Второй шанс. Реаниматолог о жизненных уроках тех, кто пережил смерть

A Second Act: What Nearly Dying Teaches Us About Really Living

© Dr Matt Morgan, 2025

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency.

© Чорный Иван, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Посвящается всем пациентам, которым не довелось прожить свой второй акт

Небо, которое вы видите сейчас, вы не видели никогда прежде. Сейчас – это и есть идеальный миг. Возрадуйтесь же ему!

Терри Пратчетт. Вор времени

Пролог

Тетя Уин

Уин, девяносто семь лет

Причина смерти: жизнь

У меня плохие новости: вы умрете. Я умру. Мы все умрем. Стив Джобс сказал: «Смерть – величайшее изобретение жизни». Бессмертие нельзя было бы считать жизнью. Но что, если есть люди, побывавшие по обе стороны? Люди, которые заглянули в темноту, прежде чем вернуться к новой жизни? Люди из редкого 6%-го клуба переживших остановку сердца без последствий[1]. Чему они могут нас научить? Жизнь толкает нас вперед, но чтобы лучше ее понять, необходимо начинать с конца.

Я никогда раньше не бывал на похоронах в свой день рождения. Этот раз окажется не последним. В годы, последовавшие за смертью тети Уин, моя жизнь сильно изменится и преобразится. Я потеряю себя, а потом снова найду, и все благодаря урокам, что я извлеку из опыта людей, оказавшихся на грани смерти. Пять лет спустя в свой день рождения я снова приду на похороны, которые помогут сделать мою жизнь лучше.

Тетя Уин умерла в возрасте девяноста семи лет. Она прожила необыкновенную жизнь, поэтому ее похороны не должны были быть печальными. Во многих отношениях они такими и не были, однако традиции и культурные нормы окрасили их в мрачные тона, подчеркивая утрату, а не наследие. Похороны прошли под угрюмым свинцовым небом, словно сама природа по ней скорбела. Шерстяные пальто и темные шарфы дополняли мрачную картину. Деревья без листьев, тянущие свои голые ветки к небу, были безмолвными свидетелями происходящего. Хруст подмерзшей травы под моими начищенными ботинками отбивал ритм, под который я и еще пять людей несли гроб с Уин на плечах. Каменная церковь предлагала убежище от холода, и запах сырой земли смешивался со слабым ароматом ладана. Когда гроб опустили, заморосило. Последние слова прощания шепотом прозвучали на ветру, неся в себе и печаль, и горькое напоминание о хрупкой красоте жизни. Я прочитал надгробную речь, которую составил в форме письма, чтобы развеять традиционную для похорон печаль:

«Дорогая тетя Уин, я никогда раньше не писал писем умершему человеку. Но мне кажется, что сейчас это будет уместно. Я хотел написать о тебе, но потом подумал, почему бы не написать тебе? Так что это письмо не от меня, а от всех нас – тех, кто собрался здесь сегодня, чтобы сказать слова благодарности, поприветствовать и попрощаться.

Девяносто семь лет – это очень долгий срок: 5044 субботы и ленивых воскресенья, 1164 ярких полнолуния, шесть солнечных затмений, семь домов, пять работ, два брака. Три миллиарда ударов сердца.

Вместе с тем твоя история не только о том, сколько ты прожила, но и о том, что ты видела, слышала, говорила и пережила: появление BBC и права голоса для женщин старше 21, открытие пенициллина, смерть короля, отречение короля от престола, нового короля, новую королеву, войну, Блиц, Черчилля, высадку в Нормандии, День победы, зарождение национальной службы здравоохранения, Олимпийские игры в Лондоне, открытие ДНК, победу Англии в Кубке мира, Битлз, Конкорд, отмену шиллингов, вступление в ЕС, выход из ЕС, интернет, мобильные телефоны, президентов, премьер-министров, восходящих и уходящих звезд кино и музыки.

Но твоя история не только о том, как долго ты прожила, что видела, слышала, говорила. Она еще и о том, кем ты была, кем ты являешься для всех нас тогда и сейчас.

Дочерью

Сестрой

Племянницей

Тетей

Работником фермы

Словно мамой для некоторых

Опорой

Человеком, которому можно довериться

Источником гордости, мудрости и вдохновения

Танцовщицей, секретаршей, героем войны

Картографом

Автором сотен открыток на каждое Рождество

Другом для очень многих

Бесконечным поставщиком печенья и KitKats

Просто тетей Уин для меня

Мы все любим тебя – сегодня, вчера и завтра. С уважением, друзья, семья и все те, кому посчастливилось познакомиться с тобой.

P. S. Напиши ответ, если сможешь».

Думаю, я достиг цели. Когда прозвучали последние звуки органа, произошла ощутимая перемена – церемониальная мрачность сменилась дружеским теплом. Скорбящие от могилы отправились к дому Уин. Мы делились друг с другом теплом и утешением. Атмосфера стала легче; гул разговоров смешался со звоном чайных чашек; влажный церковный воздух сменился ароматом свежеиспеченных булочек и вина.

На столе стояла фотография Уин, запечатлевшая момент радости из ее долгой счастливой жизни. Люди собирались вокруг, показывали на нее и делились воспоминаниями, в их голосах чувствовалась нежность и ностальгия. На фоне звучали любимые валлийские песни тети Уин. Дети тихонько играли в углу. Истории и смех переплетались в воздухе, невидимой нитью соединяя всех между собой и с Уин. Затем все обнялись и пожали друг другу руки, каждым жестом давая безмолвное обещание хранить память об ушедшей. «Мы скоро встретимся», – обещали они, зная, что следующий раз может быть уже на их собственных похоронах.

Скорбящие начали расходиться, унося с собой утешительную мысль о том, что жизнь во всей ее красоте и хрупкости лучше всего чтить, дорожа теми, кто остался. Это был прекрасный день. И тогда я понял: Уин бы это понравилось – музыка, люди, еда, чтения. Уин бы очень понравилось на собственных похоронах.

* * *

Я более двадцати лет работаю врачом интенсивной терапии, ухаживая за пациентами, которые находятся в густом тумане, балансируя между жизнью и смертью.

Я врач интенсивной терапии, он же реаниматолог, и в конечном счете просто человек, который делает свою работу.

Хотя каждый пятый в итоге умирает в отделении интенсивной терапии, многие даже не знают, что это такое. Отделение реанимации и интенсивной терапии – или просто реанимация – это место, где необычное становится обычным, где жизнь висит на волоске и каждое мгновение приходится бороться с обстоятельствами. С другой стороны, это и обычное место: сотрудники приходят на работу, пьют чай, уходят на обед, бумага застревает в принтерах. Меня в какой-то степени поражает, что самые невероятные события происходят здесь благодаря самым обычным людям и вещам. Отделение интенсивной терапии – это микрокосмос жизни, многократно ускоренной.

В 1940-х годах, когда родился мой отец, отделений интенсивной терапии еще не существовало. Во время глобальной пандемии полиомиелита в 1952 году доктор Бьорн Ибсен вставил трубку в горло 12-летней девочке по имени Виви, что положило начало современной интенсивной терапии. Между тем, как это всегда бывает, не процедуры, аппараты или лекарства делают отделение интенсивной терапии великим, а люди, которые там работают. Виви выжила благодаря команде из 1500 студентов-медиков, которые часами, днями, неделями и месяцами сжимали мешок, прикрепленный к трубке в ее шее. Она вышла из больницы, выздоровела, влюбилась и путешествовала благодаря этим людям. И именно благодаря другой глобальной пандемии, произошедшей почти семьдесят лет спустя, врачи, работающие в отделениях интенсивной терапии, наконец были названы Оксфордским словарем английского языка «интенсивистами» – согласно статье, я являюсь «врачом, специализирующемся на интенсивной терапии». В конечном счете я просто человек, который ходит на работу в удивительное место с замечательными людьми.

Если вы войдете в отделение интенсивной терапии, то первым делом заметите симфонию звуков и гула сложного оборудования – аппаратов искусственной вентиляции легких, насосов для введения лекарств, аппаратов для диализа и мониторов, – все они работают слаженно, чтобы поддерживать жизнь пациентов. Каждая кровать – это вовсе не место для отдыха, а центр активности, окруженный современным оборудованием и, что самое важное, преданными своему делу медсестрами. Эти медсестры, малозаметные герои отделения интенсивной терапии, круглосуточно ухаживают за пациентами, обеспечивая постоянный мониторинг каждого удара их сердца, каждого их вздоха.

В отделении интенсивной терапии лежат пациенты в самом тяжелом состоянии с серьезными нарушениями функций жизненно важных органов: их легкие отказываются дышать, сердце дает сбои, почки не справляются с фильтрацией крови. Они поступают сюда с самыми разнообразными медицинскими проблемами: тяжелыми инфекциями, послеоперационными осложнениями, травматическими повреждениями, аутоиммунными состояниями. Неудивительно, что я зачастую чувствую себя неуверенно, ведь мне нужно одновременно удерживать в памяти 13 000 разных диагнозов, 6000 лекарств и 4000 всевозможных хирургических процедур. Я стараюсь поддерживать баланс между холодной логической стороной работы в отделении интенсивной терапии и необходимой человечностью. Я стараюсь не полагаться на интуицию и не принимать поспешных решений.

Отделение интенсивной терапии – это также пространство постоянных инноваций. Вдохновляясь авиацией и когнитивной наукой, здесь внедрили чек-листы и методики управления ресурсами персонала, чтобы свести к минимуму ошибки и обеспечить пациентам максимальную безопасность. Эти стратегии гарантируют каждому пациенту получение ухода высочайшего уровня, тщательно адаптированного к его потребностям, несмотря на происходящий вокруг хаос.

Это имеет свою цену. Одна ночь в отделении интенсивной терапии может стоить до 3000 фунтов стерлингов[2]. Но оно того стоит. Отделение интенсивной терапии спасает жизни. Средний уровень смертности тяжелобольных пациентов со временем снижается благодаря улучшению систем, повышению квалификации персонала, совершенствованию оборудования и применению методов лечения, основанных на доказательной медицине.

В настоящее время ежегодно в отделения интенсивной терапии по всему миру поступает более 30 миллионов пациентов, из которых 24 миллиона выживают. Таким образом, можно предположить, что благодаря появлению отделений интенсивной терапии выжило около полумиллиарда человек.

Но помимо затрат, технологий и процедур, в центре каждого отделения интенсивной терапии лежат более важные эмоциональные и этические аспекты жизни. Это место, где сосуществуют человеческая стойкость и хрупкость, где каждая победа дается с трудом, а каждое поражение глубоко переживается. Персонал, постоянно преодолевающий нескончаемые кризисные ситуации, демонстрирует удивительную стойкость, сочувствие и моральную силу, поддерживая пациентов и их семьи в самые мрачные моменты их жизни. Но мы здесь поддерживаем не только жизни. Нам также приходится поддерживать смерть. Мы играем свою роль в спасении жизни четырех из пяти человек, попавших в отделение интенсивной терапии, однако нам также нужно заботиться и о том одном из пяти, кто, к сожалению, не выживает.

Я повстречал сотни людей, у которых остановилось сердце – они умерли, а затем были реанимированы и возвращены к жизни. В долгие дни и короткие годы, прошедшие после похорон тети Уин, я начал понимать, что нам следует по-настоящему прислушиваться не к бизнес-гуру или инфлюенсерам в социальных сетях, а к этим пациентам, которые пережили незапланированную встречу со смертью. Уж они-то знают, что действительно важно.

Итак, после похорон Уин я начал собирать слова этих пациентов, их мысли и ответы на сложные вопросы. В маленькой красной тетради, которую я всегда носил с собой на работе, я записывал то, что я называю «шепотом жизни». Мы все слышали эти уроки раньше: в стихах, в текстах песен и из уст людей, которых мы любим. Но только после соприкосновения со смертью и столкновения с собственной смертностью мы можем по-настоящему их услышать. Жизнь толкает нас вперед, но чтобы лучше ее понять, необходимо начинать с конца. И с учетом того, что каждый год умирает один человек из ста[3], разве может быть лучшее время, чем сейчас, чтобы прислушаться к этим шепотам? Пока вы находитесь в числе тех девяноста девяти из ста, кто еще жив.

Я хочу рассказать вам об уроках, которые я извлек из общения с моими пациентами. Каждый из них умер по-своему: двоих друзей поразила молния, женщина осталась без сердца, рыбак утонул, мужчина оказался погребен под снегом, а врачу разбили сердце. Мы познакомимся с ними в их первой жизни, станем свидетелями их смерти и узнаем, как их реанимировали, а затем встретимся с ними в их второй жизни. Увидев, как они изменились, мы поймем, какие уроки можем извлечь, чтобы лучше наслаждаться оставшимся нам временем на этой маленькой голубой точке. Потому как мертвые не могут насладиться своими похоронами, а живые часто не умеют наслаждаться жизнью.

1

Удар молнии

Эд, сорок семь лет

Причина смерти: удар молнии

Причина жизни: разговоры о любви, разговоры о мертвых

Эд помнит день, когда он умер. Для семнадцатилетнего подростка, увлеченного футболом и выросшего в маленьком английском городке, пятничный вечер означал только одно – паб с друзьями.

Спустя тридцать лет, когда Эду уже сорок семь, он несет на себе груз лет, отмеченных самыми свирепыми жизненными бурями, из которых он вышел израненным, но еще более стойким. Когда я встретил его снова, он был одет в синюю толстовку с капюшоном на яркой белой молнии, которая сочеталась с седыми вкраплениями на его ухоженной бороде и напоминала ту самую молнию, что тридцать лет назад ударила Эда и его лучшего друга Стюарта. Эд получил второй шанс, а Стюарт – нет.

Эд родился в маленьком городке Кенилворт в графстве Уорикшир, Англия. Его отец был трудолюбивым и практичным дипломированным инженером-электриком, в то время как мать оставалась дома, чтобы заботиться об Эде и его двух братьях. После нескольких переездов по стране из-за работы отца семья вернулась в родной город, когда Эду было десять лет. Его братья поступили в университет, и Эд фактически остался единственным ребенком в семье, однако у него было много дел, занимавших все его время. Хорошие оценки в школе давались ему нелегко, отчасти потому, что Эд изучал предметы, которые хотели его родители, а не те, что нравились ему. Между тем школа давала ему не только оценки, но и друзей, которые делали жизнь Эда очень веселой.

Он рассказал мне об успокаивающем ритме жизни в маленьком городке: после школы ребята собирались в парке, в четверг планировали пятничный вечер, а в пятницу – субботний. В задымленных пабах все друг друга знали и приветствовали при встрече. Это напомнило мне о моем подростковом возрасте в суровом валлийском городке Нит, где по совпадению жила крестная мать Эда. Для подростка Эда все выходные проходили одинаково, за исключением одного судьбоносного дня в июне 1994 года.

В последние выходные июня в Кенилворт приехала ярмарка. Аттракционы, развлечения, неоправданно дорогие полусырые хот-доги, а также всевозможная утварь, которую люди покупают, но никогда не используют. Ярмарка, уютно устроившаяся на живописной лужайке Эбби-Филдс, была окружена холмами, с которых зимой катались на санках.

Посетив паб, Эд вместе с четырьмя друзьями отправился на ярмарку. Когда солнце начало садиться, компания пошла домой через поля в сторону главной дороги. Лучший друг Эда, Стюарт, должен был взять такси домой, потому что его родители уехали в отпуск в Европу. В шестнадцать лет Стюарт был самым младшим в компании, и его небольшое, но крепкое телосложение подходило для позиции флай-хава в местной команде по регби в Лимингтоне. Они с Эдом сблизились после того, как Стюарт поступил в местный колледж. Они часто пили вместе растворимый кофе с молоком в доме Эда, после чего Стюарт уезжал домой на велосипеде.

Когда шум ярмарки позади ребят затих, начался сильный дождь, быстро промочивший толстовки, которыми они прикрыли головы. Стюарт и его девушка укрылись под одним из больших дубов, растущих на поле, а Эд пошел вперед со своей подругой Эммой.

«И тут – бах!» – сказал Эд, подняв вверх руки ладонями ко мне.

Молодые люди попали под удар мощной разветвленной молнии силой в 300 миллионов вольт – этой энергии хватило бы, чтобы обеспечить мой родной Кардифф электричеством на целый день.

Эмма отлетела назад, вытянув в стороны руки и ноги. Эд помнит, как увидел сияние, а затем его с силой потянуло вниз к земле. «Я почувствовал себя жестяной банкой, которую с силой сжимают», – рассказал он мне. А затем он умер.

Причиной остановки сердца от удара молнии часто является прямое повреждение клеток сердца, которые контролируют сердцебиение. Одно короткое замыкание может прервать связи, необходимые для поддержания сердечного ритма, – с похожими проблемами сталкивался отец Эда, занимавшийся ремонтом телефонных сетей по всей Европе. Молния также может вызвать сильные ожоги как на поверхности тела, так и внутри органов, а еще почечную недостаточность из-за разрушения мышечных клеток. И хотя человеку можно помочь, первым делом нужно успеть добраться до больницы – живым. Первостепенная задача – как можно быстрее восстановить сердцебиение с помощью сердечно-легочной реанимации (СЛР), чтобы минимизировать повреждение мозга. Чем дольше задержка, тем больше времени мозг остается без крови. А насыщенной кислородом крови мозгу нужно в три раза больше, чем сердечной мышце. Лишенные этой подпитки миллионы нервных клеток – крошечных проводников, обернутых жиром – погибают ежесекундно. Другими словами, чтобы предотвратить смерть, необходимо запустить сердцебиение, что позволит восстановить работу мозга.

Взрыв от удара молнии был настолько громким, что его услышали в пожарной части, расположенной в 200 метрах от места происшествия. Один из пожарных собирался сесть в машину и поехать домой, но, услышав взрыв, побежал сквозь дождь к месту происшествия, не зная, что его там ждет. Первым он увидел тело Эда. Он принялся проводить СЛР, когда увидел еще одно бездыханное тело под дубом. Поскольку Эда обнаружили первым, он выжил. Для Стюарта, к сожалению, было уже слишком поздно.

* * *

Вспомните все планы, которые вы когда-либо строили, списки «за» и «против», которые помогали вам принять решение, бессонные ночи, проведенные в раздумьях над вариантом А или В. Закончить отношения или устроиться на новую работу? Переехать за границу или остаться дома? Мы чувствуем, что контролируем свою жизнь. Мы ведем себя так, будто мы все решаем. Но это иллюзия.

Большинство важных поворотов в жизни происходят по чистой случайности. Начнем с самого начала: вы родились, несмотря на то что вероятность этого была ничтожно мала. Затем вам удалось не умереть в младенчестве или детстве. Вы не выбирали гены, которые сделали вас смелым, сильным, целеустремленным или ленивым. Вы, вероятно, влюбились в человека, встреча с которым – будь то в аэропорту, в школе, на работе или благодаря алгоритму дейтинг-приложения – запросто могла бы не состояться. Каждое событие в вашей жизни, каким бы незначительным оно ни казалось, провело вас через миллион дверей, чтобы вы могли прочитать эти слова здесь и сейчас. Это просто поразительно. Порой я думаю, что мы все сотканы из фортуны.

То, что Эд выжил, а Стюарт погиб, было чистой случайностью. Одному повезло, другому нет. Если бы Эд сидел у дерева, я бы разговаривал со Стюартом. Если бы тот пожарный ушел с работы пораньше, или заболел, или пожарная станция была бы на милю дальше, оба мальчишки погибли бы. Леди Удача не всегда ведет себя как леди. Так получилось, что Эду успели провести СЛР в течение нескольких минут после остановки сердца, и он выжил. Стюарту СЛР провели чуть позже, и он скончался.

Фортуна – штука переменчивая. Каждый день я ухаживаю за тяжелобольными пациентами в отделении интенсивной терапии, часть которых оказалась здесь в результате невезения, а часть – из-за принятых ими неправильных решений. Они слишком много выпили, слишком быстро ехали, совершили какую-то глупость. Но мне тоже доводилось напиваться, превышать скорость и делать глупости. Им не повезло. Они умрут или попадут в тюрьму, а я нет.

Оксфордский философ Дерек Парфит называет это «моральной удачей». Он описывает ситуации, в которых моральная оценка поступков человека зависит от факторов, не поддающихся его контролю. Парфит подчеркивает, что этическая оценка поступков варьируется в зависимости от их результатов, многие из которых зависят от случая. Два водителя могут действовать одинаково небрежно, но только один из них сбивает пешехода, который попадает ко мне в реанимацию. И причина этой разницы не в степени их халатности, а в обстоятельствах, не поддающихся их контролю, – в банальном невезении. Общество и закон судят водителя, попавшего в аварию, более строго, хотя оба водителя поступили одинаково безрассудно. Это вряд ли можно назвать справедливым. Признавая влияние неконтролируемых факторов, мы можем относиться к другим с большим состраданием и пониманием – эти комплексные факторы формируют нашу моральную картину мира.

Это позволяет нам видеть в людях не только их худшие ошибки. Нельзя судить о других только по результатам их худших моральных неудач. Осознание того, насколько наша жизнь зависит от воли случая, дает нам ту самую паузу перед принятием решения или проявлением эмоций; оно притупляет тщеславие, вызванное нашими успехами, но и позволяет не слишком сильно огорчаться из-за неудач. Никогда не стоит делать о человеке поспешных выводов. Если Бог существует, то он все-таки играет в кости.

* * *

Пожарный давил Эду на грудь, запуская сердце, способное направить кровь в его мозг, и Эд пришел в сознание.

«Его спасли!» – крикнул кто-то из толпы, набежавшей с ярмарки. Незнакомцы подняли Эда и понесли его вниз по холму под зонтиком. Свет уличных фонарей окрасился странным цветом, и Эд помнил, что ему казалось, будто его несут на резиновом круге в окружении мягких потоков света. Затем его сердце снова остановилось.

«Мы его теряем!»

После еще одной СЛР Эд очнулся в машине скорой помощи, которая доставила его в кардиологическое отделение ближайшей больницы Уорика. Ранним утром он никак не мог уснуть, и медсестра с добрыми намерениями спросила его: «Вы когда-нибудь раньше теряли друга?» Идя по коридору, Эд увидел одного из братьев Стюарта, который плакал, ожидая возвращения родителей из Европы. Стюарт умер от недостаточного кровоснабжения мозга всего за неделю до своего семнадцатилетия.

Во многих отношениях судьбу Эда можно считать нормой, а судьбу Стюарта – невезением. Девять из десяти человек, пораженных молнией, выживают, потому что молния редко бьет напрямую.

Чаще всего люди получают травмы от ударившей рядом молнии, разряд которой доходит до них через землю. Эд просто находился дальше от места удара, чем Стюарт. Возможно, его ударила боковая вспышка – ток перескакивает между предметом, например деревом, и человеком, вызывая так называемый «пробой». Эти два типа непрямых ударов гораздо более вероятны и гораздо менее смертельны, чем прямой удар молнии.

Когда же молния проходит напрямую через тело, сердце часто останавливается, и тогда поможет только сердечно-легочная реанимация. Чем быстрее, тем лучше, ведь каждая минута задержки снижает шансы на выживание на 10 процентов. Стюарту не повезло попасть под прямой удар молнии, а Эду повезло быстро получить первую помощь.

На следующий день Эда выписали из больницы. Эмме, которую отбросило взрывом в воздух, потребовалась лишь небольшая первая помощь на месте. Девушка Стюарта не пострадала. В сумке, с которой Эд возвращался из больницы, лежал рисунок, сделанный им в бессонные часы; на нем он изобразил собственное тело, лежащее на земле, вид сверху. Металлические пуговицы на джинсовой куртке Эда были деформированы, пряжка ремня – скручена и обожжена. На его настоящих вещах, которые ему показали родители, были точно такие же повреждения.

Пока полиция допрашивала Эда, у его дома дежурили репортеры. Тогда он впервые увидел настоящие эмоции своего отца, который сидел рядом, дрожа, и хотел взять Эда за руку во время допроса, но не знал, будет ли это уместно.

Теперь, гуляя по родному городу, Эд всегда чувствовал на себе взгляды. Он стал «парнем, которого ударила молния». Тем, кто умер, но выжил. Счастливчиком. Людям свойственно вешать ярлыки: так, в каждой компании всегда найдется тихоня, сумасброд, любитель танцев или тот, у кого язык без костей. Даже в пабе для Эда все было по-другому. Люди шептались, хихикали, переглядывались. Куда бы он ни пошел, он привлекал всеобщее внимание. Чтобы скрыться от него, Эд переехал в Лидс, однако вместо этого нашел утешение в алкоголе.

Психологический «эффект прожектора» описывает человеческую склонность переоценивать внимание, которое другие уделяют нашему внешнему виду, поступкам или ошибкам. Как и Эд, многие из нас могут чувствовать себя так, будто мы стоим на сцене, а прожектор направлен прямо на нас. На самом деле мы зачастую переоцениваем чужое внимание. Многим людям и вовсе нет до нас дела – и это может быть хорошо.

В классическом эксперименте, демонстрирующем этот эффект, участники надевали футболку с большим постыдным изображением Барри Манилоу, а затем входили в переполненную комнату. После этого их просили оценить, сколько человек в комнате заметили, что было изображено на их футболках. Большинство значительно переоценило количество людей, которые заметили футболку, предположив, что их число превышает 50%. На самом же деле оно составляло меньше 20%.

В повседневной жизни эта человеческая склонность может привести к ненужному стрессу и беспокойству. Я помню, как в медицинском университете во время особенно скучной лекции я упал со своего места. Я не заснул, а просто наклонился, чтобы поднять с пола ручку. Я скатился по лестнице, пролетев вниз двадцать рядов с самого верха большого лекционного зала. Я приземлился на спину и посмотрел вверх на довольно сердитого, но при этом озадаченного лектора. Мне было очень стыдно, однако, как я узнал во время обеденного перерыва, многие из моих друзей даже не заметили этого театрального трюка.

Понимание эффекта прожектора освобождает. Мы становимся более снисходительными к себе, признавая, что другие не так критичны и не так внимательны к нашим недостаткам, как мы того боимся. Приглушив воображаемый прожектор, мы можем с большей легкостью и уверенностью ориентироваться в социальных ситуациях, меньше сосредотачиваясь на воспринимаемых оценках и больше – на искреннем взаимодействии и самовыражении. Это осознание может привести к более здоровому восприятию себя и более искренним отношениям с другими, поскольку мы понимаем, что каждый является главным героем своей истории, а не зрителем в нашей.

Может быть очень полезно осознать, что на самом деле никому нет до тебя дела. Между тем бывают моменты, когда нам нужен кто-то, кому не все равно, нужен прожектор, который укажет нам путь или хотя бы согреет своим светом.

* * *

В дни, последовавшие за смертью Стюарта, Эд проводил второй акт своей жизни, сидя в комнате с задернутыми шторами. К нему приходили люди, но он не хотел их видеть. Вскоре состоялись похороны Стюарта, и Эд нашел в себе силы прочитать прощальную речь. Школа организовала автобус для детей, чтобы они могли приехать на похороны. Тогда Эд впервые вышел из дома, однако в окружении друзей его горе постепенно снова оказалось задернуто шторами.

Эд просто не знал, как пережить произошедшее, а окружающие не пытались ему помочь. Боясь сказать что-то неподходящее, большинство людей просто молчали. Между тем молчание – это всегда что-то неподходящее. Эд прожил несколько лет с тем, что теперь он называет «виной выжившего». В последующие годы он сделал много неправильных жизненных выборов, пытаясь ответить на вопросы: «Почему я?», «Почему он?», «Почему мы?».

Быть семнадцатилетним подростком и прокладывать себе путь в жизни и так достаточно сложно, но все становится еще хуже, когда ты носишь с собой груз смерти лучшего друга. Эд не вернулся на ярмарку ни в следующем июне, ни через год. Он то любил, то ненавидел грозы, в зависимости от настроения. Иногда Эд обходил Эбби Филдс и шел домой гораздо более длинным путем. Иногда он специально приходил туда и часами сидел под тем дубом. Эд больше не боялся смерти. Ему было все равно, проснется он на следующий день или нет. Он никогда не имел суицидальных наклонностей и был удовлетворен жизнью, которую вел в тот момент, однако перестал заботиться о последствиях своих поступков, считая, что ему нечего терять. Так он растратил часы и дни своей второй жизни на рок-клуб, алкоголь и наркотики, которые стали неотъемлемой частью его существования.

Сегодня многие стремятся избавиться от страха смерти. Психоделическая революция 70-х годов была маргинализирована благодаря действиям таких людей, как Тимоти Лири, прославившегося фразой «Настройтесь, отключитесь». Пятьдесят лет спустя психоактивные вещества снова начали назначать людям с неизлечимыми заболеваниями для облегчения их физического и морального состояния. Смерть, безусловно, помогает уменьшить тревогу, связанную с концом жизни.

В моей книге «Одна медицина»[4] мы познакомились с Крисом Лемонсом, глубоководным водолазом, который умер на 45 минут, лишившись доступа кислорода. Он лежал на дне океана, но выжил и смог рассказать об этом. После спасения Крис сказал о смерти: «Вы же знаете, что в этом нет ничего такого, так ведь? Это как засыпать. Мне было немного грустно, холодно, конечности занемели, но в остальном – очень похоже на отход ко сну. Это не так уж и плохо». На самом деле, восприимчивость к холоду может быть суперспособностью.

К сожалению, в отличие от Криса Леммонса, который не придал смерти особого значения, у Эда по ее поводу были совсем другие чувства. Он не боялся собственной смерти, но страдал от потери близких людей. В течение следующего года скончалась его девушка, один друг погиб в автокатастрофе, а другой покончил с собой. Эд остался один со своим горем. Кроме ежегодного обследования сердца, ему не было оказано никакой поддержки. Его сердце осталось больным, но не с медицинской точки зрения.

Я спросил Эда, что бы он сказал тому 17-летнему мальчику сейчас, тридцать лет спустя.

«Да многое, – произнес он, медленно кивая головой. – Я бы сказал: „Ты не один“. Я бы обнял его. Я бы сказал, что это пройдет». К счастью, в сфере здравоохранения поняли, что лечить тело и кости недостаточно. Осмотр сердца, который Эд проходил в местной больнице, не выявил никаких проблем, однако ему был нужен кто-то, способный выслушать, обнять. Тот, кто задал бы ему непростые вопросы:

«Как ты справляешься со смертью лучшего друга?»

«Хочешь поговорить об этом?»

«Расскажи мне о Стюарте. Каким он был?»

«По чему в нем ты скучаешь больше всего?»

Мы все лучше оказываем подобную поддержку теперь, однако этого все еще недостаточно. Хотя психологическая помощь предоставляется многим пациентам с хроническими заболеваниями, включая рак, и их родным, ее редко оказывают в случае внезапной смерти. Даже в отделении интенсивной терапии, где смерть – привычное явление, где умирает каждый пятый пациент, смерть иногда воспринимается как нечто второстепенное.

Нам, медицинским работникам, нужно стараться относиться к смерти по-другому и поддерживать тех, кого она затронула. Мы должны оказывать эту поддержку так же хорошо, как вставлять пластиковые трубки в легкие и заново запускать остановившиеся сердца.

Между тем люди часто чувствуют себя одиноко, когда теряют близкого человека. Я очень горжусь тем, что являюсь амбассадором благотворительной организации 2Wish, которая стремится исправить эту несправедливость для тех, кто потерял близких в возрасте до двадцати пяти лет. Они оказывают поддержку в те часы, дни и недели, когда это действительно важно. Но это все же благотворительная организация. Является ли всеобщее здравоохранение действительно всеобщим, если оно заканчивается со смертью?

Эд неосознанно спас себя сам. Понимая, что за всеми плохими решениями кроется своя история, больница Уорика приняла Эда на работу в качестве волонтера спустя несколько лет после смерти Стюарта. В тихие часы Эд ходил по тем коридорам, где Стюарта оплакивал его брат, и разговаривал с людьми, которые переживали тяжелые времена. Со временем он перешел в социальную службу, где помогал детям, чьи родители были больны раком. Он уделял им время, задавал вопросы и оказывал ту поддержку, которую хотел получить сам, понимая, что иногда лучшее, что можно предложить, – это не слова, а свое присутствие.

Если вы знаете кого-то, кто переживает трудности, и не можете подобрать нужных слов, скажите хоть что-нибудь. Или не говорите ничего, просто будьте рядом. Скажите, что вы их любите. Скажите, что они вам небезразличны. Скажите, что вы рядом. Сделайте это сейчас. Потому что второго шанса может не быть.

* * *

Мы с Эдом разговаривали несколько часов. К вечеру белая молния на его толстовке уже не казалась мне такой яркой. Мне также стало ясно, что молния не главное в этой истории. Главное – последствия ее удара и люди.

«Я до сих пор думаю об этом каждый день, – сказал Эд. – Но теперь я живу с этим, а не переживаю заново».

«Если бы ты мог нажать кнопку, способную предотвратить все произошедшее, ты бы нажал ее?» – спросил я.

Он долго не отвечал, несколько раз ерзая на стуле.

«Я бы нажал, конечно, ради Стюарта и ради себя семнадцатилетнего. Но не ради себя сорокасемилетнего. Потому что благодаря этому я здесь. И мой сын Тоби тоже. Я не знал, хочу ли детей. Но мы с Тоби – одна команда с тех пор, как ему исполнилось три года. Только мы вдвоем. Мы отличная команда. Он – лучшее, что случалось в моей жизни».

Тоби только что исполнилось четырнадцать. Он тоже учится в школе Кенилворт. В выходные перед нашей беседой Тоби участвовал в параде памяти, прошедшем через Эбби-Филдс мимо того дуба. Пожарный, спасший Эда, шел рядом с ним.

Возможно, Эд видит Стюарта, когда смотрит на своего сына.

«Я никогда об этом не думал, – сказал он. – Но я каждый день говорю ему, что люблю его. Говорю, как сильно я им горжусь. И что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. То же самое я сказал бы и Стюарту».

2

Голубая кровь

Лука, тридцать лет

Причина смерти: Covid–19

Причина жизни: слова, имеющие силу

У нас две жизни. Вторая начинается, когда ты осознаешь, что у тебя вообще есть жизнь. Для Луки, 30-летнего итальянского фармацевта, живущего в Уэльсе, это осознание пришло в 2020 году, когда он умер от ковида.

Лука вырос в квартире, спрятанной в южной части Рима. Его мама работала учительницей, а папа – банкиром, и родился он в том же году, в котором была изобретена интенсивная терапия. Детство Луки прошло в компании друзей, в кинотеатрах и под насмешки за игнорирование национальной гордости – футбола. В детстве он любил науку, хотя часто пропускал школу из-за детских болезней. То, что для его друзей было лишь легким кашлем или простудой, Лука переносил очень тяжело, и ему требовалось гораздо больше времени, чтобы выздороветь. Именно недовольство Луки своим слабым здоровьем и привело его к профессии фармацевта.

Несмотря на любовь к своей работе, еще до столкновения со смертью Лука понял, что в жизни есть нечто большее, чем его красивый, но обыденный город. К 2011 году он уже забронировал билеты на самолет, чтобы променять итальянские Апеннины на зеленые холмы Уэльса. Его чемоданы стояли на полу в спальне, когда случайная встреча на вечеринке привела его к будущей жене, Арии. Лука быстро понял, что оставляет позади кого-то очень особенного, однако не хотел отказываться от своих масштабных планов, так что пара обменялась контактами и оставила будущее на волю случая, поцеловавшись на прощание после своей последней поездки в Венецию.

* * *

В жизни подходящее время не менее важно, чем сделанные нами выборы. Лука правильно поступил, когда решил улететь. Это ярко иллюстрирует вирусная фотография пожилой пары, спящей в гондоле на Гранд-канале в Венеции, где Лука и Ария провели свой последний день вместе. На этой фотографии запечатлена семидесятилетняя пара, крепко спящая в обнимку в гондоле, с улыбающимся гондольером. Возможно, они мечтали посетить Венецию десятилетиями, копили деньги, пока не наступил подходящий момент, когда сбережений было достаточно, а дети уже выросли и устроили собственные жизни. Когда же этот день настал, они оказались слишком уставшими и слишком старыми, чтобы в полной мере им насладиться. Их мирный сон во время уникального в жизни путешествия служит наглядным напоминанием о том, как важно не упустить подходящий момент.

Книга «Четыре тысячи недель» самопровозглашенного фаната продуктивности Оливера Беркмана напоминает нам, что наше время на Земле ограничено – в среднем нам отведено около 4000 недель, или всего 28 000 дней. Этот конечный срок означает, что важно расставлять приоритеты, чтобы в нужный момент сделать то, что действительно важно. Ожидание «идеального» момента часто приводит к упущенным возможностям. Да, Лука мог отложить переезд за границу, но выпал бы ему такой шанс еще раз в будущем?

Зачастую самый подходящий момент – это здесь и сейчас, а не в каком-то отдаленном и неопределенном будущем. По крайней мере, многие вещи нужно делать именно сейчас, чтобы успеть ими полностью насладиться: обзавестись семьей, найти работу своей мечты, посетить новые места.

Каждое из этих решений требует не только правильного выбора, но и подходящего момента. Откладывание может привести к упущенным возможностям для роста. И даже если принятое решение вызывает у вас грусть, это вовсе не означает, что вы сделали неправильный выбор.

По сути, подходящие моменты и принятые решения – это переплетенные нити в ткани хорошо прожитой жизни. И для некоторых вещей в жизни существуют свои предопределенные временные рамки. Билл Перкинс в книге «Умри по нулям» утверждает, что наибольшее удовлетворение приносят вещи, которые произошли в подходящие моменты нашей жизни. Катайтесь на лыжах, пока молоды, даже если кажется, что вам это не по карману, потому что в семьдесят лет, когда денег будет хватать, ваши колени вам этого не простят. Путешествуйте и ищите приключений в молодости, инвестируйте в отношения в зрелые годы и наслаждайтесь моментами размышлений в старости. Такой подход гарантирует извлечение максимальной выгоды и радости из нашей жизни, действуя определенным образом на разных жизненных этапах.

* * *

Через два года после разлуки в Италии, после бесчисленных телефонных звонков, видеосообщений, полетов на дни рождения и праздники, Лука сделал Арии предложение на Сардинии. Они поженились в Риме летом 2016 года, и после непростой беременности Арии в мае 2019 года у них родилась прекрасная дочь София. Не прошло и года с тех пор, как жизнь Луки изменилась с рождением ребенка, как новое событие, на этот раз коварный микроскопический организм, вновь перевернуло ее с ног на голову.

В апреле 2020 года Лука работал сверхурочно фармацевтом в больнице, выдавая лекарства пациентам с Covid–19. В один из редких выходных дней ему было необычно тяжело толкать коляску с дочерью вдоль реки Тафф недалеко от дома. Вернувшись домой, Лука почувствовал, что кожа у него стала горячей. Ночью температура поднялась еще выше, и вскоре появился сухой раздражающий кашель. В течение следующих нескольких дней он боролся с болезнью, следуя собственным профессиональным рекомендациям: пил много воды, принимал парацетамол, чтобы снизить температуру и облегчить сильную головную боль. Несмотря на все усилия, в следующее воскресенье температура у Луки поднялась до 40 градусов, кашель не давал ему спать, а дыхание своим звучанием напоминало старинный церковный орган.

Лука сам доехал до моей больницы, и его быстро положили в палату для больных COVID–19, потому что он очень часто дышал. К полуночи уровень кислорода в его крови упал ниже, чем у альпинистов на вершине Эвереста. Его состояние требовало перевода в отделение интенсивной терапии для обеспечения подачи дополнительного кислорода в легкие.

«На самом деле я был рад, что меня перевели в реанимацию, – сказал он мне. – Я позвонил Арии и сказал, чтобы она не волновалась, все будет хорошо».

Через час состояние Луки не улучшилось, дополнительного кислорода все еще не хватало. Не желая будить жену, Лука отправил ей текстовое сообщение, в котором написал, что его подключат к аппарату жизнеобеспечения. Сообщение заканчивалось просто: «Я люблю тебя. Целую». Затем он отправил сообщение своему боссу: «Завтра я не выйду на работу».

В тот вечер я тоже позвонил Арии. Все было нехорошо.

* * *

В отделении интенсивной терапии нет амбулаторных приемных или листа ожидания. Даже часовое ожидание для пациента может быть смертельным, поэтому я редко пишу письма участковым врачам или отправляю выписки пациентам на дом. Большинство моих слов попадает прямиком в записи истории болезни. Раньше эти записи были сухими и шаблонными, испещренными маркированными списками и странными значками. Даже если бы мой почерк был разборчивым (что далеко не так), мои записки все равно напоминали бы египетские иероглифы, а не нормальный язык, и были абсолютно недоступны для понимания самими пациентами. Пандемия эту ситуацию изменила.

Весь мир пытался разобраться в происходящем, и мои больничные записи стали больше похожи не на академический учебник, а на страницы книги, найденной на столике в кафе. Я не пытался написать триллер или криминальный роман – лишь биографию пациента, за которым ухаживал, переплетая науку с человечностью, беспокойство с надеждой. Не зная, кто их прочитает в будущем, я хотел, чтобы мои записи были понятны всем. В конце концов медицина должна быть гуманитарной наукой, научным выражением человеческого состояния. Мои длинные списки и странные символы превратились в повествование, в содержательные абзацы, в которых я пытался объяснить происходящее другим врачам, себе и родным пациента. Маркированные списки позволяли мне сосредоточиться на болезнях, однако зачастую упускали самую суть. Так что теперь я пытался объяснить каждую историю словами. Я все так же выписывал рецепты, чтобы вылечить тело, однако теперь я писал и рассказы, чтобы вылечить душу.

Внедрив эти изменения, я заметил одну странность. Мы, врачи, стремимся поставить пациента в центр всего, что мы делаем. Однако бесконечная хроника клинических наблюдений вычеркивает самого пациента из его собственной истории. Медицинские записи адресованы другим врачам, они написаны о пациентах, но не для пациентов. Поговорив в тот вечер с женой Луки, я сделал то, чего раньше не делал никогда. Не знаю, что меня побудило – вряд ли я обдумывал это сознательно. Несмотря на то что Лука умирал, находясь в бессознательном состоянии, я адресовал свои записи ему, как будто писал ему письмо – точно так же, как я когда-то сделал это для своей тети Уин на ее похоронах. Я отчаянно надеялся, что эти слова не станут прощальной речью.

Привет, Лука. Сегодня вечером я долго разговаривал по телефону с твоей женой Арией и слышал на фоне голос твоей маленькой дочери Софии. Я объяснил, что ты в критическом состоянии и нуждаешься в дополнительном кислороде, который получаешь с помощью аппаратов жизнеобеспечения. Мы перевернули тебя на живот, но это не помогает. Я объяснил Арии, что твое состояние очень тяжелое и ты можешь умереть. Мне очень жаль. Она заплакала, услышав это, но я хотел быть честным.

Но надежда есть. Мы бы не поддерживали в тебе жизнь подобным образом, если бы ее не было. Я каждый день прихожу на работу, чтобы вернуть таких людей, как ты, к тем, кто их любит, к твоей жене и дочери Софии. Я рассказал Арии, что обратился к команде специалистов в Лондоне с просьбой о проведении процедуры под названием ЭКМО[5], и это наш последний шанс. Так мы сможем подавать кислород напрямую в кровь, минуя легкие, заполненные жидкостью и инфекцией. Не факт, что это поможет, и если не поможет, то ты умрешь. Но надежда есть. Это может помочь. И тогда ты можешь выжить.

Слова имеют силу. Всю мою жизнь то, что я читал и писал, оказывало на меня глубокое влияние. Эти слова каким-то образом обходят невидимый эмоциональный барьер, что помогает мне сохранять самообладание в разговорах с родственниками пациентов или во время выступлений перед большой аудиторией.

Я часто пишу о том, что сложно произнести вслух, и читаю о том, что больно слышать, – так я нахожу лазейку в собственной психологической защите. После того как я написал эти слова Луке, на странице передо мной осталась капля от моей слезы.

Слезы в больнице отыскать легче, чем питьевую воду. Но даже всех этих слез не хватит, чтобы получилось море. Чтобы наполнить олимпийский бассейн объемом 2,5 миллиона литров, нужно, чтобы каждый человек на Земле пролил по крайней мере пятьдесят слезинок.

Только люди плачут под влиянием эмоций. Слезы могут вызвать самые простые вещи: трогательное воспоминание, музыка или радость от встречи после долгой разлуки. Слезы призваны очищать глаза от раздражителей, однако эмоциональные слезы служат более глубокой, более загадочной цели. С их помощью организм избавляется от стресса – это безмолвный язык, выражающий наши внутренние переживания или радость.

Слезы – это не только облегчение, но и форма общения. Они сигнализируют о беде, просят о сочувствии и поддержке окружающих. Плач может укрепить связи и способствовать сплочению, гарантируя, что в моменты наибольшей уязвимости мы не окажемся в одиночестве. Вот почему плач в ответ на эмоциональную боль, такую как горе или утрата, может иметь выраженный терапевтический эффект.

Теория о том, что плач помогает нам справиться с утратой, подтверждается как психологическими, так и физиологическими данными. Известно, что эмоциональные слезы содержат более высокий уровень гормонов стресса, таких как кортизол. Проливая их, мы, возможно, физически избавляемся от стресса и успокаиваемся.

С психологической точки зрения плач может служить катарсисом, тем самым помогая пережить и принять горе. Он позволяет нам прочувствовать наши самые глубокие эмоции и выразить их, тем самым облегчая путь к исцелению.

Только ли люди плачут? Если коротко – нет, но есть оговорки. У многих животных слезы выделяются по физиологическим причинам, например, для увлажнения глаз или очищения от посторонних частиц. Однако плач в ответ на эмоциональные стимулы, по всей видимости, является уникальным для человека явлением.

Таким образом, человеческие слезы остаются одной из наших отличительных черт, смесью первобытного и глубоко человеческого. Они являются как биологической необходимостью, так и глубоким выражением нашей эмоциональной сложности.

Через слезы мы взаимодействуем, исцеляемся и выражаем то, что часто не может быть сказано словами. Та единственная слезинка, оставленная мной на странице, упала прямо на слово «надежда». Она размыла синие чернила, однако сделала это слово яснее, чем когда-либо.

* * *

Через несколько часов после моего звонка прибыла команда из Лондона. Они ехали по тихим улицам мимо закрытых магазинов и пабов, поскольку правительство из-за пандемии приостановило жизнь вокруг. В тот воскресный день были закрыты даже церкви. Возможно, это был первый случай, когда религия действительно прислушалась к науке.

Добавить в кровь Луки больше кислорода было не так-то просто. Первым делом его нужно было переместить из реанимации в операционную – и это в его шатком положении, балансирующем на грани жизни и смерти. Для подключения аппарата, добавляющего в кровь кислород, в кровеносные сосуды глубоко в паху Луки нужно было вставить толстые пластиковые трубки, ведущие к сердцу, словно подземные туннели внутри его тела. Безопасное введение этих трубок требовало полной стерильности и ювелирной точности – все действия было необходимо отслеживать с помощью рентгена, чтобы не повредить кровеносные сосуды и не допустить кровотечения, способного привести к смерти Луки.

Даже перемещение Луки вызвало сложности, поскольку из-за пандемии ближайшие к реанимации операционные были закрыты. Нам пришлось перевезти Луку в другое крыло, в операционную, где обычно проводят операции по замене коленного и тазобедренного суставов.

В тот день я был не только врачом интенсивной терапии, но и мастером по вскрытию замков, разыскивающим нужные ключи, электриком, включающим свет, и грузчиком, переносящим коробки с оборудованием. Нам нужно было восстановить работу операционной, чтобы вернуть Луку к жизни.

Мы осторожно перевезли мужчину по самому длинному коридору больницы в Европе; он все еще лежал на животе, подключенный к бесчисленным проводам и трубкам аппарата жизнеобеспечения. По прибытии в операционную вся команда понимала, что следующий час будет решающим для жизни Луки. Прежде чем ввести новые трубки, мужчину нужно было перевернуть на спину, однако это привело к еще большему падению уровня кислорода. Монитор завыл, когда уровень кислорода в крови Луки упал с 80, что уже было критически низким показателем, до 70, а затем до 60. Эти цифры несовместимы с жизнью. Сердцебиение Луки дало сбой, замедлилось и остановилось. На мгновение жизнь покинула его: посиневшее тело выглядело мертвым. Я мысленно подготовился к своему следующему разговору с женой Луки, представляя, как она в этот момент держит на руках их дочь. Слова проносились у меня в голове: «Умер». «Безболезненно». «Сожалею». Затем я подумал о своей дочери Эви. Это был ее день рождения. Я обещал вернуться домой вовремя, однако прошло уже несколько часов с тех пор, как она задула свечи на торте.

Затем сложный аппарат, привезенный лондонской командой, начал свою работу. Насосы зажужжали, трубки ожили, забирая из тела Луки темно-синюю кровь цвета лазурной краски на тонкой фарфоровой вазе, образующей замысловатые узоры, – прямо как вены в человеческом теле. Голубая кровь Луки поступала через прозрачные трубки в самое сердце аппарата, откуда она выбрасывалась бурной рекой ярко-алой крови с другой стороны. Обновленная кровь дышала энергией, словно полыхающий огонь, пронизывая своим теплом вены Луки, будто неумолимое пламя.

Этот красный поток поступал Луке в ногу и поднимался дальше по телу, возвращая цвет жизни его мертвенно-бледному лицу. Истерика сердечного монитора сменилась ровным высоким тоном, когда уровень кислорода в его крови впервые за неделю поднялся до нормы. Мы начали замедлять подачу лекарств, поддерживающих жизнь Луки, и через несколько минут все шприцевые насосы можно было полностью выключить. Это был момент между прошлым и будущим. Момент, который мы называем жизнью. Волшебство. Команда начала готовиться к транспортировке Луки, все еще подключенного к аппарату, в Лондон.

В те годы пандемии Лука стал счастливым несчастливчиком. Многие не успевали вовремя получить подобное лечение, и команде специалистов часто приходилось отвечать отказом на звонки с просьбой о помощи, поступающие со всей страны. Я привожу историю Луки, потому что он стал исключением, но и не забываю других пациентов, старых и молодых, которые не выжили. Хотя многие из нас разговаривают с умершими, мне они отвечают только в снах; идут годы, и их становится все больше. Возможно, или даже наверняка, именно поэтому я почувствовал необходимость изменить собственную жизнь.

* * *

Через год после того как я вылечил Луку, мой друг и коллега Джек Перри-Джонс запустил проект, в рамках которого за каждого пациента, попавшего в нашу больницу во время пандемии, высаживали дерево. Для многих погибших это было одновременно данью памяти и символом надежды на новую жизнь. Одним ветреным днем мы с моей младшей дочерью отправились помогать сажать эти деревья в живописном городке, уютно разместившемся в красивой долине Уск. Мы посадили по одному дереву на каждого пациента, о котором заботились в течение последнего года, и на каждого сотрудника, работавшего без устали. Таким трогательным способом мы почтили их память и борьбу, а также установили осязаемую связь с целебной силой природы.

На этот проект Джека вдохновила книга Виктора Э. Франкла «Человек в поисках смысла». Франкл, австрийский невролог и психиатр, переживший Холокост, знал, о чем говорил, когда утверждал, что всем нам в жизни необходим смысл. Именно благодаря этому он смог пережить ужасы концентрационного лагеря. Для Луки смысл жизни заключался в отношениях с его женой и дочерью. Для других он кроется в работе или духовности и религии, возможно, в личностном росте или во вкладе в общество, а кто-то находит смысл в творчестве и самовыражении, опыте и приключениях или даже в наследии.

Джек понял: пациенты, у которых есть ради чего жить, чаще всего лучше восстанавливаются после реанимации.

В период пандемии смысл и надежда исчезали из жизни и смерти людей. Джек обратился в благотворительную организацию Stump Up For Trees, так как подумал, что посадка деревьев поможет придать смысл и почтить память пациентов и нашего персонала, а также компенсировать часть углеродного следа, оставленного нашим отделением интенсивной терапии.

Теперь на валлийском склоне растет роща из 1400 местных деревьев: лещины, дикой вишни, терна, каштана, дуба и боярышника. «Нам нужен мир, в котором стоит жить, и природа с ее разнообразием помогает придать нашему существованию ценность», – сказал мне Джек в тот ветреный день. Отделение интенсивной терапии – это жизнь на пределе, неразрешимые проблемы, постоянный водоворот напряженности и стресса. Приятно замедлиться в окружении зелени и осознать, что посаженным деревьям потребуются десятилетия, а не секунды, чтобы вырасти. Это было нечто большее, чем просто посадка деревьев: это была трогательная дань памяти тем, кого мы потеряли, а также терапевтический процесс для тех, кто остался.

Посадка деревьев издавна ассоциируется с пользой для физического и психического здоровья. Я познакомился с замечательным Джеймсом Вонгом – британским этноботаником с валлийскими и малазийскими корнями, который обучался в лондонских Королевских ботанических садах Кью. Мы с ним участвовали в панельной дискуссии на фестивале в Хэй-он-Уай – это яркий фестиваль литературы и искусств, который превращает этот город в оживленный творческо-мыслительный центр. Это десятидневное мероприятие, которое часто называют «Вудстоком ума»[6], начинается в конце мая и привлекает писателей, мыслителей и любителей книг со всего мира.

Мы с Джеймсом вместе участвовали в прямом эфире комедийной радиопередачи BBC, где гости спорили о том, что является «лучшим лекарством» в мире. Я утверждал, что животные являются самым мощным двигателем медицинского прогресса, после того как написал книгу «Одна медицина», в которой исследовал глубокие связи между здоровьем человека и разных животных. Я был убежден в своей победе не в последнюю очередь потому, что вооружился фактами, вроде того, что у самок кенгуру три влагалища, а пенис кита называют «Пинк Флойд».

Джеймс же выступил с блестящими альтернативными аргументами, покорил публику и унес домой трофей. Он показал, как природа играет решающую роль в нашем эмоциональном и физическом благополучии. По его словам, садоводство является лучшим лекарством для человека. Зеленое окружение помогает снизить уровень стресса, понизить кровяное давление и улучшить общее настроение. Эта связь с природой особенно важна в кризисные времена, такие как пандемия, когда многие люди обращаются к зеленым насаждениям в поисках утешения и восстановления сил, как это сделали мы, сажая деревья. Возможно, причина, по которой я был так счастлив в тот день на фестивале, заключалась не в книгах, которые меня окружали, не в зеленой комнате, заполненной моими любимыми знаменитостями из мира литературы, и даже не в мороженом по сильно завышенным ценам. Я был счастлив, утверждал Джеймс, потому что мы находились в сердце пышной природы Центрального Уэльса, где трава действительно зеленее.

Даже человеческий глаз в ходе эволюции научился различать гораздо больше оттенков зеленого, чем любого другого цвета. Эта эволюционная особенность позволяла нашим предкам отличать ядовитые растения от съедобных, а теперь она усиливает наше восприятие природного мира. Джеймс поделился результатами увлекательного исследования, в ходе которого организаторы замеряли уровень стресса участников, пока те бегали на беговых дорожках и смотрели на разные картинки. Те, кому показывали зеленые пейзажи, утверждали, что упражнение дается им легче; они лучше себя чувствовали и демонстрировали более высокую самооценку, чем те, кто смотрел на черно-белые картинки и изображения, полученные с помощью красного фильтра. Это показывает, как сильно зеленые пространства каким-то образом влияют на наше восприятие и настроение.

Неудивительно, что общественные сады сильно помогают бороться с одиночеством и изоляцией – ключевыми факторами проблем с психическим здоровьем. Занятия садоводством даже интровертов побуждают к социальному взаимодействию. Конечно, целительная сила природы для каждого своя. Главное – найти свой собственный, глубоко личный контакт с ней, будь то через пышный сад или простое растение на подоконнике, или же, как для меня и моей дочери, через посадку деревьев в память о том, что мы потеряли, и для того, чтобы думать о надежде на будущее и планировать торт на ее следующий день рождения, к которому я надеюсь успеть домой вовремя.

Итак, хотя Джеймс и одержал надо мной победу, мое поражение стоило того, чтобы я понял: время, проведенное за созданием нового леса, было чем-то большим, чем просто посадка деревьев. Это было исцеляющее путешествие. Сам процесс посадки, ощущение почвы под ногами и совместная работа с другими людьми, разделявшими нашу скорбь и надежду, имели глубокий терапевтический эффект. Посаженные нами деревья станут свидетельством стойкости и восстановления, предлагая умиротворенное место для размышлений в этой и следующей жизни. По мере своего роста на протяжении десятилетий и поколений они также будут способствовать улучшению окружающей среды, поддерживая местные экосистемы и очищая воздух. Эта инициатива подчеркивает двойную пользу таких проектов: дань памяти тем, кого мы потеряли, и одновременное укрепление психического и экологического здоровья.

Кроме того, эта инициатива согласуется с более широкими выводами о том, что городские зеленые насаждения способны значительно улучшить здоровье населения. Исследования показывают, что увеличение площади лесного покрова в городских районах коррелирует со снижением уровня стресса и уровня преступности и улучшением общего психического здоровья. Этот проект в Уэльсе – шаг на пути к созданию более устойчивого и благоприятного для психического здоровья сообщества. В конце концов ветреный день, проведенный с дочерью за посадкой деревьев, стал днем обретения связи: с природой, друг с другом и с памятью о тех, кого мы потеряли. Я осознал, что обсуждать с коллегами сложные темы из тех мрачных дней и ночей COVID-пандемии было гораздо легче, гораздо менее устрашающе, потому что мы не смотрели друг другу в лицо. Я не видел их глаз, а они не видели моих. Движение и окружающая обстановка создавали успокаивающий фон, благодаря которому было проще открыться. Это напомнило нам, что горе может порождать рост, а потери – новую жизнь.

Мы хотели дать нашему лесу название, которое бы глубоко резонировало с его целью и духом. Чтобы отдать дань уважения нашему наследию и местному сообществу, было принято решение выбрать название на валлийском языке. Мы решили, что название должно отражать память, мир и благодарность, которые мы хотели выразить через этот лес. После долгих раздумий мы сузили выбор до четырех названий: Coed Cofio (Деревья памяти), Llecyn Llonydd (Мирное место), Dail Diolch (Листья благодарности) и окончательного победителя – Gwreiddiau Gobaith (Корни надежды). Талантливый местный столяр Мик, страдавший от постковидного синдрома, вырезал скамейку из местного бука и каштана. Она гордо возвышается на вершине участка, откуда открывается вид на растущий лес. Недавно я сидел там, рядом с табличкой, переведенной на многие языки, на которых говорят наши сотрудники, включая испанский, урду, польский и португальский. «Наряду с биологическим разнообразием этого леса для нас так же важно и людское разнообразие», – сказал мне Джек, когда я сидел и смотрел на табличку с названием.

* * *

Некоторых пациентов или их родных забыть невозможно. Наверное, это прежде всего те, кто в тот момент напоминает о твоих близких. Когда моей дочери было три года, я ухаживал за трехлетней девочкой, которая не выжила после пожара. В неделю, когда умерла тетя Уин, я сообщил печальные новости семье, проживавшей в той же деревне, на соседней улице с Уин. У меня частенько возникает желание узнать, что произошло в их жизни после этого.

Уже минул месяц, как Луку доставили в Лондон, и через наше отделение интенсивной терапии прошли сотни других пациентов. Я часто думал о Луке, его жене и дочери. Он стал одним из тех, кого мы, медработники, носим в своем сердце. Я все собирался позвонить в Лондон, чтобы узнать, как дела у Луки, выжил ли он, однако нескончаемый поток пациентов, пандемия и моя собственная жизнь все время вставали у меня на пути. А может быть, я просто не хотел знать ответа. Многие говорят, что их убивает не отчаяние, а невыносимая надежда. Я не согласен. Для меня в неопределенности есть своя сила, потому что неопределенность подразумевает надежду.

Я до сих пор помню, как впервые признался в любви. Я вырос в любящей валлийской семье, где слышал эти три слова бесчисленное множество раз. Но сказать их самому впервые – уникальное событие. Ты пытаешься выбрать подходящий момент, но иногда слова вырываются неожиданно, заставая врасплох и тебя, и их адресата.

Если «Я люблю тебя» – три самых важных слова в жизни, то «Я не знаю» – три самых важных слова в медицине. Несмотря на всю их важность, используются они слишком редко. Их сила заключается в признании того, что врачи не знают и попросту не могут знать всего. Впервые я признался в своей неуверенности семье пациента после его смерти от сепсиса. Будучи врачом отделения интенсивной терапии, окруженным современными аппаратами для диагностики и сканирования, я все равно не мог ответить на самый простой и важный вопрос его близких. Пытаясь осознать случившееся, его мать спросила: «Почему он? Почему он умер?»

В медицине часто приходится сталкиваться с неизвестностью. Пациенты и их семьи то и дело просят нас предсказать будущее, спрашивая: «Она выживет?» или «Когда я смогу уйти домой?» Подобно квалифицированным метеорологам, мы, врачи, сочетаем науку, историю и интуицию, чтобы оценить вероятность, которая, как мы надеемся, совпадет с реальностью.

Возьмем, к примеру, прогноз погоды, который предсказывает 90%-ю вероятность дождя. Если небо остается ясным, прогноз не был ошибочным – просто правдивыми оказались оставшиеся десять процентов. Открытость в отношении неопределенности способствует пониманию: 90%-я вероятность дождя может побудить вас взять с собой зонтик, однако ответ «Я не знаю» дает начало более глубокому и детальному разговору.

Сказать «Я не знаю», глядя пациенту или его родственнику в глаза – задача не из простых. Эти слова даются тяжело. Трудно признать пределы своих знаний, а иногда это означает намек на ограниченность медицины в целом.

Пациенты и их семьи часто ожидают от врачей однозначных ответов, полагая, что современная медицина может их вылечить. Они удивляются, когда это оказывается нам не под силу.

Эти слова также несут в себе риск. Когда стоишь на твердом фундаменте разума, неопределенность может его подорвать. Можно запнуться, оступиться и потерять хватку. Признавшись в своем незнании, врач может почувствовать себя дезориентированным и впасть в глубокий самоанализ.

Вместе с тем эти слова обладают огромной силой: силой надежды, предполагающей шанс на выздоровление. Они также вдохновляют на поиски лучшего понимания неизвестного. Даже когда надежда угасает, а вопросы остаются без ответов, честность по отношению к себе и тем, кто вам дорог, сама по себе представляет ценность – хотя я не совсем в этом уверен. Я не знаю.

Вскоре мне больше не нужно было гадать. В конце очередного напряженного пятничного дня в мою палату завезли нового пациента. Его доставили на скорой, он выглядел истощенным и слабым, но дышал самостоятельно. «Неудачное время, – подумал я, – новый пациент под конец рабочего дня. Очередной день, когда я вернусь домой поздно». Однако мельком увидев затылок пациента по пути на пересменку, я не поверил своим глазам. Это был Лука. Он вернулся из Лондона. Вернулся с того света. Даже сейчас, когда я пишу эти слова, на моих губах появляется улыбка.

Лука был полностью отключен от аппаратов жизнеобеспечения, его глаза были открыты, он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, кто он и где находится. Пытаясь рассказать мне о своих безумных снах, в первом из которых он был окружен безжизненными манекенами, а в другом его кусали осы, он постоянно переключался с английского на итальянский. Но самое страшное воспоминание вовсе не было бредом или галлюцинацией. Это был вид Биг-Бена в окне машины, когда его везли обратно в Кардифф, а он не мог понять, как вообще оказался в Лондоне и что произошло.

Лука не зря испугался знаменитой часовой башни. Официально она называется Элизабет-Тауэр и находится рядом с резиденцией правительства, которая во время пандемии была самым опасным местом в Великобритании. Не для тех, кто находился внутри, занимаясь политическими интригами и привилегиями, а для всей нации, пострадавшей от целой череды неудачных решений и некомпетентного руководства. Лука показал мне последнее сообщение на своем телефоне, отправленное месяц назад: «Завтра я не выйду на работу». В отличие от сообщений политиков, оно не было удалено[7].

Обосновавшись в своем новом временном доме в больнице Кардиффа, Лука связался со своей женой Арией; их роман снова превратился в отношения на расстоянии, как это было много лет назад. На этот раз их разделял не океан, а ограничения, связанные с пандемией, из-за которых двери больницы были закрыты для родственников. Лука разговаривал с Арией по видеосвязи на итальянском и сказал ей, что теперь он гораздо ближе к дому. Когда разговор подходил к концу, я попросил Луку передать мне трубку. Я хотел поговорить с Арией – возможно, из эгоистичных соображений, – чтобы помочь ей и себе понять эту историю. На этот раз наш диалог сложился куда лучше прошлого. Она снова плакала, но теперь по совершенно иной причине. После разговора с Арией я снова пролистал старые медицинские записи Луки, лежавшие у меня на коленях, и нашел страницу месячной давности, где все еще было видно размазанное моими слезами слово «надежда». Я задался вопросом: я пишу для того, чтобы общаться, или для того, чтобы сохранить память? Я открыл чистую страницу и написал:

Привет, Лука. Сегодня я снова разговаривал с твоей женой Арией. Я сказал, как рад, что ты вернулся из Лондона после лечения, которое спасло тебе жизнь. Болезнь отступила, и тебе больше можно не бояться смерти. Впереди еще долгий и извилистый путь к выздоровлению, но сегодня ты вернул себе жизнь, твоя жена вернула своего мужа, дочь – отца, а я вернул себе надежду.

* * *

Я едва узнал Луку, когда он подъехал на велосипеде к деревянному настилу кафе, располагавшемуся над водой, где мы встретились. Прошло почти пять лет с тех пор, как он чуть не умер. Мы поболтали о погоде, заказали кофе, поспорили, кто будет платить. А потом проговорили несколько часов.

«Моя жизнь теперь другая, – сказал Лука. – Совсем. Даже лучше. Я рад, что это случилось».

Жизнь до ковида казалась ему сном. Он был пассажиром в поезде своей жизни, а сцены из реальности мелькали перед его глазами, как мои слова, размытые слезами. Столкновение Луки со смертью, тяжелый период восстановления и воссоединение с семьей привели к тому, что теперь он жил настоящим. Он вылез из окна поезда и прыгнул в свою жизнь. Лука остро осознал, что он жив.

«Я очнулся», – улыбнулся он.

Выздоровление шло медленно: в мае его выписали домой, но на работу он вернулся только в октябре. Но и эта сфера жизни тоже не была прежней.

«Я по-прежнему работаю фармацевтом и люблю это дело. Но самая важная работа для меня теперь – это работа над собой».

Для меня это совершенно новый взгляд. Я понял, что в жизни всегда будет больше дел, чем позволяет время. Вся записанная история человечества умещается всего в шестьдесят столетних жизней, что ясно показывает, насколько короток наш век и как многое мы просто не успеем. Каждый отдельный человек на самом деле не так уж и важен.

Вместо того чтобы оставлять след во вселенной, как утверждает Беркман в конце своей книги, более важно «внести свой небольшой вклад в улучшение окружающей среды, своего района или политической культуры».

Меня поразило, что из 4000 недель моей жизни 1800 будут посвящены работе. Тысяча восемьсот недель работы. Осознание того, что всю карьеру можно свести к этой простой цифре, помогает перейти от прошлого года к следующему с совершенно иным взглядом на свое отношение ко времени, к людям и к самому себе. Не все, что нас тяготит, нужно нести на своих плечах.

Позвольте хорошим дням дарить вам радость, а тяжелым – опыт этой короткой жизни и еще более короткой карьеры. Настоящая ценность любой стратегии тайм-менеджмента заключается в умении пренебрегать тем, что не имеет настоящего значения.

Лука это понял. Вернувшись домой из больницы, он начал поглощать книги. «Первой книгой, которую я прочитал по возвращении домой, была ваша – „Реанимация“»[8]. Моя первая книга, «Реанимация: истории на грани жизни и смерти», опубликованная незадолго до пандемии, приоткрыла завесу больничной жизни и раскрыла мои профессиональные и личные истории из мира интенсивной терапии, где на карту поставлены жизни людей. Для Луки читать мои слова было непросто, ведь он сам прошел через многое из того, о чем я писал – и через жизнь, и через смерть. Но ему было необходимо осмыслить, чтó пережили его тело и разум. Его рассказ за чашкой кофе по-настоящему тронул меня. Я старался не показать этого. Я никогда не думал, что слова, написанные мной много лет назад после встречи с моими прошлыми пациентами, однажды будут иметь такое значение для моих будущих пациентов. Я достал из сумки смятый лист – это была ксерокопия моих медицинских записей о состоянии Луки. Мне показалось правильным прочитать Луке слова, которые я написал ему, когда он был слишком болен, чтобы их услышать. В конце концов я хотел писать для пациентов, а не о них.

«Спасибо, что записали мою историю», – сказал он, прочитав все от начала до конца.

* * *

Я смотрел на белую церковь вдалеке, которая напомнила мне о другом рассказчике, улучшившем жизнь миллионов людей, включая моих собственных детей, благодаря своим историям. Один из моих любимых вопросов к начинающим врачам во время обходов – о связи между Кардиффом, «Большим и Добрым Великаном» и реаниматологией. К удивлению, немногие знают, что Лиандафф – соборный квартал в миле от наших палат – был домом для всемирно известного детского писателя Роальда Даля[9]. Он родился в Кардиффе и был крещен в норвежской церкви в Кардиффском заливе, где мы встретились с Лукой. Но наследие Даля выходит далеко за рамки его литературных достижений. Жизнь, полная личных трагедий, стимулировала его вклад в медицинскую науку, который часто остается незамеченным.

Жизнь Роальда Даля, хотя и благополучная с материальной точки зрения, с ранних лет перемежалась тяжелыми испытаниями. Когда ему было три года, его сестра умерла от сепсиса, вызванного разрывом аппендикса. Во время Второй мировой войны Даля едва не унесла смерть, когда его биплан Gloster Gladiator разбился в египетской пустыне, в результате чего он получил перелом носа, черепно-мозговую травму и сотрясение мозга. Пятилетие 1960–1965 годов стало особенно тяжелым. Его трехмесячный сын Тео получил черепно-мозговую травму, после того как его сбило такси в Нью-Йорке. Затем, в 1962 году, вспышка кори унесла жизнь его 7-летней дочери Оливии, после того как вирус распространился на ее мозг, вызвав энцефалит. К его бедам добавилось еще и то, что его жена, актриса Патриция Нил, перенесла тяжелый инсульт, будучи беременной их пятым ребенком.

Даль справлялся с каждым кризисом с удивительной решимостью. Чтобы помочь своему сыну с гидроцефалией – заболеванием, при котором в мозге скапливается жидкость – Даль обратился к специалисту по гидравлическим системам Стэнли Уэйду и нейрохирургу Кеннету Тиллу, и вместе они разработали клапан Уэйда – Даля – Тилла – устройство, значительно улучшившее лечение гидроцефалии, предотвращая закупорку путей оттока жидкости из мозга. Это изобретение по-прежнему помогает пациентам во всем мире.

Смерть дочери глубоко потрясла Даля и побудила его стать страстным сторонником вакцинации. Книга «Большой и Добрый Великан», посвященная Оливии, была опубликована через четырнадцать лет после внедрения вакцины от кори, которая могла бы спасти ей жизнь. В 1986 году Даль написал искреннее письмо, призывающее к повсеместной вакцинации, которое до сих пор используется в кампаниях по охране общественного здоровья для подчеркивания важности иммунизации.

Стремление Даля повлиять на медицинский прогресс на этом не закончилось. Недовольный ненадлежащим уходом за женой после инсульта, он разработал интенсивную программу реабилитации, которая сыграла решающую роль в ее выздоровлении. Патриция Нил не только смогла восстановить речь и двигательную активность, но и вернулась к актерской карьере, получив номинацию на «Оскар» через три года после инсульта. Их инновационный подход к реабилитации после инсульта заложил основу для современных методов и способствовал созданию Ассоциации по борьбе с инсультом.

История Роальда Даля напоминает нам, что писатель может изменить мир не только словами, но и своими действиями. Его медицинские инновации, порожденные личной трагедией, продолжают спасать и улучшать жизни людей, показывая, насколько сильное влияние может оказать один человек в самых разных областях.

* * *

Осмыслив произошедшее с ним, Лука начал планировать свой дальнейший жизненный путь.

«Когда я понял, что произошло, я захотел стать лучше. Лучше, чем раньше».

Дочитав мою книгу, Лука продолжил формировать свой литературный вкус. Он купил бесконечное количество книг по самопомощи, саморазвитию и самосовершенствованию.

Книги изменили не только внутренний голос Луки, сделав его менее застенчивым и более готовым высказывать свое мнение, но и начали преобразовывать его тело. Просыпаться в 5 утра, чтобы заняться спортом, – это теперь его новая суперспособность, позволяющая преодолеть временные ограничения, связанные с ролью вечно занятого отца не только Софии, но теперь и их второй дочери, Грации.

Именно слова помогли ему достичь этих успехов. Слова имеют силу.

* * *

После разговора с Джеймсом Вонгом на фестивале о силе природы я встретил другого участника дискуссии – профессора Нила Фруда. Будучи клиническим психологом, увлеченным книгами, он разработал «библиотерапию» – мощный инструмент в лечении психических заболеваний. Этот инновационный подход использует преобразующую силу литературы, чтобы утешить и направить тех, кто страдает от психологических проблем.

Фруд не первым преобразовал силу книг в физическую реальность. Мексиканский архитектор Хорхе Мендес Блейк наглядно показал силу книги с помощью своего инсталляционного проекта «Замок» в 2007 году. На первый взгляд он напоминает обычную кирпичную стену. При ближайшем рассмотрении в середине 75-футовой конструкции виден тонкий изогнутый выступ. Если посмотреть вниз от арочного верха, то можно увидеть, что причиной этого искажения является одна-единственная книга, помещенная у основания стены. В фундаменте без раствора между основанием и первым слоем кирпичей застряла копия романа Франца Кафки «Замок».

Благодаря своему архитектурному образованию и любви к книгам, Блейк отдает дань уважения Кафке, поместив его роман у основания и деформировав монументальную конструкцию из красного кирпича.

Слова действительно имеют силу. Это тем более трогательно, так как Кафка писал только для себя и никогда не собирался публиковать свои произведения: «Замок» увидел свет после смерти автора благодаря его другу.

Скульптура Блейка раскрывает силу одной книги, показывая, как небольшие идеи могут оказывать огромное влияние, даже если произносятся тихо и робко. Зачастую самому тихому человеку в комнате есть что сказать больше всех остальных.

Фруд использовал книги по-другому – не в качестве предмета искусства, а для практической помощи своим пациентам. Его проект «Книги по рецепту» революционизировал подход специалистов в области психического здоровья к лечению. Эта поддерживаемая правительством программа, в рамках которой врачи могут назначать книги по самопомощи вместо таблеток, основана на обширных исследованиях и клиническом опыте Фруда. Она по-прежнему обеспечивает доступное и недорогое лечение. Пациенты могут погрузиться в повествования и советы, которые резонируют с их опытом, получая практические стратегии для лечения таких состояний, как депрессия, тревога и стресс. Книги не менее эффективны, чем дорогостоящие лекарства, при заболеваниях в легкой и средней форме, однако не несут никаких побочных эффектов.

Я только что вернулся из ежегодной семейной поездки на литературный фестиваль в Хэй-он-Уай. Эта традиция началась, когда моя дочь увлеклась книгой Джулии Дональдсон «Груффало»[10], но с течением времени ее вкусы изменились, и теперь она интересуется темами любви, секса и убийств, характерными для молодежной литературы.

Так же традиционны, как и сама поездка, были сопровождавшие ее дожди, заставлявшие нас бежать под шезлонги, где мы ели, читали и где я начал писать эту книгу. Я был окружен словами: словами надежды на будущее, просьбами о помощи из зон военных конфликтов, словами, ищущими понимания, и словами, вызывающими улыбки. Эти слова были написаны и произнесены на более чем 800 мероприятиях за одиннадцать дней 700 людьми: от Бонни Тайлер до Терезы Мэй. К счастью, обошлось без танцев. Были проданы тысячи книг, и триста тысяч посетителей читали миллионы слов каждый день.

Однако все эти цифры меркнут по сравнению с тем, что происходит за один обычный день в моей больнице.

Каждый день в моем отделении приемов пациентов происходит больше, чем мероприятий на этом фестивале, осмотров – больше, чем выступлений, и о пациентах пишется больше слов, чем посетители, вроде меня, сидящие на шезлонгах, способны прочитать. Только вот медицина часто забывает о силе простых слов, отвлекаясь на важность навыков устного общения, тренингов с симуляциями реальных ситуаций и лекций о влиянии человеческого фактора. Конечно, все это важно, однако давайте не будем забывать о миллионах написанных слов, которые каждый день затрагивают наших пациентов и персонал.

Ранее я сотрудничал с валлийским художником Натаном Уайбурном, чтобы показать вредное влияние слов ненависти на медицинский персонал. В его художественной инсталляции Words Bruise (Слова, оставляющие синяки) покрасневшее лицо медицинского работника образовано из сотен негативных слов и фраз, отправленных через социальные сети. При этом те же самые сотрудники, в защиту которых направлена инсталляция, часто используют в своей повседневной работе фразы, которыми неосознанно ранят пациентов.

К сожалению, в медицинских записях часто встречаются такие привычные выражения, как «прикованный к дому», «занимающий койку» и «жалующийся на», а не «страдающий от». Хуже всего, пожалуй, «плохой анамнез», то есть пациенты, которые не могут четко описать свою историю болезни. Мы забываем, что врачи, проучившиеся в университете шесть лет и проработавшие долгие годы, зачастую сами с трудом могут пересказать историю болезни, и будто ожидаем, что пациенты будут нас консультировать, пока борются за свою жизнь.

Мой личный заклятый враг, которого я готов «убить» – прямо как в сюжете новой книги моей дочери, – это понятие «потолок лечения». Во-первых, медицинская помощь не должна иметь ограничения, даже если возможности по лечению ограничены. Но больше всего меня раздражает идея иерархической лестницы медицинского вмешательства: будто бы более простые методы лечения чем-то уступают «передовым» и лучшие средства находятся на вершине лестницы, до которой не каждый пациент может дотянуться финансово.

На самом же деле для многих моих пациентов достаточно небольшого количества лекарств и подключения к нескольким аппаратам, а не ко всем сразу. Тщательно взвесив наши пожелания и то, что будет оптимально для пациента, мы часто приходим к выводу: больше не значит лучше, скорее наоборот. Как видите, фраза «потолок лечения» не только неуместна и бесчувственна, но и формирует неверные представления об оказании медицинской помощи.

* * *

Письмо тете Уин было не первым моим посланием. Когда пандемия COVID охватила мир, я постоянно слышал в СМИ такие высказывания: «Не волнуйтесь, вирус затронет только пожилых, слабых и уязвимых». Эти люди – ядро нашего общества. Они – мои пациенты, друзья и близкие. Разве я не должен о них беспокоиться? Мы что, должны просто о них забыть?

Вернувшись домой из больницы после долгого тревожного совещания по планированию мер реагирования на пандемию в отделении реанимации, я опустился на старый кожаный диван в заваленной вещами гостевой комнате нашего дома, которая служит кладовкой для лишних стульев и старых фотоальбомов. Глядя в окно на темное небо, я думал о брате моей жены, передвигающемся на инвалидной коляске, затем о своих друзьях, больных раком, и о родителях, чей возраст уже превысил среднюю продолжительность жизни. Я хотел сказать им что-нибудь о том, что может принести будущее. Я достал ноутбук, быстро набрал текст, делая множество ошибок, но не останавливаясь, чтобы их поправить. За несколько минут я написал им письмо, не отрывая пальцев от клавиатуры. Слова лились из меня рекой, потому что были правдивы, просты и искренни. Перед сном я отправил это письмо своему шурину, родителям и друзьям в виде текстового сообщения.

На следующее утро я проснулся от бесконечного потока звонков, сообщений и уведомлений. Мое письмо, адресованное лишь узкому кругу, попало на глаза бесчисленному количеству людей. Представители СМИ столпились у моего порога, и в течение недели мое открытое письмо пациентам во время пандемии прочитали более полумиллиона человек по всему миру, а после показа по телевидению его просмотрели три миллиона раз. Если плохие слова ранят, то хорошие исцеляют.

Привожу текст своего послания:

«Пожилым, слабым, уязвимым и страдающим от серьезных сопутствующих заболеваний,

Мы не забыли о вас.

Должно быть, вам очень тяжело слушать бесконечные новости, заканчивающиеся словами: „Не волнуйтесь, эта болезнь в основном затрагивает пожилых, слабых, уязвимых или страдающих серьезными сопутствующими заболеваниями“. А что, если это вы?

Мы, врачи отделения интенсивной терапии, стремимся решать проблемы, которые можно решить. Тем не менее мы часто сталкиваемся с пациентами, проблемы которых нерешаемы. По мере распространения этого вируса мы будем встречать их все больше. Современное оборудование, эффективные лекарства и талантливый персонал не способны справиться со всеми болезнями этого мира. Все, что они могут сделать, – это дать нам время: время на определение диагноза, время на лечение и время на поправку. Иногда мы сразу понимаем суть проблемы и знаем, что эффективного лечения для нее нет. И тогда оборудование мало что может предложить, а реанимация не может спасти. Но надежда не потеряна. Мы не забыли о вас.

Как бы ни было трудно, мы будем честны. Мы будем продолжать использовать все методы лечения, которые могут помочь вам и вернуть к нормальной жизни. Мы будем использовать кислород, вводить в вены растворы, антибиотики – все, что может помочь. Но мы не будем использовать то, что не поможет. Мы не будем использовать аппараты, способные нанести вред. Мы не будем сдавливать вам грудь, если ваше сердце перестанет биться. Потому что это не поможет. Это не вернет вас к прежней жизни.

И если этого недостаточно, мы будем сидеть с вами и вашей семьей. Мы будем откровенны, будем держать вас за руку, будем рядом. Возможно, мы не сможем вас вылечить, но, что самое важное, мы будем и дальше о вас заботиться. Мы о вас не забыли.

Отделение интенсивной терапии».

* * *

После того как мы с Лукой проговорили несколько часов, я задал ему последний вопрос: «Что бы ты сказал старой версии себя, еще не попавшей в реанимацию?»

«Я бы сказал две вещи. Во-первых, живи настоящим. Жизнь порой бьет под дых настолько неожиданно, что ты не сразу можешь осознать, что происходит. Изменения приходят внезапно, без предупреждения».

Жить настоящим не означает брать на себя все проблемы мира, скорее, следовать принципу «не моя битва». Присутствие в настоящем позволяет твердо стоять на земле, даже если она полна трещин.

«Во-вторых, я бы посоветовал выбирать слова, которые говоришь и читаешь, так же тщательно, как рассчитывать лекарства на работе. Слова важны, особенно те, что мы говорим сами себе».

Я по-прежнему пишу то, что мне трудно высказать вслух, но что важно для других. Мне повезло – я могу делать это через свои книги. Но писать может и должен каждый. Главное – начать. Принимайте слова и позвольте им изменить вас. В моем медицинском мире, одержимом наукой и технологиями, важно помнить, что в глубине души мы все сотканы из историй. Если разрезать меня пополам, помимо органов и крови я буду наполнен словами. Так же как и вы.

3

Красная пыль

Коди, сорок лет

Причина смерти: наркотики

Причина жизни: моменты, а не вещи

В жизни каждого человека есть два тяжелых дня – день, когда ты понимаешь, что твои мечты не сбудутся, и день, следующий за их исполнением. В жизни Коди было все, чего только можно пожелать, но для него ничего из этого не имело значения. Поэтому он и исчез в красной пыли Австралии в поисках чего-то стоящего. Моя жизнь, напротив, была полна смысла, но и я отправился в похожее путешествие.

Историю Коди пересказывали множество раз с тех пор, как на берега Австралии ступили первые чужеземцы, решившие назвать ее своим домом. Его прапрадед сбежал из нищеты моего родного Южного Уэльса за 9000 миль от дома в Новый Южный Уэльс в поисках богатства. Уголь, поддерживающий промышленную революцию, прозвали черным золотом, но семьям, добывавшим его из валлийской земли, он не принес ни блеска, ни процветания. А вот желтое золото, добываемое в Австралии, могло превратить полное лишений существование в жизнь, где можно было выбирать свое будущее.

Три поколения спустя 18-летний школьник Коди, бросив учебу, также отправился на поиски богатства в подземные шахты Западной Австралии. История, может, и не циклична, однако некоторые тенденции определенно повторяются. Неутолимое стремление мира к новым технологиям привело к литиевой лихорадке, уничтожившей родину коренных народов Австралии. Подростки, такие как Коди, не видели смысла учиться в школе, потому что могли зарабатывать больше своих учителей, водя грузовики по покрытому красной пылью ландшафту в поисках этого нового белого золота.

Бросив школу, Коди дал себе обещание: работать усердно и с умом, не высовываться, пока не получит все, чего никогда не было у его семьи. Он представлял свое счастливое будущее: как он сидит в своем красивом доме, смотрит на свой участок земли в четверть акра, носит дорогие часы, разговаривает по телефону последней модели, работающему благодаря добываемому им литию, ездит на красном грузовике к своей лодке, а затем, потягивая пиво, возвращается в ослепительно белых кроссовках домой, где его ждет распашной холодильник, полный еды.

Коди понадобилось двадцать лет тяжелого труда, чтобы достичь этой цели. И в день ее достижения, вскоре после того, как ему стукнуло сорок, он умер, обнаружив, что этого все еще недостаточно.

Я встретил Коди в отделении неотложной помощи Королевской больницы Перта. Этот медицинский центр заполнен передовым оборудованием, заботливым персоналом и социально неблагополучными пациентами. Здесь во всей красе видны последствия колониальной эксплуатации населения: наркозависимость, бедность и утраченная свобода здесь встречаются так же часто, как высокое кровяное давление – и зачастую являются его главной причиной. Несмотря на суматоху, девиз больницы Servio («Служу») оправдывает себя в полной мере – мне довелось работать с невероятной группой людей, которые заботятся о своих пациентах, об этом городе и о будущем. Это необычайное место.

Жизнь не всегда была такой. В школе Коди любил спорт. Он был талантливым спринтером и баскетболистом, но попал в плохую компанию, и это положило конец его спортивной карьере. Его жизнь постепенно стала вращаться вокруг пяти человек, с которыми он проводил больше всего времени. Мы часто забываем о том, какое влияние на нашу жизнь может оказывать наше окружение. Подумайте обо всех людях, местах и культурах, что вас окружают. Вероятно, они стали частью вашего обычного фона, воздуха, которым вы дышите. Возможно, вы вписали себя в их культурный контекст, а если различия между вами слишком велики, то помните, что пытаться вписаться любой ценой – все равно что стараться втиснуть квадратный гвоздь в круглое отверстие – поврежденным окажется гвоздь.

А еще подумайте о конфликтах в жизни, о людях, с которыми вы спорите. Порой, чтобы избежать ущерба, лучше отступить. Или, как сказал Джордж Бернард Шоу: «Не стоит бороться со свиньями. Не так страшно то, что можно испачкаться, как то, что это доставит им удовольствие».

Скоро Коди начали оставлять после уроков за плохое поведение. Затем его исключили из баскетбольной команды. Потом он стал участником драки, закончившейся разборками с полицией. Увидев в местном парке объявление о высокооплачиваемой работе в горнодобывающей австралийской компании, для которой требовалось только водительское удостоверение, Коди оказался не в том месте не в то время.

Он устроился водителем грузовиков в отдаленных горнодобывающих поселках, где работал три недели, а затем уезжал на неделю домой, но эта деятельность не приносила Коди никакого реального удовлетворения, кроме солидного банковского счета. Свои дни дома он проводил в бесконечных тусовках и похмелье, тратя много денег и боясь наступления следующего утра. Это приносило ему мимолетное удовольствие, но когда блеск его новых золотых часов померк, Коди оказался потерян. Он пил все больше и больше: сначала на смену пиву пришел крепкий алкоголь, а затем наркотики.

«Был мой день рождения. Я проснулся утром, предвкушая, что это будет лучший день в моей жизни. Мне доставили новый грузовик, и я ушел в двухнедельный отпуск. Я думал, что имею все, но потом осознал: у меня нет ничего».

Так что в тот день он пил и употреблял наркотики, после чего умер под покрытым красной пылью кустом в окружении незнакомцев. С днем рождения, Коди.

* * *

«Я видела многих мужчин, обративших свое золото в дым, но вы первый, кто обратил дым в золото». Эти слова, по преданию, сказала королева Елизавета I сэру Уолтеру Рэли 400 лет назад, после того как он представил табак английскому двору. Это растение, Nicotiana tabacum, родом из высокогорных Анд – вероятно, из Боливии или Северной Аргентины – появилось около 6000 года до нашей эры. К 5000 году до нашей эры майя уже использовали табак в своих религиозных ритуалах: курили, жевали и даже ставили с ним клизмы.

Христофор Колумб поначалу не осознал ценность листьев табака по прибытии в Новый Свет. Их потенциал в 1492 году обнаружил один из его испанских матросов, Родриго де Херес. Современная сигарета в том виде, в каком мы ее знаем, появилась в 1830 году, когда южноамериканская «папелате» стала популярной во Франции.

Наше современное отношение к курению отражает древние обычаи майя, ведь для большинства это ритуал, скрашивающий повседневность. Между тем табак является самым опасным растением на планете, а курение – основной причиной предотвратимых случаев смерти по всему миру. Ежегодно курение уносит жизни почти 8 миллионов человек, 10% из которых умирают от пассивного курения. Заболевания, связанные с табаком, являются причиной каждой пятой смерти, а курильщики умирают в среднем на 10 лет раньше, чем некурящие.

Злоупотребление психоактивными веществами является причиной трети случаев госпитализации в отделения интенсивной терапии и 40% связанных с этим расходов. Из них почти 15% связаны с табаком, следом идет алкоголь (9%) и наркотики (5%).

* * *

Коди не планировал умирать. Он просто искал смысл в алкоголе, а затем в наркотиках. Дожив до сорока лет, он, как и многие из нас (как и я сам), впал в экзистенциальный кризис. Двадцатилетние хотят стать миллионерами, а большинство миллионеров желают снова стать двадцатилетними. Работа в отделении интенсивной терапии, где смерть окружает со всех сторон, напоминает, что самое важное в жизни – это не материальные вещи. Осознать это многим помогает лишь крайне тяжелое событие или наступление нового жизненного этапа.

Количество наркотиков, с помощью которых Коди пытался придать своей жизни подобие смысла, превышало возможности его коронарных артерий. Последняя доза кокаина растаяла в кровеносных сосудах его носа, а затем по кровотоку попала в лимбическую систему мозга, мимолетно вызвав те ощущения, за которыми гнался Коди. Но затем наркотик достиг сердца, заставив его сжаться с силой буровой установки, рядом с которыми Коди работал в шахтах. Этот спазм перекрыл кровоснабжение его перевозбужденного сердца, и без того испытывавшего недостаток кислорода. Перенеся обширный инфаркт и остановку сердца, Коди умер. В тот летний день в сорокоградусную жару его собутыльник безостановочно давил на грудь Коди, пытаясь реанимировать его, действие наркотика постепенно ослабело – и сердце вновь забилось. Двадцать минут спустя его борющееся за жизнь тело оказалось в отделении неотложной помощи, где я впервые его встретил.

* * *

Когда мне исполнилось сорок, я не планировал эмигрировать. В нашем доме было полно современных излишеств, о которых мечтал Коди, пускай и без австралийского климата. Мне нравилось работать врачом и писать книги. Мои родственники жили неподалеку, а друзья еще ближе. Моя жена обожала свою работу учительницы начальных классов в местной деревенской школе, а дочери любили там учиться. У нас была любвеобильная собака и кошка, гуляющая сама по себе. И все это имело значение. Наша жизнь была полна смысла. Мы были в безопасности. Мы неплохо устроились и жили предсказуемо хорошо. В этом-то и была проблема.

В своей книге «Взгляните снова» американский ученый Касс Санстейн утверждает, что полноценная хорошая жизнь состоит из трех важных элементов: вещей, смысла и разнообразия.

Осязаемые «вещи», которые придают нам уверенность – наше окружение, имущество и физические аспекты наших повседневных взаимодействий, – играют важную роль. Эти элементы дают успокаивающую стабильность, являются краеугольным камнем, формирующим, подобно аппарату жизнеобеспечения в моей палате интенсивной терапии, базовый уровень, по которому мы ориентируемся в хитросплетениях жизни.

Второе мерило хорошей полноценной жизни выходит за рамки физического и охватывает наши ценности, убеждения и цели, которые мы формируем на основе нашего общения и опыта. Разумеется, для каждого человека смысл свой, но он определенно нужен всем. Это не обязательно должно быть что-то грандиозное. Смысл жизни может заключаться в таких простых вещах, как уход за небольшим огородом, тренерство спортивной команды, работа, приносящая удовлетворение, или дети, о которых мы заботимся.