Дурное влияние. 18+
Размер шрифта: 13
© Андрей Шейко, 2026
ISBN 978-5-0069-0915-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Дикарь
- Мне бы хотелось носить густейшую бороду,
- Чтобы скрывать свою скорбь и стигматы чумы.
- Мне бы хотелось в кармане иметь много денег,
- Чтобы ты крепче любила (желательно, только меня).
- Мне бы хотелось сбежать голышом к побережью,
- Чтоб выстрел люгера скрыли песок и волна.
- Мне бы хотелось напиться сивухой в Кронштадте,
- Чтоб матросня мне играла балтийский романс.
- Мне бы хотелось порезать Хемингуэя,
- Чтоб его колокол треснул, трезвоня по нам.
- Мне бы хотелось наполнить свой череп бензином,
- Чтоб позабыть твои руки и платье в цветок.
- Мне бы хотелось утратить невинность в Калькутте,
- Чтобы бенгальская шлюха прочла мне Тхёдол.
- Мне бы хотелось остаться с тобой в темной комнате,
- Чтоб наша юность опять не сбежала в окно.
- Мне бы хотелось увидеть хоть что-то красивое,
- Чтоб в этом царствии Молоха стать дикарем.
Мультисентименталист
- В прожилках красных нитей крутится зрачок.
- Весной окутана, как яростью похмелья.
- «Ты делаешь мне больно, дурачок», —
- Стыдливо прячешь юность меж коленей.
- Распятые ужели будут святы?
- Иль нам с тобой, свалившись со креста,
- Как брат вонзает вилку в горло брату,
- Толпа пробьет ногами черепа?
- И не буди меня среди руин мечты
- Надсадным скрежетом расхристанной гортани.
- Схватись за гриву черной пустоты,
- Глазницы вывернув за горизонт сознанья,
- Пришпорь ее и посмотри, что будет,
- Когда на скользком подоконнике юлой
- Завертятся куски сожженных судеб,
- И ты попросишь проводить тебя домой.
- Лаская демонов на привязи у входа
- В наше больное прошлое ты шепчешь,
- Что лучше сдохнуть голой под забором,
- Чем в маске клоуна скакать под дудку смерча.
В предчувствии осени
- Минет закончится поездкой в неотложке,
- И осень будет верещать фальцетом через стекла
- От боли, что приносит каждый павший лист.
- Как старый мореход, убивший альбатроса чайной ложкой,
- Я буду выходить к заливу в полдень мокрый,
- Чтоб получить карт бланш на сальто вниз.
- Дурак, мот, бессеребренник, пропойца, эскапист —
- Вот, что я есть, и не хрипи мне в ухо,
- Что все пройдет: и осень, и раскаянье и борозда на шее.
- Нам время, как слепой горбун-таксидермист,
- Набьет соломой, нафталином и гвоздями брюхо.
- Ты б поняла все это, будь ты чуть умнее.
- Смердит кровь в жилах, как прокисший сидр,
- И осень-балетмейстер в порванных пуантах
- Кружит до тошноты нас по проулкам сна.
- Тебе бы поскорей под плед, пить чай и наслаждаться видом,
- Мечтать о счастье, верить, слушать звуки альта…
- А мне бы женщин, томик Рильке и стакан вина.
Марти МакФлай
- Проснулся в пять утра, снедаемый похмельем и судьбой
- Калеки-лекаря с потухшими глазами и лицом ребенка.
- Марти МакФлай взмолился: «Док, поехали со мной!»
- «Вся жизнь – клистир!», – вопил Франсиско Гойя мне вдогонку.
- Я вылетел из старого ДеЛориана пробкой, проломив
- Приборную панель своим костистым лбом, попутно
- Задев по морде Гойю грязным найком и пролив
- Аперитив на окровавленного Марти. Утро. Мутно.
- Герои снов погибли в вязкой предрассветной мгле,
- И на тахте скрипучей вновь нас только двое.
- Запах беды из форточки открытой, твой Герлен,
- Вонь латекса от пальцев, перегар. Тошнит. Ты стонешь.
- Нужно немного времени, чтобы проснуться,
- Чтоб воссиять как Лиам Гэллахер в лучах утренней славы.
- Иль истреблять скотов начать подобно Куртцу?
- Не знаю. Встал. Упал. Пополз по направленью к ванной.
- В гипнагогическом мерцаньи кафеля и мыла
- Мне мнится, что я смог бы стать другим. Нет. Бред. Не смог.
- А жизнь, любовь, ты, я, наш дом суть производные эфира.
- И незнакомца в зеркале намалевал Ван Гог.
Lux Aeterna
- В седых объятиях трепещущей зимы,
- Глотая комьями колючий пьяный снег,
- Как пёс слепой ищу средь сизой мглы
- Твой тихий свет.
- И грубым росчерком вселенная пустая
- Пишет знакомый профиль грифелем комет —
- В густом черничном небе проступает
- Твой тихий свет.
- Бойся даров, дворов и бойся человека,
- Когда сжимаются углы – прыгай в кювет,
- Где я сижу и жду уж четверть века
- Твой тихий свет.
- Черный атлáс обид окутывает память,
- Кристаллизуя пустоту в звенящий бред,
- Но зверя в темноте рыдать заставит
- Твой тихий свет.
- Мертвых домов неоновые ногти
- Впиваются в наш искалеченный хребет,
- Но глотка города в миг треснет – не проглотит
- Твой тихий свет.
- Не отпускай моей руки. Не вздумай! Слышишь?
- И в вихре этих бледных дней мне дай обет:
- Что будет озарять мне путь, пока ты дышишь,
- Твой тихий свет.
«Виски́ гудят от пустой болтовни, нищеты и отчаяния…»
- Виски́ гудят от пустой болтовни, нищеты и отчаяния.
- Слышу отчетливо, как чеховские топоры рубят сады воспоминаний.
- Сажусь не на тот автобус, но все равно приезжаю к тебе,
- Курю у пустого подъезда, пока ты на кухне под радио готовишь обед.
- Чечеточник-январь пробил снегопадом тоннель через темя:
- Считать окурки, звезды, мелочь, маршрутки, секунды, дни и недели,
- Ждать тебя, пряча глаза от прохожих, на углу Суздальского и Восточной,
- Как ждал свою Клэр плакса Газданов в утробе Парижа, а ночью
- На па́ру бродить голышом по холодной съемной квартире, пытаясь
- Спастись от кошмаров, в которых жадные снеговики раздирают
- Нашу пергаментную плоть носами из переспелой моркови,
- Просыпаться наутро от запаха талого снега и запекшейся крови,
- Искать спасения в твоих губах, плечах, шее и подбородке,
- Подспудно мечтая уплыть по заливу вдвоем на прохудившейся лодке,
- Чтобы унылый хромой полицейский ранним утром на галечном пляже
- Обнаружил навечно сплетенными наши тела, и, может быть, даже
- Мы станем супер-героями семичасовых новостей… А может и нет.
- Пора принимать фенибут, дочитывать Зебальда, смотреть на рассвет,
- И ты все так же красива и сумрачна, как в тот первый вечер возле собора,
- Когда пустоглазый июнь заливал твои волосы охрой и гладил ладони
- Северным ветром, шелестом тополя, претенциозной игрой облаков,
- И мне все еще мнится, что ты собрана мной из скриншотов фантазий и снов.
- И я прикасаюсь опять к тебе, спящей, тщетно пытаясь понять:
- Так кто же из нас двоих настоящий? Может, мы оба? Как знать.
Голод
- Так дай хотя бы куры отведать
- С губ твоих,
- Когда город превращается в слякоть,
- И не спасают больше балконы от голода
- Сталинок и хрущевок,
- Равно как курево
- С капсулой перечной мяты.
- Как девочка с флейтой на паперти,
- Желудок стонет.
- И не надо вопить мне в лицо
- Про мои постылые тридцать.
- Крепче скорби́!
- По поэту из синего олова,
- Хоть он и говно.
«Подлей себе еще и не читай литературы…»
- Подлей себе еще и не читай литературы,
- Лучше считай слонов на выцветших обоях,
- Ходи из угла в угол, поплачь вволю,
- Взгляни в окно, шепча под нос: «И х*ли?..»
- Измерь шагами кубатуру кабинета,
- Слепи из мякиша фигурку Будды Гаутамы,
- Потренируй слегка свое сопрано в ванной,
- Помедитируй на фаянс ватерклозета.
- Девиц на чай, пожалуй, не зови,
- Их репутация сомнительна, а взгляд суров,
- Пообещай себе не сочинять стихов,
- А все, что сочинил, сожги.
- Ты – взрослый мальчик, нечего желать,
- Чтоб бренный мир разверзся под тобою,
- Тоска, в отличие от благородной боли,
- Не Беатриче Портинари, а всего лишь б**дь.
Зимние урбанистические фантазии
- Кофе неплохо пить с грушами.
- Зима продолжалась полгода.
- Надломлены вёсла в уключинах
- на макушке уснувшего бога.
- Снег падал и падал так медленно
- перхотью старой луны,
- что, казалось, застыла вселенная
- на краю воспалённой губы.
- Прохожий, горем навьюченный,
- корабликом чёрным плывёт
- от рюмочной и до рюмочной,
- пряча за пазухой лёд.
- Какая-то смелая женщина
- шепчет в автобусе «нет»
- на крик контролёра с проплешиной
- предъявить счастливый билет.
- Даже уличный фокусник выдохся
- заряжать цветами ружьё,
- хочет выбросить, но не выбросит
- фотокарточку той, что не ждёт.
- Стужа набила оскомину,
- громыхая по полости рта.
- Обесцвечена и обескровлена
- над крышами пляшет заря.
- Кофе неплохо пить с грушами.
- В межсезонье желанья просты:
- чтоб на теле зимы непослушной
- расцвели метастазы весны.
Лобби-бар
- Как тот мальчик из девяностых
- в замызганной рваной рубахе
- платок разворачивал пестрый
- с копеечной мелочью, в страхе,
- что так и не хватит на булку
- белого теплого хлеба…
- (Я видел его в переулке.
- Он ни с чем возвращался к обеду).
- Нет, я не очень в порядке.
- Не в порядке я, если быть точным.
- И какого порядка порядок
- может быть упорядочен ночью?
- В лобби-баре тихо и пьяно.
- Корейцы шуршат на своем.
- Девочка в блузке МаксМара
- допивает двенадцатый ром.
- Нет, не в порядке совсем я.
- Раздобыть бы сейчас аспирин
- и забыть все прошедшее время,
- впитаться мочой в ковролин.
- Вижу ба́рмен зевает несмело,
- пряча взгляд от седеющей хостес.
- Все мы молоды и престарелы.
- (Лобби-бар вдруг напомнил мне хоспис).
- Поскорее бы выйти на воздух
- покурить, посмотреть на огни.
- Но там мальчик из девяностых
- ждет меня через двадцать лет мглы.
Коммутатор
- Так что же осталось?
- Лишь вечное бдение
- Среди буйного скотства и липкой жратвы?
- Прильнув к скрипучим половицам, слушать вакуум?
- Искать губами горловину мысли?
- Не найти и выйти
- В окно гремучего сезона доморощенной тоски?
- Что толку? Джизус, братец,
- Подскажи.
- Ты крутишь это колесо так долго,
- Что у вселенной стерлись ляжки до костей.
- Так паства или бестиарий?
- Мордасы подставлять иль по мордасам бить?
- Пасти овец иль языком чесать?
- Ходить конем иль бритву наточить?
- Молчишь.
- (А городской безумец за окном вопит,
- Что страшный суд грядет.
- Напился пьяным в доску.
- Чрез щелку штор держу его на мушке взгляда:
- Вот он плетется, воет,
- Бах!
- Упал в канаву).
- О, Джизус, ты в своей манере.
- Лишь перекатной голи суждено
- Узреть твой лик сквозь полуночный полог.
- А что же мне осталось?
- Верлибр унылый и юдоль печали?
- Пойду хоть вытащу беднягу из канавы.
- Он, как и я, бездушный горлопан.
«Я слышал, они готовы…»
- Я слышал, они готовы.
- Хочу видеть их рабами.
- Вонь привокзальной шоблы.
- Даже Бротиган не спасает.
- Стер ботинками пятки.
- Московская борзая.
- В метро из метро – гадко.
- Ты знаешь все, а я – черт знает.
Элегия Свободе
- И в тот же час
- Неясный свет в Ее глазах погас.
- И та рука, что скрещивала пальцы над ямайским ромом
- В миг рухнула на ипподром стола.
- И в горле крик застрял слюнявым комом:
- «Доколе?!!» Дальше – тишина.
- Соседская девчонка перестала мучить
- Корявым пальцем нервы пианино.
- Скрипеть, канючить, драть углы, мяучить
- Кот за стеной устал. Мне видно,
- Как пустота роится в вакууме улиц.
- Борись за красный свет!
- Нет. Больше нет автомобилей.
- Как нет мечты на перекрестке лет.
- Они желают сделать мысль стерильней,
- Но мне доподлинно известно, сколько стоит хлеб,
- Изъятый из вонючей пасти тех,
- Кто в шесть утра натачивает нож,
- Чтоб к десяти подать Тебя к столу.
- Кто уравнял сентиментальность и грабеж?
- Кто бросил грош в Твою могилу?! Подлецу,
- Скупцу, ублюдку, прихвостню, лжецу
- Все сходит с рук, коль скоро Ты мертва.
- «Доколе?» Дальше – тишина.
- Мы с Джоном Стейнбеком стоим на остановке.
- Мы безопасны, мы чисты, неловки.
- Свобода умерла. Как и из нас – один.
- И гроздья гнева ныне – пластилин.
Ржаные тосты с апельсиновым джемом
- Вопль, народившийся в сердце апреля,
- Разносится гулом в жерле почившего города.
- В голове твоей – мокрые пули, в моей – гантели,
- Обелиск страшной жажды повального мора.
- Весна поставит печать на стене влагалища
- Тюрьмы, забитой негоциантами и макаками.
- Я Улиссом таскаюсь по алебастровым капищам.
- Взгляды псов мироточат красными маками.
- В консервной банке, спрятанной в груди, —
- Густой бульон болезней, букв, барьеров, бесов, бед.
- Моя рука хватает рукоять входной двери.
- Твоя – готовит тосты с джемом на обед.
МЕДУЗА
(пьеса для двоих)
- Сцена погружена во тьму. Включается прожектор 1. Свет направлен в центр сцены, где стоит ванна, до краев наполненная водой. В ванне, лицом к залу, сидит М. Волосы взъерошены, на носу очки в толстой роговой оправе, руки под водой, видны лишь голова и верхняя часть черной рубашки-мандарин, глаза закрыты. Включается прожектор 2, направленный на правую кулису, из которой медленно выходит Ж (прожектор 2 на протяжении всего действия следует за Ж.). Одета в черное строгое платье-футляр с воротом под горло; рыжие волосы забраны в хвост; губы ярко красные; босиком. Сделав три шага, Ж. останавливается в неуверенности, вздыхает, поправляет волосы, продолжает идти к центру сцены, садится на край стула около ванны, зачерпывает воду в ладонь и медленно льет ее на темя М. М. открывает глаза.
М.: Ты пришла. Если это ты, конечно.
Ж.: Ты еще кого-то ждешь?
М.: Голос твой. Значит это действительно ты.
Ж.: Поверни голову и посмотри сам. Это я.
М.: Нет.
Ж.: Что нет?
М.: Поворачивать голову не в моих правилах, ты же знаешь. Придется поверить тебе на слово.
Ж.: Зачем ты звал меня?
М.: Перестань капать мне на голову. Поговаривают, от этого можно сойти с ума.
Ж. (перестает, опускает руки на колени): Зачем ты звал меня?
М.: Хотя возможность помутнения рассудка иногда кажется мне весьма привлекательной. Было бы не так скучно. Кто знает, возможно, я смог бы даже вылезти из ванны.
Ж.: Давно ты здесь?
М.: Тридцать три года, два месяца и восемь дней.
Ж.: Я имела в виду в воде.
М.: О… Не помню. Какой сегодня день?
Ж.: Ноябрь.
М.: Ноябрь… Ты уверена? Боже мой. Я пропустил первый снег?
Ж.: Не знаю. Может быть.
М.: Но ты же шла по улице? Ты не заметила снега?
Ж.: Я взяла такси.
М.: Жаль. Я всегда любил первый снег.
Ж.: Я помню. Зачем ты звал меня?
М.: Мы оба стареем, правда? Раньше я никогда не пропускал первого снега. О, это чувство. Небесная канцелярия, как опытный хирург, восстанавливает девственность растерзанного лона осени и выставляет его на всеобщее обозрение. Схожее ощущение испытываешь, прикрывая дерьмо белым листом бумаги… Обманчивая и весьма ненадежная эстетика, не находишь?
Ж. (вздыхает): Ты позвал меня, чтобы поговорить о дерьме?
М.: А, по-твоему, о чем мы с тобой всегда говорим?
Ж. (встает со стула): Ты несносен. Я ухожу.
М.: Нет. Если ты уйдешь, тебе придется прийти снова. Не уходи. Как мне быть без тебя?
Ж.: С чего ты взял, что я приду снова?
М.: Ты всегда приходишь.
Ж.: Ты прав. (садится обратно на край стула)
М.: Почему ты всегда приходишь?
Ж.: Потому что ты всегда зовешь. Кроме того… (задумывается, кусает губы)
М.: Кроме того что?
Ж. (встрепенувшись): Что?
М.: Кроме того что?
Ж.: Кроме того, с тобой реальность заворачивается в спираль… И на какое-то время я перестаю видеть сны.
М.: Реальность… В спираль. Если бы я знал, как это. Реальность… заворачивается. Знаешь, что такое реальность?
Ж.: Нет. Никогда не могла понять.
М.: Но ты ведь только что говорила о реальности.
Ж.: Правда? Ах да. Ну… так ее называют газеты.
М.: Хочешь знать, что есть реальность?
Ж.: Нет.
М.: Реальность – это медуза.
Ж.: Медуза?
М.: Медуза. Осклизлая полупрозрачная полуэфемерная мерзкая сволочь, запускающая свои тошнотворные щупальца во все, что попадается ей на пути. Попробуешь ухватить ее за горло и все – будешь зализывать ожоги до смертного одра.
Ж.: Не знала, что у медузы есть горло.
М.: Ну. Горло у всех есть, уж будь уверена. Горло – это не анатомия, это метафизика.
Ж.: Как скажешь.
М.: Что за сны?
Ж.: Сны?
М.: Сны. Ты говорила про сны. Откуда уверенность, что ты и сейчас не спишь?
Ж.: Нет, не сплю. Совершенно точно… Да… Я почти уверена.
М.: Почти… А я почти уверен, что сплю… или почти не сплю… или почти сплю… или почти не сплю, но думаю, что сплю, хотя лучше бы и в самом деле спал. Спал ли я когда-нибудь вообще? Просыпался ли я когда-нибудь хоть на мгновение? Ни в чем нельзя быть уверенным. Ни. В. Чем.
Ж.: Ты прав. Ни в чем. Особенно в ноябре.
М.: Особенно в ноябре… Первый снег…
Ж.: Пыль с крыльев ангелов…
М.: Последняя евхаристия перед долгим прыжком в пасть зимы… Расскажи мне про сны.
Ж.: Нет.
М.: Я настаиваю.
Ж.: Нет. Зачем тебе?
М.: Мне скучно.
Ж.: Тебе всегда скучно.
М.: Рассказывай. Интрига – не твой конек.
Ж. (вздыхая, кусая губы): Помню, (пауза) бык-каннибал водил меня по каменным лабиринтам ночного города. Была метель, была стужа, был февраль… Да… Наверняка, это был февраль. Мы ели снег, мешая его с теплой кровью. Попутно вглядываясь в лица проходящих, пытаясь… Пытаясь найти… Пытаясь поймать знакомый образ. Образ живого человека. И что же?
М. (нетерпеливо): Что же? Ну?
Ж.: Все попадавшиеся нам в пути были мертвы, безжизненны, сухи, изъедены могилой. Бык-каннибал лишь недовольно фыркал, пуская из ноздрей горячий пар. Но с прежним упорством продолжал вести меня куда-то. И вот…
М. (нетерпеливо): И вот? Ну?
Ж.: Мы оказались посреди гостиной старого дома. Помню, пахло молью, прелой листвой и каплями от кашля. В углу в инвалидном кресле восседал седой, как снег, старик. Его руки были по локоть в саже, а череп так плотно обтянут кожей, что казалось, она вот-вот лопнет. Бык-каннибал ушел, оставив меня наедине с этим калекой. Я подошла ближе, пытаясь рассмотреть цвет его глаз. Старик поднялся и, шаркая, направился мне навстречу. Мы стояли друг напротив друга посреди этой пыльной гостиной. Он протянул мне руку. В ладони его лежала пригоршня мелкого гнилого гороха. Он сказал мне…
Продолжить чтение