Алиса морщиться и останавливается, промывая глаза водой.

Столько силы не будет у человека, который не верит в свою жизнь, в своё предназначение, в… не знаю, привязанность, любовь? Что за ней стоит? Что заставляет её двигаться? Скакать так бодро? Повторять одни и те же движения?

– Так что? – спрашиваю я у неё, когда она садиться рядом, но недостаточно близко, потому что «она мокрая и потная».

– Ну, танцы я люблю, наверное, ответ в этом. Раз ты любишь чем-то заниматься, то сила будет браться в твоей любви. – Такой вот простой ответ. – Тебя это не удовлетворяет?

– Да я не знаю. А что насчёт тех людей, которые страдают?

– Ну, это либо не их, либо им с другим поработать надо. Конечно, когда ты овладеваешь чем-то новым, ты немного «страдаешь», потому что ты меняешься. Но разве не круто узнавать новое? Если ставить вопрос так: «Я узнаю новые фичи и буду ещё круче!», то мне кажется страдальца строить из себя нет причины. Да, устаёшь, но от того, что работаешь, а работа требует энергии. Конечно, я устаю, когда тут пляшу. Дома потом кастрюлю целую наворачиваю. И не до уроков вообще. – Алиса махает рукой. – Но я к этому готова – я же сама это выбрала.

– Ну ясно, ты типа взрослый подросток.

– Это плохо? Ты так смеёшься? – спокойно спрашивает она.

– Нет, я имею в виду, что ты рассуждаешь уже слишком трезво, не как я.

– А как ты рассуждаешь?

– Ну… раз страдаешь, то зачем этим заниматься?

– Не, я тоже не вижу смысла чем-то заниматься, если ты именно что страдаешь! То есть… я предлагаю понять, что это страдание вызывает, и типа из него исходить. Пере… о, какое сложное слово, сейчас. Пере-квали-фицировать его. Разобрать по составу. И вот, когда ты видишь, что твоя цель – это наработка навыка, то это должно перестать быть таким вот настоящим страданием. А если ты реально страдаешь, то да, надо думать, чё там, или бросать.

– Ну, я бы сразу бросил, не разбираясь.

– Если тебе так лучше, то так можно поступить, чё б нет? – кивает Алиса. – Я против страданий.

– Вот и я.

И скоро все страдания закончатся. Хотя бы часть из них.

– Сижу с тобой, говорю, – начинает Алиса и болтает бутылкой, – и даже идти уже не хочется.

– Значит, не надо?

– Может быть, – хохочет она. – Но на несколько танцев меня хватит.

Она утирается полотенцем, выбирает музыку и снова занимает центр класса. Начинает сначала. Хватает её точно на куда бóльшее количество, чем несколько танцев. А мне хватает того, что я сделал уроки и провёл время в куда более живом месте, чем библиотека, которая наполнена тихими книгами и бесшумной Алефтиной Робертовной, раскусившей суть моего присутствия.

Тепло, наполняющее комнату, успокаивает и расслабляет. Оно касается тела – настоящего, того, которое отдаётся своей любви, своей страсти. Я о таких вещах давным-давно забыл. А давным-давно их выкинул из головы, как скрипку. Нет, такого у меня больше нет, а у Алисы есть. Она большая молодец. Они живёт свою лучшую жизнь и это похвально. Условия ей это позволяют, и она ими пользуется.

Когда она заканчивает со своей тренировкой, то разрешает себе лечь на пол. Несмотря на то, кто по нему мог ходить и в какой обуви.

– Пойдёшь ко мне? – смотрит она на меня и видит вверх ногами.

– Зачем? – А я вижу её сверху вниз.

– Хочу, чтобы ты подошёл.

Это я и делаю. Встаю над ней. Она открывает рот и давит улыбку.

– А теперь можешь лечь.

– Тут, наверное, грязно.

– Ну а мы что, короли?

– По мнению Миланы, я наверняка король в десятом поколении.

Алиса громко рассмеялась и ударила рукой по полу.

– Максимум в пятом! Я тебе своё полотенце постелю, ложись.

– Даже если оно мокрое и потное?

– Лучше же, чем грязь?

Я выдыхаю с улыбкой и ложусь рядом с Алисой. Она снова трогает меня за руку. Мизинцем за мизинец.

– Ты специально это делаешь?

– Что делаю?

– Вот так трогаешь меня за руки?

Алиса разворачивается ко мне. Лицо до сих пор всё красное, а глаза чуть ли не белее страницы тетради.

– Не знаю. Может быть. – И не похоже, чтобы врала.

– Ну в плане, – давлю я, – с незнакомыми пацанами за руки не держаться.

– Ты и не такой уж и незнакомый.

– Алис…

– Да я поняла, – она не злится, она просто думает и хочет это показать, – ну специально, да. Специально.

– И зачем?

– Затем, – улыбается дурашливо, а я нарочно сдавливаю её мизинец. – Ай! Блин! Если драться, то на больших пальцах! Ну ладно, ладно! – Я отпускаю её, но она всё равно хватается.

– Ну?..

– Ну, может, я бы хотела завести с тобой определённые отношения?

– Определённые – это какие?

– Романтические.

Алиса смотрит в потолок, говорит спокойно и честно. Достаточно открыто.

– Зачем? Ты же меня не знаешь, и… у меня ЗПР.

– Всякие мысли в голову приходят. Вот у меня есть некие чувства, хочу дать им немного свободы. Узнать тебя. Я же не предлагаю под алтарь, я просто… просто хочу проводить с тобой время, просто хочу узнать тебя, и мне этого пока достаточно. Даже поцелуев не надо.

Я кошусь на руку.

– Но за руки мы уже держимся?

– Это неисправимый элемент. – Алиса переворачивается набок и подтягивает наши руки. – С соприкосновения всё начинается. Мне достаточно такого.

Как-то я и сам такой откровенности не ожидал. Получил, а что теперь с ней делать – не знаю. Куда девать? Что отвечать? И надо ли? Должен ли? Наверное, раз спросил, то обязан. Сам же ответ выпытал, теперь Алиса будет – и это справедливо.

– Ты чего такой испуганный? Я на тебя будто пистолет направила…

Отлично, просто отлично.

– А что я, по-твоему, должен сейчас испытывать?

– Не знаю. Ты можешь что угодно испытывать.

Тоже верно. Хоть испуг, хоть радость.

А сам же хотел ни к кому не привязываться, чтобы никого не было, и вот что это? Почему вышло наоборот? Всё это неправильно. И я – я же сам купился на это. На это проявление привязанности, важности. Твою мать… Ну почему так сложно? Почему нельзя просто – отрубил и выкинул, прижёг и больше ничего, никого, никогда? Но нет… этот ожёг заживает, заменяется нормальной кожей, которую другая кожа может коснуться, и тогда всё начинается сначала.