Рехаб

Глава 1

Я быстро делю омлет на четыре равные части, каждую часть подталкиваю ложкой к разным краям, чтобы создать видимость поедания завтрака. Мимо проходит огромный санитар, запах пота от которого буквально заставляет глаза слезиться, а нос — морщиться. Если бы я сейчас ела, то аппетит мгновенно испарился бы от этого смрада. Вот и еще один плюс голодовки. Санитар оглядывает меня сверху вниз и притормаживает рядом со мной. Поднимаю на него голову и лучезарно улыбаюсь.

— Ммм, вкуснятина! — показываю ложкой на содержимое своей тарелки. — Доем и пойду за добавкой, — громко сообщаю я ему и всем, кто находится рядом. В ответ тишина и пара косых взглядов.

Санитар равнодушно хмыкает и проходит мимо. Замечаю, как он смотрит на стоящую в углу столовой женщину в белом халате и кивком показывает ей на меня. В ответ она опускает глаза в свой толстый ежедневник и начинает что-то записывать. Ну и конспираторы! Уж проще было заорать на весь зал: «Она опять ничего не жрет!» — и тыкнуть в меня пальцем.

Опускаю взгляд на злополучный омлет, размазанный по тарелке. Четыре куска. Это будет проще, чем с супом. Ставлю локти на стол и закрываю себя волосами. Сутулюсь еще больше, чтобы сократить расстояние между лицом и тарелкой. Подхватываю кусочек омлета, подношу ко рту, легкое движение руки, и вот он падает ко мне на колени.

Делаю вид, что ничего не произошло. «Пережевываю» и запиваю большим глотком чая. Беру салфетку, промакиваю губы. Перевожу взгляд на колени, а на лице наивно и удивленно возникает гримаса из серии «о нет, я что испачкалась?!». Беру еще одну салфетку и оттираю пятно, которое замаскировалось под кусок омлета. Пару движений и омлет оказывается в салфетке. Крепко сжимаю ее в ладони. Еще одно движение, чтобы якобы поправить выбившуюся лямку от белья, и вот кусок омлета в моем лифчике. Он уже остыл, поэтому кожей чувствую неприятные перекатывания холодной и мокрой еды туда-сюда.

Как хорошо, что я не стала закупаться новым бельем и продолжаю носить то, что и раньше. В свободных чашечках второго размера столько места. Наверное, и оставшиеся три куска омлета войдут. Это хорошо, а то я хотела по карманам джинсов рассовать, а это сложнее.

Повторяю этот спектакль еще три раза. Передо мной чистая тарелка, а в лифчике омлет. Если что — это противно. Чувствую, как соски твердеют от постоянного контакта с холодной едой, а кожа покрывается мурашками. На моей груди, конечно, оказывалась еда и раньше, но чаще всего это были стереотипные взбитые сливки. Но чтобы жирнющий столовский омлет… что ж, с извращенным дебютом меня.

Отношу тарелку и кружку на раздачу, направляюсь в сторону выхода из столовой. Хорошо, что моя палата рядом и через минуту я смогу освободить себя от этой пытки. От запахов еды тошнит, от прикосновения жирных неплотных кусков еды к коже — тоже. Тот стакан чая, который я выпила за завтраком, подступает к горлу. Ну класс, желудок начал отторгать и воду — это что-то новенькое. Заветный выход через пять шагов, через четыре, три, два…

— Элоиз, — слышу низкий голос, который вбивается мне в спину. — Завтрак еще не окончен. Сейчас раздадут бутерброды с сыром. Вернись, пожалуйста, на свое место.

Медленно разворачиваюсь в сторону тяжелого голоса. Та самая женщина в белом халате, которая делала обо мне пометки, смотрит на меня со снисходительной, почти издевательской улыбкой. Чёрт бы побрал эту стерву, всё же понимает.

— Какие хорошие новости, — я, как и она, натягиваю приторную улыбку и стараюсь сделать тон своего голоса максимально полным воодушевления от такой-то новости. — Хлеб, сыр — всё, что я люблю.

Разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь на своё место, скрещиваю руки на груди, чтобы слегка усмирить перемещение омлета.

После того, как нам раздали бутерброды, доктор Анна меняет свое расположение в пространстве и вальяжным шагом доходит до стола, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Теперь она, совершенно не скрываясь, таращится прямо на меня и не отводит взгляд ни на секунду.

Так, если я сейчас в открытую откажусь от еды, меня ждет кормёжка через зонд — отврат редкостный. Трубку вставляют в нос, проталкивают до желудка и пускают по ней специальную типа питательную смесь. Холодный пот покрыл спину, стоило вспомнить эту экзекуцию. Продолжать прятать еду в недрах своей одежды я тоже не могу. Увидит, уведёт и всё тоже кончится трубкой внутри меня.

Вот срань, реально придётся есть. А значит после этого нужно вызывать рвоту, чтобы избавиться от злосчастного бутерброда. Блевать я тоже не люблю. Хоть всем вокруг и кажется, что раз у меня РПП, то два пальца во рту — мой любимый ритуал. Ничего подобного! Уж лучше голодать, чем есть, а потом блевать.

Но выбор невелик: придется есть. Медленно откусываю один микроскопический кусочек, держу эту крошку во рту. Нужно глотать, но решится на это не могу. Жду, когда слюна максимально растворит всё и я сглотну на рефлексе. Но время идет, слюной заполнился уже весь рот, а желание сглотнуть так и не возникло.

И тут я вспоминаю, что когда мы давали лекарства нашей собаке Лоу, а она не хотела его проглатывать и держала в пасти, мама говорила, что нужно погладить собаку по горлу. И, как говорят, от этого движения ей точно захочется проглотить всё, что она сжимает в пасти. Обычно это, кстати, срабатывало.

Так, надо проверить собачий приёмчик на себе. Поднимаю голову повыше и делаю вид, что чешу себе горло, быстро перебирая пальцами с короткими ногтями по тонкой коже. Ну класс, теперь хочется только зевнуть, а не сглотнуть!

Вдох-выдох. Задержать вдох, задержать выдох. Я смогу, смогу, смогу… Глоток! Огромный комок покатился по пищеводу, болезненно опускаясь в желудок, чего тот явно не ожидал. Тяжесть появилась моментально, придавливая желудок куда-то к самому низу туловища. Господи, а это ведь лишь сотая часть бутерброда!!!

От безнадежности захотелось закричать и швырнуть этот бутерброд в лицо Анне. Путь сама жрет! Ногти впиваются в ладони, но боль не отвлекает от ненависти, которая уже разливается по всему телу. Я раздраженно смотрю на женщину, которая все еще наблюдает за мной. Встретившись с ней взглядом, я всеми силами демонстрирую свое отвращение к ней и к этому месту. И к этому проклятому бутерброду тоже, да.

— Что-то не так? — спрашивает она, миловидно наклонив голову вбок, но на деле не испытывая ко мне и грамма сочувствия.

Дрязг!!! Тарелка пролетает в паре сантиметрах от ее головы и разбивается о стену, рассыпаясь десятком осколков. Жаль, ведь я метилась ей в лицо.

Пациенты испуганно подскакивают со своих мест и озираются на нас, а потный санитар уже летит прямо ко мне. Он в одно мгновенье поднимает меня со стула — легко и почти без усилий, будто я какая-то тряпичная невесомая кукла — и скручивает руки. Доктор Анна и бровью не повела, с блаженной улыбкой наблюдая за происходящем. На шум в столовую вбежали еще два санитара и доктор Вольт.

— Анна, что произошло? — спешит он к нам, окидывая столовую оценивающим взглядом.

— Ничего особенного, — безэмоционально пожимает она плечами, — Элоиз не понравился бутерброд.

От этого отчужденного вида и ухмылки я в бешенстве дергаюсь в ее сторону, но санитар еще сильнее сдавливает мои руки. Я издаю звук, похожий на не то рык, не то на гортанный хрип, пытаясь замаскировать крик боли.

— Отпустите ее, — распоряжается доктор Вольт, обратив внимание на безжалостную хватку санитара, — вы ее держите как буйного регбиста, а не девочку весом тридцать восемь килограмм.

Санитар ослабил напряжение своих огромных рук, но полностью меня не отпустил, кинув взгляд на доктора Анну. Приказа доктора Вольта, который, на минуточку, являлся главой клиники, этому недоумку было недостаточно, и он как верный пёсик ждёт подтверждения команды от хозяйки.

— Отпусти, — разрешает ему докторша.

Я сразу растираю раскрасневшиеся запястья, чтобы унять в них резкую боль, при этом не отрываю разъяренного взгляда от Анны.

— Вот только девочка уже не тридцать восемь килограмм, а тридцать семь, — обращается Анна к Вольту, все также давя свою противную улыбку.

Тот хмурится и переводит взгляд на меня.

— Ты знаешь правила: еще минус четыреста грамм и ты питаешься через трубку. Плюс увеличение дозы транквилизаторов. Перспектива не самая радужная, не так ли?

Я ему не отвечаю, ведь как выглядит эта «перспектива» я знаю прекрасно, на живом примере. Энн, моя соседка по палате, сейчас находится именно в таком положении. Я зову ее уткой фуа-гра: из-за лекарств она почти всегда в отключке, даже когда ее кормят. Ей как-то снизили дозу успокоительных, но как только она пришла в себя — попыталась выдернуть ненавистную трубку из желудка. С того момента экспериментов с дозировками больше не проводилось.

— Иди к себе в комнату, — устало командует Вольт, кивая головой в сторону выхода из столовой. — Мы с Анной скорректируем твое расписание занятий и через пару часов покажем его.

Санитар подталкивает меня к выходу, положив свою руку мне на плечо. Я скидываю ее таким резким движением, что, кажется, растягиваю себе плечо. Но не подаю вида, я и так сейчас в максимально унизительном и стрёмном положении. Всеобщее внимание не то, чего бы мне хотелось. Тем более я замечаю под ногой кусок омлета, а значит он предательски выскочил из моего лифчика, когда меня скручивали. Интересно, сколько человек были свидетелями этого эпичного момента?

Задираю повыше голову. Да, я слегка опозорена перед сотней пациентов рехаба. Да, мне устроили публичную порку и пригрозили кормить через трубку. И да, мои джинсы вот-вот слетят и оголят тощую задницу. Добавлю в ежедневник пункт о том, что важно всегда надевать ремень. Но даже эти обстоятельства не заставят меня уйти из столовой подобно побитой собаке. Особенно тогда, когда доктор Анна всё ещё так отвратительно улыбается. Джокер даже мечтать не мог о такой сучьей улыбке, как у этой надзирательницы.

Уже у выхода из столовой голову посещает, как мне кажется, гениальная идея. Поэтому я разворачиваюсь и декламирую так громко, что звук звонко отражается от тошнотных белёсых стен помещения:

— Жду свое расписание в ближайшие пару часов. Занесите его в мою комнату. Не задерживайтесь!

И под хохот пациентов, ускоряя шаг, иду в свою палату.

Глава 2

Энн, конечно же, спит. Я скидываю с себя пропахшую едой одежду и раздеваюсь прямо по середине нашей палаты.

— Я не заказывала тощую, умирающую стриптизершу, верните деньги, — охрипшим голосом, до чертиков напугав меня, вдруг отозвалась Энн, слегка приоткрыв тяжелые веки.

— Сука! — кричу я от неожиданности. — Ты что, воскресла?

Энн пытается улыбнуться, но получается у нее это жутковато, если честно.

— Ты и полумертвого оживишь тем, как хлопаешь дверьми!

Я показываю ей язык и продолжаю переодеваться, доставая из лифчика остатки злополучного омлета, который преследует меня все утро. Ловлю недоуменный взгляд Энн, но только широко улыбаюсь и протягиваю руку вперед, сжимая еду, пока с неё капают остатки холодного масла:

— Для тебя из столовки стащила. Будешь?

Энн корчится.

— Фу, я же видела из каких глубин ты его достала. Ешь сама этот отврат!

Энн, окончательно взбодрившись и поверив в свои силы, садится на кровати. На голове у нее что-то похуже, чем воронье гнездо. Ее обесцвеченные волосы местами даже скатались в колтуны. Поймав мой взгляд, Энн запускает руку в свои волосы и опять корчится.

— Таблетками накачать не забыли, а на мою прическу забили хер. Ужасный сервис.

Я неестественно улыбнулась, пытаясь сделать вид, что оценила шутку. Но при этом в голове проносятся воспоминания о том, как Энн в прямом смысле слова рвала на голове волосы и орала каждый раз, когда ее пытались покормить. После очередной такой истерики ее и стали накачивать таблетками и кормить через трубку.

Кстати, о трубке. Все анорексички как огня ее боятся. Пусть она сейчас и незаметно выглядывала из носа Энн и аккуратно закреплялась за ее ухом. С виду такая тоненькая, такая незаметная. Но на деле она лишала контроля. Контроля над своим телом, весом, да и жизнью в целом!

Я задерживаю взгляд на трубке дольше, чем хотела. По телу противной волной проходят мурашки. Ну уж нет, я не допущу, чтобы со мной произошло то же самое. Я не стану молча лежать, пока в меня вливают пюре из супа, каши, мяса и десерта. Я обязательно что-нибудь придумаю. Непонятно, как, что и когда…Но придумаю. Пусть это будет первое обещание, которое я даю сама себе впервые за девятнадцать лет!

— Хватит таращиться, — одергивает меня Энн.

— Прости, но твоя прическа такая ужасная, что не могу оторвать взгляд.

Энн хмыкает и безуспешно пытается пригладить волосы.

В чистых джинсах и футболке, по привычке оглядевшись по сторонам так, будто за мной кто-то следит, я наклоняюсь к своей прикроватной тумбочке. Шарю там рукой и достаю, складывая на стол, пачку чая, жвачку, ватные диски и книгу.

Чайные пакетики я надрываю и высыпаю их содержимое в одну небольшую кучку. Далее выдёргиваю из книги тонкие бумажные закладки. Пачка жвачки также попадает под мою экзекуцию — от неё мне нужна только фольгированная прослойка. Из электрической зубной щетки вытряхиваю батарейки. Меньше всех достается ватным дискам, я просто беру из пачки пару штук.

Энн смотрит непонимающим взглядом, пытаясь, видимо, разобрать с тем, как я собираюсь использовать этот набор. Не дожидаясь ее вопроса, я решаю ответить сама:

— За пару дней до того, как родители упекли меня сюда, я решила почитать форум, где такие же больные идиоты как мы с тобой делились всякими полезными лайфхаками. И вот один пользователь, которого я зову своим спасителем, рассказал, как курить в рехабе и сделать сигарету из разрешенных правилами вещей. Собственно, они перед тобой, — я обвела рукой стол.

Энн ещё раз пробежалась глазами по предметам, разложенным на столе.

— Хоть убей, но не понимаю, как это возможно.

Я надеваю сверху огромную кофту с капюшоном и, самое главное, широкими карманами. И начинаю убирать туда набор курильщика.

— Когда тебе разрешат выходить на улицу, я покажу, — на выходе из комнаты я подмигиваю измученной Энн.

Остается надеяться, что Анна и Вольт еще не успели вычеркнуть меня из списка «хороших пациентов», которым можно выходить на улицу. Дохожу до поста охраны, называю свое имя. В тот момент, когда охранник глазами ищет мое имя в списке, сердце ускоряет своё биение.

Но успех! Он одобрительно кивает, нажимает кнопку на брелке, который пристёгнут к его поясу, и дверь с писком открывается. Наконец-то я на улице!

Почти бегом иду к прогулочной части территории, где побольше деревьев, чтобы затеряться среди них. Меня не покидает страх, что доктора увидят мой счастливый силуэт через окно и вспомнят, что за утреннюю выходку мне надо запретить выходить гулять всю ближайшую неделю. Вжавшись в свою кофту, как в плюшевый панцирь, — будто это может меня спасти — ещё больше ускоряю шаг.

Оказавшись за рядком ровно посаженных кустов, падаю на колени. Мои книжные закладки — это сигаретная бумага. В чайных пакетиках — табак. Я сворачиваю табак в бумагу, делаю самокрутку и зажимаю ее между губами. Дело за самым ответственным. Оказывается, если взять фольгу из жвачки, оторвать ее тонкой прямой линей, концы присоединить к батарейке, а на центр бумажной полосочки добавить ваты, то она начнет тлеть! И от тлеющего куска ваты можно подкурить сигарету.

Пробую повторить то, что когда-то вычитала на форме. В инете всё выглядело достаточно легко. На деле, конечно, ничего не получается! Ватка слегка нагрелась (или это самовнушение?), но тлеть предательски не хотела.

Я решаю, что дело может быть в батарейке и надо ее заменить. Хорошо, что у меня их две. Слегка выпрямляюсь и начинаю шарить по карманам.

— Попалась! — раздается голос за моей спиной, отчего сердце сначала пропускает удар, а потом ускоренно наверстывает упущенное. Ещё и самокрутка падает из моих губ на землю.

Всё так же стоя на коленях и зачем-то подняв руки вверх, как будто меня грабят, я медленно разворачиваюсь, чтобы увидеть, кто из персонала меня застукал.

— Да чтоб тебя! — выругиваюсь я с облегчением, видя, что это всего лишь какой-то пациент. Это сразу понятно по его одежде, так как весь персонал ходит в специальной форме или халатах. — Иди куда шёл, — буркнула я улыбающемуся недоумку, отворачиваясь и продолжая свои попытки поджечь сигарету.

За своей спиной я не слышу удаляющихся шагов. Значит этот напугавший меня придурок всё ещё стоит рядом и смотрит. Вообще, в рехабах довольно специфическая аудитория. Сюрприз, мы тут все ненормальные. Это мой третий центр реабилитации, и Энн, которая просто вырывала себе волосы и билась об стены, — самый адекватный человек, которого я встречала. Поэтому тот факт, что за моей спиной стоит какой-то пациент, напрягает даже не тем, что он нарушает мое личное пространство, а скорее тем, что я не знаю, что от него ждать. Но, если его выпустили на улицу, он должен быть не буйный. Хотя… меня ведь тоже выпустили на улицу, а я час назад пыталась запустить тарелку в голову доктору.

— Проваливай!

Слышу шаги, он подошел ещё ближе!

— Вот мы и нашли друг друга, — тихо говорит он мне на ухо, наклонившись. — У тебя есть табак, у меня зажигалка. Предлагаю объединиться.

— Зажигалка?! — я резко разворачивая голову к незнакомцу. Из-за того, что он наклонился на уровень моего плеча, наши лица оказываются на расстоянии нескольких сантиметров. Поэтому я даже не сразу могу сфокусировать свой взгляд на его лице. Отодвигаюсь подальше, отползая на коленях. Парень почему-то воспринимает этот жест как приглашение присесть рядом.

Он улыбается мне, достает из кармана бомбера зажигалку и, держа ее между нашими лицами, в подтверждение своих слов чиркает пальцем о колесико и появляется искрящийся огонь, подпрыгивающий на ветру. Мы оба смотрим на него как первобытные люди.

— Как ты ее пронёс? — спрашиваю я с некоторым подозрением. Вдруг это всё какая-то подстава и его ко мне подослала Анна, желая проверить, нарушу ли я еще больше правил за сегодня.

— Некоторых досматривают не так тщательно, как остальных, — он продолжает улыбаться, но, оглянувшись вокруг, решает всё-таки спрятать зажигалку обратно в карман, чтобы, видимо, не привлекать лишнее внимание.

Я всматриваюсь в его лицо теперь более тщательно, пытаюсь вспомнить, видела ли этого парня в столовой или на общих занятиях. Ну такое лицо явно бы отложилось даже в моей покалеченной транквилизаторами памяти. Слишком широкая улыбка, слишком яркие голубые глаза, слишком контрастирующая смуглая кожа. Я вижу его впервые. От этого лишь подозрительнее.

— Я тебя не знаю, — сухо резюмируя, я отодвигаюсь еще дальше и пытаюсь незаметно убрать свой набор беспалевного курильщика обратно в карман.

Парень ухмыляется, а потом расплывается в блаженной улыбке, демонстрируя ровный ряд белых зубов. На мгновенье я даже позавидовала его идеальной улыбке. Сейчас-то я тоже могу составить ему конкуренцию и показать свою блистательную улыбку. Вот только у меня, в отличие от него, уже виниры.

Оказывается, когда голодаешь, меняется состав слюны, она становится более агрессивной и кислотной. И кто же знал, что она в прямом смысле слова растворяет эмаль! Из-за этого год назад мои зубы были просто прозрачными — жуткое зрелище. Чтобы я не осталась беззубой, родители оплатили установку виниров. На это, кстати, ушли деньги, которые откладывали мне на учебу. Но пока я в академическом отпуске, зубы стали более важным приоритетом, нежели универ. О, об этих растратах родители напоминают мне каждую нашу встречу. Видимо, боятся, что я забуду, что должна им по гроб жизни.

— Я тоже тебя не знаю. Но мы это исправим, — его голос возвращает меня из размышлений в реальный мир, в котором я так и сижу на коленях. — Алекс, — парень протягивает мне свою руку.

Я с опаской перевожу взгляд на его руку, на него самого. Но желание покурить оказывается сильнее, чем здравый смысл и инстинкт самосохранения.

— Элоиз, — представляюсь я и пожимаю его горячую ладонь.

— Ты ледяная, Элоиз, — он смотрит на наши соединенные руки. — На улице ведь тепло. С тобой все хорошо?

Я резко выдергиваю свою крохотную ладонь из его крепкого горячего рукопожатия.

— Если я тут, прячусь в кустах и общаюсь с каким-то психом, как сам думаешь: со мне всей хорошо?

Алекс хмыкает, сдерживая смех.

— Поправка: ты точно такая же психичка, как и я, — он нервно облизывает нижнюю губу, оценивая, как я отреагирую на его комментарий.

Но в ответ я только закатываю глаза.

— Меньше слов, больше дела, умник.

Я достаю обратно табак и сигаретную бумагу из кармана кофты и скручиваю еще одну самокрутку. Делаю я все это под его пристальным и раздражающе изучающим взглядом.

Как только я заканчиваю делать сигарету, Алекс в нетерпении тянется за ней, но я быстро отдергиваю руку, чтобы он не успел перехватить, и зажимаю самокрутку между своих губ. Потом оглядываюсь по сторонам, нахожу сигарету, которую уронила, когда Алекс меня напугал, сдуваю с нее грязь и протягиваю новому и не самому приятному знакомому.

— Ха! — отвечает он. — А ты мне нравишься, — он берет протянутую самокрутку и по моему примеру зажимает ее между губ. Я же стараюсь не замечать, как уверенно и сексуально у него это получилось.

— Ха! А вот ты мне нет. Давай зажигалку уже!

Алекс, ухмыляясь достает зажигалку и протягивает вновь возникший огонь в мою сторону. Я наклоняюсь к зажигалке, чтобы наконец-то подкурить вымученную сигарету. Но тут в последний момент, когда кончик самокрутки вот-вот должен коснуться огонька, этот идиот убирает зажигалку и закуривает первый с таким видом, что и сомневаться не приходится: он явно очень доволен собой.

— Один-один, — только и отвечаю я и трясущимися руками выдергиваю зажигалку из его рук.

И вот она, наконец-то, первая затяжка. Я сажусь удобнее, скрестив ноги по-турецки. Земля ещё не успела прогреться под лучами весеннего солнца, но цистит не входит в список вещей, которые меня волнуют. Алекс опирается спиной о дерево, которое растет рядом с кустами, где мы сидим. Он вытягивает свои длинные ноги и смотрит в небо, выдыхая клубы густого белого дыма.

Вот есть люди, которые курят красиво. Как будто они в сцене нуарного кино, где в черно-белом кадре видно, как летают пылинки. И ведут себя при этом как актеры шестидесятых, у которых не сигарета — продолжение руки. Вот так я курить не умела. Во-первых, я курю периодами, делаю это скомканно и нервно. Во-вторых, курить я начала в своем первом рехабе, поэтому для меня это всегда процесс, который должен быть максимально быстрым и незаметным, если я не хочу схлопотать наказание.

Нет у меня этого наслаждения и размеренности, которую сейчас во всю демонстрирует Алекс, выпуская очередное колечко из дыма, прикрывая от наслаждения глаза.

— Ты своими кольцами привлечёшь внимание! Можешь курить менее…помпезно, что ли.

Моя самокрутка уже докурена почти до основания. Я тушу окурок, усердно вдавливая его землю.

Алекс отрывает взгляд от серого тяжёлого неба и смотрит на меня.

— Ты очень нервная. Ты в курсе? — он делает ещё одну долгую и томительная затяжку, вдыхая дым так, как будто больше никогда не будет возможности покурить.

— А ты показушник. В курсе? — парирую я.

И, конечно, в ответ только ухмылка.

Вообще-то я могу встать и уйти. Нас больше ничего не связывает, мы обменялись чем хотели — дело сделано. Но тело как будто приросло к земле. Хотя мой костлявый зад и окоченел, уходить не хотелось. Видимо, я просто давно не общалась с кем-то… ну вот таким. Человеком, который выглядит физически здоровым. И глядя на него не хочется от ужаса закрыть глаза, как это часто бывает в нашем отделении расстройства пищевого поведения.

Да, да, всё дело именно в этом, а не потому, что мне нравится наша саркастическая перепалка.

Глава 3

Алекс докуривает сигарету и щелчком отбрасывает окурок в сторону.

— Ну так что, почему ты тут — в этой богадельне?

Он спросил это так буднично и спокойно, будто мы не пряталась в кустах, а вели светскую беседу о погоде на какой-то изящной террасе или в очереди за утренними багетами, как, опять же, в кино. Да и вообще негласным правилом подобных заведений, как то, где мы сейчас, было не спрашивать о диагнозах друг друга вот так в лоб. Только при близком знакомстве и определенном уровне доверия пациенты делились проблемами. Потому что никогда не знаешь, кто в какой стадии заболевания. И если подойти и спросить и человека с перебинтованными руками: «А почему ты резал вены?», — это может закончиться нервным срывом. А их тут и так достаточно.

— Псих, показушник, бестактный, — загибаю я пальцы вместо ответа. — Реально, мы знакомы минут десять, а я узнала о тебе только плохое.

Я скрещиваю руки на груди, показывая всем видом, что не намерена мило с ним болтать, пересказывая свою медицинскую карту.

— Но при этом ты все еще здесь, — он ни капли не стушевался от моего едкого выпада, а просто мило улыбнулся, склонив голову набок.

Я попыталась ему что-то ответить и одновременно с этим встать, но ноги затекли от долго сидения, и я грохнулась обратно на землю. Алекс попытался спрятать улыбку в плечо и неожиданно подсел ко мне ближе. Он снял свой бомбер и постелил его на землю.

— Садись, — он взял меня за руки, слегка приподнял и перетянул на свою куртку. — Земля холодная, а ты такая тощая, что точно уже промерзла до костей.

Все последние события произошли меньше, чем за минуту. От его комментариев, действий, прикосновений я окончательно растерялась и просто послушно уселась на постеленный им бомбер. И что самое главное — я сделала это молча, ничем даже не ответив ему на дерзость.

Придя в себя, я отодвинулась подальше, а то до этого наши колени соприкасались, отчего было не то неуютно, не то неловко. Скорее второе.

— Как благородно, — наконец выдавливаю из себя я, неловко ерзая на его одежде. — Но земля местами еще сырая, твоя модная и, кажется, очень дорогая шмотка может испачкаться.

— Вещи — это просто вещи. Ни больше, ни меньше.

Он обхватывает себя за колени, подставляя лицо солнцу. Я пытаюсь последовать примеру Алекса, расслабиться и тоже насладиться свежим воздухом наконец наступившей весны. С учетом моего поведения за завтраком, прогулок меня лишат надолго — нужно ловить момент.

— Ладно, — спустя пару минут молчания громко воскликнул Алекс, глухо хлопнув по земле ладонями, — раз ты вся такая загадочная и не хочешь говорить, что ты тут делаешь, хотя я не понимаю, что в этом сложного, начну я.

— Не стоит, — отвечаю я с закрытыми глазами, задрав голову вверх. — Мне не интересно.

Алекс слегка толкает меня локтем в плечо, привлекая внимания, видимо, требуя зрительного контакта.

— Да ну как так? — искреннее недоумевает он. — О чем тут ещё общаться, если не о своих тараканах? Мы молодые, красивые и заперты в психушке! У нас точно жизни интереснее, чем у девяноста процентов людей!

Я всё-таки смотрю на него, пытаясь понять серьезность его слов. Алекс смотрит на меня в ответ яркими голубыми глазами. На его лице нет и намёка на ехидную улыбку или дурацкую ухмылку.

— Это, — я обвожу рукой место, где мы сидим, — не психушка, а центр реабилитации.

— Хорошо! — опять очень громко комментирует он. — Если тебе так легче, называй это, — он повторяет мой жест и тоже обводит рукой пространство, — хоть летним лагерем. Суть одна.

Я не стала никак отвечать на эту пародию и просто опять закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Алекс замолчал, но хватило его ненадолго.

— Я вот алкоголик, — нарушает установившуюся тишину он. — Сорвал всего лишь три концерта, и мой менеджер запихнул меня сюда.

Концерты? Менеджер? Если честно, на одно мгновение мне захотелось открыть глаза, перевести на него удивленный взгляд, а потом задать кучу уточняющих вопросов, но я подавила этот порыв. Думаю, Алекс на это и надеется, что данными словами сможет произвести на меня неописуемое впечатление. Пфф, не дождётся.

— Ты отвратительный собеседник! — возмущается он, когда понимает, что ответной реакции от меня не последует. — Не хочешь рассказывать о себе, тогда я сам накидаю твой психологический портрет. Если что, у меня отменная чуйка.

— Не сомневаюсь, — с усмешкой ответила я, но внутри затрепыхался неприятный комок волнения. Не очень-то хочется, чтобы кто-то меня сканировал и анализировал. И без всяких Алексов в центре хватает людей, которые думают, что видят тебя насквозь.

Алекс замолчал, но взгляд с моего лица не перевёл, что я отлично чувствовала. Не выдержав, я посмотрела на него в ответ. Пусть не думает, что я боюсь его «отменной чуйки».

— Так, так, так…

Он изучает меня и потирает подбородок как какой-то заумный профессор. Потом делает вид, что поправляет несуществующие очки на переносице и говорит:

— Ну, ты худая. Очень. А значит…

— И правда, вот это чуйка! — перебиваю я его, смеясь. — Алекс-Шерлок Холмс! Буду звать теперь тебя так.

Он закатывает глаза и показывает мне средний палец. От этой детской реакции я смеюсь ещё больше.

— Не перебивай! Я только начал!

Я поднимаю руки в примирительном жесте и этим же жестом прошу его продолжать.

Алекс сначала смотрит прямо перед собой, потом окидывает меня оценивающим или даже пренебрежительным взглядом: не могу понять его выражение лица. Еще пару мгновений тишины и он выдает:

— Ты анорексичка: девочка, пересмотревшая фоток моделей в социальных сетях, девочка, желающая выглядеть так же. Или какой-то парень когда-то назвал тебя толстой и ты слетела с катушек. А может, — он прищурился, размышляя над тем, что бы еще сказать, — у тебя нулевая самооценка и отвратное понимание стандартов красоты. Короче, такие, как ты, для меня самые сумасшедшие из всех сумасшедших. От условного спасения тебя отделяет тарелка супа и всё — дело в шляпе. Ведь это самая базовая, буквально инстинктивная человеческая потребность — просто есть. Разве не так?

Алекс невинно смотрел на меня, как будто не вылил на мою голову все эти словесные помои. Он даже как-то приветливо улыбнулся, закончив свой монолог. Может, он думал, что я сейчас улыбнусь ему в ответ, со всем соглашусь, потом пойду съем тарелку супа, которая отделяет меня от спасения, и исцеленная пойду выписываться?

— Если я не прав, поправь меня.

От этой типичной фразочки всех психологов меня окончательно накрыла волна злости и отвращения. Я в одну секунду пожалела, что осталась тут с этим мудаком сидеть на земле и разговаривать о наших психических жизнях. И я ведь даже, пусть на мгновение, очаровалась им.

Я собрала все силы и выдержку, чтобы не расплакаться и не убежать. Хотя поступить хотелось именно так. И очень. По сути, я ведь не обязана выслушивать всякое дерьмо в своей адрес, не так ли? Но будто молча уйти —может, и «проработанное» действие, но проблема в том, что я далека от всех этих все понимающих и принимающих людей. Поэтому ничего не остается, кроме как действовать иначе.

— Иди на хуй, — чётко и спокойно говорю я Алексу, с улыбкой смотря прямо в его сапфировые глаза. Как же было приятно видеть, как его ухмылочка растеряно сползает со смазливого лица, но лишь доля секунды — и вот она вернулась вновь.

— То, что тебя задели мои слова, только подтверждает их правоту.

Честно, я ждала другой реакции. Что-то типа замешательства, неловких попыток объяснить, что он не то имел ввиду. В идеальном варианте развития событий хотелось бы услышать извинения, конечно. Они никак не исправили бы того, что он наговорил мне, даже не дрогнув от мысли, что всё это мне неприятно, но всё же.

Я медленно встаю с земли и наступаю кроссовками прямо на его бомбер. Стоя на нём, повторяю:

— Иди ты на хуй.

Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и буднично. Алекс смотрит, как мои ноги топчутся на его куртке, но ничего не говорит. Заметив, что его это задевает, я намеренно повторяю свои действия. Понимаю, это глупо. И у меня вообще нет привычки портить чужие вещи, но это упырь заслуживает! И если в его гнилом мире плевать на чувства других людей и ценность заключается в брендовых шмотках, то что ж, я возьму это на вооружение.

Я возвышаюсь над Алексом с высоты своего роста, он продолжает сидеть на земле, не сводя взгляда с моих ног, переступающих то влево, то вправо.

— Отвратного тебя дня, Алекс.

Я демонстративно, как об ковер, вытираю ноги и начинаю удаляться в сторону центрального корпуса, решив, что на сегодня с меня прогулок определенно хватит.

Как только я оказываюсь спиной к обидчику, неожиданно горячие слёзы всё-таки начинают катиться по щекам. Предатели. Ну ладно хоть подождали, пока я отойду от этого мудака.

То, что сказал Алекс, для меня не прозрение. Я слышу это от непрофессиональных врачей, родителей, друзей. «Просто поешь» — фраза, которую я слышу чаще, чем собственное имя. Я поняла и приняла, почему людям, которые находятся где-то за пределами вот таких реабилитационных центров, тяжело понять, почему я не могу есть. Есть пословица о том, что сытый голодному не товарищ. Так же и здоровый больному. Когда твой мозг не сводит сам себя с ума, нет трудности с приемами пищи — я всё понимаю.

Но когда это сказал Алекс… стало как-то обидно, что ли. «Самые сумасшедшие из сумасшедших», — сказал он о людях с моим диагнозом. Но суть всех этих рехабов, совместных занятий, групповой терапии, чтобы не чувствовать себя одиноким. Убедиться, что ты не один на один со своими диагнозами и проблемами, а вокруг тебя полно таких же запутавшихся людей.

Но вот алкоголик, срывающий какие-то там концерты, говорит, что даже на его фоне я — больная. Что у него болезнь так болезнь, настоящая сложность и проблема, а я так — просто не могу осилить тарелку с супом.

Под эти размышления, утирая слезу за слезой, я дохожу до корпуса и захожу внутрь, напоследок глубоко набрав в легкие весеннего воздуха.

У поста с охраной меня ждут. Ну конечно, доктор Анна. Она смотрит на меня, плотно скрестив руки на груди и при этом улыбаясь. В руке у неё листок — видимо, моё новое расписание.

Глава 4

— Какая оплошность, — начинает она разговор, — забыла передать охране, что какое-то время ты будешь без прогулок.

— Ужасная оплошность, — отвечаю в её же тоне.

Она молча протягивает мне листок с расписанием, задержав свой взгляд на моих, видимо, покрасневших щеках и глазах.

— Сделали больше занятий: как групповых, так и индивидуальных.

— Супер, — я выхватываю расписание из её рук и медленно иду в палату.

Захожу в комнату: Энн спит. Плюхаюсь на свою кровать и начинаю более детально изучать, что ждёт меня в ближайшие пару недель. Сказав «больше занятий», доктор Анна явно не передала весь масштаб последствий моей утренней выходки. Я буду просто жить в кабинетах у психологов, почти не имея свободного времени. Ну кайф.

Я снимаю кофту, бережно сворачиваю ее и, прежде чем убрать в шкаф, на секунду подношу к носу и вдыхаю её заапах. Мне кажется, что кофта все ещё пахнет им, хотя такого не может быть. За последние несколько лет она стиралась сотни раз. Хотя, будь моя воля, я бы этого не делала.

В дверь громко постучали, я сильно испугалась и вздрогнула. Энн тоже недовольно что-то промычала и приоткрыла глаза.

Не дождавшись приглашения, кто-то за дверью широко её распахнул. На пороге показался мой любимый сильно пахнущий — нет, всё же не пахнущий, а ужасно смердящий — санитар.

— Элоиз! — громче положенного обратился он. — Доктор Вольт просит пройти к нему в кабинет. Я провожу.

По его позе и взгляду стало ясно, что идти нужно прямо сейчас. Какого чёрта.

— Я хочу переодеться, — не смотря в его сторону, говорю я. Хотя до визита санитара не планировала этим заниматься.

— Нет, сейчас, — говорит он сквозь зубы, пытаясь сохранять остатки вовсе чуждого ему дружелюбия, — пожалуйста. Нас ждут.

Я закатываю глаза, быстро убираю кофту в шкаф и выхожу за ним.

Мы идем молча по светлым и просторным коридорам центра. Так-то тут красиво и даже уютно. В интерьерах нет и капли мрачности или депрессии. Только в людях. Именно они как будто своими кислыми лицами портят весь этот симпатичный вид. Некоторые пациенты с интересом оглядывают меня, видимо это те, кто застал утренние разборки. Но я стараюсь только повыше поднять голову и сделать вид, что меня такое внимание никак не задевает. Хотя и задевает.

Дойдя до кабинета доктора Вольта, мы останавливаемся, санитар стучит в дверь, опять не дожидается приглашения и открывает дверь, пропуская меня зайти первой.

Кабинет доктора Вольта мне нравился всегда. Тут, в вещах и обстановке, чувствовалась жизнь. Может потому, что Вольт почти жил на работе. Но книга на столе с фантиком от конфеты вместо закладки, недопитая кружка кофе на подоконнике, неровно свернутый плед на диване делали это место личным, принадлежащим человеку, который сидел за своим столом и почему-то грозно на меня взирал.

— Элоиз, проходи, — сухо сказал он. — Спасибо, можешь идти, — а эта фраза была сказана уже санитару.

Перед столом Вольта стояло два кресла. На одно из них он указал мне кивком. Удивившись такой аудиенции и холодному приему, я поспешила занять свое место.

— Привет, — раздается знакомый голос с соседнего кресла, стоило мне опуститься в своё.

Я резко поворачиваю голову. Алекс?! Что вообще тут происходит? Я не отвечаю засранцу, а просто вопросительно смотрю на Вольта, чтобы услышать от него хоть какие-то разъяснения.

— Элоиз, ты знакома с Алексом? — спрашивает доктор.

Я смотрю сначала на довольное лицо Алекса, потом на серое лицо Вольта. Ну, видимо, отрицать наше неприятное знакомство бессмысленно.

— Да, знакома, — говорю я уверенно и непринужденно. — Столкнулись на прогулке примерно полчаса назад.

Я где-то читала, что, чтобы речь звучала убедительно, нужно добавлять в неё всякие факты и детали.

— Хорошо, это выяснили, — Вольт начал барабанить пальцами по столу. — И что вы делали, когда встретились с Алексом?

Я поерзала на кресле. Странный диалог.

— Гуляла. Раз я сказала, что мы познакомились на прогулке.

Алекс хмыкнул, я еле сдержалась, чтобы не одарить его убийственным взглядом.

Вольт облокотился на спинку своего кресла и повернул голову вбок.

— А у меня вот другая информация. На сколько я знаю, вы курили в тот момент, когда познакомились с Алексом. И предложили ему составить себе компанию.

Кажется, моя челюсть отвисла так же широко и комично, как у героев комиксов, когда они в шоке. Я перевожу взгляд на Алекса, который довольно хмыкнул, увидев мое негодование.

Он смотрит мне в глаза нагло и высокомерно, а улыбка на его идиотском лице становится всё шире. Я еле сдерживаю поток мата вперемешку с возмущениями, который подкатывает волнами и требует вырваться наружу.

— Я… — от пульсирующего в голове гневного биения сердца не сразу получается сформулировать ответ, и я ещё какое-то время молчу. — Думаю, это ошибка или странная шутка.

Вместо убедительного объяснения мне удаётся выдавить из себя лишь глупое оправдание, притом весьма слабое.

— Поверьте, я вполне серьёзен в своих заявлениях, — тут же обращается Алекс к Вольту.

— Вот ты гнида!!!

Я вскакиваю со своего места, нависаю над Алексом и толкаю его ладонью в плечо. От этого удара его не повело в сторону даже на миллиметр.

— А я вам говорил, что Элоиз показалась мне агрессивной.

— Алекс! — предупреждающе воскликнул Вольт.

— Просто наблюдение, — спокойно отвечает он, даже не глядя на меня.

От такого поведения я окончательно прихожу в бешенство и сжимаю ладонь в кулак, желая в этот раз замахнуться посильнее.

— Когда я ложился в этот центр, — продолжает Алекс, — вы гарантировали мне безопасность, объясняя это тем, что тут нет асоциальных пациентов. Но тогда что это? — Алекс кидает на меня мимолётный пренебрежительный взгляд и указывает рукой.

Я уже рычу от злости и начинаю колотить его кулаками, выкрикивая все обзывательства, которые могу вспомнить. Алекс только смеётся, даже не пытаясь увернуться от ударов.

— А ну хватит!!! — теряет терпение Вольт, вставая со своего места и усаживая меня обратно на кресло лёгким прикосновением к руке. — Вы оба меня достали!

Мы переглянулись с Алексом. Это была достаточно неожиданная реакция от доктора, славящегося своим вселенским спокойствием и буддисткой выдержкой.

— Нельзя говорить своим пациентам, что они вас достали, — прокомментировал Алекс наигранно обиженным тоном.

Вольт закатил глаза и сел обратно.

— Согласен: пациентам так говорить нельзя. А двум варварам, которые за день нарушили правил больше, чем все пациенты за неделю, — можно!

Он потер переносицу и закрыл глаза, закинув голову на спинку кресла.

— По наказанию все стандартно: никаких прогулок и дополнительные занятия. В твоем случае, — он переводит взгляд на меня, — еще одни дополнительные занятия.

Я скатываюсь на кресле и скрещиваю руки на груди. Вот же блять! Я буду жить в этих тесных и душных кабинетах, пока, видимо, не помру от скуки!

Алекс с видом человека, который добился своего, хлопнул себя по коленям и с довольной улыбочкой начал вставать:

— Куда? — раскатистым басом спросил Вольт.

Вместо ответа Алекс просто сел обратно, удивленно округлив глаза.

— Суть в том, — доктор стал раскачиваться в кресле и смотреть в потолок, — что стандартные наказания вас не берут. Вам нужно что-то другое, такое поучительное, воспитательное, терапевтическое. Чтобы с пользой, чтобы пришлось преодолеть себя…

Вольт выглядел почти мечтателем, во время размышлений над какой-то уникальной экзекуцией.

— Эй, Эл, — шепотом позвал меня Алекс, используя самую ужасную сокращенную форму моего имени. — Что делаешь сегодня после отбоя? Может, еще по одной? — спросил он, приложив пальцы к губам и сделав вид, что затягивается сигаретой.

Я тут же попыталась стукнуть его по руке, но он ловко уклонился, и вместо этого громкий удар пришелся о подлокотник кресла. Этот звук вырвал Вольта из размышлений, и он уставился на нас. Он так сильно сжимал челюсть, что я видела его гуляющие желваки.

— Придумал, — почти не открывая рта, прошипел он. — Вы двое, — он обвел нас с Алексом рукой, — каждый день по два часа будете разбирать нашу старую картотеку.

— Чего?! — одновременно спросили мы, чуть подскочив со своих мест.

— Картотека, — как ни в чем не бывало начал пояснять Вольт совсем не тот момент, который нас возмутил, — это карточки пациентов, которые заполнялись еще от руки, до того, как диджитал нас захватил. Вы их переберете, отсортируете по годам и алфавиту. А потом отсканируете и переведете в электронный формат!

Вольт, кажется, ликовал от своей «гениальной» идеи. И теперь широко улыбался он, а не мы.

— Вы не имеете права заставлять нас работать! — первый отошёл от шока Алекс и уже с важным видом сидел нога на ногу.

Доктор громко хмыкнул.

— А это не работа, а коллективная трудовая терапия. И на это я имею полное право.

— Но медицинские карты — это конфиденциальная информация, а вдруг мы её разгласим? — вступаю в спор я.

Вольт обдумывает мой аргумент пару секунд и по тому, как он опять заулыбался, стало ясно, что доктор уже придумал остроумный ответ:

— Вот вы, Элоиз, напрасно растрачиваете свою смекалку на асоциальные поступки! Потому что вы правы — это конфиденциально. Поэтому вы оба напишите расписку о неразглашении.

Алекс начинает возмущаться и громко заявлять о своих правах. Он вновь вскакивает с кресла и расхаживает взад и вперед перед доктором, всё больше повышая тон. Я стараюсь неотрывно смотреть на Вольта своим самым пренебрежительным взглядом с капелькой отвращения, чтобы он наверняка понял, какого я сейчас о нём мнения.

Но Вольт в ответ только улыбается самой довольной улыбкой, которая делает его похожей на Гринча, замыслившего очередную гадость.

— Я позвоню менеджеру, через час ноги моей тут не будет! — кричит Алекс Вольту, остервенело глядя ему прямо в глаза.

— Звони, — опять в своей спокойной манере говорит ему доктор, — только у тебя нет телефона — это, во-первых, — Вольт загибает большой палец на руке, — а во-вторых, твой менеджер предупреждал, что ты будешь так говорить, — он загибает указательный палец. — И он сказал, чтобы я никак не реагировал на это, потому что никакой протекции от него не последует.

Алекс громко и смачно выругивается и пинает кресло, на котором я сижу. По телу прошла неприятная вибрация, и я громко вскрикиваю от неожиданности.

— И вы хотите, чтобы я вот с ним проводила по два часа в день? — обращаюсь я к Вольту, тыча пальцем в Алекса. — Он бешеный!

— Ха! И это говорит бунтующая анорексичка! — тут же парирует парень.

Я вскакиваю с кресла и встаю перед ним, тяжело дыша. Мне очень хочется его ударить, но я сдерживаюсь, иначе Вольт накинет мне ещё с десяток отработок.

— Я хотя бы не типичная бухающая рок-звезда, или кто ты там? Реально, это такое клише — пьющий музыкант! Не мог себе выбрать более оригинальное хобби?

Ноздри Алекса раздуваются, и я понимаю, что его задели мои слова, потому продолжать свою череду оскорблений хочется с двойной силой.

— Да иди ты на хер!

Я открываю рот, чтобы послать его в ответ, но Вольт нас останавливает громким хлопком ладони об стол.

— Вы оба свободны. Завтра в три часа дня в холле цокольного этажа я или кто-то другой из сотрудников центра будем вас ждать. А теперь вышли из моего кабинета.

Повторять два раза не пришлось, мы оба пулей полетели к двери и, столкнувшись в проходе, попытались отпихнуть друг друга.

— У тебя не локти, а ножи, — прошипел Алекс, потирая бок в том месте, куда я ткнула.

— А у тебя не язык, а помойка, — говорю я вместо прощания и быстро ухожу в палату.

Глава 5

Сегодня точно какой-то аномальный день, ведь Энн и сейчас бодрствует, а столько активности за день ей обычно не свойственно. Может, ей опять пробуют снижать дозу лекарств?

Я влетаю и громко хлопаю дверьми, отчего она вздрагивает, сидя на кровати и листая журнал.

— Боже, ты совсем что ли с катушек слетела! У меня чуть сердце не остановилось! — она театрально прикладывает руку к груди и окидывает меня неодобрительным взглядом.

Я не отвечаю ей, прохожу в комнату и, не снимая обуви, ложусь на кровать, уставившись в потолок. Энн молчит, но я чувствую на себе её изучающий взгляд.

— Ну выглядит всё это максимально драматично. Ставлю тебе пять балов за перфоманс. Но кроссовки лучше снять, спать в грязи — это перебор.

— Отвали, — бурчу я и закрываю глаза, пытаясь восстановить дыхание. В последнее время у меня от любой физической нагрузки сердце начинает биться с утроенной силой.

Какое-то время мы молчим, периодически слышен только шелест матовых журнальных страниц, но лавина из эмоций внутри меня не может остановиться, и я понимаю, что мне нужно выговориться.

Я резко сажусь — это было зря, ведь голова сразу начинает кружиться — и говорю:

— Меня подставил какой-то придурок!

Тут Энн с улыбкой поднимает на меня глаза, будто только и ждала, когда я сдамся или меня прорвёт.

— Я во внимании, — говорит она, откладывая журнал в сторону.

Набираю в грудь побольше воздуха и пересказываю ей на одном дыхании, всё, что случилось. Энн слушает меня молча, лишь понимающе кивая время от времени.

— Ну пиздец, — коротко подводит она итог всему вышесказанному.

— О чем и речь?! — драматично отвечаю я и падаю обратно на кровать.

— Может, этот псих запал на тебя?

Я медленно поворачиваю голову в сторону соседки и обессиленно закатываю глаза.

— Ты явно заскучала в четырех стенах, раз пытаешься найти в этих скотских поступках романтику.

Она хмыкает и возвращает журнал себе на колени.

— Я ни слова не говорила про романтику. То, что он сделал — дерьмо. Но большинство людей иначе и не умеют выражать свои чувства.

Я громко смеюсь.

— Ооо, чувствуется, занятия в центре не прошли для тебя даром. Отвечаешь как “проработанная”, — я показываю пальцами в воздухе кавычки.

Энн улыбается мне и открывает журнал на рандомной странице.

— Просто мир и люди вокруг сходят с ума. И надо учиться жить среди себе подобных, — она переворачивает страницу и продолжает, — даже богатых и популярных не минует наша участь. Рехабы сейчас вместо санаториев даже у них.

Я не понимаю смысл сказанных ею слов и, удивленно подняв брови, спрашиваю:

— Ты о чем? Я душу изливаю, а ты в журнал уставилась!

— Ну телефонов нет, а слушать тебя можно хоть весь день! И прости, но новость о том, что солист группы «Шёпот по ребрам» сорвал два концерта и лег в рехаб, куда интереснее, чем твоя отработка.

Я резко встаю и опять об этом жалею.

— Солист какой группы?..

— «Шёпот по ребрам», — раздражённо и почти по слогам повторяет Энн, — ты что, никогда о них не слышала?

Её удивление такое искреннее и сильное, что я реально пару секунд сомневаюсь в своей адекватности, раз не слышала об этой группе.

— Этих групп миллион. Мне что, за каждой нужно следить, — пытаюсь хоть немного оправдаться я.

Энн хмурится и окидывает меня взглядом, как будто я заявила, что верю в плоскую Землю и трёх китов.

— Они из каждого утюга уже год как поют.

— А я как раз год мотаюсь по рехабам! — кричу я.

Энн обиженно замолкает и возвращается к чтению. Мне становится неловко, и я пытаюсь возобновить разговор, будто ничего не было.

— Эм, а как зовут солиста группы. Может я все-таки слышала о нем, но забыла...

Но с Энн такое не прокатывает, и она упорно молчит, закусив губу.

— Ладно, прости! — быстро говорю я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Вспылила, не права. Но мне правда интересно, как зовут этого певца.

Энн довольно хмыкает, но всё равно ещё пару секунд молчит для интриги: простила она меня или нет.

— Алекс, — наконец говорит она. — Вот, смотри — красавчик, да?

Она разворачивает журнал ко мне и тычет пальцем на знакомого мне брюнета, знаю которого я, правда, не из-за его песен...

— Вот чёрт, — шепчу я и закрываю лицо руками.

— Что, так сильно понравился? А это всего одна фотка! Видела бы ты их последний клип. Он там просто огонь! — воодушевленно делится со мной соседка.

Я все еще не отрываю руки от лица.

— То есть, — обращаюсь я к Энн, хотя мой голос звучит глухо и тихо, — пересказывая историю о мудаке, который меня подставил, я тебе не сказала, что он козырял своим менеджером, говорил, что сорвал концерты, и, самое главное, что недоумка зовут Алекс?!

— ЧТО???!!! — закричала Энн. Я ещё никогда не слышала, чтобы её голос поднимался до таких децибел. Даже когда она отказывалась есть и рвала на себе волосы. — ПОВТОРИ!!!

Я отрываю руки от покрасневшего лица и смотрю на не менее пунцовое лицо Энн. Её глаза расширились так сильно, что это уже, казалось, анатомически невозможно. И хотя её реакция меня пугает, я пересказываю ей все моменты с Алексом, которые указывали на то, что он музыкант.

— То есть, — негодует Энн, — ты сто раз повторила, как ты злишься, миллион раз обозвала незнакомого парня «мудаком», потом ныла, как не хочешь ходить с ним на эти отработки. Но, — в воздух вонзился её острый указательный палец в жесте, призванном заострить моё внимание, — ни разу даже словом не обмолвилась, что он тот самый Алекс!

— Да откуда мне было знать! Я же говорю, что не знаю такую группу. А мы лежим в центре, где у всех проблемы с головой. Он хоть Наполеоном мог себя назвать, и то не факт, что я бы внимание обратила.

Я устаю сидеть, кости больно впиваются в матрас, поэтому встаю и начинаю медленно измерять комнату шагами.

— Теперь я не хочу с ним общаться ещё больше, — говорю я и поднимаю голову к потолку в бессилии, накатившем на меня новой волной от всей ситуации.

— Давай я пойду вместо тебя! — тут же предлагает Энн и даже встаёт с кровати в знак своей готовности.

Я цокаю и закатываю глаза — мне бы её фанатизм.

Энн садится обратно на кровать и поправляет трубку, которая от возбуждения слетела с уха.

— Ты дура! — громко и обиженно говорит она. — Куча девчонок убили бы за возможность проводить столько времени с Алексом!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь в сторону Энн, скрестив руки на груди.

— Мне повторить, что он сделал?! Я рада, что он супер-пупер-звезда, но человек из него полное дерьмо!

Энн громко и возмущённо вздыхает.

— Он пишет очень классные песни. Ты просто не знаешь его истории и не понимаешь, какой он!

Я издаю звук, похожий на рык, и хватаюсь руками за голову.

— Ты просто наивная фанатка! Это образ, который создаёт огромная команда специалистов. В том числе, и песни пишутся ими. Этот придурок двух слов связать не может, — тут я лукавила, но Энн всё равно не сможет проверить, — какие песни?

Энн сверлит меня взглядом и вскакивает с кровати. На секунду мне показалось, что она хочет кинуться на меня, но она достаёт из-под кровати свою сумку и начинает в ней рыться. Спустя время она достает маленький электронный плеер, засовывает в него наушники и рывком протягивает мне.

Я удивлённо перевожу взгляд с плеера на Энн. Ну, во-первых, сам плеер — я их вообще уже лет пять не видела. Во-вторых, лицо Энн, такое решительное и злое. И всё из-за какого-то Алекса!

— Телефоны нельзя, но такие плееры проносить можно, — объясняет она, видимо, поняв мою реакцию. — Бери и слушай, у меня скачен последний альбом «Шёпота по ребрам».

Я молча беру из её рук плеер и под требовательным взглядом вставляю наушники, усаживаясь обратно на кровать. Энн смотрит на меня не моргая.

— Ты можешь так не пялиться? Мне не очень-то комфортно.

Энн закатывает глаза, но тоже возвращается в кровать, ложится и отворачивается к стене, возобновляя просмотр журнала.

Я скидываю кроссовки и поудобнее устраиваюсь в углу кровати, подложив под спину подушку.

— Ну, Алекс, удиви меня, — шепчу я себе под нос и нажимаю «плей».

В наушниках раздается громкая ритмичная музыка: много ударных, небольшое гитарное соло и знакомый голос начинает петь.Просто устал умирать, наконец.

Глава 6

Я достаю наушники, несмотря на то, что уже включился следующий трек. От песни на душе странный осадок и полный диссонанс. Как будто тот, кто поет песню, и тот, с кем я сегодня познакомились, ну никак не могли оказаться одним человеком. Отгоняю от себя мысли, которые пытаются сделать Алекса хоть немного более нормальным. Я возвращаю плеер Энн и на ее вопрошающий взгляд, требующий дать оценку прослушанному, просто отвечаю: «Норм, но не моё».

Остаток этого долго дня ничем не лучше, чем его начало. Теперь я ем, прямо реально ем, а не делаю вид, но всё ещё под чутким надзором доктора Анны. И заключается он в том, что она теперь просто сидит напротив меня в столовой. Доктор с приторной заботой вновь объяснила, что я не обязана съедать всё, но при этом мой рацион не должен быть меньше одной трети от порции.

ОДНА ТРЕТЬ! Для моего привыкшего к пустоте желудку вместить в себя столько еды – непосильная задача. Меня тошнит от каждой съеденной макаронины, от каждой ложки бульона, от каждого глотка сладкого морса. Я спросила у своих соседей по столу, не возражают ли они против того, что посреди приёма пищи я могу смачно блевануть. Доктору Анне моя коммуникация не понравилась. Что поделать – ханжа.

От количества еды и чувства, что я сейчас лопну, мне становится нервно, неприятно и даже жарко. Я так сроднилась с лёгкостью и голодом, что эти комки еды ощущаются просто инородными. Как же я хочу, чтобы они поскорее переварились и мне стало легче.

В столовой на обеде я вижу и Алекса. Не могу понять, то ли он только сегодня приехал в центр, то ли я раньше его не замечала. Но теперь его присутствие ощущается так же тяжело и инородно, как и эти дурацкие макароны.

Тем более после прослушивания его песни мне как-то неловко на него смотреть. Как будто я узнала об Алексе что-то личное, интимное или даже неприличное. Хотя я уверена, что услышанная мной песня не его авторства, но из-за того, что спета она именно этим мудаком, ассоциируется трек с ним и только с ним.

Алекс же, напротив, увидев меня, расплылся в улыбке и резко поменял маршрут, сев со мной за один стол. Он долго смотрел на меня, будто изучал и меня, и мою надзирательницу, жалостливо поглядывал на мои попытки поесть. Я ждала, что вот-вот из него польётся поток комментариев, подколов и прочей ерунды. Но, к огромному удивлению, Алекс молчал. После осмотра он опустил глаза в свою тарелку и просто молча ел. Закончив за считанные минуты, он просто встал из-за стола, не удосужившись даже взглянуть на меня, пожелал остальным приятного аппетита и ушёл.

Когда он направлялся к выходу, пациенты перешёптывались, глядя на него, толкали друг друга локтями, а некоторые даже привставали со своих мест и тыкали пальцем вслед уходящему Алексу. Ну, видимо, он новенький. Такую реакцию постояльцев нашего дурдома я бы не пропустила и заметила. И всё равно удивительно, что столько людей его узнают. Только мне одной что ли было не до музыки в последний год?

Все остальные приёмы пищи – а их было ещё два – прошли также! Мразотный полдник меня просто добил, особенно с учётом того, что после обеда прошло всего три часа, а я так и не почувствовала долгожданный голод. Что к чему вообще – полдник! Как в детском саду. Самый отвратительный приём пищи, как по мне. Не то чтобы я обожала завтрак, обед или ужин. Но они хотя бы укладываются в понимание дня – начало, середина, конец. Все логично. Но полдник! Будь он неладен…

Но у меня теперь есть крошечный, но всё-таки интерес ходить в столовую. Хотя… их даже два! Первый – лицо доктора Анны, когда я ем дольше всех и ухожу самая последняя и она вынуждена сидеть и ждать меня. Второй – искоса наблюдать за Алексом. Он так и продолжал садиться за мой стол и просто молча есть.

К ужину новость о том, что к нам в рехаб заехал солист «Шёпотом по рёбрам» уже окончательно распространилась. И всё закончилось тем, что наш стол стали окружать его поклонники. Кто-то даже набрался смелости попросить у него автограф. Тут уже пришлось вмешаться доктору Анне и напомнить про атмосферу равенства и комфорта, которую мы должны соблюдать по отношению к друг другу. Ха! Попробовала бы это правило сначала применить к себе. Стерва. Следит за мной, точно озлобленный коршун.

Скучные занятия и групповые терапии тоже не сделали мое настроение лучше, поэтому вечером в палату я вернулась максимально недовольной, что и продемонстрировала Энн сразу же, как зашла, – демонстративно хлопнула дверью.

Оказывается, я была права и ей и правда начали снижать дозировки транквилизаторов, типа за хорошее поведение. В социум и на общие приёмы пищи ей пока рано, но решили, что она должна больше времени проводить в бодрствовании. Поэтому, когда я вернулась, она дремала, но тут же открыла глаза, как только я влетела.

– Я попрошу снять дверь с петель! Сколько можно хлопать ей, – проворочала девушка, сонно потирая глаза.

Я села на кровать и вперила взгляд в окно, которое располагалось между нашими кроватями. На улице, кажется, было так хорошо.

– Раньше, когда твоя доза лекарств была больше, тебя это не смущало. Овощем ты мне больше нравилась, – огрызнулась я.

Энн, улыбнувшись, хмыкает.

– Ну что, ты видела Алекса?

Ее глаза загораются, и она оживает, видимо, окончательно проснувшись и вспомнив главную тему дня.

– Видела – жив, здоров. Привет тебе не передавал.

– Ну опиши его более детально! – не унимается эта сумасшедшая фанатка.

Я закатываю глаза от такой просьбы.

– Ты же его видела! Миллион раз. Думаешь, он себе третью ногу отрастил? Или каких таких резких изменений ты ждешь? – отвечаю я, и хотя начинаю выходить из себя, но продолжаю смотреть в окно, чтобы сделать вид, что мне всё равно.

– Но вживую я его никогда не видела!!! – возмущается Энн.

Я тяжело вздыхаю и пересказываю ей, как он сегодня был одет, как вёл себя в столовой и что его начали узнавать другие пациенты. А некоторые даже автографы уже просили.

Энн слушает меня внимательно, ловя каждое моё слово и задавая ещё миллион уточняющих вопросов, на которые я стараюсь терпеливо отвечать. Всё-таки она торчит в этой палате сутками почти одна, когда по коридорам рехаба ходит её кумир. Поэтому я решаю быть добрее и не огрызаться. Тем более, я планирую попросить у неё плеер. И глупо её злить перед этим.

К моему удивлению, Энн даёт мне плеер с радостью – может, надеется, что я присоединюсь к ее фан-клубу. Она даже не отпускает в мой адрес никаких шуточек по типу того, что я говорю, как терпеть не могу Алекса, но при этом хочу послушать ещё пару его песен.

Взяв плеер и устроившись поудобнее на кровати, я спрашиваю Энн.

– Какая твоя любимая песня?

У Энн расширяются глаза, она закусывает губу и, видимо, начинает перебирать все песни «Шёпотом по рёбрам», соседка мучится, пытаясь выбрать лишь одну.

– Блин! Это тяжело, – со страданием в голосе протягивает она, – но, может, «Запой». Она пятая по счёту, если сначала альбома листать, – участливо подсказывает мне соседка.

Я цокаю и закатываю глаза, услышав название песни, но Энн этого не замечает. Ещё раз думаю о банальном клише: музыкант алкоголик, который пишет про запой, а потом оказывается из-за этого в рехабе. Фанаты, наверное, в восторге от такого развития событий.

Вставляю наушники, нажимаю плей и с первых же секунд, без вступления и проигрыша, песня начинается со слов:

В день нашего первого совместного наказания в столовой за завтраком Алекс вёл себя всё так же невозмутимо – без изменений садился за мой стол, мило беседовал со всеми, кто к нему подходил, желал каждому сидящему приятного аппетита. Но на меня не смотрел. Вот прям в упор. С одной стороны, этот показушный игнор раздражал. С другой – его невнимание всё равно лучше, чем внимание. Потому что все те немногочисленные разы, когда Алекс разговаривал со мной, моя нервная система просто покидала тело, оставляя меня один на один с этим придурком.

Поэтому во время обеда, за час до нашей встречи в картотеке, я уже расслабилась и полностью сконцентрировалась на еде. Как же меня тошнило от вида, запаха и просто присутствия еды со мной в одном пространстве. Меня бесили звуки, которые издавали окружающие: эти чавканья, причмокивания, пережёвывания, скрежет вилок и стук ложек.

По методике докторов, в этом центре во время приёмов пищи нас миксовали. То есть не было такого, что за одним столом сидят только РПП-шники, за другим – только тревожники. Поэтому вокруг меня были люди, которые уплетали обед за обе щёки, что выделяло меня среди них ещё больше. Пока их тарелки пустели и сменялись одна другой, мой суп всё ещё стоял передо мной.

Живот распирало. Он так сильно болел, что мне хотелось ткнуть его иголочкой и сдуть как воздушный шарик. Если вчера я ещё хоть что-то могла съесть, то сегодня даже ложку ко рту поднести было невозможно.

Доктор Анна пыталась поговорить со мной, спрашивала, о чём я думаю, что чувствую. Но изливать душу при семи людях, которые сидели со мной рядом, в том числе и при Алексе, я точно не собиралась. Хотя и на личных сессиях я не то чтобы любила пооткровенничать с ней. Иногда мы вообще просто молчали все сорок минут. Анна говорила, что это тоже прогресс, я с ней не спорила. Прогресс так прогресс. Чем меньше она лезет под кожу, тем лучше.

Я попыталась разделить суп на составляющие: сначала выловить и съесть все кусочки картофеля, потом все кусочки курицы, следом пошла бы морковь и брюссельская капуста. Но дело застопорилось ещё на картофеле. Я одолела только два кусочка. В тарелке жалко плавали оставшиеся шесть.

– Не нужно заставлять себя есть всё, начни с малого: одна ложка, потом вторая. Не думай о том, что надо съесть всю тарелку, – Анна внимательно смотрела на мои пытки выловить сразу три картофелины.

– Как мне не думать о том, что нужно съесть всё, если после этого супа будет ещё два блюда. Почему нельзя выбрать только что-то одно. Мире из 236 палаты так разрешали делать, она сама мне рассказывала, – жалко огрызаюсь и канючу я.

Анна тяжело вздыхает и покрепче сжимает свой блокнот, от напряжения её костяшки белеют.

– У всех всё индивидуально. То, что подходило Мире, не совсем подходит тебе. Потому что у тебя случаются гиперфиксакции на одной какой-то еде. А наша цель научиться не только питаться, но и делать это разнообразно.

Теперь пришла моя очередь тяжело вздыхать.

– Бесит, – шепчу я себе под нос.

– Я тебя понимаю, – с легкой ухмылкой отвечает Анна, видимо намекая на свое незавидное положение из-за моего поведения.

Я продолжаю таращиться на суп, наполняя им ложку и выливая обратно в тарелку. Он уже остыл, хотя это не было его самым главным недостатком.

–Ну а вообще есть то, что ты хотела бы съесть сейчас? – раздается откуда-то сбоку.

Я резко поднимаю голову и смотрю на Алекса, который сидит в противоположной от меня стороне на углу стола. Я несколько раз глупо моргаю, пытаясь понять, точно ли это говорил он и адресовался ли этот вопрос мне.

Анна тоже с любопытством перевела на него взгляд, а потом посмотрела на меня, ожидая, видимо, какого-то ответа.

Я замешкалась, пытаясь наперед продумать, в чём заключается подвох его вопроса. Остальных пациентов за столом, видимо, тоже привлекло моё молчание, и они стали бросать заинтересованные взгляды на нашу троицу.

– Эм, – наконец начала я, – ну, может, пару долек мандарина, – тихо и смущённо отвечаю я.

Алекс поворачивает голову в сторону Анны.

– Почему не дать ей съесть мандарин? Это лучше, чем ничего.

Анна ухмыляется, но берет себя под контроль и прячет ухмылку в лёгком кашле.

– Понимаю, вы обеспокоены тем, что Элоиз не ест, и возникает нормальное желание, чтобы она съела хоть что-то, предложить ей ту еду, которая придётся по вкусу. Но, к сожалению, этот этап, когда Элоиз сама могла выбирать свой рацион, прошёл, и сейчас ситуация другая. Поэтому не переживайте, у нас всё под контролем.

Она закончила свою речь натянутой улыбкой. Пациенты за нашим столом почти синхронно перевели взгляд на Алекса в ожидании его реакции.

– Ну, говорить, что всё «под контролем», – он изобразил пальцами в воздухе кавычки, – это, конечно, очень оптимистично, прямо-таки даёт надежду. Особенно с учётом того, что я вижу каждую косточку этой девчонки.

Его тон был спокойным, в нём даже не было сарказма, но сказанное повергло меня в шок. Он как будто… заступался за меня? Что оказалось каким-то странным, но приятным чувством. Хотя и забытым. После его смерти почти ни разу я не испытывала то, что сейчас.

У доктора Анны от сказанного брови поползли наверх, и она уже не пыталась скрыть своих настоящих эмоций.

– Алекс, – обратилась она к нему по имени, странно растянув последнюю «с» с неким шипением, – за состоянием Элоиз следит целый штат квалифицированных докторов. С ней, как и с вами, и другими пациентами, будет всё хорошо.

Алекс слегка прищурил глаза и въелся взглядом в Анну. Она же стойко приняла эту своеобразную игру и ответила ему тем же.

– У нас с Элоиз есть задание от доктора Вольта, – тихо-тихо начал говорить Алекс, заставляя всех прислушиваться к его словам и даже наклониться в его сторону, – оно начинается через 15 минут. И, судя по настрою Эл, – о нет, опять это дурацкое сокращение моего имени, – съесть всё, что вы от неё хотите, она не сможет. Поэтому я и предложил, чтобы она съела хоть что-то, и мы не опоздали на свою отработку.

Теперь все взгляды переметнулись на меня. Показывая тем самым, что теперь моя очередь как-то реагировать и отвечать, хотя я и не планировала это делать. Да уж, повезло всем сидящим рядом: не просто обед, а целое представление в придачу!

– Эм, Алекс прав, – я пытаюсь говорить уверенно и непринужденно, – у нас назначена совместная отработка. Доктор Вольт просил не опаздывать. И я правда не хочу есть. У меня ещё со вчера полный желудок и жутко тошнит, – я скривилась, как раз от новых рвотных позывов.

Доктор Анна молча открыла свой блокнот, достала ручку из кармана и начала вслух озвучивать свою запись:

– Отказ от еды. Вес неизменен. Всё так же рекомендуется установка назогастрального зонда.

Она очень эффектно и громко захлопнула блокнот, убрала ручку в карман измятого халата и посмотрела на всех с широкой улыбкой.

– Я попрошу Вольта в следующие дни перенести вашу отработку на более позднее время, так как обед с Элоиз у нас получается ненормированный. Тогда, – теперь она смотрела прямо на меня, – нагуливай аппетит. Потому что на полднике придётся компенсировать обед.

Она встала из-за стола с идеально прямой спиной и, цокая каблуками, вышла из столовой.

Я облегчённо выдохнула.

За столом установилась тишина, а я не понимала, как себя вести. Нужно ли что-то говорить или делать? Думаю, оторвать взгляд от супа и посмотреть на Алекса, может, даже как-то кивнуть ему в знак одобрения. Но я не успеваю проделать свой дружелюбный жест:

– Не опаздывай, Эл, – бросает Алекс через плечо, вставая вслед за Анной.

Он уходит, а я в ответ только бурчу какой-то невнятный набор звуков. Реально ничего даже отдалённо похожего на слова из меня не вышло. Какой позор.

***

Я стою в холле цокольного этажа одна. Специально решила прийти пораньше назначенного времени, чтобы как-то оглядеться и чувствовать себя уверенно на местности. Не очень понимаю, что мне это даст, но придерживаюсь своей стратегии и несколько раз обхожу пространство, где так же, как и везде, расставлены кресла и огромные цветы в горшках размером с бочки.

Цокольный холл не пользуется особой популярностью у пациентов, несмотря на свою притягательную обстановку – тут темно и тихо. Но именно поэтому охрана и санитары проверяют его чаще, чем другие помещения. И чтобы не привлекать к себе внимание и не вызывать подозрения, постояльцы с опытом редко тут ошиваются.

Вот и сейчас тут безлюдно. Все кабинеты, которые располагаются в коридоре проходящего вдоль холла, пустые или имеют техническое назначение.

– Какая пунктуальная, – слышу усмешку сбоку.

Не спешу переводить взгляд на Алекса, так как ещё не выбрала свою манеру общения с ним после случившегося в столовой.

– Ага, – это всё, что я смогла придумать в качестве нейтрального ответа, и отошла на пару шагов подальше.

В ответ слышу громкое хмыканье, но выражения лица не вижу. Но готова поспорить, что Алекс прищурил глаза и хитро улыбается от уха до уха.

Он сокращает дистанцию, которую я только что установила между нами.

– Ты от голода язык проглотила? Так мало слов я от тебя ещё не слышал. Ты же обычно просто фонтанируешь потоком из оскорблений и сарказма.

Так, всё, эта фраза меня отрезвила, манера общения остается прежней, ничего не поменялось. Поэтому я вскидываю голову и смотрю ему в глаза. И да, я выиграла собственный спор – выражение лица именно такое, какое я и думала.

– Что значит «обычно»? – взрываюсь я. – Мы знакомы день! Ты не можешь знать, как я обычно разговариваю.

– Ну слава Богу! – Алекс складывает ладони на груди и смотрит вверх. – Язык этой грешницы всё ещё на месте – спасибо!

Я закатываю глаза, глядя на это представление, и опять отхожу подальше.

– Короче, – как ни в чём не бывало продолжает Алекс, убрав руки в карманы, – я разведал обстановку. Ты – самая приемлемая для общения в этой богадельне, – он обвел пальцем окружающую обстановку. – Поэтому я решил, что нам надо общаться.

Недоуменно скривившись от его слов, я посмотрела на Алекса в максимальном шоке. Он же, в свою очередь, выглядит беспечно и даже равнодушно. Я еще какое-то время молчу, ожидая, что он добавит что-то типа: «Ха, повелась? Я пошутил», – но он продолжает на меня просто таращиться.

Когда я осознала, что продолжения не будет и это предложение «общаться» как будто настоящее, смешок вырвался сам собой, а потом и вовсе перерос в нервный смех.

Я складываюсь пополам и сжимаю руками живот, на глазах уже навернулись слезы. Ох, давно я так не хохотала. Боковым зрением вижу полнейшее недоумение на лице Алекса.

– Эй, анорексичная, что с тобой? Чем дольше ты смеешься, тем страшнее мне с тобой быть тут наедине. Ты пила сегодня таблетки или как ты там лечишься?

Наш странный диалог нарушает искусственный кашель доктора Вольта, который стоит за нашими спинами и, видимо, таким образом пытается привлечь внимание.

– Алекс, Элоиз. Всё в порядке? – он обеспокоенно переводит взгляд то на меня, то на Алекса, и хмурится, когда я вытираю слезы.

– Ох, доктор, поверьте, мы в полном порядке, – пытаясь унять смех, отвечаю я и подхожу ближе к Вольту. Проходя мимо Алекса, я хлопаю его по плечу. Его недоумение становится ещё сильнее, и это потерянное выражение лица заставляет меня согнуться в новом приступе смеха.

Вольт и Алекс переглядываются, и Алекс только пожимает плечами. Я, пытаясь взять себя в руки, делаю серьёзное лицо и встаю за спину Вольта.

Он с трудом открывает дверь в кабинет 112, который, видимо, служит архивом в нашем рехабе. Дверь оказалась не заперта, но поддалась с трудом – не самое популярное место однозначно, раз даже дверные петли успели заржаветь. В комнате темно, поэтому Вольт слепо нащупывает выключатель, и с монотонным гудением загорается тусклый тёплый свет.

Теперь мы видим комнату целиком. Она напоминает мне старую библиотеку: полки стоят рядками, пахнет пыльной бумагой. Все горизонтальные поверхности покрыты толстым слоем пыли. По середине комнаты стоят четыре письменных стола. Лак на них потрескался, и россыпь трещин теперь украшает их со всех сторон.

Вольт сразу же пару раз звонко чихает, прикрывшись рукавом своего халата.

– Фронт работ такой, – он встает посередине комнаты рядом со столами, – перед вами стеллажи, – он описывает рукой пространство в воздухе перед полками и снова чихает. – Это папки с медицинскими картами пациентов. И, увы, они все перепутаны между собой. Нужно разложить карты по годам и внутри каждого года разложить пациентов по фамилиям в алфавитном порядке. Далее, если вы всё ещё будете на лечении и всё ещё будете нарушать правила, будет следующий этап – оцифровка и составление электронной картотеки. Надеюсь, до этого не дойдёт.

Он оглашал список работ, не глядя на наши с Алексом лица, а зря! Вольт пропустил, как по мере сказанного наши лица кривились всё больше и больше – думаю, его бы позабавило наше отчаяние вперемешку с беспомощность. Я думала тут будет максимум пару коробок с картами. А тут! Сотни папок – в лучшем случае!

Вольт начал расхаживать туда-сюда и крутить на пальце ключи.

– То есть ваша задача такова, чтобы сотрудник, оказавшись тут, с легкостью нашёл любую медицинскую карту. Поэтому наклейте на полки бирки, где будет указан год и буквы алфавита. Думаю, это сделает навигацию максимально понятной.

Бряк! Ключи со звоном упали из его рук, но Вольт тут же поднял их с пола и бережно оглядел.

– Новая машина, доктор Вольт? Поздравляю. – Первый из нас нарушил молчание Алекс.

Вольт перевёл на него удивлённый взгляд.

– Как ты понял? – недоверчиво спросил он.

Алекс хмыкнул и вместо ответа просто показал на ключи, которые всё это время теребил доктор.

– А, точно, – он театрально стукнул себя по лбу, – на автомате сегодня целый день достаю из кармана, – он искренне улыбнулся. – Алекс прав: у меня и правда новый автомобиль. Сегодня первый день за рулем.

– Поздравляю! – я активно включаюсь в беседу. – Что за машина? Какого цвета?

Алекс, хмурясь смотрит на меня. Но я не обращаю на него внимание, ведь мне в голову пришла идея потянуть время: Вольт сказал, что наши отработки с 15:00 до 17:00. То есть если мы сейчас отвлечём его разговорами, то хотя бы сегодня нужно будет меньше времени проводить за нудной работой. Гениально придумано!

Вольт улыбаясь смотрит на меня и, склонив голову на бок, говорит:

– Молодым людям всегда кажется, что они умнее всех. Это важная составляющая юности. Но разочарую вас, Элоиз, мой опыт работы больше, чем ваш возраст. Поэтому заговорить мне зубы не получится.

Алекс громко хмыкает рядом, радуясь тому, как меня поставили на место.

Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди, но не пытаюсь оправдаться.

– Теперь подпишите бумагу о неразглашении всего того, что вы тут можете увидеть, и приступайте.

Вольт реально подготовил два экземпляра договоров на двадцати страницах. Мне пришлось расписаться раз десять и, скорее всего, после этого я попаду в вечное рабство этого центра и Вольта лично, но читать содержимое страниц совсем не хотелось.

Даже Алекс – чего я не ожидала – подписал все молча и быстро, что меня слегка расстроило, ведь я ждала какого-то мудацкого шоу от него и киношные фразы о том, что он ничего не будет подписывать без своего адвоката.

Вольт бережно сложил договоры и попрощался с нами, предупредив, что придет в 17:00, проверит, что мы сделали, и отпустит. Также он отметил, что санитары и охрана в курсе нашего тут пребывания и поэтому будут заглядывать, а один охранник вообще дежурит в коридоре постоянно. Ну мы прямо особо опасные преступники – не меньше!

Когда дверь за доктором закрывается, я молча подхожу к одному из стеллажей и начинаю носить папки и складывать их на центральные столы.

– Не думал, что ты можешь поднять что-то тяжелее ложки, – Алекс залез с ногами на подоконник и начал следить за тем, как я работаю.

Я проигнорировала его и продолжала таскать, повыше подняв голову.

Так продолжалась еще минут пять, после чего он тяжело вздохнул, выругался и присоединился ко мне.

– Предлагаю начать разбирать папки первого стеллажа. Разложим их по годам, приступим к разбору второго стеллажа. И так по очереди обработаем каждый стеллаж, – предлагаю я Алексу, который стряхивает в этот момент пыль с футболки.

– А я предлагаю устроить перерыв и поговорить, – невозмутимо говорит он и возвращается на своё место на подоконнике.

Я растерянно открываю рот, пытаясь что-то сказать, но он меня перебивает.

– Ну и почему ты хохотала над моим предложением общаться? Многие были бы рады и не поднимали меня на смех.

Я делаю вид, что ничего не слышу и начинаю раскрывать папки, пытаясь понять, что они из себя вообще представляют и как их идентифицировать по годам.

Алекс ждёт моего ответа ещё минуту и задаёт свой вопрос снова, притом громче, но я молчу.

– Тебе что, десять лет, – по интонации понимаю, что он начинает закипать, – что за игнор? Ненавижу, когда люди так делают. Самая тупая позиция их всех!

Он спрыгивает с подоконника и подходит ко мне ближе. Из-за того, что моё личное пространство максимально нарушено и мне просто некуда смотреть, приходится взглянуть в глаза Алексу.

Он вопросительно поднимает брови и наклоняет голову, ожидая моей реакции.

– Я не хочу с тобой общаться, – чеканю я. – И, думаю, игнор красочно это демонстрирует.

Его брови поднимаются ещё выше.

– Почему? – неожиданно серьёзно спрашивает он.

Откладываю медицинские карты в сторону и тяжело вздыхаю. Что за потребность лезть под кожу и добираться до сути вопроса? Никогда такое не любила.

– Ты точно хочешь про это говорить? – спрашиваю я с надеждой, что он передумает и мне не придётся перечислять весь перечень.

– Да.

– За чтооо? – я закатываю глаза и отхожу на пару шагов дальше от Алекса.

Он не отрывает от меня взгляд и ждёт.

– Ладно, ну во-первых, ты грубый. Самовлюблённый. Заносчивый. У тебя нет чувства такта. – я поднимаю глаза вверх, делая наигранный вид, что вспоминаю, что ещё меня в нём бесит. – Ты меня сдал Вольту! И по твоей вине мы сейчас тут!!!

Последние пункты я уже буквально выплёвываю ему в лицо, потому что мне кажется, что это и есть самое главное и очевидное, почему я не хочу коммуницировать. Ни в данную минуту, ни в целом.

Алекс молчит, кусая нижнюю губу.

– Всего шесть, – вдруг выдаёт он.

– Чего?

– Тебе не нравится во мне всего шесть пунктов. Плюсов у меня гораздо больше.

Я громко фыркаю и возвращаюсь к раскладыванию медицинских карт.

– Я весёлый, – он встаёт за моим плечом и начинает перечислять. – ну, что греха таить – красивый.

– Это не повод хотеть общаться с человеком, – бурчу я.

Алекс делает вид, что не слышит моё возражение.

– Я обаятельный, людям рядом со мной комфортно.

– Чегооо? – от удивления мой голос становится выше. – Когда мне должно было быть с тобой комфортно? Когда ты меня обзывал? Или когда высмеивал мою… – я хочу сказать «болезнь», но это слово застревает в горле как кость, потому что оно мне кажется неподходящим. Но и альтернативу придумать я не могу, поэтому говорю иначе. – Высмеивал мою фигуру, – неловко выпаливаю я.

Он молчит. Потом Алекс встает рядом со мной, берёт неразобранную стопку карт и тоже начинает их сортировать. Замечая, что я раскладываю их по дате поступления пациентов в центр, начинает делать точно так же.

Работа идет быстро и даже хорошо. Разбег годов небольшой, в основном карты попадаются с 2018 по 2022 год. Поэтому перед нами на столе пять аккуратно сложенных стопок.

Пару раз к нам заглядывали санитары, проверяя, как идет работа, а вскоре пришёл и сам Вольт, что означало конец отработки. Я ему объяснила какой принцип мы выбрали для сортировки, показала, что успели сделать. Доктор удовлетворённо кивал, принимая работу. Алекс всё это время молчал, стоя у порога, будто на низком старте ожидая, когда его отпустят. И как только Вольт объявил, что мы свободны, он рванул из архива, не попрощавшись и не обронив ни слова.

С одной стороны, меня это ни капли не задело. Плевать. Но вот другую мою сторону такое поведение… ранило! Поэтому я не нашла ничего лучше для успокоения, чем вернуться в комнату, попросить плеер и послушать ещё одну его песню.

Можно ли после этого считать меня жалкой? Да, на миллиард процентов. Хорошо, что от размышлений о собственной ничтожности меня отвлек знакомый дурацкий, невыносимый голос.

Глава 7

Следующие дни слились в один. Ничего не менялось.

Мы встречались, молча работали и так же молча расходились. Тишина между нами была не той, к которой можно привыкнуть. Она давила, добавляла неловкости и царапала тонкий воздух. Иногда мне хотелось заговорить. Просто чтобы прекратить это молчаливое безумие. Да и просто проверить, что будет. Но каждый раз я одергивала себя.

Если честно, эта молчанка раздражала меня только два часа в день, пока мы работали вместе. Всё остальное время все мои мысли были заняты только одним – грёбанной едой в моем животе. Как я хотела почувствовать голод, легкость, пустоту. Но у доктора Анны были другие планы.

Теперь после каждого приема пищи я полтора часа сидела в её кабинете, чтобы у меня не было возможности убежать и проблеваться. Я, конечно же, пыталась блевать ночами, но все были предупреждены о моих потугах вернуть контроль над своим телом, поэтому вечером мне вкалывали снотворное, которое вырубало меня мгновенно и до утра. Вкалывать его тоже стали не сразу, сначала были таблетки, которые я не глотала, но от этих проныр ничего не скроешь.

– Как самочувствие? – Анна спрашивает это каждый день минимум по семь раз, но максимум – девять. Я считала. И уже спросила у неё, чем обусловлено именно такое количество заботы. Почему она интересуется моим состоянием не шесть или не десять раз. Что за градация от семи до девяти?

– Ты очень внимательна, – с улыбкой отвечает она, выслушав мои рассуждения. – Почему тебя цепляют детали? Я заметила, что во время приёма пищи ты тоже считаешь. На последнем обеде: макаронины, картофель в супе, кунжутные семечки на булочке.

Я смотрю в потолок, развалившись в удобном велюровом кресле. Кабинет доктора Анны, кстати, очень уютный. Тут много её личных вещей, фотографии, книги. Есть даже диванчик с кучей подушек в декоративных наволочках в стиле бохо. Интересно, это потому, что она много времени проводит на работе или это какой-то интерьерный приёмчик, чтобы расслаблять пациентов?

– Тридцать один, двенадцать, семнадцать, – отвечаю я, не переводя на неё взгляд.

– Тридцать одна макаронина, двенадцать картофелин, семнадцать кунжутных семечек. Правильно понимаю?

– Ага.

– Подсчеты успокаивают?

– Иногда.

– Ты уже знаешь, сколько подушек на диване?

– Семь. И вот опять нечётное число! – Эта мысль вырывает меня из разглядывания потолка, и я, положив локти на стол Анны, с ухмылкой смотрю на неё. – Ну, признайте, эти нечётные числа что-то для вас значат?

Она весело и, кажется (неужели), искренне улыбается.

– Я не замечала за собой особого отношения к нечётным. Но теперь после твоих слов задумаюсь.

Я стряхиваю с ног тапочки и забираюсь на кресло с ногами, обнимаю себя за согнутые колени.

– Уверена, выяснится, что в душе вы дикая оторва, но не можете это показать и таким образом бунтуете. Потому что посмотрите на этот диван? – я демонстративно тычу рукой в угол комнаты. – С одной стороны на нём три подушки, а с другой четыре! Это какой нужно быть плохой девчонкой, чтобы наплевать на перфекционизм и симметрию?!

Теперь уже доктор Анна тихонечко смеётся, прикрываясь ладонью.

– Ну хоть кто-то кого-то терапевтически раскрывает. Раз ты остаёшься неприступной, придётся мне взять на себя роль пациента.

Моё только наметившиеся хорошее настроение сдувается. Мы опять возвращаемся на эти круги ада, которых в данном кабинете больше, чем девять.

– Я же ем, – устало повторяю я одно и то же, – и даже не блюю. – Последний факт вызывает у меня неконтролируемое раздражение в голосе, которое, я уверена, не осталось незамеченным. – Как будто программа максимум выполнена.

– То есть если бы тебя завтра выписали, ты бы не загремела с рецидивом обратно через пару недель?

– Давайте проверим, – оживляюсь я и пытаюсь невинно улыбнуться.

Анна закатывает глаза, берёт ручку и снова что-то пишет в своём блокноте. Я наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть написанное. Какой мелкий и неразборчивый почерк – ну и ужас!

Она отодвигает блокнот и демонстративно кашляет, пытаясь обозначить, что мои попытки подглядеть слишком очевидны. Я улыбаясь возвращаюсь на место.

– Ты ешь, потому что тебя заставляют. Не вызываешь рвоту – потому что усыпляют и контролируют. Все против воли и вопреки. Мы просто не даём тебе умереть от голода. Как котёнку, которого нашли и пытаются выкормить с пипетки…

– Мяу? – перебиваю я Анну, настырно глядя той в изумлённые глаза.

– Несмешно, – чеканит она.

– Но это вы сравниваете меня с котёнком.

– Потому что ты ведёшь себя ровным счётом как он: слепо кричишь и ешь, когда в тебя пихают еду.

Пространство между нами накалилось. Анна явно радовалась, что вызвала во мне волну негодования. Ведь тут всегда талдычат, что любая эмоция лучше, чем её отсутствие.

– Вы знаете всю мою историю. Из-за чего, почему и как я тут оказалась. Так к чему этот спектакль? Зачем настаивать, раз за разом, чтобы я рассказала всё ещё раз?

– Я знаю твою историю со слов твоих родителей. Думаешь, ваше видение произошедшего никак не отличается?

Я неестественно посмеиваюсь.

– Ооо, поверьте, отличаются и ещё как! Но суть от этого не меняется. Моя версия ничего не изменит. Я тут. Родители дома. Брат мёртв.

Повисла тишина. Хотя нет. Она не повисла, она обрушилась, как будто имеет вес, и прижала меня к полу. Иначе как объяснить, что после сказанного я не могу пошевелить ни единой мышцей?

– Твоя версия истории имеет значение для тебя и для твоей дальнейшей жизни. И чем быстрее ты по-настоящему проживёшь произошедшее, тем быстрее сможешь вернуться к полноценной жизни.

– А если я не хочу.

– Что?

– Не хочу возвращаться к этой полноценной жизни.

– Рехаб – это безопасный кокон. Такая остановка, перевалочный пункт, где можно остановиться, отдохнуть, восстановиться. И пойти дальше. И вот это «дальше» – обязательный пункт. Именно к нему мы вас и готовим. Но я не знаю, к чему готовить тебя. Потому что не знаю, чего ты боишься, о чем переживаешь, чего хочешь?

Я барабаню пальцами по своему острому выпирающему колену. Пытаюсь представить свою жизнь после рехаба. Соболезнования, толпа моих друзей, его друзей, все начнут меня дёргать, писать, звонить. Излишнее внимание и столько вопросов, вопросов, вопросов…

В ушах барабанная дробь – оказывается, теперь я стучу пальцами в два раза быстрее и колену уже больно, но и останавливаться не хочу.

– Ты можешь научиться реагировать и отвечать на предстоящие вопросы так, как тебе хочется, – говорит Анна, будто прочитав мои мысли, – чёртова ведьма. – А можешь вообще всех слать куда подальше и не вдаваться в подробности. Ты имеешь право на любую реакцию, лишь бы она не причиняла вреда тебе самой. Понимаешь?

Я скованно киваю. Но думаю, что вдруг она не разглядела мой кивок, и делаю это ещё раз чуть активнее.

– Просто подумай над этим.

Я расслабленно выдыхаю, надеясь, что самая неприятная часть разговора закончена. Накрываю барабанящую руку второй рукой, успокаивая саму себя.

– Как ваши отработки с Алексом? – спрашивает бодрым тоном Анна, видимо, в надежде, что новая тема мне будет более по нраву.

Я закатываю глаза и издаю беспомощный полурык-полувой.

– И про это что ли нельзя спрашивать? – она лукаво улыбается.

– Вы уже спросили, – измученно, всем видом показывая своё недовольство, отвечаю я. – Просто там нечего рассказывать. Мы не общаемся, молча работаем.

– Я думала, у вас нормальная коммуникация. Особенно с учётом того, что он защищал тебя при всей столовой от моих ужасных варварских методов лечения.

– Хорошо, что вы это сами понимаете и признаете, – тихо бормочу я себе под нос.

Анна смеётся, уже не пытаясь прятать улыбку. Когда она такая, то выглядит даже симпатичной. И не такой мегерой как обычно.

– Я в курсе всего того, что ты обо мне думаешь, поверь, – всё ещё с улыбкой говорит она. – Но всё же: когда вы успели поконфликтовать?

– Мы не конфликтовали, просто решили не общаться.

– Ты теряешь навык, Элоиз. Твои отмазки и враньё упали до уровня пятилетнего ребёнка: нелогичные и противоречивые. Раньше было лучше.

Теперь пришло моё время искренне улыбаться. Мне нравилось, когда Анна меня вот так безобидно поддевала. В такие моменты я чувствовала себя с ней даже немного свободно и по-приятельски. Приятно, когда в этой атмосфере есть человек, с которым у вас есть общие воспоминания и локальные шутки.

– Умение общаться – ещё один важный навык. Избегание людей или заранее предосудительное отношение к ним за тобой тоже замечено часто, – нравоучительно и вмиг став серьезной выдала Анна.

Отменяю все свои добрые мысли про неё. Я ошиблась, ничего человеческого и мало-мальски приятного в этой женщине нет.

Я посылаю в неё свой самый пренебрежительный взгляд. И краем глаза замечаю часы, которые висят за спиной Анны. Стрелки наконец-то вспомнили, что им надо двигаться, и сейчас показывали на заветные числа, которые обозначали конец нашего занятия.

Сразу после этого осознания я быстро вскакиваю с кресла. Да что же такое, ничего жизнь не учит! От движения в глаза сразу ударяет темнота и меня ведёт в сторону.

– Элоиз, присядь обратно, – эхом раздается обеспокоенный голос.

Но я только покрепче хватаюсь за край стола, приказывая вестибулярному аппарату прийти в себя.

– Я в норме, – отвечаю я, сделав глубокий вздох, борясь с тошнотой.

Темнота рассеивается, теперь я вижу очертания предметов и серьезного лица доктора Анны.

– Это все от переедания, – пытаюсь шутить, но лицо этой бесчувственной женщины напротив никак не меняется.

Она встаёт со своего места, обходит стол, подходит ко мне ближе и неожиданно обхватывает моё лицо руками.

– Тошнит?

– Нет.

– Врёшь. Надо сделать анализ крови. Опять, видимо, дефицитов целая куча.

– Буду называть вас комаром! Иначе откуда такое маниакальное желание обескровить меня?

– Иди уже отсюда, – вздыхает Анна и отпускает моё лицо.

Поскорее убраться из кабинета психотерапевта меня дважды просить не нужно, тем более зрение пришло в норму, и я, наспех попрощавшись, почти выбегаю в коридор.

До отработки с Алексом остается пятнадцать минут. Я решаю зайти в палату переобуть тапочки на кеды. Не хватало еще развеселить Алекса своими очаровательными тапочками в форме лап медведя. Проходя мимо холла, где активно проводили свободное время пациенты, я сначала замедляюсь, потом и вовсе возвращаюсь назад, чтобы убедиться в увиденном.

– Эн?! – почти кричу я, подбегая к соседке, которая с самым довольным видом сидит на диванчике. – Ты сбежала или тебе разрешили?

Она не выходила из палаты последний месяц так точно. Вообще Энн считалась одним из самых сложных и тяжёлых пациентов в отделении РПП. Мой отказ от еды просто баловство по сравнению с тем, в каком состоянии была она. Энн восемнадцать: медные волосы, ореховые глаза, веснушки. Она – самая красивая девушка, которую я встречала. И моё мнение разделяет и модельное агентство, где работала моя соседка по палате. Диеты и булимия – частный спутник девочек-моделей. Хотя, если точнее, – постоянный спутник. Но Энн пошла дальше: ради популярного международного показа мод она решила скинуть пару килограмм. Когда организм не считает, что у него есть «лишние» килограммы, отдавать он их не хочет. Поэтому девушки с дефицитом веса худеют долго и мучительно. Не увидев результата от привычного сокращения калорий, Энн решила просто перестать есть на пару дней.

Тот показ принес ей ошеломительный успех, многие бренды заинтересовались красавицей с внешностью феи и стали предлагать рекламу, обложки и прочие блага модельной индустрии, я в этом не очень-то разбираюсь.

Энн окунулась в работу, которая оказалась крайне стрессовой и тяжёлой. Чтобы отдохнуть, успокоить себя или утешить, она ела. Булочка по дороге фотосессию, чипсы перед сном, фастфуд под фильм. Вроде все как у всех, ничего критичного. Но, как я поняла, количество еды увеличивалось пропорционально стрессу, а его в модельном мире много. И Энн начала за один присест съедать килограммовый торт, а пакеты с мусором приходилось выносить пару раз в день из-за упаковок от доставки.

И в какой-то момент подписанные контракты стали аннулировать. Представители брендов хотели видеть полупрозрачную рыжеволосую нимфу, которая когда-то им так понравилась. И новая форма Энн, которая была на десять килограмм больше, их не устраивала.

Когда отменился первый контракт, она списала это на случайность или недоразумение. Но когда Энн осталась без работы полностью, она решила вернуть свою прежнюю форму.

Тогда завоевать любовь индустрии ей помог голод. Значит и вернуть ее поможет тоже он. И с того момента любая еда стала восприниматься как опасность. Как то, что опять может её унизить и лишить обожания, восхищения и заработка. И объяснить, что еда – это не враг, а то, что, как минимум, помогает жить, ей было бесполезно.

Когда меня положили в эту клинику Энн уже тут была. И вид у неё был… ужасающий даже для меня. Уже началась полиорганная недостаточность, она орала как умирающий зверь при виде подноса с едой, рвала на себе волосы, и вообще создавалось впечатление, что она больна шизофренией. Или какой-то другой страшной болезнью, из-за которой человек теряет связь с реальностью.

Поэтому последнее время она была под сильными транквилизаторами, вследствие чего оказалась прикована к постели. Я думаю, что меня специально положили именно к ней, как к самому тяжелому пациенту с РПП, чтобы показать наглядно, к чему может привести болезнь. Вообще, оказывается, из всех психических расстройств, именно РПП имеет самую высокую смертность среди пациентов…

И поэтому видеть Энн вот такой улыбающейся, нормальной, как бы грубо это ни звучало с учетом моих собственных диагнозов, было чем-то сродни чуду в стенах рехаба.

– Мне разрешили свободно выходить и гулять! – ликует она и отбивает «пять» по протянутой мною руке.

Я сажусь на диванчик напротив, втискиваясь между недовольными пациентами.

– Ой, не надо ворчать, в отличие от вас, я занимаю минимальную площадь, – огрызаюсь я. – Ну как тебе на свободе?

Энн озирается вокруг, как будто мы на чудесном острове, а не в четырех стенах рехаба.

– Восторг! Как здорово видеть кого-то кроме тебя всё-таки!

Я искренне смеюсь, тут даже не поспоришь, ведь компаньон я не из приятных, это точно.

Я смотрю на большие настенные часы, и в голову приходит гениальная идея.

– Хочешь, я осуществлю твою мечту? – заговорщически улыбаясь, спрашиваю я соседку.

Глаза Энн торжественно загораются.

– А я думала, ты уже не предложишь!

Во избежание проблем я сразу же иду к Вольту и ловлю его у кабинета в тот момент, когда он как раз собирается выходить. На пальце у него опять ключи от машины – ну и гиперфиксация. Объясняю ему всю ситуацию и прошу дать своё согласие. Он меня внимательно слушает и, что удивительно, соглашается.

Осталось переговорить с еще одним человеком – увы, самым ключевым в предстоящем действии. Фуф, кажется, я погорячилась, предложив Энн присоединиться к нам с Алексом на отработке и в спокойной обстановке провести время со своим кумиром. Конечно же, это в первый и последний раз, предупредил Вольт – в виде поощрения и исключения. Но думаю, даже одного раза будет достаточно: от радости вроде как не умирают, но кто знает? Не будем проверять это на Энн.

Я спускаюсь вниз на цокольный этаж к архиву и, смотря себе под ноги, понимаю, что так и не переодела тапочки. И сейчас на моих ногах красуются пушистые лапы медведя. Пиздец. Не в таком образе я хотела пойти на унижение перед своим антагонистом.

У двери в архив уже стоит Алекс, он обводит меня непроницаемым взглядом. Странно, но заметив мои тапочки, он лишь слегка хмурится, а не начинает ржать, как я предполагала, и отводит взгляд. Ну, может, это хороший знак и всё пройдет удачно.

– Привет, – непринуждённо и весело говорю я.

Алекс медленно поворачивает голову в мою сторону, вопросительно подняв одну бровь.

– Тут такое дело… – мнусь я, но решаю не тянуть с просьбой. – У меня есть соседка по палате – Энн – и вот для неё сегодня как бы важный день… И я бы хотела, ну не то, чтобы я хотела, а просто подумала, что вдруг, ну ты можешь, как бы…

– Мы разве снова разговариваем? – перебил меня Алекс максимально высокомерным тоном, от которого я даже растерялась.

– Ну, нет… но дело касается не нас, это просьба не для меня. Нет, но как бы для меня, но для другого человека. И если ты поможешь, то я буду благодарна, – щеки горят, всё моё нутро норовит вывернуться наизнанку, как же тяжело о чём-то просить мудаков.

Алекс смотрит на меня не моргая, губы сжаты в тонкую презрительную ниточку.

– Правильно говорить «не благодарна», а «должна», – выдаёт он после затянувшейся паузы.

– Чего? – я, видимо, потеряла суть разговора, так как вообще не понимаю, что он имеет ввиду.

Алекс подходит ко мне ближе, теперь приходится неудобно задирать голову вверх, чтобы не терять с ним зрительный контакт и не проиграть в эти гляделки…