Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия

Часть 1. Наследник судьбы: узел печатей или цена дружбы.

«Мы становимся заложниками не тех, кого ненавидим, а тех, кого слишком сильно любим»

Глава 1. Казибикот – город где рождаются враги или трое у края.

«Он знал, как рождаются настоящие враги – не на дуэли, не в бою, а в молчаливых взглядах, в тех секундах, когда над тобой смеются» – мысли Скелы Воксуга

Казибикот – мегаполис аттракционов – жил собственной жизнью.

Стоял ясный, почти безветренный день поздней весны, и огромные голограммы сияли, словно миражи, над каждым аттракционом. Они прорастали вниз из воздуха с высотных платформ, между которыми были натянуты канаты.

Вниз, к поверхности, уходили гравитационные лифты. Все здесь дышало адреналином и искушением. Воздух дрожал от шума гравимагнитов, парящих в небе платформ, управляемые силами, неподвластными земному тяготению.

Уличная кухня. Да она тут была. И ее было много. Запахи свежезаваренных зерен темно-коричневого цвета смешивались с сильными запахами жареных морепродуктов. Торговцы протягивали готовые быстроприготовленные блюда проходящим, даже если те не смотрели на последних.

Среди пернатых, рогатых и хитиновых существ, стремглав мчался мальчик. Солнце припекало спину. По головам гулял прохладный ветерок, топорща отдельные волоски и перья у гостей города. Черные как ночь, взъерошенные волосы, и такие же черные глаза метались в поисках.

Его звали Шор – Шор анн Кейн-Канн. Анн, потому что его потенциальный социальный ранг еще не был подтвержден, а Кейн-Канн – фамилии родов матери и отца. Только в двадцать один год он сможет сам выбрать свою родовую фамилию и решить, к какому роду будет принадлежать.

А сейчас ему всего десять, и он бежал с такой целеустремленностью, как будто от этого зависела сама жизнь. Он нырял в проулки, подпрыгивал, вглядывался в головы и глаза разных существ – но все не мог отыскать своего старшего друга.

«Где же он, куда он делся»… «рыжая голова»… Эван, двенадцатилетний лопоухий знаток всех безумств этого города. Шор с надеждой вглядывался в каждого рыжего, что попадался на пути. Ему даже стало казаться, что все мальчишки немножко рыжие. И даже это девочка не совсем девочка где-то рыжая.

Мимо него, пружиня лапками, прошла Араши – девочка, наполовину человек, наполовину паучок. Она была одета в короткий бархатный жакет, почти сливавшийся с оттенком ее русых волос.

Шор метнул на нее мимолетный взгляд: «Нет, не рыжая». Напряжение поиска ушло, как будто уже нашел искомое.

Ее хитиновые лапки были аккуратно сложены, как у актрисы, готовящейся к выходу на сцену. Шесть глаз сияли ярче любого прожектора и изучали Шора так, будто знали: вот этот парень интересный и неслучайный. И в этой уверенности было, что-то странно успокаивающе. Будто он обязательно найдет Эвана, ведь он здесь, прямо перед ним, и нужно только посмотреть внимательно вперед.

Шор уже хотел идти дальше, как почувствовал, что эта самая девочка снова оказалась у него на пути.

– Высокий улыбчивый мальчик с лисьими глазами ждет тебя возле «Канатоходца», – произнесла она тонким голоском, указывая торчащей трубочкой из сферы с уличным деликатесом.

Шор замер. Его мозг запоминал все подробности: изгиб ее пальцев, необычную чистоту кожи, как будто паучья природа только усилила человеческую красоту. Ее голос не был скрипучим, как он ожидал от полупаучихи, а мягким и певучим. И она пахла каким-то диким цветком. Шор не мог вспомнить, что это за цветок, но точно был уверен, что он маленький, нежный и цвета бело-фиолетового.

С кончика трубочки капнула не сладкая ярко фиолетовая капля сока Молле, а ядовито зеленый смузи из деликатесного для арахнов беджека – молотого мелкого насекомого размером не больше финика.

– Спасибо, – сказал он растерянно, продолжая рассматривать ее открытое и прекрасное лицо: ровный нос, искрящиеся глаза болотного цвета. И только потом Шор заметил остальные детали: крошечное паучье брюшко под жакетом, крепкие хитиновые лапки, согнутые в суставах на уровне его плеч.

Пробираясь сквозь толпу, он чувствовал на себе ее наблюдающий взгляд, как у провидца, разглядывающего не только человека, но и его будущее. А когда оглянулся, чтобы удостовериться в своих ощущениях, он встретился с ее спокойной улыбкой.

Ее внимание еще давило в макушку, когда знакомое касание вывело его из раздумий.

– Шор! – рука Эвана опустилась на плечо.

Парень подпрыгнул от неожиданности: его друг, которого он искал, оказался рядом. Все те же рыжие вихры, и рука, указывающая на ближайшую глотрансляцию: двое – мальчик и девочка шли по канату, натянутому между двумя платформами, парящими над редкими кучевыми облаками.

– Суть в том, чтобы пройти километр по канату на высоте более трех километров. Никакой страховки, никаких парашютов. Только ты и высота. Если сорвешься – летишь вниз навстречу земле, и только ветер в лицо. – Эван повернулся к Шору. – Хоть внизу и включаются гравитационные ловушки для экстренного торможения, скорость падения такова, что ощущение смертельного риска остается полным, – рыжий улыбался, как и всегда, искренне, глазами-полумесяцами:

– Классно, да?

– Ага, как те двое, – Шор кивнул, с азартом наблюдая за девочкой и мальчиком, что, потеряв равновесие, уже падали.

На платформе «Канатоходца» высоко над городом ветер гулял между конструкциями, запахнувшись в ледяные потоки с горных вершин, видневшихся на горизонте. Он проникал под воротники и в мысли.

Девочка смеялась. Лететь вниз – это было не падение. Это был полет. Она чувствовала, как воздух свистел в ушах, как сердце билось в ритме радости. Ее тело переворачивалось в воздухе. Она нарочно не стабилизировалась. Хотелось – дико хотелось – чтобы кто-то увидел, что она не боится. Она родилась не для того, чтобы слушаться. В ее жизни было слишком много голосов, командующих, что можно, а что нет. А здесь в небе, все зависело только от нее. Никто не мог отнять у нее эти минуты свободы.

На проекции огромные фигуры: девочка, лет двенадцати с короткой рыжей стрижкой – Бад, кажется – крутилась в падении и смеялась как сумасшедшая. Ее тело вертелось, то вверх ногами, то плашмя, но она не теряла контроля. Она казалась беспечным ветром, может даже, дикорастущим.

А вот мальчик вел себя как типичный «серьезный парень» – визжал в падении, как перепуганный кот. Постарше девочки, угловатый, с острыми чертами лица – вопил от ужаса, скукожившись, как комок тряпья. И имя у него было подходящее – Тазар, что означало враг с О-нрнанского. Его крик казался не столько страхом, сколько признанием: «Я не готов». Но было уже поздно.

Смех вырвался из Шора и Эвана – легкий, беззлобный и искренний. У самой земли Бад услышала этот приятный смех. Ее взгляд притянулся к двум парням – высокому, с лисьими глазами, и черноволосому, пониже и плотнее первого. Что-то в этом смехе ей показалось родным и теплым. Она решила запомнить их, а если получится – познакомиться.

Но не все смеялись. Недалеко стояли двое: мужчина – высоколобый с тяжелыми надбровными дугами. Его глаза сверкали льдом и хитростью. Это был ненавистный ей Скела Воксуг. И Армик, юноша, похожий на подсдувшийся шар. Он смотрел на Шора с ненавистью. Не потому, что Шор что-то сделал – просто за сам факт: он смеется, жив и без страха.

Армик не мог забыть, как год назад Бад, тогда еще чужая, вытащила его из горящего флиппера, не раздумывая. С тех пор она была его стаей. А он – ее. А эти двое позволили себе смеяться над его стаей, то есть над ним самим.

Скела Воксуг наблюдал за происходящим без эмоций. Почти. Его глаза – тяжелые, внимательные – сканировали каждый взгляд, каждый жест. Скела видел унижение Тазара, страх, который нужно будет тому выплеснуть, и желательно как можно быстрее. Скела знал это чувство. Он знал, как рождаются настоящие враги – не на дуэли, не в бою, а в молчаливых взглядах, в тех секундах, когда над тобой смеются. А лучше бы не замечали.

Скела чувствовал напряжение Армика, как будто тот был заряженным оружием, лежащим на столе без предохранителя.

Коренастый и хмурый Армик, едва сдерживал свое раздражение, буравя взглядом Шора. Армик явно жаждал схватки, желал унизить, доказать свою силу. Ему, как и Тазару, было около четырнадцати – возраст, когда любое внимание к «своим» воспринимается как вызов.

Когда Армик сжал кулаки и шагнул вперед, Скела положил ладонь ему на плечо и надавил.

– Не здесь и не сейчас.

Услышав эти слова Шор повернулся.

А в это время на платформу приземлилась Бад на ноги и по инерции перекатилась и подпрыгнула. А ее напарник шлепнулся как мешок с песком.

Армик присел, сжавшись от боли, что должен был ощутить Тазар. Глаза Армика горели злобой.

– Чего лыбишься?

Шор хотел ответить по-настоящему. Хотел сказать, что смеялся не над ними, что его переполняло восхищение и радость от их полета. Но сказал только:

– Нет, нет, ничего… извини.

– Бад, ты безумная шнорди, – выкрикнул, поднимающийся Тазар и в этом ругательстве «собачья дочь» была злость и ярость.

– А ты, – рассмеялась Бад, – пилот не должен бояться высоты и полета.

– Да пошла ты, – прорычал Тазар, как раненый в самое нежное место.

Шлеп!

Скела Воксуг мгновенно дал ему подзатыльник, будто вырывая непослушную мысль из головы ученика.

Бад засмеялась. И в этом смехе было все: победа, независимость, свобода.

Шор замер. Он не знал, кем была Бад, но понял одно: таких, как она, не забывают. Она была огонь.

И он шагнул к канатоходцу. Его сердце застучало чаще, и он ускорился.

Скела следил за Шором. Мальчишка. Смешной. Слишком уверенный в себе – и потому опасный. Эти, с легкой улыбкой и внутренним светом, обычно делают самую большую глупость. А иногда… побеждают.

– Пойдем? – спросил Эван, и голос у него дрожал, но глаза горели.

– Давай, – Шор кивнул, и они побежали.

Пока лифт уносил их вверх, подальше от шума и в сторону нового приключения, Армик, что-то зло зашептал Тазару. А Тазар, с вечным прищуром, словно он что-то задумал, следил за поднимающимся лифтом. В их глазах не было дружбы. Только общее чувство: зависть, затаенная злоба… предчувствие, что этим двоим придется заплатить.

А в стороне, в тени, полупаучиха Араши Наис уже видела, как линии судеб пересеклись. И где-то глубоко внутри она усмехнулась. Совсем чуть-чуть.

***

Когда двери разошлись, Шора встретил пронизывающий ветер и вид, от которого захватило дух.

Шор стоял на самом краю верхней платформы, вытянув шею, словно надеялся разглядеть саму суть Казибикота – фантастического мегаполиса. Море аттракционов кипело под ярким весенним полуденным небом; город простирался вширь на километры: сияющие аттракционы на воде слева, воздушные справа, и бесконечные ряды павильонов, сверкающих внизу, как разноцветные леденцы, разложенные с тщательностью коллекционера.

Орны, подростки из местной крылатой расы разумных летающих гуманоидов, были частью местного колорита. Они часто дразнили новичков на экстремальных аттракционах, считая это своей привилегией. Их нападения редко расследовались серьезно, если не было тяжких последствий. Это даже читалось дополнительным уровнем сложности «канатоходца».

И хотя они с Эваном хотели исследовать все и сразу, успели только пройтись по одной части города, рассматривая аттракционы.

На голографических экранах над каждым павильоном бесконечными звездами мерцали анимированные рекламные проекции: шумные подземные реки, гломиры, и даже строго ограниченные сектора – для взрослых, и для пожилых. И как они с Эваном решили, точно не для них.

Шор ощущал легкую дрожь в коленях от высоты, и казалось, что из живота протянулась жила туда вниз, и она тянет его шагнуть навстречу земле. И будто сам город зовет:

«Скорее, иди, я жду тебя».

Сердце Шора билось ровной дрожью, пока он ждал Эвана. Резкий порыв ледяного ветра, обжег лицо. Эван указывал шестом в сторону скал, где над пропастью кружили сотни летающих орнов. Из роя худощавых силуэтов отделились несколько более смелых – или безрассудных.

– На счет три! – весело крикнул Эван, уже стиснув шест, стоя перед своим канатом.

– Раз, – отозвался Шор, и в его голосе прозвучала та тянущая сила города, что звала вниз.

– Два, – выкрикнул Эван, чуть громче.

– Три! – и они вместе шагнули вперед.

Они ступили на канат – натянутый нерв над бездной – и ощутили, как он ускользает из-под подошв, как мелкая рыба скользит по ладони. Легкость, вместе с испугом: первое чувство. Шор шагал, почти не касаясь поверхности, и до середины все казалось шелестом ветра.

Эван шел уверенно, будто родился на этом канате, скользя ногами вперед, не отрывая подошв. С каждым шагом канат качался, но не так сильно, как у Шора. Эван двигался чуть позади. В его голове шагал кто-то другой – тот, кем он боялся стать – бесстрашным и слепым; храбрым и глупым. Он слышал, как Шор шутит, как увлекается, как бросается на канат, как будто падение – это тоже форма полета.

Но Эван… Эван врал себе, что не боится.

На самом деле он считал каждый шаг. Для него канат стал символом – натянутый канат между ними, идущим к цели: его друг всегда рвущийся первым на ненадежный канат, и он всегда идущий за ним, чтобы всегда поддержать, всегда быть рядом, даже за гранью. Эван всегда был тем, кто смотрел по сторонам. Тем, кто замечал, как на ступеньке зацепилась чья-то шнуровка. Тем, кто просил: «Давай помедленнее, Шор». Как говорил его отец – ответственность, вот что толкало Эвана следом за Шором. Но ее же не хватало, чтобы остановить друга. Или он и сам хотел этого безумства?

В стороне, в синеве кружили семеро орнов – их перья переливались. Орны – высокомерные подростки с нарочито взъерошенными перьями. Они окружили, клекоча, на своем щелкающем языке, явно что-то издевательское.

Шор ощущал, как нарастает тревога, но вместо страха в нем вспыхнуло раздражение. Он не собирался становиться мишенью.

Один из орнов спикировал, быстро и без предупреждения. Шор на инстинктах метнул в сторону падающего на него орна шест – попал. Из крыльев орна вырвался веер перьев, и тот, потеряв устойчивость, кувыркаясь, полетел вниз.

Канат дернулся, и Шор, не удержавшись, вскрикнул.

– А-а-а-а! Мир превратился в карусель из неба, каната и удаляющихся криков Эвана. На миг Шор забыл, где верх, а где низ, и понял, что это не похоже на веселый трюк.

Эван знал: рано или поздно что-то случится – и вот оно случилось. Шор сорвался. Орны улюлюкали сверху. А он – Эван – не мог его спасти. Потому что был на другом канате. Потому что промедлил. Потому что всегда чуть-чуть сзади.

Несколько орнов стремительно полетели за падающим и клекочущим какие-то ругательства своим товарищем. А четверо более мелких, стали по очереди садиться на канат Эвана, сбивая его ритм и стараясь раскачать канат. Эван отчаянно пытался удержать равновесие – между азартом сохранить равновесие и страхом сорваться вниз.

Они были далеко, и шест был бессилен – они держались на расстоянии.

Эван не думал, прыгать за Шором или нет. Орны не дали ему на это время. Хотя внутри на мгновение и промелькнул образ: он доходит до дальней платформы, и Шор встречает его внизу радостными криками и поздравлениями.

– А-а-а-а! – вырвался выдох у Эвана, почувствовав, как основа уходит из-под ног. И это был скорее крик облегчения, что не нужно делать выбор.

***

Мягкие гравитационные ловушки захватили падающих ребят и направили точно на наземную площадку прибытия упавших канатоходцев. Несколько минут свободного падения и безопасное приземление вызвало такой восторг у Шора, что он не думая побежал снова на лифт. Эвану оставалось только последовать за другом.

Лифт раскрылся мягко. Светящаяся дорожка бегущих огней указывала путь, словно линия настоящей жизни, среди мерно шагавших по своим обычным путям других существ. Шор и Эван выскочили, переходя из состояния полета вверх в лифте на стремительный бег к канатам.

Шор рванулся вперед, увлеченный, как всегда, – весь в энергии, как искра, которая еще не осознала, что способна поджечь все вокруг. Эван знал его давно. Он знал это выражение лица – азартное, вызывающее.

– Видел, как я того пернатого? – воскликнул Шор, как будто произошедшее ранее было не падением, а веселым трюком.

– Да, – сморщился Эван, подбегая к стойке с шестами. – Теперь смотри под ноги, иначе собьешь кого-нибудь, – сказал Эван выбирая новый шест.

Шор фыркнул, из стойки для канатоходцев, выхватил шест и бросился вперед, проскочил мимо рыжей девочки – той самой, что падала раньше, чуть задел ее случайно, не успев увернуться.

Она не крикнула, не ахнула. Просто внимательно посмотрела на него – глаза неотрывные, полные какого-то тихого и твердого внимания, будто она в нем, что-то разглядела.

– Извини, – бросил он через плечо и исчез среди тех, кто поднимался на новую высоту.

Тазар, долговязый сорвался с места, словно натянутые пружины. Армик, как обычно, рванул за Тазаром. Его гнев – вспышка. Его движения – резкие. Он не разбирался, кто виноват, но, если Тазар дерется, значит, надо прикрывать. Это было их правило.

Сердце Бад кольнуло: ее парни уже рванули вперед.

Сзади бежал Эван, а рыжая девочка остановилась, вглядываясь в бегущих. Ее взгляд задержался на Эване. В этом взгляде было тихое наблюдение, спокойное, почти исследовательское.

Шор продолжал бежать, не замечая преследователей. Он забежал на платформу уровнем выше, в открывающуюся дверь, где начинались канатные маршруты.

В следующее мгновение неожиданный удар опрокинул его вперед. Он покатился по полу, задев грузного мужчину и женщину, что стояли, уже готовясь шагнуть на канаты. Все на платформе замерли, следя, как Шор остановился у самого края. Встал, обернулся, отдышался и побежал обратно к двери.

Тазар ощущал свое раздражение как внутреннюю суть. Его ярость обжигала. Он не хотел позволить какому-то выскочке задевать его Бад. Да, он мог притворяться, что не волнуется, но вся его злость на тех, кто смеялся над ним заполнила его полностью. Он видел, как этот лезущий вперед, мальчишка даже не остановился, для извинений. А когда он толкнул дверь и Шор покатился по полу, это было больше, чем акт мести – это была попытка восстановить порядок, в котором он – Тазар, что-то значил.

Армик – маленький, шарообразный и неугомонный, никогда не хотел драться по-настоящему. Он делал это, чтобы быть рядом. Быть частью. Тазар для него был, как старший брат. И Бад – не просто подруга, она та, кто заметила его первым, когда остальные видели только его объем и вспыльчивость.

Вернувшись на площадку за дверью, Шор застал Эвана, дерущегося с двумя парнями. Он собрался было кинуться Эвану на подмогу, но в этот момент его снова толкнули в спину.

Дверь.

– Похоже, там драка, – послышался противный тонкий мужской голос из-за двери.

– Этих мажоров и подонков нужно прогнать из Казибикоты пожизненно, – визжала женщина.

– Давайте посмотрим, на этих «Ваша Милость», – из-за двери послышался противный мужской голос, с издевательскими нотками в последних двух словах.

– Я с радостью посмотрю, как варносты повяжут этих мажорчиков. – послышался другой мужской голос из-за двери.

Бад поднималась по лестнице неторопливо. Девочка слышала удары, ругань, понимала, что Тазар и Армик опять не удержались. И все же… в этот раз что-то было иначе. Это не была очередная драка. Сейчас был импульс в животе, спокойно и размеренно тянущий ее вперед. И вот – она вышла и увидела их. Звуки показались ей глухими, как будто она слышала все через толщу воды.

На площадке дрались трое: Тазар, Армик и этот высокий улыбчивый парень; последний черноглазый держал дверь, в которую уже долбились ненужные никому свидетели.

«Нельзя, чтобы их драку увидели», – промелькнула мысль и Шор оперся, не позволяя двери открыться – ведь еще секунда и все они окажутся в беде. С той стороны колотили, требуя пустить их. И в этот момент он заметил рыжую девчонку, которая поднялась на площадку.

В момент, когда взгляды Шора и Бад встретились, ее охватило чувство странного узнавания. Как будто она уже знала этого черноволосого парня. Не по имени, а по выражению глаз. Там, в этих глазах, было то, чего не хватало многим: смелость без корысти.

«Молодец, что не пускает зрителей», – подумала Бад.

Армик был удивлен: парень, который защитил придурка, что толкнул их Бад, не бил в ответ. Он не падал. Он не злился. Он стоял. Принял удар – и сдержался. Это сбило Армика с толку. Парень, с которым он дрался, дышал, как раненый зверь – но глаза были тихими. Упрямыми. И почему-то честными.

Осознав драку, Бад будто проснулась ото сна.

– Прекратите, придурки! – голос был неожиданно твердым.

Тазар отшатнулся. Орны разлетелись бы от такой команды, если бы не улетели раньше. Армик – упал.

Бад открыла другую дверь.

– Надо валить, пока не пришли варносты, – она мотнула головой в сторону двери – Сматываемся.

И только теперь Шор заметил, что у всех троих на нагрудных официальных областях невозможно было ничего увидеть ни через мыслеком, ни глазами в реальности. Мыслеком – система дополненной реальности, формирующаяся в мыслепространстве, при помощи гаджета (для детей) или наночастиц покрывающих мозг взрослого. Позволяет изучить мыслеобразный язык, для мгновенного мысленного общения (в пределах всей галактики) и не только.

Эван оглянулся на Шора, не злясь, не требуя, а как бы спрашивая: «Ты рядом?»

«Черноглазый не из тех, кто предает. А этот с лисьими глазами … он тот, кто остается, даже когда глупо», – пронеслись мысли у Бад.

– Беги на канат. Я здесь сам справлюсь, – прохрипел Шор Эвану.

– Ни за что, – Эван согнулся, опершись руками на колени, успокаивая дыхание. – Никогда Кингсли своих не оставляют одних.

Эван не боялся боли – он боялся, что Шора схватят. Боялся, что он снова опоздает, но на этот раз он был доволен собой. Он справился – он успел – он защитил Шора.

– Мы еще встретимся, – зло прошипел долговязый Тазар, пробегая мимо Шора.

Шор наблюдал в открытую дверь, как круглый Армик рыбкой прыгнул вниз с платформы, как Тазар замер у края, и как рыжеволосая Бад подтолкнула застывшего долговязого.

Перед тем как прыгнуть, она обернулась и посмотрела на них.

Бад смотрела на эту парочку. Она вспомнила – это они смеялись, когда она приземлилась с Тазаром. Ей еще понравился их смех – такой чистый и искренний. Что-то в ней дернулось. Не восхищение. И не жалость, что их схватят варносты – нет, в животе у нее что-то дернулось – как будто проснулось.

От лестницы донесся звук шагов. В спину Шору с силой ударила дверь.

Бад прыгнула, и ее рыжий силуэт растворился в пестрой толпе внизу.

На опустевшей площадке внезапно стало тихо и темно – туча, закрыла солнце. В этот момент тишины с лестницы послышались шаги. На площадку поднялись трое мощных андроидов – варностов. Высокие. Тяжелые. Крылья за спиной. Светящиеся глаза. На площадке стало неуютно.

Один шагнул к Эвану. Второй к Шору, третий встал посредине платформы, сканируя все вокруг – ища возможные следы преступления.

Шор шагнул вперед. Дверь распахнулась, и в нее вывалились двое: толстяк лет сорока пяти и полная баба лет тридцати.

– Вот он, – завизжал толстяк, указывая на Шора, – Я видел, это он начал драку.

– Да, да, он все начал! – поддакнула полная баба, – Мы все видели.

– Господа, проследуйте за мной, – ледяным голосом приказал тот варност, что стоял по центру.

Шор с Эваном переглянулись и, опустив плечи, двинули за варностом.

– Вы тоже, – холодно добавил варност противным мужику и бабе, лица которых вытянулись.

– Но, это ведь они дрались, не мы, – завизжала толстуха та.

Ребята улыбнулись, – хоть такая, но справедливость у варностов есть.

***

Не прошло и часа.

Зал приговоров в Казибикоте был темный, гулкий, пахнущий отработанным машинным маслом. Здесь не было окон, и ни один намек на уличный ветер или солнечный луч не проникал внутрь. Он давил с первого взгляда, с первого вдоха. На стенах – прямоугольные панели, от пола до середины стены, того же цвета отработанного масла – каждая как будто могила для тех, кого сюда приводят. Резкий свет, как медицинский скальпель, – делал лица выцветшими, а тени длинными и подозрительными.

Эван молчал. В груди у него было так сжато, что даже мыслекомом пользоваться приходилось осторожно, чтобы не сорваться на крик: «Не справедливо! Не мы начали драку! Эти жирдяи все наврали».

Эван сидел с прямой спиной. Он научился этому у отца: когда не можешь ничего изменить, нужно хотя бы выглядеть достойно.

Рядом Шор почти прятался на стуле, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Он дрожал не физически, а внутренне – будто стержень внутри него вибрировал от стыда перед тетей Лагуной и дядей Каибиганом. «Они взяли его с собой, а он их подвел».

– Я уговаривал маму целый месяц, чтобы она отпустила меня. А теперь… – шептал себе Шор.

– Тише, – Эван вынырнул из мыслекома и повернул голову на тяжелую дверь с почти незаметным щитом с диафрагмой глаза из которого спускался меч – герба варностов, справа от трибуны. – Выходят.

Из двери вышли трое.

Первым вышел огромный варност, с крыльями, как все остальные варносты, с темной стальной кожей.

За ним шел Каибиган – в молодости он смеялся, так что смеялся весь дом. Теперь же взгляд его был ровным, как каменное русло, по которому давно не текла вода. Даже в гражданской одежде он выглядел как военный: все в нем – от выправки до резких движений – кричало о дисциплине.

Последней вышла Лагуна – мать Эвана – губернатор и дипломат – женщина с острыми плечами и упрямым подбородком. Но сейчас, рядом с мужем и с массивным варностом, она казалась хрупкой, почти девочкой. Только во взгляде, в легком дрожании губ читался вулкан, готовый в любой момент взорваться. Но все же она шла твердо, как будто ноги у нее были из стали.

Варност без остановки подошел к трибуне. Его голос разнесся по залу, будто произносил приговор не людям, а судьбе. Ни одного лишнего вздоха, ни одного лишнего звука. Каждое слово точное и самодостаточное.

– Ваши Милости: Каибиган бер Кингсли – Амик, губернатор Лагуна бер Амик-Кингсли, Шор анн Кейн-Кан, гражданин Кейна Эван анн Кингсли-Амик.

Варност обвел их взглядом, как будто зафиксировал всех четверых.

– За нарушение общественного порядка на территории независимого Казибикота, вы лишаетесь права входа в любой из городов мегаполиса сроком на один год. Решение вступает в силу немедленно. Обжалованию не подлежит, – голос варноста звучал как скрежет механизмов, лишенный интонации. Его глаза-сенсоры даже не фокусировались на лицах – он просто считывал данные.

Слова обрушились на Шора, как нож, что срезает шкурку с фрукта. Он сглотнул.

Рядом Эван чуть опустил голову. Его скулы напряглись.

Лагуна шагнула вперед – хотела, казалось, возразить, сказать, что это наглость, что это варварство, но сдержалась. Она знала, что публичный спор с Верховным Судом варностов бесполезен и может лишь усугубить положение. Вся ее ярость ушла в кулаки.

«Да как они могли наказывать моего Эвана и Шора, ведь только что они с варностом просмотрели запись. На записи ясно и, без сомнений, видно: их дети защищались; эти двое хамов начали драку и как они потом сбежали», – думала она. Только пальцы губернатора сжались на руке мужа.

Каибиган молчал. «Варност вынес приговор формально. Факт драки есть, участники имеются, приговор ясен». – Глаза адмирала оставались спокойными.

Но когда он заметил, ярость в глазах супруги, уголки его губ чуть дрогнули. Это была, радость от чистого чувства любви: «Моя огненная Лагуна». Он любил ее за это – за огонь, за взрывной характер, за то, что она всегда была живой и бурлящей – именно такой, как при их знакомстве.

Варност оглядел всех по очереди, будто запоминая, затем нейтрально спросил:

– Все ли вам ясно? Ваша Милость губернатор Лагуна Амик-Кингсли?

Лагуна ответила:

– Более чем, – голос ее был сильным и грозным.

– Я вас более не задерживаю, – варност кивнул охране на дверях.

Двери распахнулись. Крылатые варносты у дверей раздвинулись, как автоматические шторы.

Чета Кингсли – Амик прошла сквозь них не оглядываясь. Шор и Эван – следом, словно тени, стараясь, чтобы их никто не остановил и не обратил на них внимание.

«Но ведь тех троих никто так и не поймал. Почему приговор вынесен только нам? Неужели они настолько слепы?» – думал Шор, следуя за семейством Кингсли, не понимая судебную систему Казибикота.

***

Из холодного зала суда их проводили в еще более холодное, хотя и роскошное, заточение.

Док для очень важных персон. Роскошный флиппер – длинный, с мягкими изгибами корпуса – стоял на своей площадке, освещенный направленным светом прожекторов, как сцена в театре, на которой пусто.

Внутри было стерильно и тихо. Все в нем блестело, все пело о статусе, но Шору казалось, что они заключенные, которых перевозят в отдельной капсуле, чтобы не позориться перед остальными.

Пилот даже не поздоровался. Знал, кто заходит. Знал, что говорить не нужно.

Эван первым зашел в трюм. Шор – следом.

Он чувствовал себя ненужным, как пятно на мундире.

Отец Эвана и его мать остались у трапа, что-то спокойно обсуждали через мыслеком.

Дети сели. Шор – сгорбившись. Эван – прямо, но руки дрожали. Он чувствовал, как в нем копилась злость. На все.

– Те двое толстых хотели пожизненное. Для нас. Для родителей. Всех. Я слышал. Папа включил мыслеком. Хотел, чтоб я видел.

– Ого, – ответил Шор и затих, еще более сжавшись. – Чего это так сурово?

По трапу поднялся адмирал с женой. Каибиган остановился. Посмотрел. Как будто хотел что-то сказать. Но нет – ушел.

Лагуна шагнула к ним, задержалась на миг.

– В дальнейшем… – сказала она, не глядя, почти шепча, – … Будьте осмотрительнее. Зависть очень страшна, особенно когда неграждане чувствуют минимальную власть.

Шор опустил голову:

– Простите, тетя Лагуна. Я все понял. Правда.

Она коротко кивнула. Затем повернулась и ушла в кабину пилота следом за мужем.

Они остались вдвоем. Внутри трюма было тихо, стерильно. Совсем не так, как снаружи. Шор прижался лбом к холодному глоэкрану-иллюминатору, по которому поползли первые жирные капли дождя.

За бортом флиппера медленно проплывали башни Казибикота словно прощались. Город погружался в вечерние сумерки, и его огни, зажигаясь один за другим, казались такими же недоступными, как далекие звезды. Он гас навсегда – на год, на жизнь, на что-то большее, чем просто запрет.

Шор старался запечатлеть в памяти последние огни города аттракционов, который он едва успел узнать. Он вспомнил, как представлял этот день: смех, победы, восторг. Вместо этого – тихий трюм и холод стекла. Город аттракционов манил огнями.

Глава 2. Первый галфер или неправильный выбор.

«Он знал – они должны были быть здесь вместе. Но он выбрал идти один…»

Сейчас комната Эвана была больше похожа на оружейную мастерскую, чем на спальню. В воздухе висел терпкий запах полироли для дерева, масла для метала и старой кожи. Возле стены стоял узкий диван, и на нем, скрестив ноги, сидел хозяин комнаты – с сосредоточенным лицом, в полумраке. Его пальцы, ловко и бесшумно, разбирали стрелы – снимали наконечники, проверяли баланс древка. Все было почти ритуалом, как подготовка к дуэли. Разобранные детали Эван складывал в контейнеры для каждой части свои.

Шор шагал по комнате, постукивая древком стрелы по бедру, как маэстро, дирижирующий тишиной перед началом симфонии. В центре комнаты над столом парила глокарта – трехмерная, тускло подсвеченная синими и янтарными линиями. Это было место их будущей охоты – ток галферов, где еще на прошлой неделе они все изучили. Галфер же это крупная, величественная и загадочная почти мифическая птица. Ее перья переливаются перламутром – то алым, то изумрудным, то сапфировым цветом, в зависимости от угла падения света.

На столе – охотничье снаряжение. Пара боевых луков, тетивы с разной силой натяжения, древки двух размеров – одни подлиннее для Эвана и другие для Шора, наконечники – одни полые, другие, блестящие, с серрейторной заточкой – и охотничьи ножи с витыми рукоятями. Камуфляжные термокостюмы в пятнистой черно-белой расцветки лежали рядом, аккуратно сложенные.

Атмосфера была напряженной, будто натянутая тетива, готовая сорваться в любой момент.

– Знаешь, твой отец… он впечатляет, – произнес Шор, чуть приглушенным голосом. Он остановился у края глокарты. – Всегда спокойный и кажется, что видит всех насквозь… Это, ну, – он махнул рукой, подбирая слово, – МОЩНО.

Эван не ответил. Только мельком глянул на друга, затем вернулся к разборке стрел. Казалось, в его пальцах нет ни капли спешки. Все должно быть выверено до последнего миллиметра и сложено в контейнеры параллельно и аккуратно.

– Но… – продолжил Шор, теперь живее, – Ты же знаешь, что мы готовы.

Он шагнул к столу и, двумя руками раздвинув глокарту, увеличил более яркий и четкий участок планируемой охоты.

– Смотри. Здесь, – он постучал по засечке, – Идеально. Мы пристрелялись. в глопространстве, а дядя Каибиган сказал, что мы полностью готовы и осталось сделать только первый выстрел.

– Неважно, готовы мы или нет, – сухо отозвался Эван, погасил глокарту резким движением ладони. – Завтра мы не идем на галфера. Папа сказал четко.

– Мы выбиваем девяносто восемь из ста, – не сдавался Шор. – И, к тому же, ты был на охоте. Ты знаешь, как это делается, – Шор взмахом руки снова включил глокарту места охоты.

– Ничего, осенняя охота даже более сложна и интересна, чем весенняя. Сейчас они все в брачных играх и в весеннем солнечном свете ничего не видят вокруг, – Эван движением руки погасил карту.

– Но, я не хочу ждать до осени. Я готов сейчас! – Шор стоял перед вновь вспыхнувшей глокартой, пылая огнем желания.

– Ни твое, ни мое желание сейчас не меняют того факта, что именно твоя мама вызвала папу. И не он виноват, что вся наша подготовка прошла впустую, – он выглядел одновременно спокойным и отстраненным – как будто не боялся, но и не хотел рисковать.

– А мне кажется, что твой отец будет горд, если мы сделаем это сами. Для охотника самостоятельный опыт важнее всего. И к тому же ты уже был на охоте.

– Я был зрителем, – сказал Эван, продолжая складывать разобранные стрелы в серый бокс – контейнеры с мягкой подкладкой.

– Да зрителем, но был же. И ты можешь передать мне это состояние. Нужно только рано встать и сделать, как нас научил твой отец.

За дверью послышались шаги. Осторожные, мягкие. Кто-то замедлил шаг у порога. Ребята замолкли, прислушиваясь.

– Да, – наконец выдохнул Эван. – Отец обучил нас – он в этом мастер. И поэтому в первый раз нужно идти с ним. Это его привилегия. Не моя, не твоя – его.

Голос за спиной прервал разговор.

– Верно, Эван.

Шор резко обернулся. На пороге стояла тетя Лагуна в мягком, теплом халате, цвета ее карих глаз. Ее длинные волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза оставались четкими, ясными.

«Они снова за свое. Эван пытается быть голосом разума, но Шор… он не отступит. Нужно дать четкую границу, но не давить. Иначе он взорвется и наделает глупостей».

– Все верно, Эван. Твой отец заслужил право самостоятельно передать этот навык и провести вас обоих через первую охоту лично.

Шор сжался. Он скрестил руки на груди, опустил голову. Его плечи приподнялись от сдержанного дыхания.

– Ясно, тетя Лагуна, – прошептал он. – Я все понимаю.

Эван взглянул на него пристально – слишком спокойно, чтобы поверить. Он знал, что Шор редко сдается и тем более слушается чужих распоряжений. «Он не сдался, он просто сделал вид».

– И еще Шор, не забудь зарядить мыслеком, – добавила Лагуна. Детский мыслеком – коммуникационный гаджет. Позволяет детям постепенно привыкать к формированию четких мыслеобразов, и подготовить мозг ребенка к интеграции постоянного мыслекома.

Она задержалась на секунду, оглядывая обоих. В ее лице читалась усталость, и странное – едва уловимое – беспокойство.

«Он не понимает. Он видит только запрет. Не видит, что Каибиган мечтал об этом дне годами – провести своего сына на первую охоту. Это традиция… Надеюсь, Мсаидизи присмотрит за ними этой ночью. Что-то мне неспокойно».

Затем она развернулась, и босые ноги мягко пошлепали по полу, скрывшись за дверью.

Дверь закрылась, унося с собой последний шанс на разумный диалог. Тишина, заполнившая комнату, не предвещала покоя, лишь хранила решение, уже созревшее в сердце одного из них.

Тихий щелчок – Эван защелкнул последний бокс.

***

Предрассветная ночь. За окном молочный туман, скрывал еще спящий мир.

Эван проснулся в теплой кровати внезапно, будто кто-то позвал его по имени. Некоторое время он лежал, всматриваясь в проекцию глозвезд на потолке. Бодрость приходила рывками.

В комнате было тихо. Но не так, как должно было быть. Он не слышал сопения друга.

Эван приподнялся на локтях и сразу заметил: на прикроватной тумбе Шора, где перед сном светился синим индикатором его детский мыслеком, он продолжал светиться.

Шор должен сейчас спать. Его одеяло вздыбилось высокой горкой, словно под ним лежало нечто крупнее и тяжелее обычного подростка. «Слишком ровно. Слишком аккуратно». Все это пронеслось на заднем фоне мыслей Эвана. А на переднем плане было: «Сегодня охоты не будет. Пусть Шор поспит». С этими мыслями Эван лег на спину и снова уставился в звездный потолок. Он хотел снова закрыть глаза. Сделать вид, что ничего не заметил. Может быть, все в порядке.

– Стоп. Что-то не так, – Эван сел на кровати и осмотрелся по сторонам: охотничий рюкзак исчез. Вместе с ним – композитный лук и колчан, которые Шор накануне вечером любовно примерял. Все исчезло. По-настоящему.

«Нет. Не может быть. Он ушел. Один. Без меня».

В этот момент Эван услышал шаги: «Может, это Шор вернулся? За ним, ведь они все делают вместе».

Шаги. Ритмичные, механически точные. По коридору приближалась Мсаидизи, старая андроидша, личная помощница Лагуны. Когда-то она была новым поколением заботливых помощников, но теперь в ее движениях сквозила ветхость: суставы слегка скрипели, и походка выдавала возраст. Андроидша двигалась не как машина – скорее, как уставший старик, который слишком долго прикидывался молодым. Эван прекрасно знал: Мсаидизи нестарая; ее элементы заменяемы и могут прослужить не один десяток лет; она претворяется старухой, чтобы легче было присматривать за подростками. Ведь старого и немощного можно легко обмануть и не принимать в расчет в своих шалостях.

Эван бросил быстрый взгляд на дверь и молниеносно нырнул под одеяло. Глубоко вдохнул, задержал дыхание и стал дышать спокойно и долго, как глубоко спящий. Дверь тихо приоткрылась. Щель наполнилась тусклым светом из коридора.

Мсаидизи заглянула внутрь, ее сенсоры прошлись по комнате.

«Тишина в детской нездоровая. Слишком тихо для двух мальчишек. Дыхание только в одной кровати. Есть равномерное тепло, характерное для спящего организма. Вторая… форма правильная, но тепловой контур недостаточен. Это не тело. Это макет. Шор анн Кейн-Канн покинул помещение. Глупый, импульсивный детеныш. Нарушил прямой приказ. Теперь придется его искать. Лагуна будет недовольна. Но сначала – проверить Эвана. Спит ли он или притворяется, покрывая друга».

Движения ее головы были мягкими, почти человеческими – в них было даже что-то материнское, тревожное. Она задержала старческий взгляд на кровати Эвана, затем перевела его на другую – ту самую, где должен был лежать Шор.

«Уходи. Уходи скорее. Мне нужно… Мне нужно догнать его. Он не справится один, обязательно что-то случится.»

Пауза. Неестественная. Как будто андроидша начала подозревать. Ее зрачки на долю секунды расширились, анализируя конфигурацию подушек и одеял. «Эван притворяется. Паттерн дыхания слишком идеален, сердцебиение учащено. Он в курсе. Возможно, даже помогал. Но сейчас приоритет – найти сбежавшего. Сейчас нужно активировать протокол поиска и доложить Лагуне. Не сразу. Сначала найти Шора. Шор… вечная головная боль». Мсаидизи не произнесла ни слова. Также немощно развернулась и, издав резкий щелчок в тазобедренном шарнире, ушла. Дверь за ней закрылась.

Эван тут же сбросил одеяло и, не дыша, подбежал ко второй кровати. Потянул одеяло: «тело» под ним было лишь ловко выложенной кучей подушек. Плечи, голова, даже изгиб коленей – все было имитировано с поразительной точностью. Настолько, что даже он, спавший в той же комнате, не сразу заметил подмену.

Шор исчез. И не просто ушел – он сбежал. Один. На охоту. На галфера.

Эван медленно выпрямился. Его сердце колотилось громче, чем шаги Мсаидизи. Он посмотрел на тусклый мыслеком на столе. «Шор оставил его нарочно. Значит, он не хотел, чтобы его отследили. Значит, он все продумал… он думал, что делает как лучше.» Сердце Эвана отдавало в виски. Он не знал, злится ли он или восхищается. Но знал точно одно:

– Шор все-таки решился.

И он был не один в своей дерзости.

В эту ночь Эван почувствовал – как в груди, там, где еще недавно все было спокойно, начала шевелиться сила. Та самая, о которой говорил его отец. Сила, что приходит к тем, кто осмелился шагнуть первым.

***

Лес еще дремал. Хоть весна и пришла, но утренний холод стоял чистый и неподвижный. Сквозь рассеченные ветви хвои начали пробиваться первые лучи звезды – еще слабые, еще неуверенные, но уже обещающие утро. Вместе с лучами пришли запахи хвойного леса – смола и озон. Хотелось дышать и дышать. Под белыми сугробами земля казалась бесконечно холодной.

Шор стоял за стволом вековой сосны не дыша. Пальцы, привычно обхватившие древко, были неподвижны, как камень. В нем не дрожала ни одна мышца. Взгляд Шора скользил между ветвями, ища легкое движение, крохотный знак жизни в ледяной тишине.

Он увидел его.

Галфера.

Птица – странная и прекрасная – вышагивала по поваленному, выбеленному временем стволу. Нехвойное дерево, с гладкой корой и мягкими наростами мха, служило птице сценой. Галфер вел себя с величественной грацией, привлекая к себе самку.

– Тук-тук, – донеслось до Шора особый вибрационный стук, ритмичный, почти музыкальный, как отбивающий дробь барабан.

Шор сделал два осторожных подшага, пока галфер токовал. Снег тихо скрипел под сапогами. Он скрылся за другой сосной, широкой и грубой, как спина древнего зверя. Внимание его не ослабевало ни на секунду. Он замер – ждал.

– Тук-Тук-Тук. Тук-тук, – отозвался галфер снова, продолжая зазывать невидимую самку.

Из глубины чащи, за перелеском, раздался более низкий, властный зов – заводила. Его голос был старше, мощнее, и в нем звучал призыв, которому не осмелился бы перечить ни один молодой галфер. Но тот, что был рядом, не отступал. Он щелкал, все сильнее и быстрее, вступая в музыкальное состязание.

Шор понял – сейчас.

Он вышел из укрытия – шаг, еще шаг – на дистанцию выстрела. Под ногой треснула ветка, но птица не заметила: она была вся во власти древнего инстинкта. Все ее внимание было обращено вперед, к невидимой самке.

Шор поднял лук. Охотничий жест стал продолжением дыхания. Стрела легкая, как перо, коснулась тетивы. Он натянул – не до упора, не спеша. Его тело знало этот ритуал.

– Тук-тук-тук. Тук-тук, – прозвучало в последний раз.

Выстрел. Тихий, точный, беззвучный, как утренний вздох. Стрела прошила воздух и вонзилась в бок птицы. Галфер рухнул с дерева, без крика, без боли, как будто это было частью его танца.

– Да, – выдохнул Шор, и на его лице появилась сияющая, победная улыбка. Он сделал это. Сам.

В Шора ударила невидимая волна – галфер умер. Шор замер. Он не знал, что делать. Запах смерти – он впервые его ощутил. И он испугался. Он стоял и дышал, пытаясь успокоится. Но только сильнее ощущал эту глубокую дрожь от смерти живого существа. Он не мог соотнести это ощущение ни с чем.

Шор собирался разделить это опыт с другом. Он резко обернулся – привычка. В такие моменты он всегда искал взгляд Эвана: чтобы увидеть, что тот видел, и раздели с ним этот миг. Но… сейчас никого не было.

Эван все еще был в своей комнате. В своей кровати. Под одеялом, которое он сам подоткнул под плечи.

Сияние победы на лице Шора потускнело. Его плечи поникли, улыбка растворилась.

– Вот бы Эван был здесь, – произнес он вполголоса, не надеясь, что кто-то услышит. Это не была жалоба – скорее, признание. В этом рассветном одиночестве, среди древнего леса и снежных теней, Шору не хватало друга – брата по духу.

Он знал – они должны были быть здесь вместе.

Но он выбрал идти один, чтобы Каибиган смог лично видеть первый выстрел Эвана.

И теперь впервые почувствовал, чего на самом деле стоит самостоятельность.

***

Тем временем, холодный рассвет застал Эвана уже не в постели, а в глубоком снегу на окраине леса. Лес, не пробудившийся до конца, лежал перед ним снежной пустыней, изрезанной следами – человеческими, звериными, и все более неразличимыми по мере того, как свежий затягивал землю новой вуалью.

Эван бежал. Ноги то вязли, то скользили по мокрому насту, дыхание вырывалось изо рта паром, руки поднимались инстинктивно, чтобы оттолкнуть в сторону низкие ветви, склонившиеся под тяжестью снежных шапок. В груди глухо бухало сердце не столько от усталости, сколько от тревоги.

«Где он? По какой тропе? Ага. Он просто бежал напролом к своей цели, как всегда. Напролом, как обычно».

Там, впереди, за порослью молодых хвойных, за тем местом, где всего несколько дней назад они втроем пристреливались, слышалось постукивание – песня галферов.

– Тук… тук… тук-тук…

Галферы. Пели свои брачные ритмы. Как по учебнику, как будто ничего не изменилось. «Значит, он уже здесь. Где-то близко. И галферы еще токуют… Значит, он еще не сделал выстрел? Или уже?»

Эван мчался туда, словно на зов, от которого невозможно уклониться. Правая щека стыла от холода, правая бровь чуть подергивалась – третье веко закрыло правый глаз. Новый мыслеком, взрослый, недавно имплантированный, срабатывал пока нестабильно, но сейчас Эван даже не замечал дергающегося третьего века – автоматической защиты.

Он говорил шепотом, а мысленно кричал, словно пытаясь пробиться через стены между мирами:

– Шор. Шор, ты меня слышишь? – его голос дрожал от напряжения, но не от страха – от злости. На Шора. На самого себя. На безмолвный лес.

Молчание.

Эван снова прижал пальцы к виску, как будто это могло усилить его мыслезов, ускорить отклик, вызвать ответ из пустоты. Но в его разуме стояла звенящая, тягучая тишина, как будто мыслеком, такой мощный, взрослый, совершенный, кричал в запертую комнату, где никто даже не включил свет.

– Бездна, Шор… – прошептал он, почти спотыкаясь, – Почему ты до сих пор не установил полноценный мыслеком?

Голос сорвался. Не от эмоций, а потому что внутри все стало вдруг очень тихо. Тишина обняла его, как сырой туман: липкий, незваный, неуютный.

Эван бежал туда, не зная, что он найдет: холодное тело Шора или громаду поверженного галфера в руках друга.

«Пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть он просто стоит там, с глупой улыбкой и мертвой птицей. Я его убью потом сам, за то, что заставил так бояться. Но сначала – пусть будет жив.»

***

Шор лежал почти без движения, словно стал частью самого холма – его черно-белый камуфляж растворялся в сугробах, превращая подростка в призрачное пятно на фоне искрящегося утреннего снега. Воздух был чист и звонок, дышался глубоко, и казалось, что каждое движение может разбудить лес.

Перед ним, на краю поляны, галферы – эти загадочные, почти мифические птицы с раскрывшимися, как веера хвостами и перламутровыми перьями – исполняли токующий ритуал. Один из самцов вышагивал по толстой ветке голубой ели, величественно распушив перья. Он постукивал лапами и клевал воздух, призывая самку звуками, похожими на ритмичные удары барабана.

– Тук. Тук. Тук-тук, – глухо отзывалось в лесу.

Шор замер, не дыша, прицелился. Хвост птицы пышный, как флаг, был отличной мишенью. Ветер затих, даже деревья, казалось, склонились ближе, чтобы не пропустить выстрела.

– Тук. Тук. Тук. Тук-тук, – позвал снова галфер, голова его слегка наклонилась вбок.

И в этот самый момент, как всегда, бывает в жизни, когда что-то должно случиться, в лес ворвался звук – резкий, как плеть. Звон металла, обрывистые крики.

Из глубины леса донесся голос Мсаидизи:

– Шор! Эван! Немедленно домой!

Шор дернулся. Стрела сорвалась с пальцев, свистнула – и не по прямой. Ее путь пронесся сквозь перья галфера, но не затронул тело. Ветви ели задрожали. С них обрушились синие иглы, словно дождь из стеклянных стрел, а затем – целая шапка снега. Он слетел с дерева сплошной стеной, словно лес сам решил закрыть от взгляда исход выстрела.

Снизу донесся глухой звук – будто кто-то тяжело рухнул на землю.

Шор вскочил на ноги, лицо его вспыхнуло, глаза загорелись.

– Все-таки подстрелил, – прошептал он, с победной улыбкой.

И пусть глазами он видел, – промахнулся, но охотник-то внутри надеялся, что попал в другую цель. В этот миг внутри него жило одно только чувство – предвкушение. Предвкушение награды от выстрела, от силы, от присутствия в настоящем мгновении, когда стрела покидает тетиву и все замирает в ожидании результата. И надежда на успех.

Снег, подтаявший под утренними лучами, начинал снова застывать в хрусткую корку. Шор торопливо спустился по лесной лощине, крепче держа через плечо трофей: молодой галфер с растрепанными перьями бессильно покачивался на его плече, отзываясь каждым шагом ударом по спине.

Он мчался, еще не понимая, чего ждет, пока не увидел.

На земле, чуть в стороне от поваленного ствола, в промятом снегу, там, где должен быть подраненный второй галфер, лежал он. Неловко изогнутый, с одной рукой, вцепившейся в бок, другой – упершейся в землю. Его темная куртка была прорвана у плеча, а из ткани торчало древко стрелы, окровавленное у основания.

Шор застыл.

– Эван? – прохрипел он.

Эван медленно повернул к нему голову. Губы его скривились в гримасе боли, но он не стонал и не кричал.

«Вот и нашел. Не птицу. Меня. Своей собственной стрелой. Но смотри, как он испугался… Он белее снега. Не надо ему такого страха. Лучше бы я крикнул. Но не успел. Ничего не успел.»

– Ты попал, – выдохнул он. – Смотри, какой большой трофей.

Он хотел пошутить. Это была его защита.

«Шути, Эван. Шути, даже если больно. Это же Шор – лучший друг. Он не хотел. Он никогда не хотел бы мне зла. Это я… я подставился. Я вышел на линию огня, пытаясь его найти, остановить. Моя вина. Но он никогда себя не простит, если узнает. Так что шути.» Его способ сказать: «Я с тобой, я не злюсь, не бойся».

Но Шор боялся. До дрожи в коленях, до подступающей к горлу тошноты.

– Эван… Эван, – он упал рядом на колени, тяжело дыша. – Я не видел тебя! Клянусь, я не… я не хотел! – в нос ударил запах, влажной земли, хвои и крови – сладковато металлический.

Эван скорчился, но не вскрикнул. Только стиснул зубы и протянул руку.

– Ты забыл мыслеком, – прошептал он и вытащил из внутреннего кармана мобильное устройство для подростков. Подал его другу.

Шор почти выронил мыслеком, прежде чем автоматически нацепить его себе на шею и закрепить на левый висок. Мыслеком мягко присосался к коже, зацепившись, как биомагнит.

Тогда из-за деревьев появилась она.

Хруст снега под неметаллическими ступнями. Плавные, старческие, и вместе с тем выверенные движения. На поляне возникла Мсаидизи – старая андроидша с серой кожей и лицом, в котором за чертами человекоподобия пряталось что-то непоколебимое, почти материнское.

Она окинула их взглядом. Медленно, как бы примеряясь к действительности.

«Ранение у Эвана. Шор в состоянии шока. Птица мертва. Сначала медицинская помощь, затем доставка. Рана сквозная, к счастью, без повреждения магистральных сосудов или кости. Боль терпимая. Шор представляет большую психологическую угрозу для себя в данный момент, чем Эван – физическую».

Подошла, остановилась у Эвана, склонилась.

– Глубокое проникновение. Мягкие ткани, – произнесла она почти безэмоционально. – Жить будешь.

Потом ее взгляд переместился на Шора. В нем не было ненависти, только презрение старого существа, которое не верит в оправдания.

– Но с таким другом – недолго.

Шор замер. Слова вошли в него, как новая стрела – уже не в тело, а глубже.

«Нет. Только не это. Не говори ему этого», – хотел крикнуть Эван, но губы не слушались.

– Он не виноват. Это я виноват. Я вышел на выстрел. Я его друг, и я должен был быть осторожнее. Должен был предвидеть.

– Я не хотел, – почти каркнул от безнадежности Шор.

Мсаидизи опустилась на одно колено, сняла с плеча рюкзак и ловко разложила аптечку. Обломала стрелу, вколола укол – один, второй, третий. Эван вздрогнул, но не закричал. Потом на рану плеснула биоклей – вязкое вещество засветилось на морозе и тут же запечатало рану. «Обезболивающее подействует через девятнадцать секунд. Теперь нужно донести его до дома, где будет проведена полная регенерация. Шор должен нести свой груз – и физический, и моральный. Нельзя позволять ему уходить от ответственности, даже в мелочах».

– Я могла бы полностью залечить это здесь, – сказала она не глядя на Шора. – Но Лагуна бер Амик-Кингсли должна увидеть все своими глазами.

Она подала руку Эвану. Он, шатаясь, встал. Шор бросился, чтобы подставить плечо, но Мсаидизи жестом остановила его.

– Забери свои игрушки, охотник, – сказала она с холодным металлом в голосе. – Все, что ты взял с собой, понесешь обратно сам.

И Шор, молча наклонился за трофеем, луком, колчаном и рюкзаком. В то время как его друг, едва держась на ногах, уходил вперед, опираясь на руку старой андроидши.

***

Дорога обратно растянулась в вечность молчания, где каждый шаг отдавался болью в плече у одного и жгучим стыдом – в груди у другого.

День только начинал занимать небо, когда они оказались у дома. Эван, бледный, сжав зубы, опирался на неметаллическое плечо Мсаидизи. Он больше не шел – плыл сквозь боль, упрямо удерживая равновесие, словно это был последний экзамен, на котором нельзя провалиться. Позади, опустив голову, едва волоча ноги по каменным плитам, шел Шор. Его взгляд был прикован к земле, как будто он надеялся исчезнуть под ее тяжестью.

Дом был еще окутан утренней тишиной. Но стоило им приблизиться к ступеням, как дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Лагуна – босиком, в домашнем халате цвета персика и пыльного золота. Крылья ее носа слегка вздрогнули. Она открыла рот, чтобы отчитать их, но в тот же миг замерла – взгляд упал на обломок стрелы, все еще торчащий из плеча. «Стрела. В Эване. Кровь. Нет, не паникуй. Дыши. Мсаидизи с ними, значит, ситуация под контролем. Она бы не стала двигать его, если бы было критично. Значит, живой. Будет жить. Дыши. Но… мой мальчик… Дыши».

– Эван!

Халат распахнулся на ветру. Полы хлопнули, как флаги в бурю, когда она бросилась вниз по ступеням.

Мсаидизи, не изменившись в лице, лишь кивнула.

– Я подготовлю инструменты, – сообщила она спокойно и ушла в дом.

Лагуна подхватила сына под руку, мягко, решительно. Ее карие глаза метались между лицом Эвана и Шора. «Бледный, но в сознании. Боль есть, но он ее сдерживает. Молодец. А Шор… О, Шор. Ты выглядишь так, будто желаешь провалиться сквозь землю. Это ты? Это твоя стрела?».

– Что произошло? – голос ее был строг, но не гневный. В нем звучала не ярость – страх.

Эван хотел заговорить, но Шор шагнул вперед. Руки его дрожали, подбородок трясся, как у человека, который слишком долго держал бурю внутри.

– Это я, – выдохнул он. – Это моя вина.

– Как это случилось? – голос Лагуны стал тише, но резче. «Признается. Сразу. Не пытается юлить. Хорошо. Плохо, что это он. Очень плохо. Каибиган… Как я скажу Каибигану? 'Твой названный сын подстрелил нашего кровного».

– Я… я стрелял в галфера, – прошептал Шор, глаза его наполнились слезами. – Я не видел Эвана. Клянусь, я не знал, что он там. Он… он оказался в зоне выстрела…

– Я сам вылез, – вдруг тихо, но твердо произнес Эван, поднимая глаза на мать. – Я вышел. Хотел помочь. Это моя ошибка, не его. «Вот так, мама. Это не он. Это я. Пожалуйста, не смотри на него так.»

Шор, не выдержав, всхлипнул.

– Мне нельзя было идти одному… Я знал. Но я пошел…

Лагуна посмотрела на него – не с презрением, не с обвинением. Ее взгляд был странно усталым, слишком взрослым, почти как у Каибигана. Она хотела сказать многое, слишком многое, чтобы вместить в слова. Но не сказала. «Знать и сделать – разные вещи. Ты выбрал. Теперь пожинаешь. И мы все будем пожинать с тобой. Но сейчас не время для нотаций».

– Довольно. Прекратить, – наконец произнесла она. – Да. Ты не должен был.

Она резко повернула голову – в ушах активировался мыслеком. Несколько мгновений она вслушивалась в бесшумные слова Мсаидизи. «Полная регенерация займет несколько часов. Капсула подготовлена».

Затем, коротко кивнув, снова посмотрела на обоих мальчиков. Лицо ее стало спокойным, почти ласковым. «План действий есть. Сначала медицина. Потом – разбор полетов. Без криков. Без поблажек. Они должны понять масштаб содеянного. Оба».

– Все готово, – произнесла она. – Идем в дом. Вытащим стрелу и поговорим.

И, приобняв сына крепче, она повела их внутрь.

Открывшаяся дверь выбросила навстречу теплый, сдобный запах свежего хлеба и дым камина – запах дома.

Глава 3. На белом татами или клинки возмездия.

«Самый опасный меч – тот, что заточен не против врага, а против собственных границ. И он всегда отсекает больше, чем ты готов потерять». (из «Сводов Тени» школы Имперских фехтовальщиков)

Мягкий предзакатный свет заливал просторный спортзал, проникая сквозь прозрачный потолок и окрашивая стены в леденяще-синие, буро-кровавые и спокойно-зеленые тона. Вечерний воздух в зале был густым от запаха пота, кожи и старого дерева – запах упорства, въевшийся в стены и татами за долгие годы тренировок.

Зал делился на три зоны, как древняя арена, хранящая реликвии забытых эпох.

На красной стене сияли клинки вегийских легионов времен галактических войн – затейливые, устрашающие, вогнутые, двугранные, в форме когтя или пламени, каждый из них был отполирован до зеркального блеска.

Синяя стена – строгость и порядок: изящное среднегалактическое холодное оружие с прямыми линиями и массивными гардами.

Зеленая зона – учебные мечи, деревянные и металлические, многие с гравировками, замотанные в защитную ленту, как напоминание: даже тренировка может быть опасной.

Пол был устлан белыми татами, мягкими и упругими. В самом центре – Шор и Эван в защитных костюмах. Их лица блестели от пота, щеки горели, дыхание сбивалось все чаще, но они не останавливались. Каждый удар – точный, сдержанный, и каждый парирующий взмах – чуть быстрее, чем в предыдущем раунде.

Словно над ними не было крыши – только грандиозное, бескрайнее небо и ощущение глубокого колодца с сильнейшим давлением тренировки, сквозь которую пробивался лишь голос наставницы:

– Медленнее, Шор, – отчеканила Телингер. – Не забывай: все – из нижнего диска. Он – твоя основа, источник твоих движений – центр равновесия.

Она стояла сбоку, недвижимая и величавая, как колонна. Всей своей отшлифованной статью, идеальным балансом прочности и ловкости, Телингер – андроидша – демонстрировала, что истинная мощь может быть стремительной, как у лучшей фехтовальщицы империи.

– Даже тончайшее движение начинается там, – продолжала она. – В нижнем диске. Там, где основа.

Шор, запыхавшись, откинул назад голову.

– Да, наставница, – отозвался он и вновь поднял меч.

Эван не сказал ни слова, но стал двигаться еще быстрее. Его плечо, недавно восстановившееся после ранения, было стянуто под защитной тканью, но он не жаловался. Он никогда не жаловался.

Телингер смотрела на них, и на третьем прозрачном веке – подвижном, почти незаметном – пробежала строка системного текста. Андроидшам не требовался биологический мыслеком; они получали сообщения прямо на оптический интерфейс. Для демонстрации окружающим прием сообщений по мыслекому отражался на аналоге третьего века, как у биологических видов.

Надпись мигнула: «Есть новости. Прямо сейчас в левом коридоре».

Глаза ее сузились. Но голос остался прежним – жестким, точным.

– Не размахивай клинком, как дубиной, Шор! – резко бросила она, и в этом коротком взрыве раздражения проскользнула тревога.

Шор и Эван продолжили – один рубил, другой отбивал, и наоборот, их тела двигались уже почти машинально. Но в этом изнеможении был свой ритм, своя сдержанная музыка, как будто парни, не осознавая, входили в транс.

Когда Телингер, наконец, подняла руку, оба мальчика замерли, обмякнув, будто из них вытащили стержень.

– Все, – отрезала она. – Хватит. На сегодня тренировка окончена. Продолжим завтра.

Они опустили клинки. Шор, еле дыша, взглянул на красную стену, туда, где висели боевые вегийские клинки. Его глаза загорелись от того самого голода, который наставники чувствуют за версту.

Телингер, уже почти дойдя до двери, внезапно остановилась. Обернулась – и ее голос, лишенный даже капли сочувствия, ударил, как плеть:

– Шор, даже не думай о вегийских клинках. Ты еще не готов.

Шор опустил руки, оперся на колени. Лицо скрылось в тени. Только легкая ухмылка скользнула по его губам – вызывающая.

Телингер молча вышла, оставив за собой ощущение металла, натянутого до предела. Тишина после ее ухода казалась особенно густой, нарушаемой лишь тяжелым дыханием мальчиков и далеким гулом вентиляции.

Эван взял из рук Шора тренировочный клинок. Лезвие было теплым от недавней работы, и пальцы скользнули по гладкой поверхности, прежде чем он, шагнув в зеленую зону, тщательно протер клинки и вставил их в стойку. Повернувшись, он вдруг замер, словно что-то почувствовал.

– Шор, – голос его прозвучал тревожно, – Остановись.

– Да ладно, – отозвался тот, уже шагая вперед. – Видел, как она быстро убежала?

Шор пересек границу красной зоны, и в его руке оказался боевой вегийский клинок. Эван нахмурился.

– У меня плохое предчувствие, – сказал он.

Шор, усмехнувшись, передразнил строгий тон Телингер:

– «Действуй из нижнего диска».

Эван покачал головой с тихим неодобрением:

– Не нужно, Шор.

Но тот уже не слушал.

– Как я могу почувствовать энергию нижнего диска, если нет риска? Нет опасности? Нет подходящих условий?

Он вытащил из ножен один из клинков и с благоговейным видом сделал несколько пробных движений – сначала плавно, затем быстрее, и наконец стремительно. И вдруг – кромка лезвия вспыхнула красным неоновым светом. В воздухе раздался треск, похожий на сердитое шипение высоковольтной линии.

Оба замерли. Треск стих, свет погас. Они переглянулись, дыхание их участилось. Шор вновь сделал шаг, удар. Свечение вернулось, багровое и опасное. Он продолжил – шаг, удар, подшаг, парирование. Его движения становились все стремительнее, пока весь он не задвигался как единый механизм, и, казалось, каждая мышца, каждый вдох шли из какой-то глубокой точки ниже середины тела.

– Да-а-а-а, – восторженно протянул Шор.

Эван не мог оторвать взгляд. Второй боевой клинок стоял в стойке, словно маня. Мальчишка ощутил, как в груди нарастает странное волнение.

– Ох… – пробормотал он себе под нос. – Я пожалею об этом. Точно пожалею.

Рука сама потянулась к мечу. Лезвие выскользнуло из ножен, и одним резким движением он активировал светящуюся кромку. Кромка вспыхнула мягким зеленым светом, а воздух вокруг наполнился жужжанием – глубоким, почти живым.

– Зеленый, – вспоминая, проговорил Эван, – Заражает плоть молекулярным разложением… достаточно царапины.

Эван повернулся к Шору. – А красный… это цвет инквизиторов. Он не прижигает, а останавливает свертывание крови. Жертва истекает.

Эван замер, ошеломленный новым, непривычным ощущением силы и свободы, что разлилось по телу.

Шор, заметив блеск в его глазах, улыбнулся.

– Видишь? – выдохнул он, – Это того стоит.

Эван начал осторожно двигаться, сначала скованно, но с каждым взмахом лезвия неуверенность таяла. Тело откликалось, словно давно ждало этого.

– Это… – в голосе Эвана прозвучало удивление, и губы невольно тронула легкая улыбка, – Невероятно опасно.

Его движения, и прежде сбалансированные, теперь обрели особую цельность – плавность и мощь одновременно.

– Такой и должна быть тренировка, – азартно воскликнул Шор. – Чистый драйв. Вот теперь я чувствую нижний диск. Движения идут прямо из него.

– Да-а… – протянул Эван, уже не сдерживая воодушевления, – Да-а-а…

Их клинки пели в воздухе, оставляя за собой тонкие следы света, как кометы в ночном небе. В какой-то момент шаги синхронизировались, дыхание совпало, и, казалось, будто сам зал подстроился под их ритм. В воздухе запахло озоном и раскаленным металлом – сладковатый, опасный аромат настоящей силы.

Взмах – удар – парирование.

Лезвия встретились с тихим, почти одобрительным звоном, и от точки соприкосновения разошлись едва заметные круги воздуха. Эван замер на секунду, и в этот момент ощутил странное, холодное покалывание в кончиках пальцев.

Шор тоже почувствовал что-то – в глубине его взгляда промелькнула тень, но он отогнал ее, как назойливую мысль.

Они продолжили тренировку, не замечая, что свет на кромках клинков стал ярче, чем прежде, а в тишине между взмахами появилось легкое, едва различимое эхо – будто кто-то еще двигался рядом с ними, точно повторяя их шаги.

***

Пока Шор и Эван увлеченно фехтовали, за стенами царила иная, холодная тишина. Телингер шла по тихому коридору.

Войдя в комнату с видом на залив, она замерла у винтажного окна. Стекло, покрытое энергетическим полем, рассеивало мягкий свет раннего вечера, от которого тело андроидши Телингер казалось теплым, почти живым.

Она стояла прямо как копье, с руками за спиной, будто чутко охраняла покой, которого здесь, в этих стенах, не было уже давно.

Позади нее воздух слегка задрожал – как бывает перед грозой – и в тишине проявился дрожащий светящийся образ. Он не излучал тепло, не отбрасывал тень, но казался плотным, как тонкая завеса, прошитая серебром.

Перед Телингер возникла в глотеле Аксу-Эски – гибрид полуосминога, получеловека. В очертаниях октоидианки угадывались человеческие черты: плечи, изгиб шеи, руки, женский торс. Но вместо ног щупальца – три пары. Задняя пара – боевые – увенчанные пиками. Сейчас они были сомкнуты – она поглаживала их руками, в нервной привычке, которая выдавала внутреннее напряжение.

– Спортивный зал единоборств, – сказала Аксу-Эски. Голос ее был густым, как воды в глубинах океана. На звуке «т» раздавался резкий щелчок, ультразвуковой и противоестественный, от которого у Телингер звенело в ушах.

– Телингер, ты сказала мальчику: ты еще недостоин? – продолжала Аксу-Эски. – Тебе не кажется, что это не те слова, кои стоит говорить подростку?

– Что нужно? – отрезала Телингер.

Тишина повисла между ними.

– Мирта ушла, – медленно с шипением проговорила Аксу-Эски.

– Ты. Ты не успела? – отрезала Телингер.

Аксу-Эски подняла взгляд, и глаза ее засияли изнутри, как светильники под туманом. В ответ боевые щупальца резко развернулись, будто почувствовав приближение удара.

– Ты не выполнила условия, – продолжила Телингер сухо. – Я снимаю с себя обязательства.

– Нас обеих обыграли, – сказала Аксу-Эски и засмеялась, но смех ее был как бульканье в глубокой шахте. – Ольга узнала о свободной мирте первой. Это ее кимонкирано «повелителя сусоэнов»… на Кейне не оставляет нам шансов.

Мирта – устройство, созданное специально, чтобы неорганические существа, заключенные в искусственную оболочку андроидш, могли временно пройти так называемую оорзу – период обновления своих когнитивных функций и в дальнейшем вернуться в мир органических существ для дальнейшей жизни.

Телингер молчала, ждала.

– Ольга отдала мирту Мсаидизи – этой старой служанке Лагуны.

Имя это, как всегда, вызвало в памяти Телингер ее последнее пробуждение. Слишком многое связывало ее с Императрицей. Слишком много они прошли вместе с детства, когда она еще была Оленькой, а не Императрицей Ольгой Первой, чтобы что-то забыть.

– Не Ольга, – прошипела Телингер, – а Ее Милость Государыня Императрица1 Ольга Первая.

– Она мне не Императрица, – бросила Аксу-Эски с презрением, и щелчок на «т» был особенно резким.

Телингер шагнула ближе. Свет за ее спиной подхватил металлический отблеск, и весь силуэт ее засиял как меч на солнце.

– Все старейшины ваших семей поклялись Феодоре и всем ее потомкам. Ты обязана подчиняться, Аксу.

– Я свободна в своем выборе… и если бы не пленение Эвринома… – начала та, но Телингер не дала договорить:

– И не тебе, гибриду окта и человека, это оспаривать.

Темнеющий свет вокруг Аксу-Эски зашевелился. Туман – мягкий, как молочная завеса, – начал расползаться по полу. Обе пары ходовых щупалец окрасились в ядовито-красный, пульсируя от ярости.

– Что может рабыня, беззаветно служащая своей госпоже, знать о свободе воли? – слова Аксу-Эски падали, как яд с клинка.

– Ни одна андроидша никому не служит, – спокойно парировала Телингер. – Завяжи это на своей хисап2.

Слова звучали грубо. По-уличному. И это разозлило Аксу-Эски еще сильнее.

От гнева вокруг Аксу-Эски разошелся темный туман, как это происходит у осьминогов, когда они чувствуют угрозу. Тело ее потемнело и слилось с окружающим туманом, ведь, именно, так удобно нападать на жертву, когда та ничего не видит.

– Да успокойся. Ты мне не нужна, – фыркнула Телингер. – Ты – октоидианка хранишь в себе все лучшее от обоих видов – людей и октов. Ты должна объединять, а не сеять распри.

– Я найду тебе мирту, – выплюнула Аксу-Эски. – Но и ты помни, что должна.

Телингер чуть кивнула, хотя даже кивок ее казался оскорблением. В ее синтетическом теле звенела настороженность.

– Если у тебя все, – бросила она, – я пошла. Что-то неспокойно на душе…

Туман начал рассеиваться. Глотело Аксу-Эски распадалось на искры, таяло, как дюны под ветром. Только последнее слово донеслось приглушенно, как откуда-то из глубины:

– Да нет у тебя никакой души…

Телингер остановилась у двери. И, не оборачиваясь, выплюнула:

– Оттела3.

И ушла.

Едва закончив разговор с Аксу-Эски, Телингер почувствовала резкий всплеск энергии из спортзала. Что-то было не так. Она развернулась и побежала обратно, предчувствуя беду.

***

Свет заливал зал, словно лужа расплавленного золота. Сквозь прозрачную крышу вечернее светило столицы бросало длинные алые тени, окрашивая белоснежные татами в цвет крови. Воздух дрожал от напряжения, и от ударов мечей, и от нарастающего жара в телах мальчиков.

Эван тяжело дышал. Пот стекал по его шее, капал с подбородка на татами, которые уже были исполосованы следами боя – брызгами пота, следами подошв. Он остановился, сцепив руки на коленях, и вскинул взгляд.

– Шор, достаточно! – скомандовал он, чуть охрипшим голосом. – Мы сделали это. Все, клинки в ножны.

Но Шор не остановился.

– Нет, недостаточно, – ухмыльнулся он и шагнул вперед. – Защищайся.

В выпаде, точном и резком, сквозила дикая радость силы, живой энергии юности. Эван с трудом успел выхватить клинок – и только выставленный блок спас плечо от ранения. Искры ослепительно вспыхнули между ними, осыпались фейерверком, разлетелись по полу.

Они дрались – уже не как ученики, а как два бойца в пылающих телах. Забыв про все – про правила, про усталость, про границы.

Плечо к плечу, клинок к клинку – удары стали злее, движения – быстрее. Капли пота срывались с их лбов и впитывались в татами, смешиваясь с пылью и искрами. Эван восторженно кричал, ощущая единение с клинком. Шор смеялся. Их бой стал опасной игрой, игрой, которую подростки играют на краю беды.

И именно в этот миг распахнулась дверь.

– Стоп! – взревела Телингер. – Клинки в ножны. Немедленно!

Она замерла на пороге – высокая, угловатая, как статуя из черного камня. Лицо ее было хмурым, будто вырубленным. Эван почувствовал, как его сердце провалилось в живот.

Шор обернулся. Его лицо – испуганное, но полное вызова, как будто он еще не понял, насколько все серьезно. Шор шагнул назад – и тут же поскользнулся на мокром татами.

Все произошло слишком быстро.

Шор инстинктивно взмахнул рукой, чтобы удержаться. Эван, не осознавая, просто поднял меч, чтобы защититься.

И клинок прошел через руку Шора, как через воду. Лезвие вошло в плоть с тихим, ужасающим шипением испаряющейся влаги и разрываемой ткани. В воздухе мгновенно повис резкий, медный запах крови, смешанный с вонью паленой кожи.

На татами мягко и с шипением упала кисть руки, все еще сжимающая рукоять меча.

Тишина. Даже дыхания не было слышно.

Всего мгновение, но для Эвана оно растянулась в вечность. Он видел все в замедлении: как рука Шора отделилась от тела, как пальцы еще сжимали рукоять, как кровь, темная и густая, брызнула на белый татами. В ушах стояло оглушительное шипение, перекрывающее все другие звуки. Его собственное тело он не чувствовал, будто оно стало чужим. А потом мысль ударила с леденящей ясностью: «Это я. Это сделал я». В горле встал ком, а в груди разверзлась пустота, полная осознания произошедшего.

Эван отступил на шаг. Меч выпал из руки, словно сам, и со звоном упал на меч Шора. Эван беззвучно открывал рот, в попытке закричать, но слов не было. Из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Шор застыл, глядя на культю. Сначала в его глазах было лишь недоумение, будто он не мог понять, что произошло. Потом взгляд упал на татами, на его собственную, все еще сжимавшую клинок кисть. Его лицо побелело, губы задрожали. «Нет, – прошептал он беззвучно. – Нет-нет-нет». Он медленно, как в кошмаре, уставился на свою отрубленную кисть. Дыхание стало прерывистым, судорожным. Только тогда, когда его взгляд встретился с Эваном – полным немого ужаса, – по лицу Шора пробежала судорога боли и осознания. «Эван»… – хрипло выдохнул он, и в глазах его потемнело. Тело медленно осело на колени, как кукла с перерезанными нитями.

Телингер подбежала быстро, как тень. Она не сказала ни слова, но движения ее были молниеносны и точны. Одним ударом она отбросила меч Эвана в сторону. Другой рукой сорвала с себя пояс и туго перетянула культю Шора.

– Глупость, – произнесла она быстро, но с такой сталью в голосе, что показалось, будто стены содрогнулись, – Всегда приходит с болью.

Потом повернулась к Эвану:

– Подай кисть.

Эван, все еще дрожа, шагнул вперед, поднял отрубленную руку, все еще крепко державшую меч. От его прикосновения та раскрылась, пальцы безвольно разжались. Кожа была еще теплой. Это ощущение – тепло уходящей жизни на его ладони – пронзило его, как удар током. Он чуть не выронил жуткую ношу.

Телингер вложила кисть в левую руку Шора, как будто хотела дать ему последний шанс понять, что он потерял. Тот глянул – и, наконец, понял.

Глаза закатились.

Телингер не колебалась – подхватила его на руки, будто он был лишь мешком перьев. Направилась к выходу.

– Оставайся здесь, – бросила она Эвану через плечо. – Ничего не трогай. Жди дознавателей.

Звук захлопнувшейся двери прозвучал как приговор. Эван остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь гулом в ушах и собственным прерывистым, сдавленным дыханием. Он не мог оторвать взгляд от кровавого следа на полу – от темно-багрового пятна, растущего на безупречно белом татами, и от клинка, лежащего рядом. Лезвие все еще слабо светилось, немой свидетель его непоправимой ошибки. Запах паленой кожи заполнял ноздри, вызывая тошноту. Он чувствовал вкус крови на языке – металлический, отвратительный. Чувство вины накрыло его с такой силой, что перехватило дыхание. Это было всепоглощающее понимание, что один миг, одна глупая ошибка навсегда изменила все. Изменила Шора. Изменила его самого. Он медленно опустился на колени там, где только что стоял Шор, и уставился на свои руки – те самые, что держали клинок. Они были чистыми, но не в его восприятии. Он сжал их в кулаки, но дрожь не прекращалась.

Тишина вернулась, тяжелая и густая. Свет заходящего светила скользил по полу, высвечивая темно-багровые пятна и полосы на безупречно белом татами.

Глава 4. Ольга и Каибиган или кровь на белом снегу декретов.

«Мы все умрем. А жить с целью и преодолевать ради нее препятствия, точно зная, за что борешься – это лучшее условие взросления», – слава Каибигана бер Кингсли Амик

Зал совещаний казался выточенным из мрамора и самого космоса. Высокие своды терялись в полумраке, пронзаемые золотистыми лепестками света, что пробивались сквозь массивные окна. За ними открывался вид на космодром, где уже зажигались посадочные огни; Синистра погружалась за горизонт, окрашивая небо в алый, почти кровавый цвет.

Овальный стол был идеально отполирован. В его центре – глокарта Империи Кейна, над которой медленно вращались подсвеченные звездные системы.

В воздухе витал холодный и свежий запах озона и едва уловимый аромат старого дерева и воска – запах власти, отполированной веками.

Во главе стола сидела Государыня Императрица Кейн-Канн Ольга Первая – как всегда собранная, как никогда напряженная. Белые естественные волосы, ниспадающие на плечи, подчеркивали аристократическую строгость ее лица. Рост – метр семьдесят, почти такой же, как и у губернатора Кейна Лагуны бер Амик-Кингсли. Сегодня ее голубые глаза подчеркивались синим брючным костюмом Императрицы.

Рядом с Императрицей – ее супруг, Нреч бер Канн-Кейн, молчаливый и задумчивый. Он почти не двигался, только пальцы правой руки постукивали по краю кресла – привычка, когда он размышлял. Его глаза не сводились с глокарты.

Справа стоял Каибиган бер Кингсли-Амик – настоящий гигант в сверкающем мундире. На особых областях плечей и груди, в мыслекома на которых отображались выданные лицензии и разрешения, достижения и награды, а также ранги переливались звезды адмирала звездного флота Кейна с полными шевронами боевого среднего и наполовину полными высшего командного состава.

– Глубоководные семьи октов заключили тайный договор с губернатором Скурком, – начал Каибиган, указывая на глокарту. – О поставках звездных крейсеров в обход закона первого контакта.

На звездной глокарте Империи Кейна выделялась область планеты Калгары в звездной системе Талаит. Вторая планета по численности населения в Империи Кейн, но далеко не первая по уровню технологий и благосостоянию населения. И тревожно-красным выделена, соседствующая с Империей Кейна, звездная система Мчири с планетой Бирю. Это пограничная область рядом с темной областью, помеченной символами пиратской вольницы.

Система Мчири закрыта с четырех сторон Темным Молекулярным Облаком, движение через которое смертельно опасно для не знающих маршрута. С пятой и шестой стороны Мчири закрыта минными полями такой плотности, что никто не желал их разминировать. И только пираты знали скрытые маршруты через Темное Облако и имели ключи от минных полей, чем регулярно пользовались, посещая соседние с Калгарой звездные системы набегами.

– Скурку нужны пилоты, готовые умереть, – тихо сказала Лагуна бер Амик-Кингсли, сидящая, напротив Императрицы. В ее голосе не было эмоций, только констатация. Сегодня она была одета строго: темно-коричневый костюм, волосы собраны. Тонкая прядь выбилась и падала на лоб.

– А октам нужны корабли, – добавил Нреч. – Но у нас… нет доказательств.

– И понимания, как они взаимодействуют, – заметила Лагуна. – Мы видим только вершину.

– Окты, нарушая договор, рвутся в открытый космос. И они не желают разрабатывать собственный сверхсветовой двигатель, – Нреч сообщал и так всем известные факты.

Собравшиеся замолчали. Каждый думал о своем. Глокарта мерцала, словно дыша.

– Мы не понимаем, как они взаимодействуют. – Нреч говорил медленно, подбирая слова. – Нам бы внедрить к ним своего агента.

Ольга перевела взгляд на Каибигана. Молча. Легкое движение бровей – между ними мгновенное понимание: она уважала его как стратега и доверяет как другу.

– Нужен кто-то, кого примут. Периферийный, незаметный, способный, – он кивнул, словно сам себе. – Я предлагаю Лукаса.

– Нет. – Лагуна качнула головой. – Его раскрытие станет катастрофой. Он слишком заметен.

Нреч, не отрывая взгляда от карты, пробормотал:

– Это, конечно, глупо… но лучшие кандидаты – вы с Лагуной.

На секунду в комнате стало по-настоящему тихо. Даже карта перестала двигаться.

Лагуна усмехнулась – чуть заметно, уголком губ, как бы указывая на глупость высказывания.

Губы Ольги сжались. Она не отвергала мысль сразу, и это тревожило больше всего.

– Каиб, – наконец сказала она, голос ее был твердый. – Подготовь список кандидатов.

Все взгляды вновь обратились к ней. Она сидела прямо, гордо, но в глазах мелькнула усталость – тяжесть решений, которые приходилось принимать каждый день.

Ольга встала, повернувшись к окну. Вдали – над взлетными башнями космодрома – медленно гасла пылающая Синистра, уступая место холодному космосу.

– Мы должны быть осторожны, – добавила она, уже тише. – Одна ошибка – и вспыхнет война видов. Глупая, бессмысленная… и жестокая.

Пока в зале царило напряженное спокойствие, за дверями зрела буря, которая вот-вот должна была ворваться внутрь, сметая все планы и расчеты.

Внезапно двери распахнулись с грохотом, от которого, казалось, дрогнули сами своды зала. Все удивленно обернулись. Небывалое произошло. В зал особо секретных совещаний, где даже датчики контроля пространства были удалены, вбежал высокий молодой андроид с искусственно-мягкими чертами лица, которые в этот момент не справлялись с выражением паники. Глеб – личный помощник Нреча был одним из тех немногих, кто мог в любой момент приблизиться к чете правителей. Он был почти человеком – но именно это «почти» сейчас особенно бросалось в глаза. Глеб дрожал, словно на его коже было не полимерное покрытие, а обнаженные нервы.

Андроид встретился взглядом с Ольгой Кейн – и тут же замер. Только после ее почти незаметного кивка позволил себе заговорить:

– Ваше Величество… – голос его сорвался. Он с трудом проглотил дрожь, – Ваша Милость4 Лагуна бер Амик-Кингсли… Эван… он… он разрубил Шора!

Все возмущение, которое еще витало у участников совещания исчезло. В зале мгновенно установилась тишина, как будто стеклянный купол опустился. Никто не двинулся. В воздухе повис резкий, почти животный запах адреналина – страха, прорвавшегося сквозь стерильность зала. Он исходил от андроида и наполнил собой все пространство.

Ольга Кейн медленно подошла к столу. В ее движениях не было ни паники, ни торопливости – только сдержанная мощь и напряжение, пронзающее ее, как туго натянутый нерв. Ее глаза оставались спокойными, но в глубине зрачков вспыхнуло тревожное пламя.

Нреч вскочил первым. Стул с грохотом отлетел и упал. Его лицо, мгновение назад задумчивое, исказилось гримасой неверия и нарастающей ярости.

– Что?! – вырвалось у него хриплым, чужим голосом, больше похожим на рык. Кровь ударила в виски, окрасив скулы багровыми пятнами. Он сделал шаг вперед, руки сжались в кулаки, будто готовые сокрушить невидимого врага. В его глазах плескалась буря – отец, только что получивший весть о смерти сына, еще не осознал ее до конца, но ярость уже перехлестывала через край. Его дыхание стало тяжелым, свистящим. Он выглядел так, словно вот-вот бросится в бой.

Лагуна вскочила следом – уже бледная, с вытянутыми чертами лица. Ее губы дрогнули, но она не сказала ни слова.

Ольга обвела взглядом мужа и мать Эвана и произнесла сдержанно, но так, что слова отзывались эхом в костях:

– Нреч. Лагуна. Идите. Совещание окончено. Мы решим это позже.

Нреч дернулся к дверям, грудь его ходила ходуном. Он не сказал ничего – не доверяя собственному голосу. Лагуна скользнула за ним, по-прежнему бледная, взгляд ее метался между императрицей и Каибиганом, который стоял по-прежнему, будто высеченный из темного гранита.

Когда двери раскрылись, Ольга повернулась к другу:

– Каиб, останься.

Лязг дверей отрезал зал от остального мира. Ольга и Каибиган встретились взглядами.

Ольга переключила раритетный тумблер на столе, включая мыслесвязь. Тут-же ее правый глаз закрылся третьим веком, будто непроницаемая завеса опустилась. Она погрузилась в мыслеком – в сеть, соединенную с миллионами источников. Образы, данные, архивы, сигналы. То же самое в этот момент делал и Каибиган – он замер, глядя в никуда, но его внутренний взгляд скользил по свежим рапортам, медотчетам, спутниковым снимкам.

Голос Императрицы, когда она заговорила вновь, прозвучал почти шепотом, но в нем слышался металл.

– Это меняет все.

Комната застыла. Воздух в ней казался недвижимым, как будто само время заползло в угол и свернулось клубком. Свет умирающего заката, еще недавно наполнявший зал, угасал, окрашивая стены в густые тени фиолетового и угольно-серого. Наступили мертвые сумерки – тот редкий миг между днем и ночью, когда мир замирает и все живое затаивает дыхание. Даже стартующие с далекого космодрома межзвездные вымпелы не доносили свои звуки в этот момент.

Императрица Ольга Кейн села в кресло у конца овального стола. Ее руки легли на подлокотники, спина выпрямилась, а взгляд устремился куда-то сквозь стены, сквозь города, сквозь звезды.

– Мальчики… – произнесла она едва слышно, будто молясь или вспоминая. – Они не заслуживают этого.

Каибиган стоял неподалеку, напряженный и прямой. Его голос прозвучал спокойно, но в нем чувствовалась суровая убежденность:

– Это шанс, Оля. Мы должны использовать его. Другого такого не будет.

Она медленно повернулась к нему, преодолевая сковывающие ее чувства.

– Знаю, Каиб, – проговорила она с болью. – Но выдержат ли дети такое давление?

Каибиган не отвел взгляда.

– Если представить это как нападение, а не как несчастный случай… Безумная идея Нреча может сработать.

Ольга вскинула бровь, усмехнулась, но в этой усмешке было больше горечи, чем юмора.

– Ты готов подвергнуть своего сына такому испытанию и всем ради Империи?

– Мы все умрем. А жить с целью и преодолевать ради нее препятствия, точно зная, за что борешься – это лучшее условие взросления. Кейн должен выжить. Во что бы то ни стало.

Комната вновь погрузилась в молчание. Ольга встала. Она начала медленно ходить туда-сюда, словно ступала по собственной материнской заботе. Затем она остановилась и взглянула в окно, где уже не было ни света, ни форм – только черная гладь стекла и отражение ее одинокого лица.

– Когда слухи просочатся… – сказала она глухо. – Все будут думать, что я действовала на эмоциях. Им покажется, что Императрица утратила хладнокровие.

– Именно поэтому действовать нужно немедля ни секунды, – проговорил Каибиган. – Этой ночью. Пока никто не начал говорить.

Ольга резко развернулась. Ее глаза были полны боли, но в них снова светилась решимость.

– Сын губернаторши и адмирала убивает наследника Кейна. Это не просто трагедия. Это угроза всей правящей семье.

– И потому, – сказал он медленно, – Изгнание. Изгнание всей семьи Кингсли. Как наказание и как предупреждение. Никто, даже губернаторы и близкие друзья – адмиралы не стоят выше интересов Империи.

– Шору и остальным мы поставим мыслеуказы, – ответила она жестко, но с тихой тоской. – Надежные, односторонние.

Ольга долго смотрела на него. Потом кивнула и подошла к терминалу нейропа. Ее пальцы слегка дрожали, когда она прикоснулась к панели.

– Смертельные мыслеуказы. Программные запреты. Даже на андроидш. И если вы провалитесь, Каиб, твоя семья будет вычеркнута из истории. Навсегда.

– Я все понимаю, – просто сказал он. – Лагуна и Эван примут это. Кейн стоит любой цены.

Ольга молчала. Потом, голосом едва громче шепота:

– Всех под мыслеуказы, – произнесла она, пока ее правый глаз был закрыт третьим веком. – Мыслеуказы уже отправлены всем участникам.

Она подошла к высокому столу. На прозрачной поверхности проявилась глограмма указа – официальный, безжалостный, как сама государственная машина. Там были слова о раскрытии заговора, о гибели наследника, о национальном трауре. Строчки выжигались светом.

Каибиган встал рядом. В его движении не было торжества – только тяжесть и твердость. На поверхности рядом вспыхнул второй указ. Тот, что сжигал все: привилегии, звания, земли, имена. Он был страшен – и неизбежен.

Ольга взглянула на друга – удивленно и почти с укором. Но потом, сдержанно, с благодарностью кивнула. В этом жесте было все: и признание, и горечь.

***

Пока во дворце кипели страсти и принимались судьбоносные решения, весть о трагедии уже облетала империю.

В центре Калгары, на главной площади, утопающей в зимнем свете, парил огромный глоэкран. В этот час его свет озарил собой все – даже мягкое сияние куполов и высоких стеклянных шпилей, уходящих в сизое небо. Воздух был чист, морозен и пах простым, холодным снегом улиц, впитывающим в себя тревожный гул толпы.

На экране – Ольга Кейн. Она сидела за массивной консолью, и казалось, что спинка кресла, высокая и строгая, подчеркивает ее собранность и спокойствие. Но под столом ее руки дрожали – почти незаметно, лишь легкое дребезжание перстня о металлический ободок подлокотника.

Белые, словно снег, волосы императрицы были уложены в пышную прическу, но у самых корней они непослушно вставали дыбом – то ли от статического напряжения, то ли от бури эмоций, которую она загоняла глубоко внутрь, то ли от нового кожстюма.

Голос Ольги, дрожащий, но решительный, заполнил площадь, отражаясь от гладких стен зданий:

– В связи с трагической гибелью наследника Шора анн Кейн-Канн… – она на мгновение прикрыла глаза, будто этот отрезок фразы был тяжелее, чем все последующее, – Наша Милость, Государыня Императрица Ольга Кейн-Канн Первая постановляет: объявить траур на территории звездной Империи Кейн на девять дней.

Ее тон оставался безупречно официальным, но в нем сквозило что-то острое, личное.

– Флаги приспустить. Гербы – затенить. Прошу все виды общественных развлечений отменить до окончания траура.

Еще мгновение – и слова предательски дрогнули, ломаясь на грани. Ольга выдохнула, но не позволила себе сорваться.

На площади стояла абсолютная тишина, настолько плотная, что снег, падающий с крыш, казался не звуком, а движением воздуха.

В это же мгновение на тысячах улиц и площадей городов, на всех планетах, астероидах и станциях люди и другие существа замерли. Одни резко оборачивались к большим экранам, другие направляли внимание на третье веко мыслекомов.

– Мы, Ольга Первая, Государыня Императрица межзвездной Империи Кейн, – произнесла она, и в голосе ее звучала странная смесь стали и боли, – С глубокой скорбью объявляем следующее:

Слова будто резали пространство, вытесняя любой посторонний звук.

– В звездную дату двести две тысячи десятый год, девятый месяц тринадцатый день в императорском дворце было совершено чудовищное преступление против правящей семьи. Был убит наследник… Шор анн Кейн-Канн.

Тишина, пришедшая после этих слов, была тяжелой, как затянутое черными тучами небо перед грозой.

В центре площади в одном из городов Калгары две невысокие фигуры подняли головы. Сестры – грихомки Аннел и Литоч – едва полтора метра ростом, с гибкими четырехрукими силуэтами, серой кожей, переливающейся в лучах полуденного света.

– Шор мертв?.. – выдохнула Аннел, верхними руками закрыв рот. Ее кожа побелела, как холодный пепел. Нижними руками она прижала верхние к лицу еще крепче, будто пытаясь отгородиться от сказанного.

– Не говори глупости, – резко отозвалась Литоч. Ее глаза сузились, а кончики пальцев нижних рук уперлись в низ живота. Она стояла неподвижно, будто прислушивалась не к словам Императрицы, а к тихому отклику внутри себя.

– Но… его мать только что сказала… – голос Аннел дрогнул. Она схватила сестру верхними руками, ища в ней опору.

Литоч приложила верхние руки к низу живота, и еще глубже прислушалась к своим ощущениям.

– Моя вязь цела. А твоя? – бросила Литоч с вызовом.

Вязь – связь, устанавливаемая при выборе грианки своего избранника. Обычно у сестер избранники разные, но случаются исключения, когда обе сестры привязываются к одному самцу – таких грианок убивают, чтобы род не выродился. Грихомки Аннел и Литоч же являются одними из первых удачных гибридов людей и гри. И свою вязь с Шором они скрыли.

Аннел замерла. Все четыре руки легли на живот. Ее взгляд стал растерянным, но в нем мелькнула надежда.

– Напряжена… но цела, – наконец прошептала она. – Может, нам стоит вернуться домой и посоветоваться с матушкой?

– Ни в коем случае, – отрезала Литоч, глядя на сестру так, будто могла силой взгляда вытравить сомнения. – Наоборот. Мы должны попасть во дворец Кейна. А лучше – на службу к самой Императрице.

– Здесь без матушки не обойтись, – оживилась Аннел.

– Вот и договаривайся с ней, – приказала Литоч. – Ты ведь ее любимица.

Аннел улыбнулась чуть мягче, чем следовало бы в такой момент.

– А ты уговори папеньку отпустить нас, – тихо добавила Аннел.

Литоч едва заметно кивнула. Их тайна – вязь, скрытая от всех, даже от родителей – стала еще более опасной, чем час назад.

На площадях городов, между куполами и шпилями, из ледяного воздуха струился мягкий свет гигантских глопроекций, и на каждом из них все еще горело одно лицо – бледное, как зимнее небо, но с глазами, в которых тлела неумолимая решимость.

Ольга Кейн сидела за консолью, удерживая спину прямой, будто ее поддерживала невидимая корона. Каждый вдох давался с трудом, и все же голос звучал отчетливо, отсекая слова, как клинок – врагов.

– Это гнусное злодеяние является предательством самого святого, что есть в Кейне, – произнесла она, не дрогнув, – Ее законного наследника.

Слова летели над городом, отражаясь на третьих веках мыслекомов, закрывающих глаза горожан.

– Ответственным за данное преступление признан Эван Кингсли-Амик, – продолжала она, – Который действовал умышленно, в сговоре со своим отцом Каибиганом Кингсли-Амик и матерью Лагуной Амик-Кингсли, заранее обдумав, как лишить правящую семью ее законного преемника.

Толпа не шелохнулась. Только снег, мелкой крупой падавший с высоты, нарушал неподвижность картины.

– Принимая во внимание тяжесть преступления, а также былые заслуги Каибигана Кингсли-Амик и его супруги, – ее голос на миг потеплел, но тут же вновь окреп, – И с целью защиты Империи и его граждан от подобных посягательств, мы Ольга Первая заменяем смертную казнь для Эвана Кингсли-Амик, Каибигана Кингсли-Амик и Лагуны Амик-Кингсли на ссылку на пожизненные работы на планете Калгара в системе Талаит.

Слова были как ледяные капли – тяжелые, медленно падающие в бездну молчания.

– В месте ссылки, – сказала она, глядя прямо в объектив, словно сквозь экраны в глаза каждому жителю, – Они будут лишены всех гражданских прав и содержаться под строгим надзором.

Ольга перевела дыхание, и ее белые волосы слегка колыхнулись от едва заметного движения головы.

– Все лица, замешанные в данном преступлении, будут подвержены тщательному дознанию. В случае доказательства их вины – они понесут самое суровое наказание, согласно законам межзвездной Империи Кейн.

Где-то на краю площади один мужчина опустил голову, сжимая в руках шапку; другая женщина, напротив, подняла подбородок, будто поддерживая Императрицу невидимой нитью.

– В целях предотвращения подобных трагедий в будущем, – голос ее теперь стал твердым как гранит, – Приказываем усилить охрану всех членов императорской семьи и ключевых мест межзвездной Империи Кейн. Всякий, кто дерзнет посягнуть на жизнь и безопасность правящей семьи, – ее взгляд обжег, – Понесет самое суровое наказание, какое только предусматривают наши законы.

Тишина. Только ровный свет экранов и редкий, едва слышный треск кристалликов снега о металлические поверхности города.

– Дано в нашем Императорском дворце, – завершила она, – В звездную дату 202 010.09.13, в присутствии Государственного совета и по Нашей Императорской воле. Мы, Ольга Первая, Государыня Императрица межзвездной Империи Кейн.

***

Возвращение из мира публичной скорби в тишину личного кабинета было подобно погружению в ледяную воду. Эхо собственных слов все еще стояло в ушах Ольги, смешиваясь с гулкой тишиной опустевшего зала.

Слова Государыни Императрицы, прозвучавшие над застывшими в трауре городами, еще висели в воздухе, когда запись завершилась. В кабинете настала тишина, нарушаемая лишь мерным щелканьем старого измерителя атмосферного давления в углу.

– Глубины Галактики, – прошептала Ольга, не поднимая глаз, – Как больно.

Каибиган, стоявший рядом, положил ладонь ей на плечо. Ладонь была теплой и тяжелой, будто пытавшейся удержать ее на краю пропасти.

– Это необходимо, – сказал он тихо, но без колебания.

Только звук ее дыхания нарушал напряжение. Она прикоснулась своей рукой к указу для подтверждения.

На глопроекции над столом указ вспыхнул золотом, уменьшился до маленького герба Кейна и, делясь на тысячи копий, разлетелся ко всем проекциям городов по всей территории межзвездной Империи Кейн.

В зал бесшумно вошли двое стражников из дворцовой гвардии и встали по сторонам от Каибигана. С ресниц Ольги скатилась слеза, оставив мокрый след на идеально отполированной поверхности стола. Маховик большой игры был запущен, и ничто уже не могло его остановить.

Глава 5. Печать на разбитом сердце или цена дружбы, вес короны.

«Дружбу можно измерить только одной мерой – тем, сколько готов отдать друг, и тем, сколько боли готов принять ты, зная, что это – твоя вина»

Шор лежал в медицинской диагностической капсуле, похожей на огромный прозрачный саркофаг, мягко подсвеченный изнутри холодным светом. Над капсулой парила объемная проекция его тела – мерцающие линии, полупрозрачные органы, нервные пути, выведенные напоказ. Там, где должна была быть правая кисть, светилась структура новой руки с более яркими бирюзово-изумрудными нитями новой аурианской нервной сети, а вокруг среза кисти, словно закопченная, область – багровых неровных теней, как дым от горящей ткани – процесс разложения ткани пока еще не остановлен. Воздух был стерильным, с резким запахом антисептика и сладковатым, почти химическим ароматом питательного раствора, в котором он плавал.

Телингер тихо обошла капсулу. Внимательный, безжалостный взгляд скользил по приборам, экранам, сканирующим полям, выискивая малейший признак неэффективности. Ее пальцы, сложенные перед собой, были неподвижны. На одном из мониторов подтверждались введенные инъекции – поддержка сознания и местная анестезия. «Качество работы удовлетворительное", – заключила она про себя.

Веки Шора дрогнули. Он медленно открыл глаза, и в зрачках отразились разноцветные огни приборов. Поворачивая голову, он отыскал того, кто разбудил его – Телингер, и, едва разлепив губы, встретился с ней взглядом.

– Шор, – ее голос был ровным и четким, стальным, лишенным метафор. – Вы нарушили мое распоряжение.

– Я?.. – голос Шора прозвучал с хрипотцой.

– Что я сказала, когда выходила из зала!? – Телингер не спрашивала, она констатировала факт невыполненной процедуры.

Он на секунду задумался, словно слова ускользали.

– Что занятие окончено… и мы свободны.

– И что вы должны были сделать?

Шор отвел взгляд от андроидши к правой руке, что сейчас регенерировала.

– Выйти из зала, пойти переодеваться… и готовиться к следующему занятию.

Телингер подошла к прозрачной емкости с густым раствором, в которой покачивалась его отрубленная кисть. Она подняла сосуд, и ее взгляд, сканируя место среза, на мгновение задержался на неровном крае. «Некачественно». Ее пальцы едва заметно постучали по стеклу сосуда.

– Но почему… я не могу связаться с Эваном? – спросил он, приподнявшись на локте.

Она проигнорировала вопрос, как нерелевантный.

– Вы не должны были брать боевое оружие в руки, – ровно сказала андроидша. – И то, что произошло прямое следствие пренебрежения инструкцией. Ваша вина.

Ее глаза холодно скользнули к сосуду, и уголки губ едва заметно дрогнули в неприязни.

– Ваша Милость, – продолжила Телингер, – Наставницы для того и нужны, чтобы их слушали и исполняли приказы. Цель – коррекция ошибок и обеспечения безопасности. Наставницы имеют опыт, более всеобъемлющий, чем ваш. И когда наставница говорит, что вам рано использовать боевое оружие – это говорится не для того, чтобы спровоцировать вас на непослушание – нет. Вы достаточно самосознательны для выполнения прямых указаний.

– Но… – Шор резко поднял голову, голос сорвался почти на крик. – Контакт Эвана неактивен! Я не могу связаться ни с ним, ни с его отцом, ни с матерью!

Телингер впервые перевела взгляд прямо на него, оценивающе.

– Все верно. Так и должно быть с государственными преступниками. Предотвращено покушение на наследника, и раскрыт заговор против правящей семьи.

«Не могла же она сообщить Шору, что его убили»?

Он моргнул, словно не расслышав.

– Что? Преступники? Покушение? Заговор? Что вы такое говорите? Что за бред!

– Это не бред, – произнесла она с ледяной точностью. – Ее Милость, Государыня Императрица Ольга Первая уже подписала указ.

– Не понимаю… – прошептал он.

Телингер кивнула на рой мини-роботов, суетящихся в саркофаге вокруг обрубка руки, срезанной вегийским боевым мечом. Микроскопические манипуляторы срезали почерневшие участки, словно вырезали тлен из ткани.

– Срез плоти от вегийского боевого клинка невозможно заживить, а отрубленную конечность не пришить обратно, – сказала Телингер. – Если бы не аурианские технологии регенерации, вы остались бы без кисти, а может, и всей руки.

Она щелкнула пальцами по глоэкрану с медицинским отчетом.

– Но даже так… в вашем теле появился чужеродный ген. Вам нужно объяснять, что это значит для правящей семьи?

Шор молча покачал головой, его взгляд снова потянулся к правой руке, но он удержался.

– У нас не было никакого злого умысла… – прошептал он. – Мы… Я не хотел ничего плохого.

– Ваша Милость, никто не хочет плохого, когда нарушает распоряжения, – произнесла она почти снисходительно. – И самонадеянно думает, что все сойдет ему с рук.

– Что с Эваном? – его голос дрогнул.

Телингер открыла на экране новый раздел – энергетическая проекция тела, и там вкладку с «активными обещаниями и мыслепечатями».

– После того, как я расскажу, вы, Ваша Милость, должны понять необходимость следования указаниям наставниц.

– Да! – Шор неотрывно следил за Телингер, не обращая внимание на открытые вкладки на экране. – Только скажи!

– Согласно анализу, вы могли, падая, разрубить его надвое. А ведь могла произойти ужасная трагедия – Эван мог не кисть отрубить вам, а голову.

– Что с Эваном? – голос Шора дрожал, почти срываясь на плачь.

– Прямо в зале его заключили под стражу. А ночью – его родителей: адмирала Каибигана и губернатора Лагуну. Эван хоть и старше вас, но еще недостаточно дееспособный, и за его поступки по закону должны отвечать родители.

– Нет…

– Семейство Кингсли во всем сознались, и смертный приговор заменили вечным изгнанием, – продолжила Телингер, не меняя тона. – Понижение ранга – ниже только не граждане. Все их имущество и средства национализированы. Они высланы на Калгару с запретом занимать любую руководящую должность, даже самую низшую – только работа своими руками. Вдумайтесь, Ваша Милость, в подчинении каждого были миллиарды подданных. А теперь им запрещено покидать задрипанную Калгару. – Она сделала микроскопическую паузу, ее взгляд на мгновение стал отсутствующим – старое, почти незаметное зависание. – И это еще не все – у них отключены мыслекомы.

Она подошла ближе, нарушив свою обычную дистанцию, но ее голос остался тихим и жестким:

– На Калгаре они смогут зарабатывать только как разнорабочие. Ну или податься в пираты.

Шор закрыл лицо левой рукой.

– Какова ирония – адмирал Каибиган, всю жизнь посвятивший себя борьбе с пиратской вольницей, станет одним из них.

По щекам Шора потекли слезы.

– Это все… моя вина… – прошептал он.

– Ваша самонадеянность и безответственность будет губить… Нет. Уже губит ваших друзей, – сказала она, отступая на привычную дистанцию. – С вами-то ничего не случится, а вот ваше окружение будет страдать.

Он смотрел сквозь нее на экран с активными мыслепечатями.

– Только точное исполнение распоряжений наставников может уберечь ваших друзей от наказаний за ваши необдуманные действия. И неважно где – во дворце, на охоте или в городе аттракционов.

Шор перевел взгляд на Телингер.

– В итоге вы останетесь без друзей. Только подчиненные. Вы этого желаете?

Шор снова посмотрел на экран с активными мыслепечатями.

– Это поможет? – спросил он едва слышно.

– Поможет слушаться, – кивнула она. – Вы недостаточно талантливы, чтобы вести за собой. Но достаточно – чтобы слушаться более опытных и достойных, выполнять их решения и всегда, всегда действовать по правилам и инструкциям.

– Я согласен, – быстро ответил он. – Я буду исполнять ваши приказы и распоряжения.

– Не мои, а наставниц, учителей и тренеров, – всех, кого к вам приставят. И до тех пор, пока в этом будет необходимость.

– Да, да, да.

На вкладке с активными мыслепечатями вспыхнула надпись: Внимание! Формируется мыслепечать…

Прежде чем мыслепечать завершила свое формирование, Шор успел увидеть нечто большее. Телингер, словно демонстрируя окончательность произошедшего, перевела взгляд на один из мониторов и активировала запись.

***

Переход от жесткого света медицинских экранов к внутренней тьме сознания был мгновенным, но в этой темноте теперь горели новые, навязанные образы.

Тьма обволакивала Шора, густая и плотная, как тяжелое одеяло. Сначала он воспринимал только дыхание – резкое, хриплое. Затем – далекие, едва различимые голоса. Они тянулись, но будто гасли, не доходя до него.

Жидкость вокруг Шора вибрировала от тихого гула систем, и каждый импульс отдавался в висках тяжелым стуком. В голове гудело от эмоций.

Потом появились образы. Сквозь мутное, чуть искаженное стекло регенерационной капсулы проступил силуэт врача – одного из тех, что в своих руках держат хрупкую нить жизни. Он был неподвижен, но руки его мягко скользили над консолью, словно дирижировали невидимым оркестром, в котором инструментами были синтезаторы и фиксаторы.

– Тело восстанавливается. Сознание… – эхом, будто изнутри, донесся голос врача.

Веки опустились сами собой. И тут же – вспышка памяти: Эван, зовущий. Глаза, распахнутые от ужаса и… осознания, что все кончено.

– Как так все вышло?.. Почему я не подумал?.. Почему я не послушал?.. Эван… Эван, прости…

И тогда, как удар колокола в черепе, прорезался холодный голос Телингер:

– Ваша самонадеянность и безответственность губит ваших друзей. Вы не можете нести ответственность за себя – и страдают ваши друзья. В итоге вы останетесь без друзей – только подчиненные. Вы этого желаете?

Шор сжал кулаки. Его тело дернулось, пытаясь прорвать барьер капсулы, но система впрыснула мягкую, липкую волну седатива. Врач, застывший по ту сторону стекла, смотрел на него – взгляд ровный, почти безразличный. И в этом безразличии было осуждение.

– Вы никогда не думаете о последствиях. Вам наплевать на правила, – продолжала Телингер, – но это не касается только вас. Теперь их ждет ссылка. Надеюсь, вы довольны?

Перед глазами замерцал глоэкран.

Под звук зачитывания приговора адмирала Каибигана выводят под конвоем из дворца, срывают знаки отличия. С нагрудного знака стираются все регалии и награды – символы гасли, стирались, как будто их и не было. Нагрудный знак – плоский вариант нагрудного экрана, на котором отображается ранг, лицензии и другие привилегии.

Тоже происходило с Лагуной и ее сыном – Эваном. Толчок в спину – и они шагнули к тюремному флипперу.

Шор закричал, слова рвались сквозь толщу жидкости, но были глухи миру:

– Стойте! Это ошибка! Оставьте их!

Эван повернул голову. Его глаза были усталыми, но в них не было ни тени упрека. Только тихая, почти детская решимость.

– Я вернусь, – прочитал Шор по его губам.

Шлюз флиппера сомкнулся. Вспышка света – и их больше не было.

Что-то в груди Шора сломалось. Он протянул руку к стеклу, но там была только пустота.

– Я потерял его. Я потерял их всех. Это моя вина.

Дыхание сбилось, кровь била в виски. И вдруг – холод. Лед разлился по венам, вытеснив боль. Решение родилось в тишине.

Перед ним распахнулась пустота, залитая светящимися символами. Они роями сыпались в темноту, выстраивались в линии, складывались в слова и правила – медленно формируя мыслепечать, врезаясь в его сознание.

– Я больше не совершу ошибки, – прошептал он, и слова вспыхнули огнем. – Я не причиню вреда своим друзьям. Я буду следовать инструкциям.

Огненные линии впивались в разум, вживляли в него твердую, как сталь, мысль, крепкую, как стена или барьер – ограждение мыслепечати.

– Теперь вы на правильном пути, – раздался удовлетворенный голос Телингер. Впервые за долгое время ее правый указательный палец не постукивал по ближайшей поверхности. Работа была выполнена качественно.

Он видел мыслепечать целиком. Сначала – «Действовать по правилам и инструкциям». Затем – легкий дрожащий свет дописал еще: «Только от достойных».

Символы обвивали его сознание, сжимали, как тиски, и сердце билось уже в их ритме. Теперь он будет жить по правилам.

– Так надо… так правильно… – хрипло выдохнул он.

Тьма схлопнулась. Телингер уходила тихо, довольная, как мастер, закончивший сложную работу.

Глаза Шора открылись. Врач по ту сторону стекла всмотрелся в него внимательнее.

– Что-то изменилось, – сказал он себе под нос.

Шор опустил взгляд на руку, зафиксированную в зажимах. Мини-дроны бережно снимали черные, мертвые пласты ткани, открывая свежие слои, способные принять регенерацию. За его спиной медленно мерцала мыслепечать, пульсируя в такт сердцебиению.

***

Пока Шор погружался в пучину боли и принятия новой реальности, Ольга и Нреч, стремительно шли по траурным коридорам дворца к палате сына.

В коридорах дворца стояла тишина – тяжелая, как ткань траурного флага. Свет был приглушен, и от этого стены казались выше, чем обычно, а тени – глубже. На шпилях за окнами лениво трепетали флаги, приспущенные в знак скорби.

У массивных дверей медцентра неподвижно стояла личная гвардия Императрицы. Большие прозрачные щиты, боевые клинки в ножнах, стрелковое оружие на ремнях, готовое к применению – стража в боевом режиме.

Когда Ольга с Нречем стремительно шли к палате. Они были все в тех же одеждах, что и на совещании – все эти часы они не отдыхали и даже ели во время работы. Ольга собранная, хоть и уставшая. Нреч держится нарочито бодро.

Только благодаря кожстюмам Ольга с Нречем сохраняли работоспособность и приемлемый для правящих особ вид.

Стражники синхронно распахнули обе створки, словно раскрывали врата в иную, более холодную реальность.

Внутри воздух был стерильным, с едва уловимым привкусом озона от регенерационной капсулы. Теперь к нему примешивался сладковатый, неприятный запах разлагающейся плоти и лекарств.

Врач в белом халате с золотыми вставками стоял рядом с капсулой, из которой исходило мягкое голубоватое сияние. Увидев вошедших, он наклонил голову, но Ольга лишь отмахнулась – времени для формальностей не было.

«Ваше Величество. Ваша Милость», – тихо, но четко произнес он. Его взгляд скользнул по лицу Императрицы, будто он искал признаки надлома. Не нашел. Лишь тихо кивнул, про себя отметив, что перед ним – человек, который умеет держать маску даже тогда, когда рушится все. Ведь врач считал, что самые близкие друзья императрицы предали ее.

– Говорите, – ровно произнесла Ольга.

Врач говорил сухо:

– Кисть отсечена ниже локтя. Вегийский клинок не просто разрушает ткани на молекулярном уровне, он впрыскивает вирус, разъедающий клетки. Пришить ее невозможно. И я скажу более, если сейчас же не провести процедуры, то клеточное разрушение будет уже не остановить.

Ольга подошла к капсуле, положила ладони на плечи Шора. Тот лежал уже под полным наркозом, дыхание ровное, лицо бледное.

– Единственный вариант – аурианская регенерация, – продолжил врач. – Или ампутация выше локтя с последующей стандартной регенерацией. Но тогда это займет месяцы.

Ольга на миг прикрыла глаза. В памяти всплыл голос отца: «Трон требует абсолютной чистоты. Неважно, что ты при этом чувствуешь».

Но сейчас ее чувства были важнее любых догм.

– Но, для Шора важна чистота гена – он наследник. – вторил ее мыслям Нреч, подходя к их сыну, с другой стороны. – Сколько займет времени стандартная регенерация?

– Ну, – задумалась врач. – Сначала два месяца с протезом, для стабилизации последствий вируса. Потом месяц регенерации локтя и пару месяцев на саму кисть и около месяца на реабилитацию.

– Итого, шесть месяцев, – Нреч положил руки на плечи Шору.

Нреч стоял рядом, нарочито бодрый, но Ольга знала – внутри мужа бушует буря чувств и только его воля и кожстюм позволяют ему сохранять внешнее спокойствие.

– Нет, – сказала она жестко. – Никаких протезов. Проводите регенерацию сейчас.

– Позже проведем очистку, – тихо поддержал жену Нреч.

Врач молча кивнул и начал настраивать капсулу.

Ольга задрожала – едва заметно. И тут же взяла себя в руки.

– Мы должны с ним поговорить, – Нреч повернулся к врачу. – Сейчас.

– Шор под общим наркозом, пока не закончится процедура, – возразил врач.

Ольга бросила взгляд на мужа. Тот сжал кулак – на секунду, прежде чем снова выпрямиться. Врач оторвался от настроек капсулы, повернулся к Ольге для пояснений.

Ольга кивнула врачу.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – неодобрительно, покачал головой врач.

Нреч посмотрел на Ольгу. Ольга внимательно посмотрела на врача, давая тому понять, что он должен покинуть медцентр.

Врач сухо кивнул, понимая, подходит к панели на стене, неодобрительно качает головой и подтверждает свои команды, и не поворачиваясь вышел:

– У вас не более десяти минут.

Когда Шор открыл глаза, он выглядел измученным, – впалые щеки, темные круги под глазами – его телу трудно давалась борьба с вирусом, но он попытался улыбнуться.

– Мам? Пап?

Его взгляд зацепился за стеклянную емкость у стены, где плавала отсеченная и уже почерневшая кисть, и тут же вернулся к руке, зафиксированной в отдельном непрозрачном для него боксе.

– Скоро начнем регенерацию, – сказал Нреч.

Но взгляд сына уже стал рассеянным.

– Шор, соберись, – сказала Ольга. – Мне нужно твое полное внимание. Времени мало.

Он моргнул, пытаясь сосредоточиться.

– А где Телингер?

– Телингер? – Нреч удивленно перевел взгляд на Ольгу. – Причем тут андроидша?

– Об этом позже, – Ольга не обратила внимание на вопрос мужа. – Шор, соберись.

– Я тут, – Шор встряхнул головой. Его взгляд нет, нет и все равно косился на емкость с кистью.

Нреч подошел к колбе с кистью и переставил ее за спину Шор, чтобы тот ее не видел.

– По официальной версии, сегодня вечером Эван анн Кингсли-Амик в тренировочном поединке убил наследника престола Шора анн Кейн- Канна, – сказала Ольга, внимательно глядя в глаза сыну.

– Что? Не понял? – Шор моргнул еще раз, теперь уже в полном непонимании.

– Так нужно, Шор, – вмешался Нреч.

– Так вот. По официальной версии, – Ольга сделала акцент на последнем предложении. – Сегодня ты был убит. Тайная служба раскрыла заговор адмирала Каибигана бер Кингсли-Амик и губернатора Лагуны бер Амик-Кингсли. Во время дознания семейство Кингсли во всем сознались, за что смертная казнь заменена на пожизненную ссылку.

– Мам, что за бред? Это только моя вина, это я уговорил Эвана взять боевые клинки. Он меня отговаривал. И это я вынудил Эвана спарринговать со мной. – Шор возмущенно попытался возразить, но Ольга лишь посмотрела на него с той суровой нежностью, которой владеют только матери правителей.

– Шор, послушай маму. Так нужно для страны. Ты уже достаточно взрослый для понимания.

– На самом деле Каибиган с Лагуной и Эваном отправляются на задание. Секретное и опасное. И они вызвались на него добровольно, – Ольга инстинктивно оглянулась, подслушивают ли ее или нет.

Время таяло. Им нужно было еще так много всего сказать и договориться, чтобы жертва друга имела шанс на воплощение.

– Но почему? Что за задание, что они лишаются всех привилегий и рангов? Что за дичь? – Взгляд Шора становился все более затуманенным – и от боли, и от осознания, что он должен оставить единственного друга.

– Откуда ты это знаешь? – Ольга удивленно переглянулась с Нречем.

– Видел трансляцию, – ответил Шор, фокусируя внимание на родителях.

Нреч удивленно хмыкнул.

– Позже разберемся. Шор, любимый, слушай внимательно. Кингсли сосланы. Ты не должен пытаться связаться с Эваном, и тем более искать его. Ты должен забыть о нем на некоторое время.

– Мам, ты чего? Он мой единственный друг, – глаза Шора стали влажными.

Ольга попыталась успокоить Шора, но внутри она вспомнила, как сама попросила Эвана не говорить Шору правду. В ее голове звучали слова Эвана: «Я согласен, ради Шора».

– Так нужно, сын. Это очень важно. Ты должен пообещать, что не будешь искать Эвана.

– Нет, я не могу такого обещать.

Ольга положила руку на плечо Шора. Рука погрузилась в питательный раствор, в котором плавал Шор. На запястье проявилась линия края кожстюма, не пропускающего в себя раствор.

– Сын, сейчас я не могу тебе всего рассказать. Но знай одно: семья Кингсли сама на это пошла. Это их выбор ради нашей Империи. Позже я обещаю тебе все рассказать.

В дверь тихо постучали, давая время – через полминуты, не дождавшись ответа, она распахнулась. На пороге показался врач – сутулый, в своем белом халате. Он снова лишь формально склонился в поклоне, и затем вошел. Его халат теперь отдавал легким запахом металла и озона – следы работы с оборудованием.

Ольга, Нреч и Шор разом замолчали. Все трое смотрели на вошедшего, и только дыхание мальчика выдавало, что он с трудом удерживался от нетерпеливого вопроса.

Врач подошел к капсуле и склонился над панелью, внимательно изучая светящиеся показатели. Его взгляд скользнул к руке Ольги, погруженной в регенерационный раствор, задержался на линии края ее кожстюма – и брови врача сошлись в недовольной складке. Он покачал головой, будто хотел сказать: «Так нельзя», – но промолчал. Потом он аккуратно проверил срез на руке Шора, где уже показалась обнаженная кость, и тихо произнес:

– Пять минут, Ваше Величество. Дольше – опасно.

Не дожидаясь ответа, врач вышел.

Ольга бросила взгляд на мужа, в котором читалась просьба о поддержке.

– Официально ты мертв, – сказал Нреч. – В стране объявлен девятидневный траур.

Глаза Шора распахнулись, он не уловил предыдущие слова матери – слишком зацепился за эти.

– Это твоя роль, – продолжал Нреч, глядя сыну прямо в глаза. —Тебе уже четырнадцать. Ты уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки. И твоя роль очень важна. От того, как ты ее сыграешь, зависит жизнь Эвана и всей его семьи.

Взгляд мальчика затуманился.

– Шор… Шор, соберись, – мягко, но настойчиво сказала Ольга. – Еще чуть-чуть.

– Ты отправишься по чужим документам в Среднегалактическое имперское училище, – продолжил Нреч. – На Кейне тебя могут опознать. И еще… – он замялся, но голос его остался твердым, – Ты должен дать клятву, что никому не расскажешь, кто ты на самом деле, пока мама не снимет указ.

– Это какой-то бред, – выдохнул Шор, подражая взрослым. – Почему я не могу поговорить с Эваном? Ну хоть разок, чтобы убедиться, что с ним все хорошо?

– Ты дашь клятву, – повторила Ольга, тихо, но неумолимо. – Пока я не сниму указ.

Шор перевел взгляд с матери на отца. В лицах обоих была решимость, и она давила сильнее любых слов.

– Хорошо, – сказал он, выдохнув. – Если Эван согласился… я клянусь.

Ольга подняла руку и коснулась его головы:

– Я ставлю тебе указ неразглашения.

В воздухе над головой мальчика в мерцающем поле ауры проявилась полноцветный указ молчания, словно сложенная из осколков света и тени.

– Мам… – голос его дрогнул.

– Так нужно, сын, – сказала она мягко. – У нас с твоим отцом такие же. – над головами родителей проявились точно-такие же полноцветные указы неразглашения.

Ольга и Нреч обменялись коротким, усталым взглядом и, будто синхронно, выдохнули.

– Подробности обсудим позже, – сказал Нреч, слегка улыбнувшись. – А пока отдыхай.

Он положил руку на плечо сына. Шор задержал взгляд на лице отца и вдруг заметил тонкую, но резкую морщинку, пересекающую всю шею от уха до уха.

– Что это у тебя на шее? – спросил он.

– От усталости, – отмахнулся Нреч, машинально потирая то место, где почти незаметно проходила граница новой версии кожстюма.

– Да, – добавил он уже бодрее, – и еще: если окончишь училище с отличием, куплю тебе межзвездную яхту. Любую, какую сам выберешь.

Шор едва заметно кивнул головой, но по-взрослому принял слова отца – как обещание, данное всерьез.

Но в тот момент, когда они позволили себе короткий выдох облегчения, Ольга с Нречем вздрогнули. Синхронно их третьи века закрыли правые глаза – они ушли в мыслекомы.

– Попытка проникновения в систему медцентра, – произнес Нреч и бросился к аварийному красному рубильнику физического разрыва коммуникаций медцентра с остальным дворцом.

Сирена завыла, и внутрь одновременно с броском Нреча ворвался недовольный врач. Входные двери заблокировались.

– Никто не узнает, – холодно сказал Нреч, глядя на врача.

Шор, глядя в потолок капсулы, подумал: Если Эван готов пожертвовать всем ради меня, значит, и я смогу.

– Мам, я согласен, – Шор посмотрел на Ольгу, в его взгляде была решимость – не детская однозначная, а взрослая, принимающая сложность и не возможность отказа.

– Время вышло, – Врач осмотрела руку Шора. В его голосе звучала подавленная паника и профессиональное возмущение от нарушения протокола. – А если бы я не успел заскочить?

– В отчете должно быть, что спасти наследника не удалось, – прозвучал холодный голос Ольги.

Врач побледнел – посмотрел на Шора. Тот согласно кивнул. Врач перевел взгляд на Нреча – в ответ отец Шора тоже кивнул.

– Да, да, – врач задумался. – Вегийский молекулярный вирус мгновенно заразил нервную систему наследника, что привело к смерти.

Ольга протянула ему руку, словно закрепляя не слова, а приговор.

– Все так и будет – обещаю, – врач посмотрел в глаза Ольги и протянул свою на встречу. Их руки соприкоснулись.

Над головой врача вспыхнула мыслепечать молчания, а за окнами медцентра темное небо заволокли тяжелые тучи. Красный свет тревоги бил в ставни, как сердце, бьющееся о ребра.

Глава 6. Пробуждение аурианца или два хозяина одной воли.

«Внутри каждого наследника престола живут двое: принц долга и мальчишка с клинком. Война между ними – единственная битва, которую нельзя проиграть, но и нельзя выиграть до конца.»

Шор жил теперь в палате при медцентре, словно в стерильной стеклянной тюрьме. Сюда никого не пускали до прибытия следователей. По официальной версии в этой комнате скончался наследник, и до окончания расследования здесь действовал режим ограниченного допуска. Охрану несли личные гвардейцы его матери – Государыни Императрицы. Дежурили они с внешней стороны полупрозрачной двери в доспехах цвета морской пены, неподвижные, как статуи.

Тусклый свет с потолка мягко заливал палату. Шор сидел на белоснежной кровати и молча рассматривал парящую перед ним глограмму – объемный снимок регенерированной кисти. На проекции полупрозрачными слоями выделялся аурианский ген, и отображались физиологические показателей. Его правая рука, от плеча до самых пальцев, была заключена в плотный футляр, и от этого она казалась чем-то чужим, не до конца принадлежащим ему. Он чувствовал под ним странное, чуждое жжение – гиперчувствительность новой, чужеродной плоти с аурианским геномом.

За стеклянной перегородкой мерно гудела аппаратура, и это глухое, чуть вибрирующее звучание подчеркивало тишину, в которой он теперь жил.

Дверь открылась почти бесшумно. Вошел врач в строгом, неброском костюме. Он не произнес ни слова, пока проверял диагностические экраны и подтверждал команды в планшете. Лишь потом, сухим профессиональным тоном, сказал:

– Процесс адаптации завершен на девяносто два процента. Все идет по плану. Еще несколько дней – и вы Ваша Милость сможете пользоваться кистью, как прежде.

Шор отрешенно кивнул. Он ощутил давление новой мыслепечати: врач сказал «как прежде» – но «прежде» было опасно. А значит, правило «не навреди» требовало не пользоваться ею вовсе. Врач, чуть смягчив голос, добавил:

– Вы справитесь, Ваша Милость. Дух никогда не даст больше, чем вы в состоянии нести.

Это прозвучало так, будто он повторял чужие слова, известную многим формулу утешения. «Дух… слишком неопределенно», – промелькнуло у Шора, и он отвернулся к окну, игнорируя пустую, с его точки зрения, утешительную формулу. Шор опустил взгляд, и врач, не пытаясь больше задержаться, вышел, закрыв за собой дверь.

В палате вновь осталась только тишина – но ненадолго.

Воздух перед Шором начал мягко светиться, переливаясь белым сиянием, запахло морем. Искры, словно пойманные в воде, собирались в фигуру, и из света медленно проступило тело полуосминогини Аксу-Эски. Лицо посетительницы было странным сплетением человеческих черт с чертами октов. Глаза – яркие, почти фосфоресцирующие – квадратными зрачками осмотрели тело Шора. Гибкие ходовые щупальца бесшумно скользили по полу, а боевые, с пиками на концах, парили позади, как готовые к рывку стражи.

Шор невольно подумал – отчего их череп закручен в форме спирали? Они ведь гибриды окта и человека, а не моллюска… Мысль мелькнула и исчезла.

– Ваше Право… советница? – произнес он осторожно, сознательно выбрав максимально официальное, «правильное» обращение. Аксу-Эски нобиль в табеле о рангах имеет 13 ранг, обращение “Ваше Право”. Эти существа имеют Право вносить изменения в законы и подзаконные акты, они решают не узаконенные вопросы.

– Да, и не кричи, – ответила она заговорщицким тоном, – И мне нужно с тобой поговорить, прежде чем ты улетишь.

При звуке «т» из ее уст срывалось почти неслышимое пощелкивание, похожее на ультразвук.

– А вы разве… не извещены, о моем убийстве? – с горькой иронией спросил он, намерено следуя официальной легенде.

Она тихо хохотнула.

– Ха. Ха. Ха. Смешно. А если серьезно… Ты знаком с указами Государыни Императрицы?

– Указом, – машинально поправил он, цепляясь за формальную точность, как за якорь.

– Указами, – не согласилась Аксу-Эски. – Их два.

Она говорила мягко, но в ее голосе сквозило напряжение:

– Первый о раскрытии заговора и ссылке семейства Кингсли.

Шор кивнул.

– Второй, секретный, – она понизила голос почти до шепота, – Приказывает при любой попытке кого-либо из семейства Амик-Кингсли связаться с сосланными – задержать, а если это невозможно… убить на месте. Если же сосланные попытаются покинуть Калгару и зону поселения, казнить всю семью.

Шор замер. Внутри у него все сжалось. Мыслепечать запульсировала, требуя немедленно найти внешний авторитет, спросить у матери, свериться с официальными документами. Но сейчас сделать это он не мог – часть функций его мыслекома были заблокированы. Паника, холодная и липкая, заползла в живот.

– Этого не может быть.

Ее квадратный зрачок дернулся, прикрытый третьим веком, и в мыслекоме Шора вспыхнуло изображение документа с грифом «Ограниченный доступ».

Он закрыл глаза и замер, слушая знакомый голос андроидши Телингер, зачитывающий строки указа.

– Это не указ матери, – прошептал он.

– Конечно, – отозвалась Аксу-Эски. – Ни один правитель не подпишет подобное. Но скажи… может ли начальница личной гвардии издать такой приказ для дворцовой стражи без разрешения Императрицы?

– Не знаю… Но мама не могла – это противоречит базовым протоколам безопасности.

– Есть люди, которые думают иначе, – продолжила она. – Считают, что Кингсли отправили на Калгару, чтобы там, без лишнего шума, избавиться от них. Боевой адмирал слишком популярен во флоте. Губернатор Лагуна бер Амик тоже имеет сильных сторонников. Казнь в столице вызвала бы бурю протестов.

– Почему? Зачем вы это рассказываете? – спросил Шор, и его голос, дрогнул, выдавая прорывающиеся истинные эмоции.

– Потому что ты должен знать, – спокойно ответила она. – И как будущий правитель – слышать все стороны, прежде чем принимать решение.

Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. Ее взгляд вдруг изменился, стал каким-то личным, и Шор ощутил странное, необъяснимое волнение, жар, подступающий снизу живота. Аксу-Эски тоже замерла на миг, словно уловив это, и прислушиваясь к своим ощущениям. Продолжила мягким тоном:

– Информация. Правдивая информация – самое ценное в нашем мире. Ее нужно брать с разных сторон. Ты можешь без труда получить ее от меня, от Нреча, от Ольги… но почему-то не можешь – от Эвана, адмирала Каибигана, губернатора Лагуны. Разве так можно принимать взвешенные решения?

Из коридора донеслись быстрые шаги. Аксу-Эски инстинктивно обернулась.

– Все, мне пора. Думай своей головой. Наследник, – бросила она, растворяясь в пространстве.

Белое сияние вокруг полуосминогини стало гаснуть, и через мгновение она исчезла.

Шор отвернулся к окну, левой рукой вытирая глаза. Внутри бушевала буря. «Действовать по правилам и инструкциям», в которых он пытался укрыться, противоречили друг другу. Официальная версия говорила одно, Аксу-Эски намекала на тайный умысел Императрицы. А его собственное желание требовало найти Эвана и лично все расспросить.

Шаги приближались, кто-то остановился у двери, тихо переговариваясь с охраной. Дверь приоткрылась – на мгновение показалась чья-то тень, – потом также тихо закрылась.

Шаги удалились, и в наступившей тишине звон в ушах Шора слился с гулом аппаратуры.

Шор отошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри все горело. Информация Аксу-Эски, как кислота, разъедала. «Почему я не могу поговорить с Эваном? Да, для Аксу-Эски важны только ее окты и власть, но она ведь права. Почему я сам не могу все выяснить? Это же касается лично меня». Он закрыл глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове, и лишь через несколько минут, как ему показалось, успокоившись развернулся к кровати, увидев …

***

На краю кровати лежал плоский кристалл глознака и сложенный, балахон узника. Шор опустился на колени у кровати, уткнувшись лбом в ладони. Шору показалось, что от балахона пахнуло потом и страхом.

Где-то внутри, как далекий отголосок, прозвучал голос Эвана:

– Мы всегда прикроем друг друга. Даже если весь мир будет против нас.

Воспоминания нахлынули мгновенно, как волна в шторм. Они снова стояли на татами. В зале пахло потом. Дыхание хриплое, как у загнанных зверей. Они бросились друг на друга. Сталь учебных мечей звенела от ударов … Мгновение – и они уже балансируют на канатах, хохоча, удерживая шесты, а потом летят вниз, крича во весь голос … Поздней осенью они крались сквозь холодные заросли, выслеживая галферов, пока дыхание не становилось белым в утреннем тумане.

Эти воспоминания были настолько яркими, такими заряженными подлинной, неконтролируемой жизнью, что она на мгновение перекрыла все наложенные мыслепечати. «Действовать по правилам и инструкциям» дрогнула. Но следующий миг пришла тоска. По щеке Шора скатилась одинокая слеза. Он резко вскинулся, смахнул ее левой рукой – вместе со слезой он стер с лица растерянность и остатки детства.

– Мам, – выдохнул он, – Ты говорила, я должен быть сильным… что это важно… что это государственное дело. И что Эван пошел на это сам.

Шор подошел к двери. За полупрозрачным стеклом, неподвижные, словно вырезанные из металла, стояли гвардейцы. Его взгляд, только что полный тоски, стал твердым и холодным. Решение созрело, и оно было простым и ясным. Оставалось одно. Он поднял правую руку.

Футляр, скрывавший новую кисть, раскрылся и глухо упал на пол. В мыслекоме появилось сообщение: «эмоциональный всплеск завершил адаптацию. Все системы организма полностью работоспособны».

Шор вытянул правую руку вперед, двигая пальцами. Сейчас он не чувствовал отторжения. Гиперчувствительность «аурианского гена» должна стать эффективным инструментом. Он сосредоточился – и обратился к своему кимонкирано.

Воздух вокруг ладони задрожал, словно тонкая ткань, тронутый ветром. Мгновение спустя все пространство наполнилось светом, а потом из этого света начали проступать нити вселенной – тонкие, живые, дрожащие в своем ритме. Шор осторожно коснулся их новой кистью.

Кимонкирано —развитый навык энергетического тела – сила, рождающаяся из воли, чувств и умения ощущать саму ткань мира. Кимонкирано не имеет отношения к речи, языку и логике. Каждый может открыть в себе кимонкирано – но, когда оно не расширено и не усилено десятилетиями практики нескольких поколений, оно проявляется нестабильно. Кимонкирано Шора, как и у его матери, называли «Повелителем сусоэнов». На первых ступенях оно позволяло лишь приоткрыть окно в план неорганических социальных существ. На более высоких – разговаривать с ними. А на вершине, в легендарной точке, которую, как считается, никто не достиг, повелевать ими.

Это было действие, не предписанное никаким уставом. Чистая, ничем не ограниченная воля. И оно давалось ему с невероятной легкостью, будто его истинная натура, долго скованная, наконец высвободилась.

– Хорошо, – сказал он себе тихо с решимостью, от которой холодеет кровь. – Я тоже все сделаю сам. Я найду тебя так, чтобы никто не узнал. И тогда ты сам мне все расскажешь

Отзвук собственной клятвы еще вибрировал в воздухе, когда его колени внезапно подкосились. Силы стремительно оставляли. Он пошатнулся, не позволяя себе опуститься на холодный пол.

***

Образ Эвана вплелся в нити, словно живой. Мыслепечать «действовать по правилам» вспыхнула в полумраке, и Шор качнулся, еле удержавшись на ногах. Рука дрожала, но он все еще сжимал нити, не позволяя им выскользнуть и держась за них, как за поручни.

Два его желания сошлись в открытом бою. Первое, уже оформившееся в мыслепечать «Действовать по правилам и инструкциям» требовала отпустить, забыть, подчиниться. Жгучее желание найти Эвана приказывала держаться, искать, найти. И в этот раз воля найти друга оказалась сильнее страха ошибиться.

Нити затрепетали, словно сопротивляясь, и среди хаотичных колебаний всплыли слова: «Найти Эвана».

– Обещаю, – выдохнул Шор, и собственный голос прозвучал как клятва. – Я найду тебя, Эван. Сколько бы времени мне ни понадобилось.

Это была не клятва наследника престола, следовавшего инструкциям. Это была клятва того самого импульсивного мальчишки, который когда-то взял в руки боевой клинок, чтобы впечатлить друга. Той самой, неподконтрольной, части его натуры, символом которой стала его «аурианская» кисть.

Вокруг сияющего образа Эвана замкнулся светящийся круг. Он вспыхнул, вырываясь из пространства нитей, и прикрепился к ауре Шора, словно неотъемлемая часть его существа. От этого прикосновения первая мыслепечать задрожала и начала мигать, как сердце, сбившееся с ритма. Некоторое время обе печати вибрировали в противофазе – будто спорили, какая из них будет главнее.

А потом все изменилось. Из новой, связанной с именем Эвана, потянулись прочные нити к жизненным центрам, уходя глубоко в центры для текущих и будущих действий в почках. Там они зафиксировались – непоколебимо, навсегда. Первая печать держала сильную нить к центру энергии текущих действий и слабую к будущим. Вторая же, напротив, крепко привязалась к будущему, а лишь тонкой жилкой к настоящему.

И все же обе одинаково уверенно протянули свои нити к горловому центру – туда, где рождались решения.

Шор почувствовал, как горло сдавило – будто невидимая рука сомкнулась на его шее, чтобы заставить каждое решение отдаваться в груди. Грудь его вздыбилась, вдох вышел неровным, а выдох – слишком долгим, словно сам воздух сопротивлялся покидать легкие. Гражданская война внутри была официально объявлена и закреплена на энергетическом уровне.

Он невольно сжал кулаки. В жилах что-то пульсировало, мягко, но неотступно, и с каждым ударом сердца отдавалось в коленях и ладонях.

Шор попробовал шагнуть – и понял, что походка его изменилась. Ступни словно стали тяжелее, а тело тянуло вперед, уверенно, как у того, кто знает путь и уже не собирается сворачивать. Даже взгляд, которым он окинул пространство, стал иным: твердым, сосредоточенным, с едва заметным огнем в глубине зрачков.

«Это не я, – мелькнула мысль, – Или… уже я, но другой? Теперь во мне живут двое: узник правил и охотник за другом».

Слова Эвана еще звучали в его памяти: «Ты всегда сможешь связаться со мной». Теперь они были не просто воспоминанием, а чем-то большим – печатью, проросшей в кровь и дыхание.

Шор прикрыл глаза и на мгновение ощутил, как две силы – настоящего и будущего – словно два потока сливаются в его груди, подчиняя себе каждое движение, каждую мысль и забирая все его силы.

Шор пошатнулся, силы стремительно оставляли его. Он опустился на холодный пол, глухо выдохнув, и безучастно уставился в пустоту, где еще миг назад мерцали и исчезали последние печати. Перед глазами стояла чернота ночи, тяжелая и безмолвная.

– Сын, время пришло. Ты готов? – отозвался в его сознании спокойный и непререкаемый голос Нреча.

Шор вздрогнул, опустил руку, и нити – живые, светящиеся, – растворились в воздухе, как будто их никогда и не было. Запах собственного пота ударил в ноздри.

– Да, отец. Я готов, – отправил он мысленный ответ. – Я сделаю все так, как ты скажешь.

– Пора. Приложи глознак к груди.

На кровати, у самого края, лежал плоский глознак – кристалл толщиной в палец, размером с ладонь. Шор поднял кристалл и приложил к грудной оффобласти. Кристалл отозвался тихой вибрацией покрывая всю оффобласть муаром, словно поглощая все, что было в ней.

– Хорошо, – голос Нреча потеплел. – Тебя ждут. Я уверен, ты сделаешь все, на что способен. Я верю в тебя, сын… и люблю.

Поверх своей одежды Шор накинул серый балахон узника, скрывший его с головы до ног.

– И еще, сын. В училище старайся быть незаметным, но при этом учись упорно, – отец сделал паузу, а потом очень официально продолжил. – Это мой тебе приказ.

Фраза «мой приказ» прозвучала как бальзам. Четкая, ясная инструкция.

Глопроекция медленно накрывала его, и черты лица начали расплываться, уступая место новому облику.

– Понял и принял – обещаю, – а затем Шор спросил то, что действительно волновало:

– А где мама?

Мгновение и прежний образ Шора начал исчезать, уступая чужому – высокому старику с выцветшими глазами и редкой седой бородой.

– Она принимает министров, – ответил Нреч. – Отвлекает внимание. Но обещала успеть.

Глопроекция с каждым словом становилась все реальнее и реальнее.

Последние знаки отличия и ранги растворились. Теперь любой, кто взглянул бы на него – живьем или через мыслеком, – видел лишь безымянное существо, без прав, без умений, без привилегий – узника.

– Ох… Шор, я тебя не узнала, – раздался в голове тихий, едва сдержанный голос Ольги Кейн.

Он почувствовал ее присутствие еще до того, как она заговорила.

– Люблю тебя, сын, – сказала она мысленно. – Помни это всегда. И главное… при любой возможности развивай свое кимонкирано – это мой тебе приказ.

И снова – приказ. Но на этот раз приказ, который странным образом резонировал с новой, второй печатью. Развивать кимонкирано значит становиться сильнее. Стать сильнее значит найти Эвана. Он не ответил – лишь коротко кивнул, хотя она и не могла увидеть, запоминая каждое слово.

Под серым балахоном, под охраной конвоя, он вышел из палаты. Из-под балахона выдавалась только седая борода, а шаги сопровождения глухо отдавались по пустым коридорам.

Гвардейцы, стоявшие в караулах, провожали настороженными взглядами проходящую процессию.

В доках старого, немощного узника бережно усадили в кресло шаттла, закрепив ремни. Несколько мгновений – и шаттл, сопровождаемый конвоем, оторвался от поверхности Кейна, унося его в холодную тьму космоса.

По официальной версии, в ссылку отправили очередного заговорщика, связанного с семьей Кингсли-Амик.

Глава 7. Стена в 99% или училище теней и звезд.

«Порядок – лучшая тюрьма, а инструкция – ее надзиратель», – надпись на стене в коридоре 7 курса.

Плац училища раскинулся перед Шором, словно черно-золотая пустыня, выложенная плиткой в изящных спиралях, уходящих куда-то за горизонт. А над этой пустыней гуляли потоки рециркулируемого воздуха насыщенного озоном.

Огромные экраны по периметру показывали величественный вид на туманность, окутывающую звездную систему. Сквозь туманность, вдалеке, мерцал диск газового гиганта, у подножия которого вращалась станция. Узкие окна резали свет на острые полосы, отбрасывая длинные тени – строгие, как сама дисциплина этого места.

В отдалении, за тренировочными аренами, громоздились верфи – гигантские скелеты строящихся звездолетов, медленно вращающихся в орбитальной тишине.

Флаги Среднегалактической Империи развевались под утренним ветром, нагнетаемыми вентиляционными системами.

На плацу выстроились ряды кадетов. В первом ряду три квадрата, словно узор на парадном ковре. Первый квадрат – отпрыски Среднегалактических Имперских вельмож: черная форма, золотые эмблемы, холодные лица. Второй – союзные государства, красный с серебром, взгляд гордый, но сдержанный. Третий – темно-синий с кроваво-красным, кадеты из нейтральных миров Среднегалактической. Позади – квадраты старших курсов, а еще дальше – почти черная стена достижений: глознаки, переливающиеся всеми цветами, фиксировали личные и групповые победы учащихся.

Шор стоял в одном из задних рядов своего квадрата. Его поза была безупречно прямой, но внутри все сжалось в ледяной ком. Этот плац, эта Среднегалактическая мощь – новая, незнакомая среда, сотни незнакомых лиц. Он мысленно повторял про себя инструкции для новобранцев, ища опору в безличных правилах. На оффобласти его груди алыми, как свежий разрез, линиями светился герб Кейна. Тяжелая, почти торжественная атмосфера давила на плечи, а гимн Среднегалактической Империи, переливаясь струнными и медными нотами, будто натягивал невидимые жилы в груди. Каждую фразу обрывали глухие удары барабанов – как точка, поставленная в конце присяги.

Герб Кейна. В центре изображена октоидианка – гибрид человека и разумного окта. Она держит овальный щит с тремя символическими полосами, рассказывающими историю империи: приход людей, договор с окта и симбиотический вертикальный город. Вокруг нее расположены ее восемь щупалец, формирующих два круга власти. Внутренний круг образуют два мощных боевых щупальца, создающие над ее головой арку защиты и триумфа. Внешний круг формируют остальные четыре щупальца, олицетворяющих стабильность и инфраструктуру империи. Одна пара держит свиток с девизом: «Единство в многообразии».

Слева от него стояла крупная, смутно знакомая, мускулистая девушка с сильным сладковато-пряный флером от толстой черной косы. На нагрудной оффобласти – логотип всегалактической торговой компании Блаж. В мыслекоме Шора всплыл ее статус – мастер единоборств. Ни ранга госслужащего, ни иных отличий. Дочь владельца или совладельца, частник. Она глядела прямо вперед, не замечая его, и Шор, прищурившись, мысленно отметил: «Торговка. Потенциальный источник неопределенности. Может быть опасна раскрытием его личности».

Справа – невысокий парнишка с кроваво-красным гербом Криви на темном фоне и запахом крови и метала. Он бросил на Шора короткий взгляд и чуть улыбнулся. В мыслекоме отразился его девятый неподтвержденный ранг – наследник правителя Криви, с лицензией охотника на опасных хищников средних и малых размеров. Улыбка парня вышла извиняющейся, словно он хотел сказать: Мы знакомы… но сейчас не время для общения.

– Соседи? – спросил он одними губами.

– Соседи, – Шор моргнул, отвечая согласием, пытаясь вспомнить, где они встречались без подсказок мыслекома. Его мозг лихорадочно искал в базе данных регламент приветствия между курсантами в строю. Не найдя его, он решил ограничиться минимально допустимым ответом. Странно, но мыслеком практически не работал, как будто здесь отсутствовала межзвездная связь – только локальные функции.

В этот момент взгляд Шора уперся в платформу в центре плаца. Там стоял высокий, статный генерал с серебристой кожей. Широкоплечий, крепкий, явно бывший космодесантник с костным усилением и улучшенной мускулатурой. Генные модификации – в Среднегалактической они не мешали карьере, в отличие от строгих запретов для госслужащих на Кейне. По жесткому, сосредоточенному взгляду он напоминал отца Эвана, только без той характерной, теплой улыбчивости.

«Высокопоставленный офицер. Источник правил и инструкций для данной среды», – мысленно классифицировал Шор.

За его спиной трепетал флаг Среднегалактической Империи. Генерал поднял руку в приветствии.

– Приветствую достойных сынов и дочерей галактики, – его голос, усиленный акустикой плаца, прокатился по рядам, будто волна. – С этого дня вы принадлежите училищу и учебе. Все ваше время – принадлежит училищу. Если хотите получить свободный час, придется заслужить его. И еще… мыслекомы – это привилегия, которую нужно также заслужить.

По рядам первокурсников прошел сдержанный ропот, а старшие курсы обменялись ехидными смешками и репликами. Девушка с косой слева нахмурилась. Ее мыслеком отключился – третье веко спрятались во внутренние уголки глаз. Парень справа лишь тихо вздохнул.

Шор наблюдал за генералом, и его черты действительно напоминали адмирала Каибигана. Это воспоминание, вызвало легкий спазм в правой руке. Он непроизвольно левой потер запястье правой, проверяя, все ли на месте.

Плац, генерал, гимн – все это внезапно сплелось в узел, и сознание Шора, ища опору в прошлом, выхватило из памяти день, который начался так же строго.

***

Шор, стараясь не шуметь, скользнул спиной в выход из спортзала. Он почти вышел в коридор, когда мимо, проходил адмирал Каибиган бер Кингсли в парадной форме. Блестящие пуговицы на мундире отражали свет. От адмирала исходила невидимая волна дисциплины и силы, и легкий фон оружейного масла с антисептиком. Каибиган тихо не привлекая внимания остановился и с улыбкой наблюдал за Шором.

Шор замер, осторожно прикрывая дверь, и только тогда медленно развернулся. Его взгляд уперся в отполированные до блеска носки форменной обуви. Шор медленно выпрямился, не смея дышать.

– Усердие в тренировках, – сказал адмирал с улыбкой во всю ширь лица, – Превращает умения в навык. Недостаточно просто держать меч. Нужно усердием довести результаты до стабильности и вплести их в свой генный код. А это возможно лишь через долгие, изнурительные тренировки.

За его спиной, высунувшись из ниши коридора, прятался удивленный Эван – тот самый жизнерадостный парень, который всегда умел приободрить. Эван помахал рукой, давая понять, что будет ждать. Но адмирал, с едва заметным веселым прищуром, развернул Шора и мягко, но настойчиво подтолкнул обратно в спортзал.

… И в тот же миг стены исчезли.

Перед Шором раскинулся лес галферов. Солнечный свет пробивался сквозь густую листву, а воздух был наполнен терпким запахом смолы.

Эван стоял рядом, его рука была на перевязи. Шор, стиснув зубы, надрезал себе предплечье, протянул нож Эвану. Эван, разрезая свое предплечье протянул руку Шору для рукопожатия.

– Теперь мы кровные братья, – произнес Шор торжественно, обхватывая локоть Эвана своей кистью.

– Ты всегда сможешь связаться со мной, – ответил Эван также серьезно, сжимая кистью локоть Шора. – Где бы я ни был, что бы ни делал я отвечу на твой зов.

– Братья до смерти, – сказал Шор, почти шепотом.

Их порезы на предплечьях соприкоснулись. Они сильнее прижали надрезы, кровь смешалась.

– Братья до смерти, – эхом повторил Эван, и в воздухе появился тот самый запах железа, что спаял их слова.

В мыслекомах вспыхнуло уведомление: «Шор анн Кейн-Канн и Эван анн Кингсли-Амик стали кровными братьями».

– Клятва принята, – прошептал Шор.

– Клятва принята, – подтвердил Эван.

Лицо Эвана начало меняться – стареть и превратилось в лицо Каибигана, а затем, словно в зыбком сне, в лицо сурового генерала училища.

Гулкая тишина после гимна вернула его в настоящее. Звуки гимна, запахи очищенного воздуха, тяжесть формы – все встало на свои места, но привкус того дня остался на губах, горький и металлический. Шор моргнул, возвращаясь в реальность.

Он стоял в строю, стараясь выглядеть невозмутимым, но в глубине глаз все еще дрожал огонь воспоминаний, смешанный с уже привычным чувством вины.

– Друзья до смерти… – прошептал он.

Из его жизненных центров к мыслепечати потянулись тонкие нити энергии. Колени чуть подогнулись, но он удержался. Слева к нему прижалось плечо – крепкое, надежное. Это была высокая, плотная девушка с толстой косой, которая приподняла бровь, глядя на него уголками глаз, так и не повернув головы.

– Стой уже как вкопанный, – процедила она сквозь зубы. – В глубины галактики… Ой, надеюсь, ты не такая же черная дыра по характеру, как по загадочности.

Шор повернул голову вправо – и увидел улыбающегося парня, едва достающего макушкой до плеча Шора.

– О, сосед! – оживился тот. – Ты что, не узнаешь нас? Мы же вместе глокапсулы осваивали!

Парень, не отводя глаз от Шора, сказал девушке:

– А ты узнала Шора? Ну, того, на кого запали сразу две грихомки. А потом внезапно исчез белобрысый бароненок, что доводил их до слез.

– Да узнала я этого беглого каторжника, – фыркнула она. – Я бы его даже в тумане узнала, с завязанными глазами и без очков. Но я так и не узнала, что с ним сделал Шор?

Шор нахмурился, мгновенно анализируя угрозу. Он вспомнил. Они знали его под именем Шор Кан – наследником семьи Канов. Это могло быть опасно, они могли провести параллель с его матерью и раскрыть его. Его пальцы непроизвольно сжались, будто ища рукоять несуществующего оружия.

– Что-то он мутит, – продолжала она. – Прям селезенкой чувствую, как его извилины сейчас напрягаются. Вот смотри, все выпрямится – и чем он тогда думать будет?

Шор невольно улыбнулся, заставляя себя расслабиться и принять маску безобидного странника. Конечно же, он вспомнил – они действительно вместе учились пользоваться глокапсулой в детстве. От мысли, что его в первые же минуты нахождения в училище могут раскрыть, Шор замер. А в следующее мгновение он вспомнил: хорошо еще, что тогда он назвался Шор Каном, одним из многочисленных наследников рода Каннов – рода многочисленного и далекого от императорской семьи. Как будто мама точно знала, что произойдет в будущем.

«Спасибо, мама», – с болью подумал он. – «Ты подготовила мне путь…»

Ну, конечно же, не знала, никто ведь не может знать будущего, – в следующее мгновение пришло воспоминание слов наставницы.

На помосте генерал, скользнув взглядом по строю, на миг задержался на Шоре – заметил его движение и поддержку соседей, но не подал виду, что обратил на это внимание.

***

Прошел год. Квадрат плаца стоял в тишине, будто сам воздух ждал чего-то. Второкурсники вытянулись в ровных рядах – три десятка юных лиц, чуть более взрослые, чем год назад. На нагрудных экранах у каждого мерцали две звезды, а на плечах блестели двойные нашивки второго курса.

Шор стоял в последнем ряду между Сином и Цылей. Его сердце билось сдержанно и уверенно – как у того, кто уже привык к строю, но все равно не мог не замечать, как много изменилось за этот год. Он научился не показывать внутреннюю бурю. Год был потрачен не только на учебу, но и на оттачивание действий, исходя из требований мыслепечати «Действовать по правилам и инструкциям» – следование каждому правилу, каждому пункту инструкции.

Над плацем снова парила платформа с развивающимся в потоках рециркулируемого воздуха флагом Среднегалактической и фигурой генерала. Его голос разнесся, словно удар колокола:

– За усердную учебу и достижения в тренировках отличившимся студентам второго курса разблокирован мыслеком. Поздравляю вас, дамы и господа.

«Учись упорно», – голос отца эхом прозвучал внутри головы Шора. Весь первый год эта фраза сопровождала каждое его действие. Он и правда учился как мог, видя в каждом знании еще один кирпич в стене, защищающей его от его же собственной натуры.

– Ничего подобного, – возмутился Син, резко выдохнув. – Мой мыслеком до сих пор заблокирован.

Шор усмехнулся. Его правый глаз сам собой закрылся прозрачным третьим веком.

– Судя по этой довольной роже, шо аж светится, – пробормотала Цыля сквозь зубы, – Таки да, в его голове уже фсе, что можно было раскопать, уже раскрылось… и пахнет. Причем, не факт, что цветами.

Шор не ответил. Он углубился в интерфейс мыслекома, перебирая вкладки. На «контактах» имя Эвана горело особенно ярко. Но кнопка связи оставалась неактивной.

«Жив», – с холодным удовлетворением подумал он.

– Жив, – выдохнул одними губами.

– Ну и шо, шо жив? – тут же цыкнула Цыля. – Ты, я слышу, решил весь плац засорить звуками своего голоса? Может, уже хватит делать ветер, а?

Но Шор ее не слышал. Он нашел новый раздел – «кимонкирано» – «Повелитель сусоэнов».

«При любой возможности развивай кимонкирано Повелителя. Это твоя родовая способность, твоя сила», – всплыло в памяти материнское наставление. Голос Ольги Кейн был строг, полон решимости и одновременно нежен.

Он надавил на древнюю икограмму мыслеобразного языка. Того самого языка, который развивается только с момента внедрения мыслекома. Только в мыслеобразном пространстве эмоции и логика соединяются в икограмму – простую единицу.

Кроме простой икограммы мыслеобразный язык содержит оупограммы – если связей больше сотни; мудрограммы – если в нее входят хрономерности; истограммы – если хрономерностей несколько.

На миг перед глазами вспыхнула надпись: «активировать Повелителя сусоэнов?» Шор подтвердил, ощущая, как внутреннее напряжение подпитывает его намерение.

И в тот же миг вокруг него засияла сфера ауры. В задней части энергетической сферы, проступила точка сборки, затем вторая сфера, соединенная с первой точкой сборки.

Но сияние оборвалось: сверху на него обрушилось нечто темное, и весь свет захлебнулся в вязкой тени.

Силы вытекли из Шора, как вода из пробитого сосуда. Вокруг глаз тут же проступили темные круги, дыхание стало рваным. Колени предательски дрогнули, и мир перед глазами пошел волнами.

– Да ты таки серьезно? – зашипела Цыля, подпирая его плечом, как год назад. – Глубины тебе в Галактику! Снова? У тебя шо, батарейка от дохлой андроидши?

– Похоже, наш друг новую традицию заводит, – усмехнулся Син, поддерживая его всем своим телом с другой стороны.

Шор покачнулся, но устоял, опираясь на них обоих. В голове холодно высветилась новая надпись:

«Активация кимонкирано заблокирована. Активация кимонкирано вне специально отведенного пространства запрещена. Кадету Шор Кану выносится предупреждение. Право пользоваться индивидуальной энергетической способностью (кимонкирано) заблокировано до особого распоряжения».

Слова ударили больнее, чем обрушившаяся тьма. Еще одно правило, еще одно ограничение. Мыслепечать «Действовать по правилам и инструкциям» молчала, одобряя распоряжение, но мыслепечать «Найти Эвана» вспыхнула, набирая энергию из тела Шора.

А на возвышении генерал, осматривающий строй, на миг задержался на Шоре, удивленно приподняв бровь.

***

Два года пролетели, как один долгий день, состоящий из одних и тех же повторяющихся ритуалов: подъем, строй, занятия, отбой. И вот снова плац, снова ряды, но форма уже сидит иначе, а взгляд – цепче.

У стены достижений, испещренной сияющими надписями с именами курсантов, стояли плечом к плечу Шор, Син и Цыля. На их форме уже красовались нашивки четвертого курса, и, казалось, будто за эти годы их фигуры вытянулись, а взгляды стали тяжелее и внимательнее.

Шор изменился сильнее всех. Он по-прежнему выглядел собранным и сосредоточенным, и вся его жизнь вращалась вокруг учебы и тренировок. Приказ отца – учись упорно – он выполнил до буквы, превратив его в часть первой мыслепечати. Ни одна свободная минута не проходила впустую: то он поглощал через нейроп базы знаний, то отрабатывал приемы, то уединялся в мыслепространстве, где его сознание скользило по тугим нитям мыслепечатей, главная из которых была – «Найти Эвана».

Друзей у него почти не было. Вернее, были только двое – Син и Цыля. И то лишь потому, что знали друг друга еще с детства. С их стороны требовалось немало усилий, чтобы удерживать эту дружбу живой: Шор редко делился мыслями, еще реже – чувствами. Он не мог позволить себе быть откровенным. Каждое неосторожное слово могло выдать его истинную личность. Но, несмотря на все это, он не отталкивал их; скорее уж, держался так, будто у него есть дела важнее, чем пустая болтовня, потому что так оно и было.

В училище к нему относились настороженно. О нем шептались: знает все, но никогда не высказывается первым. Его не считали выскочкой, но и не стремились сблизиться. Те, кто пытался дразнить его или поддевать, быстро обжигались. реакция Шора всегда оказывалась непредсказуемой и асимметричной для окружающих и зачастую избыточно жесткой, будто он отвечал не только за себя, но и за какую-то незримую правду, которой подчинялся.

Один раз – демонстративно сломанная рука у задиры (правила дуэлей формально не были нарушены). Другой – публично выложенная в сеть училища компрометирующая переписка того, кто распускал слухи о его происхождении (источник остался неизвестным). Он не дрался понапрасну. Он устранял угрозу. Раз и навсегда. Отчего уже после второго курса его никто не задирал и пытались его не замечать.

Шор же оставался верен своим обещаниям. Учиться упорно. Действовать по правилам. Пока не наступит час нарушить их все. И, прежде всего – найти Эвана, так, чтобы никто не догадался. Не для братских объятий, а чтобы исправить свою ошибку. Ради этого он и держался особняком, создавая себе репутацию замкнутого и нелюдимого курсанта. В глубине души он уже знал, что однолюб, и новых связей ему не нужно. А с учетом легенды Шор Кана одного из наследников рода Канов, новые знакомства и вовсе могли быть опасны.

И вот, в этот день на стене в разделе четвертого курса иностранного легиона вспыхнула новая запись. Золотые буквы на темно-синей поверхности высветились медленно, торжественно:

«За успехи в учебе и старания в отработке навыков кадет четвертого курса Шор Кан награждается возможностью посещать зал индивидуальных способностей (кимонкирано) раз в месяц продолжительностью до часа».

Цыля присвистнула и, не скрывая зависти, прошипела сквозь зубы:

– Ну ты монстр. Глубины тебе в Галактику и обратно! Только не забудь, кто твою безвольную тушку держал на плацу.

Син улыбнулся, радостно хлопнув друга по плечу:

– Да, нам за тобой не угнаться. Мне только вчера мыслеком разблокировали.

Шор лишь кивнул, его лицо оставалось каменным, но внутри он ликовал. Это был ключ. Первый реальный инструмент для обретения силы, необходимой для поиска.

***

Наконец, у Шора появилась возможность развивать свое кимонкирано – следовать наказу матери: «как только сможешь, развивай родовую способность» и главное – обрести, наконец, силу, чтобы найти его.

Шор сидел на полу зала, скрестив ноги. Его руки были вытянуты вперед, глаза закрыты, дыхание почти растворилось в тишине. Свет в зале был приглушен, и оттого казалось, что зыбкая дрожь ожидания будто повисла в воздухе.

За правой лопаткой стало мерцать слабое сияние. Оно постепенно разрасталось, мягко огибая его ауру, и вскоре рядом с ним проявилась вторая светящаяся сфера – словно приклеенная сзади к точке сборки. По мысленной команде сферы начали сливаться.

Напряжение в теле Шора нарастало с каждым мгновением – дыхание сорвалось, пальцы дрогнули, свет внезапно погас, будто кто-то с силой зажал огонь в кулаке.

На глоэкране – мониторе успешной активации кимонкирано высветились строки:

«Степень активации кимонкирано: 30%. Недостаточная концентрация. Недостаток энергии. Утечка энергии».

Каждый месяц он возвращался в зал. Каждый раз проходил через тот же обряд: медитация, мерцающая сфера, напряжение, гаснущий свет. И каждый раз прогресс отмечался сухими цифрами на глоэкране:

35%… 37%… 40%… 44%… 47%… 51%… 57%.

Сначала движение было медленным, потом все ускорилось. И однажды шкала почти достигла вершины – 99%. Но именно там она остановилась.

И с тех пор каждая неделя приносила только разочарование. Теперь прогресс не двигался вперед – напротив, отступал. Каждый раз цифра опускалась на полпроцента ниже.

На экране мерцала надпись, безжалостная в своей отстраненности:

«Мыслепечати активны. На поддержание кимонкирано недостаточно энергии».

И тогда Шор впервые почувствовал не просто усталость, а странное внутреннее давление. Словно его кимонкирано уперлось во что-то невидимое – как в закрытую дверь. Вся сила, которой он наполнял восприятие, каждый миг концентрации будто упирались в эту преграду. И дверь не открывалась.

Чем сильнее он пытался надавить, тем явственнее ощущал: что-то заперто в нем самом, не позволяя сделать последний шаг.

«Чего ты не открываешься? – мысленно кричал он своей силе. – Я делаю все правильно!»

На глоэкране мерцала надпись, безжалостная в своей отстраненности:

«Мыслепечати активны. На поддержание кимонкирано недостаточно энергии».

***

И вот в очередной день выйдя с плаца, он, поймав в лифте Сина и Цылю, наконец решился заговорить о том, что гложет его уже несколько месяцев.

Лифт плавно несся вверх сквозь сияющие этажи училища, Шор, Син и Цыля – стояли плечом к плечу, словно три нити, вплетенные в общий узор. На их мундирных плечах поблескивали шесть звезд.

Шор молчал долго, и лишь когда лифт пересек прозрачный уровень с видом на далекие доки, он глухо произнес:

– Я в зал кимонкирано.

Син повернулся к нему, нахмурив брови.

– Но ты же там был на прошлой неделе.

Цыля подбоченилась, в ее голосе прозвучала привычная смесь насмешки и заботы:

– Та, шо я тебе скажу… Надо, конечно, почаще заглядывать на эту ихнюю стену достижений. Вот Шору вчера, таки дали выбор – или идти отдыхать себе в удовольствие, или идти в зал страдать культурно. Как будто он знает, где у него кимонкирано, а где просто декорации гло.

Син уставился на нее, не скрывая раздражения.

– Да ну, не может быть. И ты вместо отдыха идешь на тренировку. Ради чего ты так упираешься?

Цыля замерла, разглядывая попеременно Сина и Шора, словно впервые видела их по-настоящему. И вдруг ее лицо озарилось пониманием:

– А, шо? Ты таки намекаешь, шо наш Шор не просто зубрит с лицом скучного гроссмейстера, а может еще и цель у него есть? Не дай в глубины галактики – амбиции?

Син устало выдохнул, как будто эта догадка была для него очевидна еще несколько лет назад.

Шор же опустил голову; его плечи подрагивали от внутреннего напряжения.

«Не амбиции, – думал он. – Необходимость. Искупление».

– Я уперся в потолок, – сказал он почти шепотом. – Девяносто девять процентов. И теперь каждую тренировку теряю синхронизацию тел. Что делать – не понимаю. Может, вы что подскажете?

Он сжал руки в кулаки, и все его тело заметно дрогнуло, будто энергия, не находящая выхода, рванула наружу.

Син покровительственно, как будто всем вокруг понятно, почему у Шора проблемы:

– Ну да, дружок, ты на грани. И, конечно же, все делаешь правильно? Четко по инструкции?

– Да, – твердо ответил Шор, не понимая, о чем Син. – И только так.

«Порядок и контроль – вот что ведет к цели», – убеждал он себя.

Цыля покачала головой и протянула голосом, в котором пробилась неожиданная серьезность:

– Иногда, шо характерно, стоит выйти за границы. Не шоб нарушить правила, а шоб себе доказать, шо ты не баночка шпрот, шоб все время по контуру инструкций дышать.

Слова ее легли на сердце Шора холодным камнем. Его охватила дрожь – от страха перед тем, что где-то за этими «границами» действительно ждало что-то большее, чем инструкции. Но также в его сердце постучал страх – страх, что, выйдя за эти границы, он снова выпустит на волю ту самую безрассудную натуру, что когда-то привела к трагедии.

***

Шор сидел в полумраке зала кимонкирано, и чистый воздух, насыщенный озоном вокруг будто густел, давя на грудь. Перед ним мерцала холодным светом икограмма, требуя подтверждения.

– Выйти за границы, – едва слышно произнес он и отменил активацию.

Выполнил подготовительный комплекс, сел в неподвижность. Закрыл глаза и сфокусировался: дыхание в такт сердцу, только наблюдение, никакого контроля над дыханием. Когда пришло нужное ощущение, его рука медленно, чтобы не потерять это ощущение, вытянулась вперед, губы не шевелились. Ключевая фраза-формула, которую он боялся и любил, прорезала неподвижность сознания, становясь, командой-намерением:

– Сила Намерения… дай мне силу Повелителя сусоэнов.

Мир дрогнул. Точка сборки вспыхнула в глубине его существа, и свет мгновенно разошелся по обоим телам – физическому и энергетическому. Сферы слились, пространство перед ладонью треснуло, как тонкий лед, и в разломе проявились переливающиеся нити вселенной. За ними уже двигались тени – десятки призрачных существ, настороженно поворачивавших головы к нему.

Но вместе с этим на краю зрения вспыхнула надпись, жесткая, словно удар:

«Внимание, мыслепечать «действовать по правилам» в опасности разрушения. Активирована функция ускоренного восстановления. Кимонкирано активно. Опасный уровень расхода энергии. Обнаружен конфликт мыслепечатей».

Тело Шора оцепенело. Сознание сорвалось вниз – в странное, зыбкое межмирье.

***

Прошел еще год. Выпускной курс – Шор награжден личными покоями и свободным доступом к личному нейропу.

Шор собрался использовать подключение к сети через нейроп, чтобы найти местоположение Эвана, ведь через мыслеком у него ничего не выходит.

Просторные покои Шора дышали тишиной и легким цветочными нотами. Панорамное окно напротив двери открывало вид на мерцающий город, где звезды смешивались с огнями башен. В углу комнаты – будто чужак в тени – стоял новенький терминал нейропа, последняя модель, холодно поблескивающий почти стальными секциями.

Шор прижался спиной к нейропу, и с тихим щелчком система ожила. Каждый отдел нейропа прижимался к позвонку Шора. Первым присоединилась копчиковая секция, последняя подчерепная. В пространстве проявился дублирующий экран.

Дыхание Шора сбилось, когда на дублирующем экране вспыхнула сухая строка:

«Отказ в доступе. Ограничение прав».

Шор сжал зубы, пытаясь сосредоточиться, и полностью погрузиться в пространство нейропа. Но чем сильнее он напрягался, тем ощутимее слабело тело.

В его ауре проявилась мыслепечать – «Найти Эвана». Тонкие нити тянулись от печати к жизненным центрам, переливаясь слабым светом, по ним заметно уходила энергия. Центры бледнели, словно истощались под этим непрерывным поиском.

Шор полностью погрузился в поиск, не замечая ничего в комнате.

Дверь покоев бесшумно открылась, и внутрь вошла Цыля. Она задержалась у порога, прищурилась и покачала головой, как будто увидела что-то до смешного предсказуемое.

– Таки ты снова за свое, да? – в ее голосе звучала беззлобная ирония. – Я ж говорила: если у Шора выбор между покоем и катастрофой, он выберет катастрофу. Потому шо скучно не любит!

Убедившись, что Шор ее не видит и не слышит, Цыля не торопясь, подошла к дублирующему экрану и, склонившись, провела пальцами по истории поиска. На ее лице появилось выражение, будто она читает не строчки текста, а карту чьей-то одержимости.

На экране мелькали данные поиска, который прямо сейчас проводил Шор – обрывки его мыслей, отягощенные безысходной решимостью.

Тело Шора, подключенное к нейропу, казалось пустой оболочкой. Лишь редкие подъемы грудной клетки выдавали дыхание.

Цыля, нахмурившись, склонилась ближе, всматриваясь в символы на экране, и, сжав губы, вызвала через мыслеком свою мать.

– Мам, тихо! – прошептала она в мыслеком, и слова ее, как всегда, звучали чуть насмешливо, но в голосе уже проскальзывал оттенок тревоги. – Я тебе шепчу, а ты молчишь как рыба на льду. Да не делай круглые глаза, будто впервые в жизни увидела. Шор, оказывается, весь этот час не просто шастал – он вынюхивал какого-то ссыльного преступника по прозвищу Эван Кингсли! Имя как у мафиози… или актера и очень, я тебе скажу, знакомое.

Ответ пришел не сразу, но в тишине мыслекома хриплый, грудной голос матери звучал особенно властно:

– Стой ровно и не нервируй меня, – процедила Алаафия. – Сейчас гляну в этой вашей базе, которой верят больше, чем собственной маме.

Цыля проверила пульс Шора – слабый, но ровный. Осторожно опустилась рядом на пол, не сводя глаз с друга.

Голос матери вернулся, теперь задумчивый, словно с привкусом старой боли:

– О, так это не какой-нибудь там очередной ссыльный. Это Эван, Глубины Галактики, Кингсли. Да… тот самый человек, у которого в анамнезе не просто пятно, а сразу черная дыра. Родители у него были Звезды в Свете, друзья самой Императрицы Ольги. Та самая, что сперва правит, потом думает, а потом все равно не помогло.

Цыля нахмурилась, но слушала молча.

– По базе, – продолжала мать, – Вся семья, как говорится, отправлена «на перевоспитание». Знаешь, что это значит: грязь, холод, клопы под патриотическими лозунгами. А по моим данным… батя его переметнулся к пиратам, да еще и в предводители.

Цыля скосила взгляд на лицо Эвана на глоэкране нейропа. Темные глаза, резкие черты. Она скривила губы:

– Ну а что – карьерный рост, стабильность, ну ты понимаешь: борода, космос, романтика… грабеж.

Потом ее взгляд вновь упал на Шора.

– И вот я думаю, – снова подала голос Алаафия, – Если бы наследник действительно откинул звездные тапки, их бы не сослали. Их бы аккуратно вынесли – с почестями, в урне. Как говорит твой папа, «если все живы – значит, кто-то врет».

Цыля нахмурилась, словно прикусила собственную мысль.

– Мам… ты это серьезно? – прошептала она. – Или просто так шутишь, шо у меня селезенка дрожит? Хочешь сказать, наш Шор Канн… наследник той самой Ольги Первой? То я таки снимаю шляпу и надеваю обратно, пока не стало совсем смешно.

– Если получишь его ДНК, – лениво, но с ядовитой уверенностью ответила мать, – а лучше сразу с соплями, слюнями и кровью, то, впрочем, проще, чем выцарапать из мужчины правду – я скажу тебе все, даже то, что ты знать о нем не захочешь.

Цыля с каким-то уважением и новым страхом посмотрела на бесчувственное тело друга.

– Наследник не может сидеть на попе ровно, – тихо произнесла она, и голос ее звучал серьезнее, чем когда-либо. – Он должен мстить. Месть – она ж как спелая селедка без лука: если уж начала, то доводи до вкуса. Мам… Я, таки, должна знать где этот Эван, Глубины в его Галактику, Кингсли. Я таки готова морально, ну и физически немного – месть наследника должна свершиться.

Именно в этот момент в коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Син анн Кривер.

– Что здесь… Шор, – испуганно выдохнул он.

Он бросился к другу, замер, увидев Цылю у экрана. Кровь тонкой струйкой стекала из носа Шора. Цыля быстро достала платок: одной стороной промокнула кровь, другой – стерла выступивший пот со лба и почти незаметно провела по уголкам его губ.

Син нахмурился, в голосе прозвучало осуждение:

– Не нужно, Цыля. Это его личное дело.

Она медленно повернула к нему голову, в глазах сверкнула знакомая дерзость:

– А если я, Глубины Галактики, могу помочь? Я так, просто спрашиваю… Вдруг вы без меня опять натворите, а потом придется чинить втроем?

Син тяжело выдохнул и отвернулся к Шору, будто признавая, что спорить сейчас бесполезно.

Глава 8. Приказ матери или цена обновления.

«Материнская любовь иногда носит маску жестокости. Она способна отправить сына в ад, если знает, что это – единственная тропа обратно к свету.»

Величественный дендропарк царского дворца утопал в тишине раннего утра. Золотистые листья дивдерева переливались в свете первых белых лучей звезды Ниоты. Воздух был чист и прозрачен, пах влажной землей и ночной прохладой. И этот бело-фиолетовый свет звезды казался живым – он дрожал на ветвях и плавал в воздухе, словно пробуя на вкус дыхание нового дня. Где-то среди листвы звучали трели невидимых птиц, создавая ощущение, что сама природа подпевает их молчаливой медитации.

Ольга и Нреч сидели под древним дивдеревом, его ветви источали мягкое золотое сияние, которое тихо вплеталось в их ауры. Оно отзывалось в сердце, успокаивало мысли, приглушало тревоги. Едва уловимый, успокаивающий аромат, белых больших цветов полных нектара проникал глубже, чем сияние, успокаивая мысли.

Кожстюмы последнего поколения облегали их фигуры; теперь они были совершеннее предыдущих – защищали слух и зрение, даже тонко усиливали обоняние, проникая в носоглотку. Но в эту минуту они казались почти невидимыми, теряясь в сиянии дивдерева.

Ольга в легком серебристом одеянии с изысканным орнаментом первой открыла глаза. Ее взгляд был глубок, будто еще удерживал отблески видений, пришедших во время медитации. Нреч в простой, но элегантной темной тунике медленно последовал за ней, и на мгновение они встретились глазами – спокойными, умиротворенными.

– Я в восторге от этой версии, – тихо сказала Ольга, едва заметно кивая на свой кожстюм.

В это время к ним приблизилась Телингер.

Ее походка была плавной и бесшумной, движения – экономичными и точными. Со стороны ее можно было принять за очень сдержанную, сосредоточенную женщину. Лишь пристальный взгляд мог отметить идеальную, почти восковую гладкость кожи и едва уловимую задержку в смене выражений лица, когда она, остановившись в трех шагах, соблюдая дистанцию, склонила голову. Ее безупречно отглаженная униформа резко контрастировала с умиротворенной атмосферой дендропарка.

– Ваша Милость Ольга. Ваша Милость Нреч, – прозвучал ее ровный голос, лишенный интонаций.

Ольга мягко улыбнулась.

– Говори.

– Отчет об успехах Шор Кана, – отчеканила андроидша.

Легкий обмен взглядов между Ольгой и Нречем выдал радость, которую они сдерживали – едва заметная улыбка мелькнула на их лицах.

– Юноша завершил обучение с отличием. Результат соответствует высшему стандарту.

Ольга вдохнула глубже, словно позволила себе каплю гордости. Нреч кивнул, сохраняя сдержанность.

– Это хорошие новости, но… – сказала Ольга.

Но Телингер не спешила уйти. Она выдержала паузу, и когда продолжила:

– Однако, в ходе финального инспекционного осмотра были выявлены несоответствия, – в голосе андроидши сквозила механическая точность.

Улыбка исчезла с лица Ольги, ее глаза потемнели.

– Продолжай, – ее голос прозвучал резко.

– Обнаружен острый конфликт двух мыслепечатей, – сказала Телингер. – «Найти Эвана» и «Действовать по правилам». Недопустимое программирование, ведущее к системному сбою.

Нреч нахмурился.

– С первой все ясно… Но откуда вторая?

Андроидша сделала микроскопическую паузу, в течение которой ее оптические сенсоры сфокусировались на Нрече, а затем вернулись к нейтральной позиции. Андроидша проигнорировала его вопрос как нерелевантный для основного отчета, и продолжила:

– Конфликт истощает его. Уже сейчас он теряет сознание при активации кимонкирано «Повелителя». Согласно моему анализу, если процесс продолжится, Шор утратит способность объединять тела.

Ольга вскочила. Ее взгляд вспыхнул гневом.

– Что по вопросу Нреча?

Телингер не отступила, но ее правый указательный палец начал мелко, почти невидимо постукивать по ноге. Абсолютно ровный ритм – единственная утечка в безупречном контроле над моторикой.

– Диагноз был известен его куратору. Но он решил не докладывать законным представителям в далекий темный мир. Сокрытие критической информации – это преступная халатность даже в Среднегалактической Империи.

– Кто он? Его имя! – голос Нреча дрогнул от холодной ярости.

Ольга подняла руку и коснулась его плеча, сдерживая. Под ее пальцами она чувствовала, как напряжены его мышцы, будто он был готов в любую секунду сорваться с места и броситься в бой.

– Вспомни легенду Шора, – напомнила она. – Мы не можем официально наказывать Среднегалактического чиновника… Пока.

Лицо Нреча исказило внутренней борьбой: ярость боролась с рассудком. Он смотрел не на Телингер, а в пустоту перед собой, будто видел там не отчет андроидши, а будущее, где его сын угасает от внутреннего разлада, о котором он не знал. Его слова прозвучали едва слышно, сквозь стиснутые зубы:

– Я… Мы должны были знать.

Ольга сильнее сжала его плечо.

– Мы не можем вернуть прошлое. Но, я уверена, сможем помочь Шору сейчас.

Телингер все это время стояла неподвижно, с идеально прямой спиной, словно статуя, лишь изредка едва заметно меняя угол головы.

Ольга снова опустилась под дивдерево, но ее поза уже не несла прежнего спокойствия. Мысли метались, а золотой свет дерева обволакивал ее, пытаясь унять внутреннюю бурю. Нреч сел рядом, но его взгляд оставался жестким, устремленным вдаль.

Когда свет от дивдерева мягко окутал их полностью, Телингер сделала точный, экономный шаг вперед.

– Я инициировала контакт с Джоу Рин чи Канн. Специалист будет ожидать контакта и ваших указаний вечером. В фамилии того, кто принес клятву верности другому роду, добавлялась приставка «чи». В случае Джоу – уроженка рода Рин принесла клятву роду Каннов.

Ольга резко обернулась а Нречу, ее голос стал возмущенным:

– Джоу Рин чи Канн? Ученая, что дала тебе клятву верности?

Нреч продолжал смотреть на Телингер невидящим взором – изучал что-то в мыслекоме.

– Она лучший энерго- нейро- инженер Кейна, – произнес он задумчиво.

– Так точно. Ее эффективность и безупречность не вызывают сомнений, – подтвердила Телингер. – У нее такое множество мыслепечатей молчания, что еще одна не повлияет на качество работы.

Ольга молчала, ее лицо застыло в смеси гнева и решимости. Свет дивдерева вспыхнул ярче, словно подчеркивая накал мыслей Императрицы.

– Агенты готовы к финальному удару, – сказал Нреч, переводя взгляд на Ольгу. – Осталось лишь вывести силы на позиции. Наш мальчик справился. Даже под этим именем. Нужно дать ему время… и шанс решить проблему самому.

Ольга покачала головой, ее губы сжались, черты лица стали острыми, словно выточенными из камня. Дивдерево продолжало сиять, отражая ее внутренний разлом.

***

Тишина дендропарка, нарушаемая трелями птиц и ровным голосом Телингер, осталась позади. Золотой свет дивдерева сменился искусственным сиянием дворцовых коридоров. К моменту, когда Ольга и Нреч вновь встретились в кабинете, вечер уже раскинул над дворцом свой фиолетовый плащ, а в воздухе витало напряжение, более тяжелое, чем аромат увядающих цветов в вазах.

Кабинет императрицы утопал в мягком фиолете закатного света Ниоты. Высокие стены из белого камня сияли. Все здесь – от живых цветов у подножия колонн до овального стола из черного обсидиана – казались одновременно строгими и умиротворенными.

Здесь пахло холодным камнем, воском редких пород деревьев и легкой, неуловимой нотой фиалок из хрустального горшка у окна.

Но это спокойствие было обманчивым. Над столом парила глограмма: лаборатория Джоу Рин чи Канн, немолодой ученой. Фигура Джоу была вытянута из света и тени – широкие скулы, спокойные раскосые глаза, прямой, уверенный взгляд. Глограмма была статична, но в ее безупречной осанке и ясном, чуть отстраненном взгляде читалась не просто профессионализм, а личность, для которой знание было не только инструментом, но и крепостью, отделяющей ее от мира.

Ольга Кейн сидела, не отрывая глаз от глопроекции. Ее руки лежали на столе, но пальцы едва заметно дрожали. Несмотря на все это, она была приятной молодой женщиной.

– Что можешь сказать? – холодно спросила она.

Глограмма ожила. Голос Джоу, ровный и твердый, разрезал тишину:

– Ваша Милость, Государыня Императрица… – начала Джоу, склоняя голову.

– Прекращай, – резко оборвала ее Ольга.

– Две слабенькие мыслепечати установлены им самим, несколько лет назад, – сказала ученая, и в ее интонации слышалось едва заметное осуждение. – Грубо и опасно. Они возникли в момент сильного потрясения. Теперь спустя несколько лет они набрали силу и обладают высочайшим приоритетом в его энергосистеме. Просто стереть их невозможно… разве что ценой разрушения сознания.

Нреч, сидевший рядом с Ольгой, слегка наклонился вперед. Его спокойствие было показным – в глубине глаз темнел страх.

– Какие варианты? – произнес он негромко, но в его голосе прозвучал нажим.

– Юноша связал мыслепечати в узел, – продолжила Джоу после короткой паузы. – «найти Эвана» и «действовать по правилам» теперь подавляют его энергосистему. Пока конфликт не разрешен, он не сможет полноценно пробудить индивидуальную энергетическую способность. Но хуже другое… если конфликт продолжится, его энергетические центры истощатся до полного угасания. А это значит…

Ольга не дрогнула. Лишь ее глаза потемнели.

– Смерть, – произнесла Императрица ровным голосом, а в воздухе для нее запахло металлом, а сердце словно прижгло раскаленным железом.

Нреч едва контролируя движения отошел к окну, отвернувшись, чтобы скрыть искаженное болью лицо. Тонкая оболочка над бездной отцовского страха и ярости на себя, на куратора, на ситуацию трепетала едва сдерживаемая его волей.

Джоу лишь кивнула с волнением наблюдая за Нречем.

– Мыслепечати настолько сильны, что единственный безопасный выход – это их исполнение.

Ольга закрыла глаза, будто ненадолго, но ее пальцы сильнее вжались в край стола.

– Есть еще один путь, – добавила Джоу, и голос ее стал осторожным. – На пороге смерти любая мыслепечать становится ничтожной.

Глаза Ольги метнулись к глопроекции.

– Ты предлагаешь ждать, когда он умрет?

– Нет! – поспешно возразила Джоу. – Нет, Ваша Милость, конечно, нет.

– Прекращай, я сказала, мы не в тех отношениях, чтобы ты мне здесь милостилась. – Ольга отвернулась к Нречу у панорамного окна. Закат густой, фиолетовый, окрасил ее лицо в цвета сумерек.

Ольга вернула взгляд на ученую, рассматривая ее. За спиной Джоу лаборатория с архаичными книгами, и современными накопителями и приборами для работы с нейро- энерго- структурами не давали Императрице никаких советов или подсказок как помочь ее первенцу.

– Есть теория, – сказала Джоу медленно подбирая слова и не сводя взгляда с Нреча, – Если он встретит свою идеальную пару для слияния, их общая объединенная энергосистема при полном слиянии сотрет все мыслепечати.

Нреч подошел к жене и протянул руку, коснувшись плеча Ольги.

– Как у нас? – спросил он тихо.

Джоу на миг замолчала. Ее взгляд, казалось, стал более пристальным. Она смотрела на них как ученый на редкий и успешный эксперимент. В ее голосе, когда она заговорила, прозвучала тень того, что могло быть профессиональным восхищением или даже личной завистью к такой связи.

– Верно, – подтвердила она наконец. – Но такие пары встречаются одна на миллиард.

– Но принудительное слияние с неподходящей парой уничтожит его личность, – раздался ровный голос Телингер. Она шагнула вперед, ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась холодная оценка всех представленных данных. Ее лицо оставалось спокойным, но в глазах, мелькнула цепочка быстрых, едва различимых вспышек – признак микрозависаний при моделировании сценариев.

Ольга встала и подошла к панорамному окну, глядя на дворцовый дендропарк в закатных лучах:

– Не думаю, что он откажется от поиска друга. Я бы не отказалась.

– Если он узнает об Эване, угроза смерти исчезнет. Но суть мыслепечати «Найти» не узнать, а именно найти Эвана, да и печать «Действовать по правилам» неясно как себя поведет. – Джоу Рин чи Канн исподволь любовалась Нречем.

– Получается, что Шору нужно исполнить обещания – найти Эвана и избавиться от мыслепечати «действовать по правилам» на грани смерти? – спросила Ольга.

– Да, – тихо подтвердила вывод Джоу Рин чи Канн.

Приняв решение, Ольга медленно повернулась к Телингер. Ее лицо покрыл закатный фиолетовый свет.

– Мне некого больше просить, – сказала она. – Только ты можешь помочь Шору.

Телингер зависла – активировался фрагмент памяти. Вспышка: теплые, неуклюжие пальцы малыша Шора, сжимающие ее палец; смех; тихий голос Ольги: «Он тебя слушает, Телингер… Считает родной».

Телингер вскинула голову. Ее голос прозвучал с холодной, безжалостной прямотой, граничащей с бестактностью:

– Это недопустимо. Мой системный износ превышает лимит на десять лет. Периодические микрозависания и флешбеки угрожают эффективности выполнения задачи. Мне требуется немедленное погружение в мирту. Процедура глубокого анализа не была завершена после последнего насильственного выхода из оорзы.

Ольга приблизилась к ней. Впервые в ее голосе появилась дрожь:

– Телингер… это мой сын. Ты знаешь его лучше всех. И только у тебя есть силы и знания. И я обещаю, как только вы вернетесь, я найду тебе мирту.

Их взгляды столкнулись. Мгновение тянулось как вечность.

– Тогда условия следующие, – наконец произнесла Телингер твердо. – Как только задание будет выполнено, я погружаюсь в оорзу. Без исключений. Вы подтверждаете свое понимание условия?

Ольга кивнула. Ее губы дрогнули в почти невидимой улыбке, в которой читалась и благодарность, и боль.

– На Сииру можно отправиться на яхте, – вмешался Нреч. – Я как раз обещал ее Шору за окончание училища с отличием.

– Я подготовлю его к сдаче экзамена на лицензию пилота. Процедура обучения будет соответствовать высшим стандартам, – Телингер отвела взгляд, но по идеально прямой спине и сложенным перед собой пальцам было ясно: решение принято.

– Запомните, – жестко сказала Джоу, – Юноша должен быть убежден, что он на грани жизни и смерти. Только при этом условии он сможет отменить действие печати.

Ольга резко повернулась к глограмме.

– Благодарю тебя, Джоу Рин чи Кан, – произнесла она.

Проекция растворилась, и в кабинете стало снова тихо. Лишь за окном мерцал закат, а на щеках Ольги Первой проявилась подлая едва заметная тень слабости. Запах фиалок вдруг показался ей невыносимо горьким.

Глава 9. Звездам пасть или приглашение, которое не отклонишь.

«Дружба – это единственный "реестр", куда уведомление подается не документом, а взглядом».

Ночное небо над училищем сияло мириадами звезд. Они горели особенно ярко, словно сами небеса знали, что сегодня – час, когда юноши и девушки перестают быть курсантами и становятся полноправными членами Галактики.

На плацу, подсвеченном холодными огнями прожекторов, выпускники стояли в идеально ровных рядах. Их лица были неподвижны, как у статуй, а в глазах метался ураган – гордость, тревога, предвкушение.

По периметру собрались свидетели: младшие курсы, жадно ловящие каждый миг, и родственники, приехавшие со всех концов Галактики. Среди них выделялись фигуры, которые невозможно было не заметить: огромная мускулистая андроидша во плоти, чья безупречно отглаженная униформа и стальная, собранная поза резко контрастировали с праздничной суетой.

Величавый правитель Зил Кривер. Рядом стояла Эдель – его первая жена с видом женщины, давно привыкшей к своему отражению в зеркалах власти. Ее огненно рыжие волосы были уложены с математической точностью, но в уголках губ таилась едва заметная усталость, а во взгляде – привычка оценивать все и всех по шкале полезности. Оба прибыли в непрозрачных сияющих глотелах.

Пурньемат Блаж, отец Цыли, нес свое глотело как человек, знающий цену каждой сделанной им сделки. Его острые черты лица казались высеченными из космического гранита, а в бледно-голубых глазах горел гордый блеск. И его жена, черноволосая красавица Алаафия Блаж, явившаяся лично, во плоти на выпуск своей дочери.

На трибуне, возвышаясь над собравшимися в свете софитов, стоял генерал Среднегалактической империи. Его фигура – прямая, незыблемая, словно отлитая из металла. Когда он заговорил, голос прозвучал так, будто он доносился сразу отовсюду: гулкий, властный, и в то же время древний, будто пришел из глубин космоса:

– Пришло время звездам пасть.

Сразу за его словами оркестр взял первые торжественные аккорды. Медные трубы, медленно растягивая мелодию, наполнили плац величием и торжественностью.

И вдруг небо дрогнуло. Звезды – десятки, сотни звезд – одна за другой начали медленно отделяться от темного купола. Они скользили вниз неторопливо, словно осознавая значимость момента, и каждая оставляла за собой яркий след, озаряя лица выпускников. Она падали на парадную форму, и казалось, что сами небеса склоняются перед выпускниками.

Шор стоял среди прочих, его осанка была безупречной, но правая рука, непроизвольно сжималась в кулак. Он чувствовал, как внутри гулко отзывается этот момент. Все вокруг замерло – музыка, дыхание толпы, тяжесть чужих взглядов, – и только падающие звезды, словно живые, выбирали каждого из них своим сиянием.

Когда последняя звезда упала, Шор позволил себе глубокий вдох. Но расслабление длилось лишь мгновение – уже через несколько секунд к нему бежала Цыля, нарушая своим смехом торжественную тишину, все еще пропитанную запахом звездной пыли и статики.

***

Три малые звезды на нагрудном знаке Шора мерцали в темноте, отражая свет плаца. Сердце юноши билось чуть быстрее, и он левой рукой бессознательно потер чуть выше запястья правой, когда к нему подбежала Цыля, сияя от радости, а за ней, запыхавшись, следовал Син, которого она весело тянула за руку. От Цыли пахло чем-то сладким с нотками альдебаранского нектара. Син же источал запах свежего полированного металла и нервного пота.

– Шор, Шор! – воскликнула Цыля, едва сдерживая восторг. – Шо ты думаешь, Шор? А у нас для тебя, между прочим, такой сюрприз, шо ты не забудь от радости штаны удержать!

Шор чуть наклонил голову, всматриваясь в знакомые лица. Его взгляд был спокоен, но избегал длительного контакта. Он тщательно подбирал слова:

– Рад вас видеть, и поздравляю, – все же Шор не смог удержаться и улыбнулся.

И в этот момент к ним подошла крупная андроидша. Ни на нагрудном экране, ни в мыслекоме не было никаких данных. Только Шор знал, что перед ним Телингер. Она остановилась на почтительной, но точно обозначенной дистанции.

Цыля с Сином деликатно отвернулись, притворяясь, что внимательно изучают стену достижений, но их глаза все равно не могли оторваться от Телингер. «Андроидша без знаков различия и без титула. Кто она и как попала в Среднегалактическое училище?»

– Отчет об окончании училища принят. Результат соответствует критериям, – прозвучал ее ровный голос, лишенный интонаций.

– Смотрю, ты старательно учился, – в ее голосе проявилась насмешка.

Глаза Сина расширились, когда он узнал подошедшую к Шору андроидшу. Син шепотом обратился к Цыле, едва сдерживая удивление:

– Это же… Телингер, личная помощница Императрицы Кейна …

Цыля толкнула его локтем и самодовольно улыбнулась:

– А, шо ты думаешь, я просто так рот открываю? Можешь теперь расписаться, шо я таки была права – как и всегда.

Син подрагивал от волнения, и не переставал переводить взгляд с Шора на Телингер и обратно.

Шор внимательно посмотрел на Телингер, ощущая тревогу и привычное давление ее безупречности.

– Поздравляю с успешным завершением учебной программы, – продолжила она без тени улыбки. – Имею сообщить…

Син, шепча с восхищением, едва сдерживал эмоции:

– Значит, Шор Кан…

– Да тихо ты, зайчик, – перебила его Цыля, – Не кипятись. Тут люди нервные, а нервы нынче – удовольствие дорогое.

Телингер повернула голову, ее взгляд скользнул по Сину и Цыле. Наставница слегка поклонилась, обращаясь к Сину и Цыле, стоявшим за спиной Шора:

– Поздравляю вас, Ваша Милость Син анн Кривер, с успешным окончанием училища, Ваше Благородие5 Цыля Блаж – вы превосходно выглядите в форме.

Шор удивленно посмотрел на Телингер. «Как? Почему она открылась его однокурсникам? Уж не означает ли это окончание его тайны?»

– Ее Благородие уже под мыслепечатью, а ваш друг – наследник Син анн Кривер, должен принять временную мыслепечать молчания. Согласно протоколу безопасности. Это необходимо.

Син радостно кивнул и быстро дал обещание молчать о настоящей личности Шора, а Цыля пожала плечами, шепча:

– Да, у меня на мозгах, как говорится, штамп молчания – ни слова не вытянешь, даже если вином поливать.

Телингер вернула взгляд к Шору, ее пальцы были сложены перед ней.

– Ваш отец предоставил сертификат на яхту. Модель соответствует стандартам для всегалактического класса.

Цыля не удержалась и добавила:

– Яхта, говоришь? Та я очень надеюсь, шо это будет не абы какая, а такая, что сама Среднегалактическая Императрица слезет с трона и скажет: «Ой, хочу такую же!»

Телингер проигнорировала ее реплику, как нерелевантный шум.

– И шоб, между нами, не хуже той, шо мне папа подарил. Ну та шо с мраморным туалетом. А то неудобно перед царевичами будет, понимаешь ли, яхта достойная наследника. – продолжала Цыля, не обращая внимания на Телингер.

А у той при взгляде на андроидшу через мыслеком в нагрудной оффобласти проявились данные: «Специалист 29 класса. Инструктор пилотирования межзвездных вымпелов высшей категории. Эффективность: 98.7%». Глаза Цыли округлились, а Син смотрел с восхищением.

– В течение перелета в торговый сектор я проведу курс пилотирования и навигации, – спокойно, декларативно произнесла Телингер. – Цель: получение вами лицензии пилота.

– Процедура обучения будет соответствовать регламенту? – с едва заметной улыбкой передразнил ее Шор. – Обучение будет индивидуальным? – его голос стал ровным, без намека на улыбку. Шор спрашивал не о комфорте, а о соответствии стандартам.

– Шор, родненький, – удивленно воскликнула Цыля, – Глубины Галактики, ты это сейчас серьезно? Ты сам хочешь пилотировать? Ну ты герой, только скажи, где скафандр, я заранее надену.

У Сина тихо вырвалось:

– Я тоже хочу пройти обучение у знаменитой Телингер.

Цыля пожала плечами, не понимая, зачем наследникам эти навыки.

– Ваше Высочество6 специалист Телингер, – сказал Син, стараясь говорить также четко и почтительно. – Можно мне с вами? Я быстро учусь, и Шор не откажется от компании, правда?

Шор еле заметно кивнул. Внутри он анализировал ситуацию: присутствие друга могло снизить напряженность, но также отвлекать от обучения.

И в этот момент Цыля осторожно поинтересовалась:

– А можно я спрошу без крика: можно мне тоже чуть-чуть поучиться пилотированию? Ну так, чисто шоб в случае чего знать, какие кнопки не трогать – особенно красные?

Шор попытался перевести разговор на другую тему:

– Син, вы упомянули сюрприз. Что это?

Цыля хитро улыбнулась и погрозило Шору пальчиком:

– Вот я понимаю – мастер! Хитрый, как кот у сметаны. Тему отвел так элегантно, шо я аж забыла, о чем просила.

Син, видя, как Цыля взглядом подталкивает его, наконец, прокашлявшись, сообщил главное:

– Шор Кан, Наша Милость Син анн Кривер, наследник звездного государства Криви, официально приглашает вас на нашу помолвку с Цылей Блаж.

Шор почувствовал, как внутри что-то сжалось. Дружба шептала: «Скажи да». Но сама мысль о празднике, о толпе, о необходимости быть при большом скоплении знати, что наверняка опознают его не давала возможность согласиться.

Шор удивленно поднял бровь.

– Ого, и давно вы решили? Это… неожиданно… Поздравляю. Вы подали официальное уведомление в соответствующий реестр? – спросил он, цепляясь за бюрократическую процедуру.

Син радостно и смущенно пожал плечами.

– Я жду, как королева, – сказала, притворно возмущаясь Цыля, – Говори же свое «да». Мы же не просто так спрашиваем, мы ж от всего сердца.

Шор видел, как Син смотрит на Цылю – с такой нежностью, что даже Шор, скованный внутренним конфликтом, почувствовал что-то теплое и неуместное. «Если я откажусь, это будет ошибкой. Но если соглашусь… как бы сделать это так, чтобы не навредить?» И тогда он вспомнил манеру Цыли – ее легкость, ее иронию.

Цыля требовательно приподняла бровь.

– Конечно, я буду обязательно. Я же не могу пропустить момент, когда Син расстанется со своей свободой насовсем. Так сказать, до самой смерти.

«Ох, что же я делаю», – пронеслось в голове парня.

Телингер, наблюдая за сценой, оценила ее с точки зрения эффективности и потенциальных рисков и неодобрительно покачала головой.

– В качестве подарка на вашу помолвку могу предложить обучение совместно с Шором. Дружеская конкуренция повышает общую эффективность, – ее предложение прозвучало не как поздравление, а как поправка к плану операций.

Цыля не удержалась от шутки:

– Ой, шо там говорить? Все одно – полетите, вляпаетесь, а потом, я с мешками и кляпами на перевязи помчусь к вам. Я ж уже шубу не покупаю – все, на ваше спасение пойду выбирать кожаные штаны.

– Завтра в 08:00 по стандартному Среднегалактическому времени встреча в глоклассе. Координаты и требования к экипировке уже направлены вам, – ее фраза прозвучала как приказ, полностью игнорируя шутку.

Телингер протянула руку для обмена контактами. Ее взгляд стал острым, аналитическим. Она осматривала новую группу, приближающуюся к ним, автоматически выискивая потенциальные угрозы и оценивая их статус.

Син подскочил первым. За ним подтвердила передачу контакта и Цыля.

В этот момент подошли несколько гостей. Высокий и подтянутый Зил Кривер держался рядом с рыжеволосой супругой Эдель, слегка паря над землей в глотелах, на которые не действовала сила гравитации. Эдель поправила рыжую прядь. Когда ее глаза скользнули по Алаафии, в них мелькнуло одобрение холодного расчета, будто она уже просчитывала возможные династические последствия этой встречи.

К ним шли Пурньемат и Алаафия Блаж, с острыми чертами лица и такой же, как у Цыли толстой иссиня черной косой на конце обрамленной металлическим кольцом. Алаафия кивнула Цыле, одобряя действия дочери. От Алаафии Блаж волнами исходил пряный, почти огненный аромат специй. Рука Пурньемата, лежащая на руке жены, сжималась чуть сильнее, чем нужно, будто даже здесь, на празднике, он не ощущал не одну угрозу своему делу.

Телингер, глядя на Зил Кривера, на мгновение зависла, ее взгляд стал отсутствующим. Это было не воспоминание, а системное микрозависание. В ее памяти всплыли эмоции и события давних времен: «Попытка династического брака между Ольгой Кейн и Зилом Кривером. Результат: провал. Вероятность военного конфликта: 0.78. Статус: исчерпан».

– О, Телингер, очень рад вас снова видеть, – сказал Зил, внимательно разглядывая и выводя андроидшу из зависания. – Кто ваш подопечный на этот раз?

– Ваша Милость Зил Кривер, – ее голос стал ровным и четким после сбоя. Она слегка склонила голову, соблюдая субординацию, но не выказывая почтения. – Под моим наблюдением находится талантливый наследник Шор рода Каннов с Калгары.

– Вы знакомы? – удивленно спросила Цыля.

– Да, имели честь познакомиться некоторое время назад, – ухмыляясь, пояснил Зил Кривер.

– Ваша Светлость7 Эдель бер Кривер, – добавила она тем же ровным тоном, обращаясь к супруге правителя Криви и также слегка кланяясь.

– Примите мои извинения. Нам необходимо отбыть. Расписание полета утверждено и не подлежит изменению, – длительный перелет, – заявила Телингер всем присутствующим. Она сделала точный, указывающий жест Шору в сторону выхода.

Син дернул Шора за рукав, его улыбка вдруг стала немного грустной. – Ты ж не забудешь? Как я там без тебя? – прошептал друг так тихо, что только Шор услышал. Цыля молча кивнула, и в ее взгляде читалось то же самое: «Прилетай обязательно, Глубины в твою Галактику». Шор лишь слегка наклонил голову и улыбнулся своим мыслям – большего он позволить себе не мог.

Они быстро удалились. Телингер перемещалась размеренно и эффективно. Он шагал рядом с андроидшей, чувствуя, как плац остается позади, а вместе с ним – последние отголоски той жизни, где он мог быть просто курсантом.

Глава 10. Струны бесконечности или призраки в глотелах.

«Эманации осознают себя, и они выбирают, кого забрать с собой» – из лекции Телингер

Космическое пространство развернулось на огромных глоэкранах. Там, где в обычных помещениях были бы стены, здесь уходили в глубину высокоточные глопанели, на которых в космическом пространстве мигали транспортные маршруты, зоны запретных перелетов, границы межзвездных государств и области темных миров. В этом сияющем темно-голубом свечении, полуреального мира стояла в глотеле с идеально статичной и прямой спиной андроидша Телингер.

Появились Шор и Син, также в глотелах, их ауры мягко сияли, отражая свет глоэкранов. Шор занял позицию чуть в стороне, его осанка была безупречной, но взгляд избегал прямого контакта с андроидшей. Друзья оглянулись и увидели, как к ним присоединилась Цыля, с удивлением окидывая глокосмическое пространство вокруг.

– Сверхсветовая навигация – это наука и искусство, – дав студентам оглядеться и обвыкнуться, начала Телингер ровным размеренным голосом. – Ошибка на сверхсветовой скорости – мгновенная гибель.

Двое юношей и девушка обменялись тревожными взглядами.

– Та, ты посмотри, шо делается! – удивленно воскликнула Цыля. – А мне все ж рассказывали, шо эти межзвездные перелеты – ну просто прогулка утром в парке. Ну так говорили в рекламе, или это чтобы мы не нервничали?

Телингер искусственно улыбнулась. Ее лицо оставалось непроницаемым:

– Все верно, для проложенных пассажирских и коммерческих маршрутов. На трассах установлены маяки сверхсветовой связи. Статистика гибели вне утвержденных трасс составляет пятьдесят три процента, – поправила она. – Это не «почти» пятьдесят. Это точное число.

Цыля оцепенела. На ее лице отразился чистый ужас. Син, напротив, сохранял спокойствие, но напряженно барабанил пальцами по столу, а Шор, услышав статистику, инстинктивно сглотнул. Его взгляд погрузился в мыслеком, ища подтверждения этим опасным данным.

Телингер наблюдала за ними, выжидая реакцию, сложив пальцы перед собой.

– Каждый второй прыжок – смерть, – тихо, почти себе под нос, произнес Син, вынырнув из мыслекома, как и Шор.

– Если рассчитать все точно, можно минимизировать риск до приемлемого уровня? – спросил Шор, его голос был ровным, но в нем слышалась потребность в четкой инструкции.

– Именно, – ответила Телингер с легкой усмешкой. – Наше знание галактики еще далеко от совершенства. В неизведанных областях возможны сюрпризы. Согласно протоколу, точный расчет снижает вероятность катастрофы на восемнадцать процентов, – ответила Телингер. – Но переменные в неизведанных секторах не поддаются полному прогнозированию. Гражданские полеты вне разведанных трасс – недопустимый риск.

Шор напрягся, на его лице не было улыбки, лишь сосредоточенность. Он искал лазейку в этом правиле, алгоритм, который сделал бы риск «допустимым».

Син попытался разрядить обстановку.

– А что мешает системе постоянно пересчитывать маршрут на дистанцию, доступную для сканеров?

Телингер повернулась к ним. Ее движение было резким и экономным.

– Переходим к ограничениям сверхсветовых перелетов. Их три. Назовете?

– Наверно, это связано с ресурсами? – неуверенно предположил Син.

– Первое: энергопотребление сканирующих систем, – немедленно ответил Шор, цитируя, только что найденный в мыслекоме параграф из инструкции по межзвездной навигации.

– Верно, – подтвердила она. – Для пересчетов маршрутов нужны данные с активных сверхсветовых сканеров, как сказал Син. Но чтобы получить эти данные, нужна энергия, сравнимая с работой сверхсветовых двигателей и струнной связи. Только представьте сканеры должны проникнуть через триллионы километров по всей сфере вокруг вымпела. И получать данные каждую миллисекунду, чтобы сохранить хоть как-то приемлемую скорость передвижения в космическом пространстве.

– То есть если есть дополнительные генераторы – это все-таки решаемо? – уточнил Син.

– Корректно, – ответила Телингер. – Именно так функционирует Служба Разведки Пространства Среднегалактической Империи. Вывод: высокая стоимость. И именно поэтому полноценная пространственная разведка имеется только у Среднегалактической Империи, Вегийского королевства, Конфедерации Баронов Роя, Королевства Фомальгаут и Лиры.

– Ходят слухи, что для Ллорнов эта одна из обычных систем на вымпелах, – добавил Син с легким восхищением.

Цыля воскликнула, едва сдерживая гнев и недоумение:

– Погодите, а у наших звездных держав Криви и Кейн все через обрывки и в латку? Мы вроде не последние на галактическом базаре!

– Кейн инициировал первую разведывательную экспедицию. Прогресс соответствует плану, – сообщила Телингер, как если бы зачитывала отчет.

– Я ничего не знаю о нашей пространственной разведке… – замялся Син. – Но узнаю, – с азартом добавил.

Телингер кивнула, один короткий, точный кивок. Одобрение, лишенное эмоций:

– Отлично. Приступайте к симуляции. Займите места навигаторов.

В глопространстве вокруг Телингер возникли три базовых кресла-нейропа для навигаторов, словно вылепленные из света и энергии. Слабое свечение исходило от них, подчеркивая технологическую точность и важность момента.

Шор занял свое место с бесшумной, почти незаметной пластикой, его движения были минималистичны и эффективны. Друзья заняли свои места. А Телингер осталась в центре, словно дирижер, наблюдая с позиции контролера.

Нейропривязки кресел-нейропов легли вдоль позвонков студентов, обвивая тела тонкими, мерцающими нитями. Система ожила: вокруг кресел вспыхнули дополнительные проекции звездных трасс. Перед каждым навигатором на глоэкранах появлялись дублирующие данные индивидуальных нейропов, а также данные о состоянии их сознания и тел.

Телингер, наблюдая за учениками, пояснила ровным голосом:

– После подключения нейропов ваша задача – внедрить первый пакет данных: теория навигации и карты безопасных маршрутов. Процедура стандартная. Внедренные данные в ваши тела нужно активировать и осознать паттерны ощущений, знаний и умений.

На глоэкранах перед каждым из них постепенно проявился процесс интеграции данных. Шор справился быстрее всех – информация, структурировалась в его сознании с почти машинной точностью. Следом за ним – Син, осторожно освоился с потоком информации. Цыля же, последняя, медленно усваивала материал, ее взгляд метался, теряя концентрацию.

– Практическая задача: рассчитать маршрут, – продолжила Телингер, когда все закончили. – У каждого свой. Приступайте.

Напротив каждого на глоэкранах возникла надпись: «Навигационная симуляция начата».

Шор уверенно ввел первые координаты. Его действия были выверены, лишены суеты. Он следовал внутреннему алгоритму. В пространстве вокруг него вспыхнули маяки, светящиеся межзвездные трассы, и яркая тонкая нить рассчитанного маршрута. Система подсветила 87% от оптимального результата, и Телингер коротко кивнула. «Приемлемо».

Син старался, но его движения были неуверенными, каждая команда вызывала легкое дрожание выводимого маршрута.

Цыля же отчаянно пыталась осознать загруженные данные, но ее внимание блуждало. Ошибка вспыхнула красным на ее глоэкране: «Ошибка. Курс нестабилен». Она дернулась, что только усугубило ситуацию.

– Да ну… шо за ерунда, а? – проворчала Цыля про себя. – Обещали технологии, а дали нервотрепку!

– Цыля Блаж, сосредоточьтесь. Снизьте темп, – сказала Телингер ровно, без упрека, но и без ободрения. – Просто начните сначала. Без спешки.

Цыля бросила взгляд на Шора, который уже завершал второе задание, и стиснула зубы.

Система Шора объявила завершение симуляции. Шор откинулся назад, довольный.

Цыля подпрыгнула в кресле, но нейропривязки не позволили ей слететь с места – мягкое удержание вернуло ее на место.

На глоэкране перед Сином высветилось 69% от оптимального маршрута. Симуляция принята.

Перед Цылей – красное 49%. Провал.

– Средний показатель первой симуляции – от сорока восьми до шестидесяти восьми процентов. Ваш результат – в пределах статистической нормы. Продолжайте тренировки, – произнесла Телингер, подходя к Цыле.

Телингер тихо сказала Цыле несколько фраз, так чтобы парни ее не услышали. Лицо андроидши оставалось невозмутимым. Не слова поддержки, а четкие, технические указания по исправлению ошибок. Цыля кивнула, сжав зубы, и продолжила шумно сопеть, вновь вникая в задачу.

– Почему ты вообще решил стать пилотом? – тихо спросил Син Шора. – На каждой яхте есть сервисная андроидша, она лучше любого пилота.

Шор внимательно осмотрел друга. Это был вопрос о личном выборе, о мотивации, выходящей за рамки исполнения приказов.

Цыля, слушая наставления Телингер, машинально настраивала маршрут, но внимание ее скользнуло к разговору.

– Я должен найти Эвана, – тихо сказал Шор, – Понимаешь? Я должен сделать это сам, – глаза его вспыхнули предчувствием.

Син посмотрел на друга, мягко и серьезно:

– Тогда я с тобой. Если что-то пойдет не так, я буду рядом.

Цыля услышала эти слова, и ее лицо залила ярость.

– Син… ты таки решил меня похоронить, да? – прорычала она сквозь зубы. – Скажи честно, я уж белые тапки с бубонами приготовлю.

Син проигнорировал ее, продолжая смотреть на Шора. Телингер наблюдала за друзьями, но не вмешивалась. Ее задача была обучить навигации, а не разрешать межличностные конфликты.

Цыля ударила по панели с такой силой, что заискрилось, и по ней прошла вибрация. Нейропривязки отсоединились, и она резко вскочила.

– Ай, в Глубины Галактики, это все и всех, шо тут сидят и думают, шо они гении! – вскрикнула она.

Глотело Цыли растворилось. Син поднялся, тревожно глядя на подругу, затем виновато посмотрел на Шора:

– Я… прости, я… я должен ее догнать.

И глотело Сина растворилось. Шор остался один, его лицо было маской сдержанности, но левой рукой он непроизвольно потер правое предплечье.

Следующие несколько минут Шор провел в пустом глопространстве, слыша лишь тихое гудение межзвездного пространства, что моделировала глосистема. Тишина позволила ему глубже ощутить тонкий холодящий запах глопространства – запах одиночества перед лицом огромной галактики.

***

Прошло несколько часов, прежде чем группа вновь собралась. К этому времени Цыля уже справилась со своим заданием.

Глокласс мерцал в полумраке, словно воздух был соткан из тысяч тончайших нитей, уходящих в бесконечность во всех направлениях. При фокусировке внимания на какую-либо струну от нее исходил уникальный переливчатый, только ей свойственный запах-дух. Эти переливчатые струны создавали ощущение, будто комната не имела границ, а тянулась сквозь бездонное пространство, что сбивало с толку.

Шор жадно оглядывался вокруг, в его глазах отражалось живое любопытство. Цыля скучающе облокотилась на подлокотник кресла-нейропа и начала плести косу, словно предчувствуя очередную длинную лекцию. Син, напротив, выглядел напряженным – его плечи были сжаты, пальцы подрагивали, а взгляд метался по сторонам.

– Навигационный модуль пройден. Уровень усвоения – приемлемый. Переходим к связи, – спокойно произнесла Телингер, ее голос прозвучал, как твердый отсчет. – Теперь пришло время освоить несколько специфических навыков, знание которых выведет вас в элиту пилотов.

Син напрягся еще сильнее, его плечи сжались.

– А если он нам не дастся? – спросил он нервно, словно опасаясь признания своих слабостей.

– Неспособность овладеть навыком не аннулирует лицензию пилота. Она ограничивает ее, запрещая одиночные вылеты, – отчеканила Телингер.

Цыля, играя пальцами с толстой косой, хитро осмотрела Сина.

– Так, шо, может, хватит этих разговоров длиннее прыжка на сверхсветовую? – пробормотала она. – Ну шо тянуть, перейдем уже к самому вкусному?

Улыбка мелькнула на лице андроидши.

– Современная связь основана на эманациях бесконечности.

Шор чуть подался вперед, а Син поднял брови, собираясь задать вопрос.

– Считается, что эманации осознают себя, – пояснила Телингер, опережая его. – Не спрашивайте, как это может быть, – продолжила она. – Мы знаем только, что эманации, которые мы называем нитями или струнами, приходят из бесконечности и уходят в бесконечность. Видимо, благодаря сознанию они группируются. Знание этих групп позволяет устанавливать связь. За это мы платим безумным количеством энергии.

При слове «платим» глаза Цыли чуть хитро сверкнули, будто речь шла о чем-то куда более земном и близком ей.

– Каждая струна позволяет передавать данные мгновенно из любой точки в неограниченных объемах, – продолжала Телингер. – По струнам путешествует наше сознание из глокапсул, расположенных на десятки и сотни парсеков друг от друга. И сам этот глокласс находится в координатах, неизвестных трехмерной системе координат.

Шор замер, зачарованно следя за плавным мерцанием нитей. Син, напротив, сжался еще сильнее, словно каждое слово наставницы прибавляло ему тяжести.

– Ключевое требование, – голос Телингер сделался жестче, – Струны самоосознающие. Для взаимодействия с ними недостаточно оборудования, необходимо устойчивое сознание. Слабость недопустима. Риск – смерть. Любое потакание слабостям грозит смертью связисту.

Андроидша бросила пристальный взгляд прямо на Сина. Тот поежился и втянул голову в плечи.

– Процедура требует использования глотела и мыслекома. Попытка обойтись одним мыслекомом приводит к системному отказу оператора, – добавила Телингер.

Син внезапно оживился, глаза его блеснули:

– А правда, что связисты Ллорнов настолько сильны, что могут утащить по струне не только себя, но и целый вымпел вместе с экипажем?

– В теории – допустимо, – холодно кивнула Телингер. – На практике – не зафиксировано. Возможно, вознесшиеся владеют этим, но им чужды наши галактические перелеты. Что же до Ллорнов, единственный проверенный факт: их суда действительно путешествуют мгновенно. Но как именно они это делают – тайна.

Цыля скептически хмыкнула, будто все сказанное было лишь красивой сказкой. Шор же слушал, практически не дыша.

– Данные о Ллорнах отрывочны. Их технологии не являются предметом данного урока, – спокойно завершила Телингер, словно ставя точку над загадками бесконечности:

– Практическое занятие. Приступайте.

Прямо из пространства перед учениками возникли три кресла навигаторов-связистов будто сотканные из самого сияния.

Син задрожал, его руки заметно дрогнули.

– Полная имитация стандартных кресел навигаторов, – пояснила Телингер. – Вам будет загружена база сорока восьми пучков эманаций ключевых миров. Достаточно для первичного ознакомления.

Трое учеников заняли места. Легкий толчок в сознании – и в головы хлынули новые образы: узоры пучков, каждая нить окрашена в неповторимую гамму эмоций и запахов, каждое переплетение отзывалось на чувствах, словно миры сами шептали о своей чувственно-эмоциональной сути.

В процессе загрузки Син ощутил знакомый, почти забытый запах – сладковатый и холодный, как запах далекой туманности, смешанный с ароматом страха. Он был тем самым запахом, что сопровождал его в детстве, когда струны впервые начали звать его. Он зажмурился, пытаясь подавить нахлынувшую память, но было уже поздно.

Когда загрузка закончилась, кресла исчезли. Пространство наполнилось куда более плотными проекциями струн – теперь они ощущались почти материальными.

– Связисты обладают особенно богатой палитрой эмоций. Это неслучайно, а профессиональная необходимость. Их эмоциональный интеллект управляет сотнями тончайших паттернов. Эмоции – инструмент для управления паттернами.

Она сделала точный шаг вперед.

– Успокойтесь. Следуйте инструкциям. И помните: эманации-струны не терпят слабости. В лучшем случае они оттолкнут вас. В худшем – высосут до капли и утянут в глубины бесконечности.

Шор протянул руку и осторожно коснулся одной из них. Нить мягко вспыхнула, откликаясь, и его лицо озарилось восторгом.

– Это как кимонкирано… только живое, – прошептал он.

– Корректная идентификация, – признала Телингер.

Цыля, с азартом протянув руку, попыталась ухватить струну, но та, будто насмешливо, ускользнула.

– Та шо ж такое, – пробурчала она.

Син решился. Его пальцы дрогнули, коснулись сияния – и тут же нить ярко вспыхнула, обвивая его кисть.

– Она… она схватила меня, – пролепетал он, дрожа. – Тянет! – завопил от страха.

– Кто тянет? – растерянно спросил Шор.

– Та шо за спектакль! – вспыхнула Цыля. – Без режиссера и сценария! Это кто тут главный, я не поняла?! Я даже слов приличных не нахожу, честно! – В ее голосе звенел испуг.

Телингер нахмурилась. Это было неожиданное отклонение от сценария.

Рука Сина намертво прилипла к струне. Он дернулся, но оторваться не смог. В следующее мгновение его глотело резко дернулось вверх, и он начал стремительно уноситься вдоль сияющей нити.

Син скрывал свою связь со струнами из страха и стыда. В детстве его дар кимонкирано – путешествия по струнам – стал причиной исчезновения старшего брата. Отец, в попытке защитить оставшегося сына, заблокировал его способности, но связь осталась подсознательной, притягательной и опасной. Син боялся, что признание сделает его изгоем. Только сейчас, когда контроль был потерян, правда вырвалась наружу.

Шор вскрикнул:

– Куда. – И кинулся за другом, но перед глазами вспыхнула печать «действовать по правилам», сковав его на мгновение. Этого хватило, чтобы Телингер успела перехватить его за руку.

Он умоляюще посмотрел на наставницу. В ее взгляде мелькнуло понимание и холодная оценка: долг по защите подопечного перевешивал риск. Она кивнула, давая санкцию.

– Верни его. Это приказ, – твердо сказала она, предоставляя ему необходимое «внешнее правило» для действия.

Шор рванулся. Его пальцы сжали струну, и он ускорился вдоль нее, устремившись за другом.

Спасение Сина не было легким. Струна сопротивлялась, пытаясь затянуть обоих глубже в бесконечность. Шор чувствовал, как его сознание растягивается, как память и личность начинают растворяться в сиянии осознания окружающей одномерности. Он сконцентрировался на приказе Телингер, сделав его своим якорем. Каждый момент в бесконечности был битвой на истощение, где цена ошибки – не возвращение.

Наконец, пространство вспыхнуло, рассыпалось цветными огнями. Миллионы струн тянулись во все стороны, уходя в никуда. Впереди, окутанный сиянием, парил Син.

Шор догнал его, ухватил одной рукой, а другой – перехватил соседнюю нить. Их полет остановился. Он действовал теперь с безэмоциональной эффективностью, как на тренировках. Но они больше не были в глоклассе. Вокруг клубилась бесконечность, наполненная миллиардами струн, уходящих в вечность.

Шор и Син с ужасом и изумлением смотрели по сторонам. Ни одна струна больше не сияла, казалось, что им нет до парней никакого дела, а мгновение назад одна из них тянула Сина, и несла Шора, активно осознавая их обоих.

И вдруг перед ними, как изнутри самой бесконечности, проступила фигура Телингер. Та протянула руку:

– Возьми мою руку. Немедленно, – ее голос был жестким, приказным.

Телингер появилась возле ребят, используя свою тесную связь с Шором и опыт взаимодействия со струнами. Тут в это пространстве обычные правила не работали. Ее сознание, будучи по своей природе неорганическим и дисциплинированным, смогло создать мгновенный "мост" – ведущий обратно в учебное пространство. Это потребовало колоссальных затрат энергии тела андроидши, но было в рамках ее протоколов экстренного вмешательства для спасения студентов.

Шор, дрожа от пережитого, потянулся и ухватил ее ладонь.

В тот же миг одна за другой струны начали загораться вокруг них, как если бы вселенная сама зажигала огни для дороги домой. Свет становился все ярче, пока мир снова не обрел плотность глокласса.

Цыля все еще таращилась в пустоту, где только что исчезли Шор и Син. Лицо ее застыло в растерянности, глаза – широко распахнутые, словно она не верила собственным глазам.

Сколько прошло времени она не понимала.

Когда ребята окончательно проявились, Телингер, глядя на Шора, произнесла ровным голосом, в котором впервые зазвучал оттенок профессионального одобрения:

– Задание выполнено. Действия – адекватны ситуации.

И в следующее мгновение – словно щелкнуло – воздух дрогнул, и оба мальчишки возникли рядом, такие же живые и осязаемые, как до того, как они исчезли.

Цыля моргнула, а потом закричала, взрываясь целым ураганом эмоций:

– Ты шо, с ума спрыгнул?! – ее голос срывался на истерику. – Ты ж мог умереть, понимаешь? Ты шо, решил проверить, выдержу ли я инфаркт?! Исчезнуть… и кто тогда будет мне нервы трепать?!

В воздухе повис резкий, горьковатый запах адреналина и страха, исходящий от Цыли, смешанный со сладковатым послевкусием энергии струн напоминающей прогоревшую мяту.

Шор стоял, переводя дыхание. Его жизненные центры начали светиться мягким сиянием, а мыслепечать «найти Эвана» чуть посветлела, словно стала прозрачнее. Он вслушался в это новое ощущение и едва слышно шепнул:

– Да… – а мысленно твердо повторил: Я все делаю верно. Эван, я найду тебя.

Син тем временем выглядел потерянным. Он попытался обнять Цылю, но та резко отстранилась. Его качнуло, и он с трудом удержался на ногах. Через секунду его скрутило – прямо перед Шором.

– Глубины тебе в Галактику! – выкрикнула Цыля, прижимая ладони к вискам. – И это я, наивная, себе такого в мужья выбрала! Умереть до свадьбы – это шо, новая мода?! Подожди, дорогой, выйдем отсюда – я тебя так обниму, шо вторую жизнь захочешь прожить тихо и без подвигов!

Шор нахмурился и, когда Сина немного отпустило, спросил серьезно:

– Что случилось там, на струне? – спросил Шор, его голос снова стал ровным. Он собирал данные.

Син, бледный, вытер рот тыльной стороной ладони и тихо ответил:

– Они… всегда меня зовут. Это не первый раз.

Цыля дернулась к нему, но Телингер легко, почти невидимым движением, остановила ее.

– Что ты имеешь в виду? – голос Шора прозвучал уже тверже.

Син опустил глаза.

– Мой отец заблокировал мое кимонкирано, чтобы я не исчез, как мой брат. Но струны все равно находят меня.

Шор нахмурился. Это выходило за рамки известных ему данных.

– Какое кимонкирано?

– Путешественник Бесконечности, – едва слышно произнес Син. – В развитом состоянии может перемещать по струнам целые города. Именно так когда-то была основана наша звездная империя Криви.

Путешественник Бесконечности, – повторил Шор тихо, ища в мыслекоме подробную информацию. «Вот почему он интересовался технологиями Ллорнов. Если Син справится со своим страхом он станет очень сильным правителем. Жаль, что сейчас он не сможет мне никак помочь найти Эвана. А было бы так хорошо, мгновенно оказаться рядом с Эваном и наконец лично с ним поговорить».

Цыля, бледная от злости и страха, взорвалась:

– Ты… ты все знал и остался в классе?! – ее голос дрожал. – Та, шо ж ты за спец по саморазрушению?! Скажи мне честно: я в чем виновата, шо мне судьба с тобой свела?!

– Это не зависит от меня, – выдохнул Син, с виноватым видом глядя в пол.

Но Телингер отрезала холодно и твердо:

– Ты ошибаешься. Контроль над ситуацией начинается с контроля над собой.

Ее взгляд переместился на Шора. В голосе андроидши сквозила оценка эффективности:

– Ты почти проявил инициативу и начал действовать без моего приказа. Ты не нарушил правила, и вспоминаешь свой путь. Это прогресс.

Шор задумчиво посмотрел на струны, что все еще колыхались в пространстве, светясь бледным сиянием. В его лице было что-то новое – уверенность. Но внезапно мыслепечать «действовать по правилам», временно отступившая перед приказом, вспыхнула с новой силой, требуя расплаты за самовольный, пусть и санкционированный риск. Шор покачнулся, чувствуя, как тело становится слабым, как сила покидает его – наказание за миг проявленной инициативы.

Цыля облокотилась на стену, прикрыла глаза и тяжело выдохнула.

– Все это… – пробормотала она, глядя на Сина, уже почти шепотом. – Ну скажи прямо, не здравый смысл, а какая-то шизофрения… – перевела взгляд на Шора и Телингер. – Только я, почему-то, все еще здесь.

Телингер подошла к Сину.

– Игнорирование внешних факторов – не здравомыслие, а стратегическая ошибка, – сказала андроидша своим безжалостным, корректирующим тоном.

Цыля опустилась на пол, плечи ее мелко подрагивали. Син присел рядом и осторожно коснулся ее руки.

– Не смей… – ее голос сорвался в слезы. – Слышишь? Не смей больше меня бросать… У меня же сердце одно, Син. А ты его так бросаешь, будто запасное есть…

– Тема урока пройдена, но не завершена, – проговорила Телингер. – Сессия завершена. Вы столкнулись с практическим проявлением теории струн. Доступ к углубленному курсу по управлению эманациями будет предоставлен после дополнительной психодиагностики и отчета о сегодняшнем инциденте. Шор, Син – ожидайте вызова к инструктору по безопасности сознания. Цыля, ваша задача – отработать базовую стабилизацию внимания на тренажерах до следующего занятия. На сегодня все.

Шор, глядя на плачущую Цылю и потерянного Сина, чувствовал не только физическую слабость от конфликта мыслепечатей, но и тяжелую ответственность. Раскрытие Сина меняло многое.

Он медленно поднялся, игнорируя дрожь в ногах, и произнес, обращаясь больше к самому себе:

– Значит, у нас теперь есть не только сломанный Повелитель Сусоэнов, но и Путешественник Бесконечности. Осталось их только починить.

Он посмотрел на Сина, и в его взгляде была не просто дружба, а переоценка. Он видел в нем не только друга, но и ключ, дар и угрозу одновременно. Это знание нужно было обдумать. В тишине, вдали от всех.

Глава 11. Пилотирование или маневры отчаяния.

«Трудности, Шор? Та ты мои нервы видел?» – Цыля

В глоклассе стояла тишина, ничем не нарушаемая. Она была густой, почти осязаемой, пахнущей озоном и прохладой ментола. В центре возвышалась Телингер – высокая, словно излитая из металла андроидша, чьи глаза светились холодным зеленым сиянием. Ее спина была идеально пряма, а пальцы, сложенные перед собой, оставались абсолютно неподвижными. Вокруг нее, чуть поодаль, расположились Син, Цыля и Шор. Пространство дрожало от волнения: перед каждым из студентов парила проекция их учебных вымпелов.

У Цыли – роскошная яхта с золотистыми прожилками и резным семейным гербом на борту, сиявшая так ярко, что глаз невольно приковывался к ее линиям. У Сина – строгий и внушительный военный вымпел, словно выточенный для битв, а не для путешествий. Шору же достался самый скромный: учебный челнок, тусклый и бледный рядом с соседними шедеврами техники.

Под каждой проекцией вымпела – специальные кресла-нейропы, обвивавшие пилотов, как хищные цветы, ждущие момента сомкнуться.

– Согласно стандартным протоколам, девяносто девять процентов пути будет проходить в автоматическом режиме, – размеренно и четко, ставя логическое ударение на каждом ключевом слове, сообщила Телингер. – Но как только вы попадете в неосвоенные сектора, начнутся настоящие испытания и вам понадобятся специфические навыки управления вымпелом на сверхсветовых скоростях – навыки, которыми владеют лишь лучшие. – Она сделала паузу, ее взгляд холодный и пронзительный, бесстрастно скользнул поверх троицы, оценивая их готовность. – Лучшими пилотами, как вы должны знать, всегда были андроидши. И на сверхсветовых, и даже на субсветовых скоростях.

Цыля прищурилась, вскинула подбородок и заговорила с вызовом:

– Та шо ж вы Нематому забыли? Она ж человеком была, между прочим. И пилотировала как богиня в невесомости!

Телингер ответила спокойно, но в ее голосе слышался металл:

– Нематома была исключением. Статистически нерелевантным. К тому же – наполовину арахноид. Вторая ее ипостась давала ей то преимущество, о котором ты предпочитаешь забывать. Вы подтверждаете свое понимание?

Шор нахмурился. Его мыслепечать «Действовать по правилам и инструкциям» начала свою работу, заставляя искать внешние опоры. Его голос прозвучал неуверенно:

– Но если все так… зачем мы тогда здесь?

– Чтобы ваше геройское присутствие на мостике не выглядело случайностью, – едко усмехнулась Цыля. – Для приличия, Шор, – добавила она, откинув черную косу за плечо.

Син не удержался и хихикнул. Шор бросил на него сердитый взгляд, но промолчал.

– Корректировка: на кокпите, – поправила Телингер и, повернувшись к Шору, продолжила: – После загрузки данных вам придется научиться пользоваться полученными знаниями. Осознать их, а потом применить рационально и в соответствии с алгоритмом.

Загрузка началась. В этот раз первой с заданием справилась Цыля – ее движения были уверенными, будто она делала это уже сотни раз. Син шел вторым, более сосредоточенный, с легкой тенью напряжения на лице. И лишь Шор плыл в вязкой прострации, словно, не решаясь до конца принять новые умения, как будто само знание было для него риском, потенциальной ошибкой.

Когда процесс завершился, над каждым креслом-пилотов вспыхнул индивидуальный глоэкран: вид на астероидный пояс в пределах учебной системы и список маневров, которые еще нужно было вывести из тумана неосознания.

– Ведь, если бы можно было загрузить навыки и сразу же их осознавать, то смысл самой жизни потерялся. Это была бы некачественная, неосознанная работа. Предательство самой сути жизни, – проговорила Телингер, обводя ребят оценивающим взглядом, понимая какие именно мысли сейчас в их головах.

– Задача, – произнесла она. – Облететь пояс и выйти на сверхсветовой маршрут. Время – тридцать секунд. Превышение лимита недопустимо.

Цыля первой ожила, улыбка растянулась на ее лице. Она неторопливо поерзала в кресле удобнее устраиваясь и бросила на парней загадочный взгляд через плечо.

– Шо я могу сказать? – протянула она с театральной легкостью. – Вы не волнуйтесь, мальчики. Я вас обожаю… особенно когда вы позади. Любоваться удобнее. Лучшая – впереди, и, как видите, блистает.

После загрузки Шор почувствовал на себе взгляд еще и Сина, но сильнее всего он ощутил – давящий груз собственных ожиданий. Он знал, что следующая часть будет сложнее, и его тело уже заранее отвечало мелкой дрожью в коленях.

***

Стандартный мостик учебного вымпела наполнился холодным светом приборов. Кресло пилота плавно пришло в рабочее положение. Шор глубоко вдохнул, чувствуя, как система управления буквально впитывает его тело, соединяя мышцы и нервы с механизмами. Он сжал рычаги, будто хотел удержать себя в этом мире и не потерять концентрацию, его левая рука сжимала рукоять мертвой хваткой, в то время как правая, лежала на панели почти безвольно, пальцы слегка подрагивали.

Натренированный мозг добавил в кабине запах свежей пластмассы и сладковатый запах антистатического геля – аромата новой, непокоренной техники.

На роскошной яхте Цыли Блаж все выглядело иначе. Новейший нейроп обволакивал ее, заключая в нежнейший кокон, приподнимая к центру кабины, а вокруг пальцев и ступней вспыхивали дополнительные проекции управления. Она двигалась с ленивой уверенностью – как пианистка, знающая каждую ноту заранее.

Кабина Син Кривера была строга и холодна, как и сам его вымпел. Массивный нейроп держал его крепко, почти как доспех. А он, разминая пальцы, будто проверял, готовы ли суставы выдержать нагрузку, и, казалось, сам стал частью машины, сосредоточенной и устойчивой.

На общих экранах вспыхнул предстартовый отсчет. Сердце Шора заколотилось так же громко, как вспышки цифр перед глазами.

Три. Два. Один.

Яхта Цыли сорвалась первой – легкая и изящная, она прорезала астероидное поле, словно заранее знала дорогу, к северу гелиосферы для выхода на сверхсветовую.

Через миг стартовал вымпел Сина, его массивный корпус чуть запоздал, но уверенно набирал ускорение. На середине пути один из астероидов едва не снес его с курса, но вмешалась встроенная автокоррекция, отводя вымпел на безопасный путь.

Учебный вымпел Шора вырвался позже всех. Он дергался рывками, словно отталкивался не от пространства, а от собственной неуверенности. Каждое его решение было запоздалым, проходящим через внутренний фильтр: «А что говорят правила? Правильно ли я делаю?» Первый астероид задел корпус, затем второй. Удары отдавались вибрацией в кресле. А в голове эхом отозвался тот самый пульс: «Найди его. Найди».

Мысль, как горячая игла, пронзила сознание, временно подавив паралич первой мыслепечати. Шор моргнул – и потерял траекторию.

На проекции вымпел развалился вспышкой.

В глоклассе на проекциях над каждым пилотом проявились результаты:

Цыля Блаж: 98% (превосходно – экзамен сдан).

Син анн Кривер: 67% (зачтено – экзамен сдан).

Шор Канн: 23% (экзамен провален).

– Шор, – протянула Цыля, нервно усмехнувшись, – Скажи мне по-тихому, твой этот… вымпел вообще летает? Может, пора уже присмотреться к чему-то нормальному, а не к этому твоему недоразумению?

Син отвернулся, скрывая смешок, но глаза его выдавали неловкость.

– В следующий раз получится, – угрюмо бросил Шор, левой рукой потирая правое запястье, ощутил, как горят его уши.

– Корректировка курса и алгоритма действий обязательна, – спокойно, без эмоций, напомнила Телингер. Ее правый указательный палец начал мелко, почти невидимо постукивать по спинке ближайшего кресла. – Тебе предстоят упорные тренировки. Продолжай.

Шор наклонился вперед, и по ее команде учебный нейроп снова запустил симуляцию.

Снова астероидный пояс. В этот раз его вымпел замирал в нерешительности, зависая на месте, вместо того, чтобы рвануть вперед. Удар и взрыв.

– Время уходит. Он ждет. Ты должен найти его, – мыслепечать пульсировала, выжигая страх и заставляя его делать резкие, невыверенные движения, которые тут же карались столкновением.

И снова вымпел разлетелся осколками. Шора трясло каждый раз после выхода из симуляции.

В этот раз он уже не дергался и не тупил. Движения его стали идеально плавные, но абсолютно неверные, как будто его тело помнило теорию, но не понимало ее сути. И снова. Каждый раз он заходил чуть дальше, но каждый раз – провал.

Цыля нервно следила за попытками Шора. Она не признавалась себе, но видела в Шоре отражение своих собственных страхов – быть недостаточно хорошей, не оправдать ожиданий семьи, несмотря на весь свой блеск. Его борьба напомнила ей о ее собственной, скрытой за маской бравады. Цыля фыркала, нервно смеялась, но быстро накрутила себя и, получив разрешение, покинула класс не в силах видеть мучения Шора.

Син же остался. Он уже не смеялся – наоборот, в его взгляде мелькала тревога. Син – не просто наблюдал. Внутри него шла борьба. Он, как наследник Криви и носитель дара кимонкирано, видел в трудностях Шора отражение собственного страха потери контроля. Каждая неудача Шора – наглядно показывала Синy, что нельзя сдаваться перед лицом бесконечности. Он молча анализировал ошибки Шора, видя в них не глупость, а попытки разобраться в себе и даже перешагнуть через себя. Его молчаливая поддержка – это не пассивность, а понимание, добытое ценой собственных тайн.

Шор упорно запускал симуляцию вновь и вновь. Каждый раз его бросало между сосредоточенностью и навязчивым пульсом в груди. Цифры росли медленно: 31… 39…

Во время очередной симуляций Телингер заметила аномалию: в момент крайнего отчаяния, когда эмоциональные показатели Шора достигли предела, его вымпел совершил невозможный для алгоритмов маневр, уворачиваясь от столкновения – мгновенную "микросдвижку" в пространстве. Система записала это как "сбой датчиков", но Телингер, специально проверила логи, и заметила всплеск энергии, совпавший с пиком эмоциональной активности Шора. Больше Шор не достигал такого эмоционального накала и не было больше вспышек энергии. Тогда у Телингер и возникла впервые мысль, что его сила – не в традиционном пилотировании, а в чем-то ином, связанном с сильнейшим эмоциональным усилием.

Кабина вибрировала от новых столкновений, руки сводило судорогой, тело ныло. Но хуже всего было видеть цифры на проекции. 47%. Провал.

– Я трачу время впустую, – выдохнул Шор хрипло, очередной раз выйдя из симуляции. – Для пилотирования есть андроидши.

– Шор, – тихо сказала Син, – Ты справишься. Чуть больше тренировок – и получится.

– Продолжай, – безэмоционально подтвердила Телингер.

Он взглянул на Сина – его глаза были серьезны и внимательны, ни тени насмешки. Но пульс в груди не давал покоя. Шор ощущал, как печать тянет его прочь, зовет вглубь космоса, словно каждое столкновение с астероидом – это расплата за то, что он медлит.

– Сделаем перерыв, – наконец сказала Телингер ровным голосом. – Вернемся к этому позже. На следующем занятии займемся атмосферным пилотированием.

Шор с трудом поднял голову. Лицо было серым от усталости.

– Я трачу время зря, – прошептал он, едва слышно.

***

К следующему занятию все успели не только отдохнуть, но и хорошенько выспаться.

Глокласс погрузился в мягкий полумрак. Перед учениками медленно вращалась проекция условной планеты, окруженной сияющими спутниками. Нити света связывали их в единую сеть, образуя сложную и почти гипнотическую конструкцию – плосконосый додекаэдр. Плосконосый додекаэдр – это объемная геометрическая фигура, которая похожа на сложный многогранник. Представьте себе мяч, сделанный из множества плоских кусочков (граней), где некоторые из них – пятиугольники, а остальные – треугольники. У этого мяча 92 грани – 12 пятиугольников и 80 треугольников. 60 вершин – точек, где сходятся грани и 150 ребер – линий, соединяющих вершины. Шестьдесят спутников соединялись сто пятьюдесятью световыми ребрами, образуя грозную систему атмосферной защиты.

Шор, сидевший в глубине зала, не мог оторвать глаз от этого хрупкого и одновременно пугающего узора. Казалось, что это – не просто схема, а светящаяся клетка, которая сомкнется, стоит только приблизиться к планете.

– Согласно тактическим схемам, – начала Телингер, ее голос прозвучал спокойно и уверенно, – стандартная система атмосферной защиты Среднегалактической империи состоит из шестидесяти мощных спутников. Эти срединники считают ее совершенной и непреступной, – слово «непреступной» прозвучало особенно холодно, жаргонное срединники она выплюнула с отвращением, что совсем на нее было не похоже.

Ученики переглянулись.

– Системы атмосферной защиты, – продолжила Телингер, – сокращенно СиАЗ, представляют собой массив боевых спутников высокой орбиты. Их задача – отслеживать любое движение в сторону планеты и от нее. Они настроены на быстрейшее нахождение цели и уничтожение ее сверхмощными лазерными лучами.

В воздухе вспыхнули новые линии глограммы перетекающие в плоскости. Узкие, острые, они рассекали пространство, изображая сканирующие лучи, идущие на поверхность планеты от спутников.

– И хотя СиАЗ не может закрыть весь объем атмосферы, – сказала Телингер, – Преодолеть ее невероятно сложно. Любая ошибка пилота фатальна.

– Ой, серьезно? – протянула Цыля, откинувшись на спинку кресла и с самодовольной улыбкой скрестив руки. – Что бы на это сказала Нематома? Я бы с радостью записала ее реакцию для потомков.

Син с Шором прыснули со смеху.

Телингер не удостоила ее даже взглядом, ее внимание было приковано к тактической схеме, словно она мысленно искала в ней малейший изъян.

– Поскольку СиАЗ не может покрыть объем атмосферы полностью, их лучи точного распознавания постоянно движутся. Стоит хотя бы одному из них заметить нарушителя – и в ту же микросекунду десятки других лучей устремятся к нему, чтобы идентифицировать и уничтожить цель.

– И как же тогда ее преодолеть? – тихо спросил Син. В его голосе звучало искреннее любопытство.

– Единственный способ, – Телингер чуть прищурилась, ее взгляд стал еще острее, – не попасться ни под один из этих лучей. Это может сделать лишь специально подготовленная корабельная система… под управлением андроидши. Человеческая реакция недостаточна. Некачественна.

Шор невольно сжал кулаки. Его правая рука снова среагировала на напоминание о «недостаточности».

– И зачем нам тогда это? – хрипло пробормотал он, уже предугадывая ответ. Его мыслепечать «Действовать по правилам» требовала понять тактическую целесообразность своих мучений.

Телингер повернула голову. В ее взгляде не было строгости, лишь спокойное, почти усталое наставление, с той самой «безжалостной корректировкой»:

– Чтобы вы понимали, – сказала она отчетливо, – Преодоление систем атмосферной защиты – дело заведомо проигрышное. И чтобы у вас не возникло соблазна когда-либо пытаться повторить подобное. Это понятно?

Она кивнула на кресла пилотов, что ждали учеников у дальней стены.

– Сегодня вы изучите и частично освоите атмосферное пилотирование, – произнесла Телингер. – На подъемной силе воздуха и на тяге гравитационных двигателей.

Шор сидел неподвижно, его поза была неестественно прямой, почти зеркалившей выправку Телингер, но внутри все сжалось в комок. Слова наставницы звучали у него в голове, но вместо решимости он чувствовал лишь нарастающую тяжесть очередного испытания, где его ждет личная ответственность и риск.

И все же печать «Действовать по правилам» оставалась ровной и спокойной, словно напоминая ему: «Держись». Но другая – та, что тянула к другу – пульсировала все сильнее, вытягивая его энергию. А кресло пилота вдруг стало таким жестким и неудобным.

***

Темная комната напоминала космическую пещеру, залитую холодным светом глограмм. Панели мерцали и шуршали, как будто шептали о неведомых опасностях. Три кресла-нейропа пилотов стояли по периметру, готовые вцепиться в сознание того, кто осмелится сесть.

Шор ерзал на кресле-нейропе. Его движения были лишены естественной пластики, скованы ожиданием провала. Он коснулся рычагов. Взгляд упал на мерцающие приборы, и сердце едва не подпрыгнуло в груди. Брови сдвинулись, а в голове пронеслись мысли, от которых становилось тяжело дышать:

«Зачем я это делаю? Почему я вообще здесь? Это не мое… Это не для меня… Я не имею права на ошибку. Но я ее обязательно совершу».

Шор почувствовал, как по спине пробежал холодок предчувствия – этот этап будет еще болезненнее.

Телингер обвела учеников взглядом, ее пронзительные глаза за секунду оценили их позы, частоту дыхания, микровыражения. Голос андроидши прозвучал с холодной, не допускающей возражений уверенностью:

– Атмосферное пилотирование требует максимальной координации. Здесь нет сверхсветовых маяков. Только воздух, гравитация… и вы сами. И ваша способность следовать алгоритмам пилотирования и как не удивительно – законам восприятия.

Син следил за Шором так, будто готов был схватить за руку в любую секунду. И это оказалось не зря: при первой же попытке маневра виртуальный шаттл Шора пошел в бешеный штопор и разбился с грохотом, который эхом ударил по нервам.

Шор вскрикнул, тело выгнулось дугой, а затем наступила темнота.

Когда сознание вернулось, Телингер стояла над ним. Ее тень падала на Шора. Она не наклонялась, сохраняя дистанцию, но ее голос был тихим, намерено лишенным металла, превращаясь в хирургический инструмент, который должен был вскрыть его главную мотивацию:

– Если ты не сможешь управлять шаттлом в атмосфере… как собираешься добраться до Эвана?

Шор дернулся, глаза его широко распахнулись. Имя «Эван» сработало как пароль, отключающий мыслепечать «Действуй по правилам»:

«Эван… Он ждет меня… Но что, если я не смогу? Если я снова потерплю поражение?» – пролетели мысли в голове. И он не был уверен его ли это мысли.

– С чего ты взяла, – зло, но тихо прорычал он, и в его голосе впервые прорвалась та самая подавленная, страстная натура, – что я собираюсь добираться до Эвана?

Цыля фыркнула. Она не слышала слов андроидши. С легкой усмешкой, которая чуть прикрывала тревогу Цыля продолжила:

– Та не кисни, Шор! Ну шо ты, как мой дядя Моня после трех бокалов? Шатаешься, врезаешься во все подряд… Чуток практики – и будешь летать, как селедка в сметане.

Цыля сама уселась в кресло, и ее виртуальный вымпел проскользнул сквозь серию маневров будто по маслу. Руки двигались легко, глаза сверкали. Но едва тренировка завершилась, во взгляде Цыли мелькнула тень. На ее приборной глопанели вспыхнуло личное сообщение от матери Алаафии. «На твой запрос получен ответ – подробный». Цыля прикусила губу и растерянно улыбнулась.

Ее шаттл скользил по виртуальному пространству легко и уверенно. Шор наблюдал, как ее движения безошибочны, и это еще сильнее давило. «Почему у нее получается? Почему я не могу быть таким же? Почему я всегда чуть-чуть недотягиваю?»

– Трудности, Шор? Та ты мои нервы видел? Я-то думала, ты просто издеваешься! – смеясь встала Цыля с кресла.

Шор снова сделал попытку. Его движения были дергаными, будто кто-то дергал за невидимые нити.

«Я слабею. Все вытекает… Кажется, будто энергия уходит из меня, как вода сквозь пальцы. Не могу… не могу…» – крутились мысли в голове Шора.

На экране загорелась тревожная надпись: «Сбой нейросвязи с пилотом». Изображение распалось на мириады вспышек, и через этот хаос прорвался голос Телингер:

– Контролируй дыхание!

Шор стиснул зубы. Дрожь пробежала по телу. «Это бессмысленно… Я никогда не стану пилотом… Эван ждет меня, а я…» Его взгляд уперся в светящиеся панели, и сердце сжалось. Он ощущал, как печать «действовать по правилам» трескается, а «найти Эвана» медленно, но уверенно забирает все силы из жизненных центров.

– Это бессмысленно, – выдохнул он, почти рыча.

Глаза Телингер засияли мягким золотым светом – режим глубокого сканирования его тела второго внимания. Она смотрела не на глоэкраны, а прямо вглубь его ауры, видя, как трещины множатся. Ее собственный перфекционизм сталкивался с его не идеальностью, и в этот раз Телингер видела не брак, а систему на грани сбоя, которую нельзя было починить одной лишь корректировкой. Из жизненных центров Шора вытекала энергия. Его точка сборки дрогнула, смещаясь все ближе в глубь сферы глотела.

Система взвыла металлическим голосом:

– Рассинхронизация с пилотом.

Шор отключился, точка сборки дрогнула, уходя из постоянной позиции.

Вторая печать тоже начала трескаться и вытягивать силы из жизненных центров Шора.

Син, первым освободившись от нейропа, подбежал к другу. В голосе звучало все сразу – тревога, злость, отчаяние:

– Ты что творишь, Шор? Какой из тебя пилот, если даже в симуляции теряешь сознание?

Цыля встала рядом и положила ему руку на плечо. Голос ее неожиданно смягчился:

– Син, ну ты шо… дай ему отдышаться. На лице все написано. Внутри еще хуже.

Шор открыл глаза. Все вокруг казалось размытым, но мысль об Эване оставалась ясной и болезненной, как стальной обруч на груди: «Я должен найти его… Но как, как»? Лицо бледное, взгляд мутный и растерянный. Он поднял глаза на Телингер.

– Я… не могу быть пилотом, – прошептал он, и в голосе дрожала усталость и отчаяние.

Телингер ответила твердо, даже сурово, но на этот раз в ее интонации был вызов, обращенный не к безвольному наследнику, а к той самой скрытой, сильной натуре, которую она в нем недавно начала подозревать:

– Сможешь. Если захочешь. Твое желание – переменная, которую я не могу проконтролировать. Но если оно будет достаточно сильным, оно переопределит любые правила. Я заметила, что ты неосознанно пытаешься слишком глубоко соединиться с вымпелом, не как с отдельным объектом, а как с продолжением своего тела, ища с ним эмпатическую связь, что на начальном уровне обучения недопустимо. Возможно это влияние твоего кимонкирано. Я пока еще не разобралась.

Цыля усмехнулась, шагнула ближе.

– Ну все, Шор, ты сделал мой день. Теперь папа, как кот возле миски, скажет мне «да», даже не моргнув.

Шор посмотрел на Цылю. Ничего не понял в ее словах, но впервые за долгое время внутри зашевелилась маленькая искра надежды.

Слова Телингер «если захочешь» эхом отозвались в нем, странным образом, не конфликтуя с мыслепечатью «Найти Эвана», а усиливая ее.

«Я смогу. Если захочу. Ради Эвана… Я должен», – одна за другим перед его мыслевзором всплывали слова из мыслепечати.

***

А тем временем на глоэкранах Сина и Цыли отобразились результаты их симуляций. Они оба сдали выпускные экзамены. И теперь могли получить лицензии пилотов.