Верни меня домой

Глава 1

Солнце село, и вокруг стало совсем темно. С противоположного края поля плывёт туман. Я иду прямо в него, не пытаясь обогнуть или пойти обратно. Он манит меня, зовёт к себе. Минута. Две. Три. И я уже едва вижу дорогу впереди. Неба и вовсе не видно — оно слилось с землёй в одну плотную белую пелену, которой не видно края.

Завывает ветер, накрапывает мелкий дождик, грязь хлюпает под босыми ступнями. То тут, то там мелькают тени, но растворяются, стоит подойти к ним поближе. То тут, то там слышатся какие-то полувздохи, полустоны и слабые завывания, будто где-то плачет женщина.

— Боже, что-то сердце не на месте. Сынок! Васенька! Василий! Если ты меня слышишь, знай, я буду ждать тебя живым или мёртвым. Я буду ждать, даже когда меня самой не будет! — говорит ласковый женский голос.

На секунду кажется, что я даже вижу её образ. Женщина в платке стоит у иконы и молится. Голос кажется мне знакомым, но я не помню, чей он, как не помню своего имени, что со мной случилось и как я оказался посреди замёрзшего поля в одной рубахе и подштанниках. Туман манит меня всё глубже, и я иду, постепенно забывая и голос, и что он говорил.

Вдруг сзади налетает ветер, кружит опавшие листья и дорожную пыль. Я перехожу на бег, чтобы ветер не сбил меня с ног, почти не гляжу под ноги и чуть не падаю с обрыва кубарем, каким-то чудом уцепившись за сухое дерево. Из-под моих ног вылетает несколько мелких и больших камешков и прыгают вниз со склона.

Смотрю им вслед и замечаю под обрывом деревню. Спускаюсь к ней, надеясь встретить людей и найти ночлег. Подхожу к первому дому, стучусь в окно, в калитку — никто не отвечает. Стучусь в следующий дом — в ответ опять тишина. Не лают собаки, не кричат вездесущие вороны, даже ветер стих. В этой тишине кажется, что за мной кто-то идёт. Останавливаюсь, оглядываюсь — никого. Только чёрные покосившиеся домики сиротливо смотрят на дорогу пустыми окнами. Я стараюсь не задерживать на них взгляд — мне начинает казаться, что оттуда на меня тоже кто-то смотрит, недобро так смотрит. Ждёт, что я буду делать дальше. Или это сами дома…ну не могут же дома смотреть на человека?!

Останавливаюсь перед маленьким домиком на окраине деревни. Осторожно толкаю калитку, и та поддаётся. Поднимаюсь на крыльцо и захожу в дом. Пусто и тихо, как и по всей деревне. Даже мышки не шебуршатся, только под ногами скрипят половицы.

В углу рядом с печкой валяются какие-то тряпки и старая телогрейка, из которой уже лезет пух. Рядом валяется тряпичная кукла без одного глаза, вымазанная в саже. Я поднимаю её, зачем-то подношу к лицу. Перед глазами вспыхивает и тут же меркнет образ маленького светловолосого ребёнка лет двух. Я осторожно кладу куклу на место, поднимаю телогрейку, под ней лежит целая охапка сырых веток. С трудом растапливаю печь и сажусь напротив, чтобы согреть озябшие руки.

Вдруг за окном слышится какой-то шорох и шёпот на незнакомом языке. Я осторожно подхожу к окну и всматриваюсь в темноту. В тени дома стоят три мужика и о чём-то спорят то затихая, то громко выкрикивая слова. Один упитанный и низкий, похож на взрослого кабана. Второй слишком худой и высокий, как сухая ветка. Третий крепкий, жилистый. Стоит, оперевшись на берёзу, и курит самокрутку, лениво смотря то на одного, то на другого товарища.

— Прямо в руки сам пришёл! У нас сегодня пир! — потёр пухлые руки упитанный мужик, чем-то похожий на взрослого кабана.

— Ага, даже как-то скууучно! — пожал плечами другой. Он, в отличие от первого, очень высокий и худой.

— Сопротивляются — скучно, не сопротивляются — тоже скучно! — фыркнул "кабан". — Работы дохрена, а ты всё скучаешь!

— Ну так скука моё кредо, вот я и скучаю, даже когда скучать некогда!

— Тише вы! Он прислушивается! — гаркнул третий. Его товарищи тут же замолчали и виновато опустили головы.

Главный бросил самокрутку на землю и не спеша побрёл в сторону окна, за которым стою я.

Я понимаю, что они говорят про меня, и по спине пробегают холодные мурашки. Вижу, как он приближается, понимаю, что надо бы отойти от окна и задёрнуть занавеску, закрыть дверь в дом, но я будто оцепенел – не могу сдвинуться, не могу пошевелить рукой. И даже прикрыть глаза не могу! Тем временем человек уже вплотную подошёл к окну. Мы стоим напротив — он снаружи, а я внутри, рассматриваем друг друга.

В его облике есть что-то странное, нечеловеческое: заострённый подбородок, красные глаза-щёлочки и улыбка почти до самых ушей. Я попытался отшатнуться – тщетно. Он улыбнулся ещё шире. Мне кажется, я даже увидел…клыки? У человека – клыки?! Неожиданно для самого себя я начал читать про себя молитву – как помню, своими словами. Его глаза-щёлочки стали ещё уже, улыбка испарилась.

Рогатый отступил назад на несколько шагов и свистнул своим товарищам. Они двинулись к окну, но не успели сделать и нескольких шагов, как улица озарилась ярким светом.

Я посмотрел в ту сторону и увидел, как по улице в сторону дома идёт высокий худой старик с лампадкой в руке. Она могла бы поместиться в ладонь, но при этом заливает ярким светом всё вокруг. Даже мне пришлось на секунду прикрыть глаза. Тем троим свет явно не нравится. Двое съёжились и с ужасом смотрят на лампадку. Третий с вызовом рассматривает старика.

— Ну привет, дружище, скучал без нас? — ухмыльнулся высокий и вышел из тени, когда старик подошёл вплотную к ним.

— По вам соскучишься, каждый день в логово кого-то тащите, не надоело?

— Не дождёшься! — хмыкнул высокий. — Кстати сегодня ты опять опоздал!

— Врёшь. Сегодня вы никого не утащите. Уходите отсюда, пока целы!

— Ты мне угрожаешь, СТАРИЧОК?!

— Что ты, я просто предупреждаю, угрожать больше по вашей части!

— Ну да! — оскалился главный и начал медленно наступать на Старика. — Я тоже предупреждаю — так просто добычу не отдам!

— Хозяин-барин! — равнодушно пожал плечами Старик, не двигаясь с места.

Главный зарычал и превратился в огромного чёрного пса с красными глазами. Встал в боевую стойку и с лаем бросился на старика.

“Загрызёт”! — с ужасом подумал я, но по-прежнему не мог ни отойти от окна, ни закрыть глаза.

Старик вынул из-под рубахи крест и вытянул руку вперёд. Лампадка засветилась ещё ярче, Пёс взвизгнул, упал на землю и начал кататься по ней, высунув язык. Двое других попытались было выскочить из тени, но свет от лампады и креста не дал им этого сделать.

— Ну как, нравится? — грозно спросил старик. — Кто ещё осмелится напасть?!

Пёс заскулил, двое усиленно помотали головами. Мол, не тронем, и ты нас не трогай.

— То-то же! — усмехнулся старик и убрал крест за рубаху

Пёс перестал кататься по земле, обратился обратно в человека и с трудом встал на ноги, оперевшись на руки товарищей.

— Только попадись в мои лапы! — полупрорычал полупроговорил человек с рогами

— Мне опять крест достать?

— Да пошёл ты к Чёрту!

— Сам иди откуда пришёл! — помахал ему рукой Старик.

Трое ушли обратно в туман. Старик пристально посмотрел на меня и ударил клюкой по земле три раза.

Поток яркого света ослепил мои глаза, в ушах стал нарастать гул. Я не хочу видеть этот свет, не хочу слышать гул, поэтому зажмуриваю глаза и накрываю уши руками. Не помогает. Гул становится сильнее, сменяется неясным бормотанием множества голосов, я начинаю различать отдельные слова, фразы и мысли. Из полоски света вылетают маленькие и большие искры, появляются тени и перед глазами начинают мелькать картинки. На всех наблюдаю за собой и происходящим со стороны.

Вот женщина в белом платке стоит у ворот, обнимает меня за пояс и плачет навзрыд. Рядом стоит девушка. Одной рукой вытирает набегающие слёзы, другой держит пацана лет трёх. Сигналит большая машина, где уже сидят несколько других мужчин. Женщина начинает реветь в голос. Девушка поспешно ставит малыша на землю, подходит к нам. Целует меня в щёку, аккуратно берёт женщину под локоть и уводит в сторону. Это моя семья. Мама Аксинья Кирилловна, жена Маша и сын Гришка.

Вот я лежу в окопе, держу наготове оружие. Кто-то кричит: "Вперёёёд, в атаку!", и я бегу в штыковую вместе с моими товарищами. Свистят пули, то тут, то там в воздух взметаются чёрные столбы. Земля стонет, ревёт и, кажется, готова подняться в бой вместе с нами. Взрыв, и всё моё тело будто обжигает кипятком. Земля под ногами качается, приближается, я плашмя падаю в мёрзлую слякоть.

Вот моя дорога в ад на земле. После трёх дней голодного, холодного и изматывающего пути, колонна военнопленных подошла к лагерю. Сначала засветились прожектора фрицевских вышек, потом из темноты выступил высокий забор с колючей проволокой. "Шнеле, шнеле" — прикрикивают конвоиры, чтобы пленники шли быстрее. Тех, кто упал и не может больше идти, добивают пулями и штыками. Оборванные, грязные, больные и голодные солдаты идут, опустив головы вниз. Такие тяжелораненные, как я, едут в телеге. Я смотрю в небо --- там ни звёздочки, свинцовые тучи заволокли всё небо. Крупные хлопья первого снега падают и на моё лицо. Холодно, но я не могу убрать тающий снег с лица и шеи, потому что руки меня не слушаются.

Вот моё последнее пристанище — лазарет в пересыльном лагере. Фрицы могли бы добить нас ещё там — на поле боя, но не стали. Они знают, что советский солдат лучше пустит пулю себе в лоб, чем сдастся в плен. Слышал, здесь условия не лучше, чем в бараках. Кормят той же баландой, лекарств нормальных нет. Сколько продержусь ещё --- не знаю. Тело ломит. Всюду витает стойкий запах смерти — крови, пота и плесени на отсыревших стенах. Отовсюду веет холодом то ли из-за моей температуры, то ли из-за больших щелей в крыше. Надо мной склоняется доктор, щупает пульс, смотрит в глаза невыспавшимися красными глазами и глухо спрашивает по-русски:

— Как тебя зовут, боец?

— В-Василий. Агафонов, — отвечаю, собирая остатки сил

— Хорошо, – отвечает врач. — Хорошо, — и чиркает что-то в записной книжке.

Сознание уплывает и больше не возвращается. Уже со стороны вижу, как меня и ещё сотню погибших узников фрицы скидывают во рвы позади бараков. Присыпают нас землёй, не делая никаких пометок о захоронении, и уходят.

Гул в ушах стихает, свет перестаёт резать глаза. Я не спешу их открывать, потому что боюсь того, что увижу перед собой. Вот чей голос я слышал, когда брёл в тумане! Вот чей образ всплыл в памяти, даже когда я был в беспамятстве! Мама. Кто же ещё мог так обо мне беспокоиться. Только вот глаза открывать теперь боюсь. От всей души надеюсь, что война, фашистский плен и собственная смерть были очень странным и страшным сном. Надеюсь, что вот-вот я проснусь в своём доме, рядом со своей семьёй.

Открыв глаза понимаю, что странный сон продолжается — дом, улица и деревня исчезли. Рядом стоит старик и пристально на меня смотрит, будто чего-то ждёт. Его лампадка по-прежнему освещает нас и будто сдерживает клубящийся туман по сторонам. Я не понимаю, как это возможно. Я не верю в происходящее, поэтому зажмуриваюсь и щипаю себя за руку.

— Ну полно, полно, Вась! Будя! — хлопает по плечу чья-то рука. — Это не сон.

Я открываю глаза. Старик подошёл ко мне и сочувственно смотрит. Зачем мне чьи-то сочувствия?

— Кто вы? —- говорю ему.

— Я твой проводник в Межвременье — в место для погибших воинов, которых не похоронили как положено.

— Как же так? — обессиленно шепчу — Как же так?!

— Ты был на войне. Ты погиб. Так бывает. Я понимаю, это сложно принять...

— Сложно?! А как же мама? Машенька? И мой Гришка?! — почти кричу я —- Они же совсем одни...

— В мир живых вернуться не получится, сам понимаешь. Нужно смириться. Не переживай, с твоей семьёй всё будет хорошо. Скоро тебе позволят с ними проститься.

Вдруг вдалеке послышался то ли визг, то ли гул, как из печной трубы во время сильного ветра, но ветра совсем нет.

— Что это? — спрашиваю дядь Василия.

— Беспамятные — жертвы лукавых. Они забыли свои имена, забыли тех, кто был им дорог, потому что туман забрал их память. Они тоже стали его частью. Воют, потому что понимают, что навсегда потеряли важное, но не могут понять что именно. Поэтому место это называется безвременьем.

— А как вы...а как я вспомнил? Я же тоже ходил в тумане, даже имя своё забыл...

— Лукавые навели на тебя морок, чтобы заманить тебя в туман. И создали иллюзию того, чего бы тебе хотелось больше всего — твой дом. Я смог тебя найти и рассеять морок, потому что кто-то из Живых очень сильно ждёт тебя домой живым или мёртвым. Молится.

— Мама! — улыбаюсь я. — Это моя мама!

— Вуууууу! —- вдруг послышалось совсем близко. —— Вууууууууу! —-кажется, там даже промелькнул человеческий силуэт.

Я вздрогнул от неожиданности. Старик с беспокойством покосился в туман, тяжело вздохнул и сказал

— Идём, тебе нельзя здесь долго оставаться. Беспамятные безобидны, но могут привлечь внимание Нечистых. В первый раз они не ожидали, что я появлюсь. В следующий раз они могут притащить сюда друзей на подмогу, и я с ними уже не справлюсь.

Глава 2

Снова бесконечное и широкое, ровное поле. Ни деревца, ни овражка, ни пригорка, с которого я спустился к деревне, ни самой деревни. Из-за наступившей ночи туман кажется ещё гуще, чем был. Впереди идёт Проводник, подняв лампадку над головой. Туман такой густой, что если бы не она, то я бы, наверное, снова заплутал — отбился бы от проводника.

Мы идём сквозь туман. Вой стих, и вокруг установилась тишина. Проводник ничего не рассказывает. Я ничего не спрашиваю, хотя мне может быть и хочется. Увижу ли я своих погибших однополчан? Умершую полтора года назад дочку? И, самое главное, как мне проститься с теми, кто остался в живых? Я бы многое ещё хотел спросить, но кажется, что если нарушить эту тишину, нас могут услышать. И сомнительно, что ты уйдёшь от этой нежелательной встречи. И сомнительно, что ты останешься невредим после этой встречи. Этого никто мне не объяснял. Я просто...так чувствую.

Наконец впереди светлеет. Сначала я думаю, что это утренняя зорька, но когда мы подошли ближе, туман немного рассеялся, и впереди показалась широкая река, которой не видно края. По ней плывут сотни, нет, тысячи больших и маленьких свечей. Они сталкиваются, отталкиваются, крутятся вокруг себя и создают ровный, мягкий свет, рассеивающий туман.

— Это река Надежды, — негромко объясняет проводник. — Живые чают, что их пропавшие на войне мужья, сыны и братья вернутся домой живыми или мёртвыми, ставят за них свечи, обращаются к Небесам. За все века в ней накопилось столько силы, подкрепляемой верой, что река стала барьером, отделяющим Безвременье от Межвременья. Этот барьер не даёт туману проползти на другой берег. Реку Надежды не переплыть и тем более не перейти вброд — у неё слишком сильное течение, хотя с виду она кажется спокойной. А если всё-же попытаешься залезть в воду, тут же промёрзнешь от макушки до пяток.

На берегу стоит деревянный мостик. К одному из его колышков толстой верёвкой привязана деревянная лодка.

— Вууу! — вдруг слышится совсем рядом.

Мы с Проводником вздрагиваем и оглядываемся. В тумане позади нас, прямо на том месте, откуда мы сейчас спустились, мелькают чёрные тени. Снова наступает темнота. Я хочу первым пропустить Проводника в лодку, даже хочу помочь забраться туда, но он отрицательно качает головой.

— Поспеши, Василий! — хлопает меня по плечу Проводник. — Я их задержу!

— А вам...а вы? Они же совсем близко! — киваю я на пригорок. — Как вы один с ними?

— Я уже привык! Здесь как-никак мой дом. Кто-то должен следить здесь за порядком и вызволять из тумана таких же как ты, заплутавших! — усмехается Проводник. — Как только ты сядешь в лодку и отчалишь, я смогу с ними справиться. Ты не видел ВСЕЙ моей силы. Но покамест ты ещё здесь, я не могу её использовать!

— Почему?

— Потому что ты тоже не живой, и я могу случайно тебя ослепить

— Но как я узнаю, куда плыть? Вы мне ничего не сказали!

— Течение вынесет лодку, не беспокойся! Тебе даже грести не нужно. На том берегу тебя встретят часовые. Чтобы проститься с родными, возьми самую близкую подплывшую свечу и внимательно посмотри прямо в неё, в огонь. Сможешь увидеть своих Живых и даже побывать дома. Проститься. В Межвременье такая возможность выпадает редко. Только не пытайся ни с кем разговаривать. Живые обычно нас не видят, не слышат и не чувствуют. Но чтоб не напугать, мало ли... В общем, не разговаривай и не трогай их, в любом случае. И не пытайся задержаться там надолго.

— Понял, спасибо!

— И ещё! Оглядываться нельзя и плыть обратно нельзя — на реке Надежды и в Межвременье ты в безопасности, но они могут выманить тебя к себе, в своё логово хитростью и ложью. Из их логова нет никакого спасения. Совсем.

— Ну, бывай Василий! — крикнул на прощание Проводник, отвязал лодку и со всей силы оттолкнул её от берега. Она, слегка покачнувшись, поплыла среди свечей и волн.

Я ещё долго смотрел на берег и видел, как проводника окружили чёрные тени. Я уж думал всё, конец, но потом послышался звук взрыва, и в ночную мглу вырвался огромный столб света. Чёрные тени в этом свету плавали, как оглушённая рыба на поверхности пруда. Потом на берегу стало всё, как было. Я увидел маленького человечка, который машет мне рукой. Я помахал в ответ, и потом ещё долго-долго наблюдал за берегом, пока лампадка и старик не отдалились настолько, что стали казаться маленькой мерцающей точкой.

Лодка успокоилась, я свесился за борт и взял одну свечу, которая плавала ближе всех к лодке. Оказавшись в моих руках свеча засияла так ярко, что мне невольно пришлось прикрыть глаза. Сначала ничего не было, кроме маленького пламени. Потом пламя приняло очертания, и я очутился у себя дома.

Прямо на пороге сидит моя Маруся в тёплом платке и телогрейке. В её руках — извещение на меня. Она так сжимает в пальцах серый треугольник, что костяшки её пальцев побелели. Её губы не шевелятся, но я чётко слышу голос.

"Бедная-бедная мама Аксюта! Бедный Вася! Она же что-то чувствовала. Последнюю неделю лежала в беспамятстве, ничего не пила, не ела и таяла на глазах. Ходила под себя и всё смотрела в потолок неузнавающими блёклыми глазами. А позавчера вдруг будто пришла в ясный ум, узнала и меня, и Гришку. Просила, чтобы я сейчас же поставила свечу. Всё вспоминала Василия и говорила, что ему сейчас очень-очень худо. Плакала, будто уже знала и понимала, что он не вернётся. Я всё-таки поставила свечу, и только тогда она успокоилась. И в тот же вечер преставилась. А сегодня пришла извещение на Василия. Вот жизнь-то!" — думает Маша.

Я бы ей сказал, чтоб...чтоб не глядела так беспомощно, да помню наказ проводника. Я присел рядом с ней на пол, с тоской думая о том, что на какой-то день не успел увидеть мать. Как она плакала, как причитала в тот день, когда я уходил на войну. Я давно снял с себя свой крестик, просил мать не ходить в церковь, не разговаривать про веру. Даже иконы все сложил в шкаф, завернул в тряпки. Сначала хотел выкинуть, да мама упала на колени. Умоляла не выбрасывать. Мол, может ещё пригодятся.

Когда я уходил на войну, мать тайком положила образок в мои вещи. Я обнаружил его только в дороге. Помню, сердился, ворчал на мать, несколько раз пытался его выбросить или закопать. Но...почему-то не смог. Улыбаюсь, потому что понимаю — я не заплутал в тумане благодаря настойчивости матери и образку, который был со мной до конца.

Маруся так и сидит на полу. С палатей свешивается голова нашего сына Гришки, потом он полностью оттуда слезает и садится рядом с Машей.

— Мама? Мама что с тобой? — Гришка осторожно тронул её за плечо. Она на него даже не смотрит. Только надрывно дышит и смотрит в одну точку.

Гриша, будто что-то почувствовал, обнял мать, прижавшись щекой к её щеке. Он удивился, почему это у мамы мокрая щека, немного отстранился и посмотрел на мать — из её глаз катились крупные солёные слёзы.

— Мама, ты плачешь? Почему ты плачешь, мама?

Наконец видит треугольник в её дрожжащей руке. Его личико мигом грустнеет

— Это папа письмо прислал? Его ранили, да?

Маруся наконец посмотрела на сына, погладила его по голове и ответила, едва успевая глотать слёзы.

— Твой папа...твой папа больше не придёт домой. Он погиб, сынок. Пришло извещение...похоронка на твоего отца

— Папу убили, да? — спросил Гриша шёпотом

— Да, сынок, — прошелестела Марья и уткнулась носом в макушку сына

Гриша всхлипнул. Он не понимал: как его сильного и умного папу смогли убить? Как это он больше не придёт? Ещё этой весной они вместе с папой и мамой ели все вместе, жили все вместе. Папа сидел на стуле во главе стола, Гриша сидел напротив. Папин стул по-прежнему стоит, и его старая фуфайка висит в углу, и стол стоит — Гриша с мамой завтракают и вечеряют за ним каждый день. Гриша ждал, что скоро папа вернётся, и они пойдут рыбалить, как и обещал папа в день отъезда на фронт. Гриша уже знал, что такое смерть — недавно похоронили бабушку, а за несколько дней до его рождения умер дед. До войны Гриша и родители часто ходили на его могилку, младшую сестрёнку. С ними всё было понятно — дед был уже стареньким, а сестрёнка болела. Но как же папа? Он же всегда был сильным и здоровым.

Я сам чуть не заплакал, глядя на своего сына и слыша его мысли, как будто он всё это время говорил вслух. Я боюсь что-то сказать, хочется погладить сына по голове, прижать его к себе, но это...это больше никогда не будет возможным. И Марусю, тихо плачущую на полу, тоже не могу ничем успокоить.

— Мама, а куда мы похороним папу? — спрашивает Гришка. — Рядом с бабушкой, да?

— Нет, Гриш, мы не будем его хоронить

— Как это? — удивился наш сын.

— Так получилось. Война. Папу похоронят его однополчане. А как война закончится, мы поедем к нему, поклонимся, и привезём кусочек своей земли. Его родной земли

— И он будет с нами?

— Конечно, Гриша! — пытается остановить слёзы Маша. — Он всегда будет с нами!

Она не смогла сказать сыну правду, что я считаюсь пропавшим без вести. Ну и правильно! Мал он ещё, чтобы понять...да и мы все малы по сравнению с законами мироздания. Маруся думает о том, что осталась совсем одна. Что на будущий год Гришку надо отдавать в школу. И надеется на то, что в извещении всё-таки ошибка.

Дверь отворяется, на пороге показывается мой тесть. Я сразу вытягиваюсь по струнке, будто он может меня увидеть. Матвей Иваныч мужчина хоть и в летах, но всё ещё крепкий и здоровый, седая стриженая борода. Видно, приехал на похороны моей матери. Матвей Иваныч видит Марусю и Гришу, которые сидят на полу. И видит извещение в Машиных руках.

— Убит? — спрашивает Марусю.

Маруся неопределённо качает головой. Не хочет говорить правду при Гришке, но и отцу врать не может. Так уж воспитана. Кирилл Матвеич хмурится, треплет голову Гришки и говорит

— Ну-ка, сходи, поиграй во дворе! Нечё сопли разводить!

Гришка кивает и выходит на улицу. Ему только в радость выйти туда.

— Ну, — спрашивает тесть у Маши. — Показывай, что там у тебя!

Маруся протягивает ему извещение дрожжащей рукой. Ненадолго устанавливается тишина. Слышно, как в печи шкворчат дрова. Тесть мнёт в руках фуражку. Читает извещение, хмурит брови поджимает губы, тяжело вздыхает и говорит.

— Маш, поедем со мной. Война непонятно когда закончится, да и с Василием непонятно. Может он погиб, а может и перебёг — шут его знает!

"Ну спасибо, тестюшка! — думаю я. — Ладно хоть при Гришке не сказал!"

— Вася не предатель! — вскидывает голову Маруся и смотрит тестю в глаза. — Может они ошиблись — на нашего соседа Фёдора Липатова тоже извещение пришло, а через месяц он написал, что в лазарете лечится. Может Васю тоже ранило, и он сейчас лежит в каком-нибудь госпитале без памяти.

— А если всё-таки перебёг? А если всё-таки погиб? Как ты одна с Гришкой справишься? Пацан всё-таки!

Тут я с тестем согласен. Пускай уезжают. Что бы тесть с тёщей про меня теперь не думали, с ними Маше будет легче. Я уж точно не вернусь, а ей надо поднимать сына, в одиночку это будет тяжело.

Но Маруся качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает

— Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться!

Тесть вскакивает с места, машет на Марусю рукой, что-то ещё ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу. Маша остаётся одна, я присаживаюсь на табурет напротив неё. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10, смотрит в одну точку. И всё-таки она красивая даже сейчас!

Зря она отказалась ехать с отцом. Я бы всё понял, если бы она оставила дом и уехала вместе с сыном к родителям. Кирилл Матвеич прав в том, что ей будет тяжело одной с Гришкой. И дело даже не в людях, не в их пересудах, но в том, что пацан растёт. Сейчас он ещё маленький, ничего не понимает, матери в рот смотрит, но что будет потом? Маруська немногословная, мягкая. Гришка, это всегда чувстовалось, за словом в карман лезть не будет. Сорванцом растёт. Без мужской руки и совета может распоясаться или попасть в дурную компанию. Начнёт ещё куролесить и грубить матери!

А может ничего плохого не будет. Может сын вырастет добрым малым, будет помогать матери. Это в нём тоже есть. Да и тесть в любом случае будет им помогать. Чего бы не думал обо мне, но это его дочь и внук. А как закончится война, вернутся с фронта её братья. Тоже в беде не оставят. Да и Маруся молодая ещё, вот закончится война, и найдёт себе кого-нибудь. В любом случае, о них с Гришкой позаботятся. Возможно, даже лучше, чем смог бы я.

Помню, мама рассказывала, что те, кого любили мы и те, кто любил нас при жизни, навсегда остаются в сердце и памяти. Мама говорила, что некоторые из них даже становятся нашими ангелами-хранителями. Может у меня тоже получится стать хранителем для своего сына, а? Может получиться остаться невидимым, незримым при них? Чем-то вроде ангела-хранителя? Надо будет спросить у кого-нибудь в Межвременье.

Маша отнимает руки от лица, встаёт с табуретки и идёт в комнату. Подходит к столу, достаёт свёрток, где мы храним все документы и достаёт мою фотографию. Проводит пальцами по фотографии, шмыгает носом

— Вот так-то, Васенька! Одна фотография осталась. — срывающимся шёпотом говорит Машка, — а я даже не знаю, где ты пропал или погиб! Не пишут!

Как бы мне хотелось сейчас прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо, но я боюсь её напугать. Вдруг она из тех, кто чувствует...призраков. Поэтому я просто смотрю на неё и мысленно говорю: "Прости меня, прости меня, прости меня".

Ветер вдруг порывисто бьёт в ставни, тухнет стоящая на столе свеча. Маша испуганно вскидывает голову и озирается по сторонам, будто кого-то ищет.

Я чувствую, что должен идти. Пора. Однажды мы встретимся снова, и я скажу им: "Простите, что погиб так рано. Прости, Гришка, что я не выполнил своего обещания вернуться домой. Прости, Маруся, что тебе пришлось воспитывать сына в одиночку". Однажды мы встретимся снова, и я обниму их крепко-крепко. Однажды мы снова будем все вместе, но пусть это будет как можно позже. Я хочу, чтобы они жили как можно дольше. Я хочу, чтобы они были счастливы.

— Прощай, Маша! — шепчу, и в следующий момент меня будто затягивает невидимая воронка и относит обратно на Реку Надежды. Теперь обратной дороги больше нет.

Глава 3

Моя свеча погасла, как только я снова оказался в лодке. Я подул на фитилёк, чтобы снова её зажечь, но она только зашипела и обожгла руку. Немного подумав, перегибаюсь через бортик и опускаю её на воду. И она, и другие свечи мигом исчезают из вида. Теперь мне спокойно, будто с этой свечой исчезли все мои переживания о том, что мне пришлось так рано оставить семью. Провожатый был прав: к чему тревожиться, если я всё равно уже погиб? Ничего не изменишь — я должен отпустить своих живых, иначе всем будет тяжело.

Другое дело отец, мать и дочка Глашенька, которая умерла за полгода до войны. Я скоро их увижу! Узнаю ли я их? Узнают ли они меня? Наверное, узнают. Я видел своё отражение в речной глади — вообще не изменился. Оглядываюсь по сторонам. Как хорошо и чудно, а? Поздняя осень наступила и в родной деревне, и там, где я погиб. Сейчас везде первые заморозки, промёрзшая земля, скоро выпадет первый снег. Здесь же поют соловьи и река бурная, как летом. И это конец октября. Чудно!

Солнце ещё не поднялось, но вокруг уже светлеет. Я вижу, как лодка дробит мелкие волны перед собой. Вижу серую полоску берега, у самой кромки воды стоит конь и жадно пьёт воду прямо из реки. Чуть дальше виднеются всполохи костра и две людские фигуры рядом с ним. Они, кажется, замечают меня. Вскакивают и призывно машут руками. Улыбаюсь краем губ и машу в ответ.

Вдруг что-то сильно ударяет в дно лодки. Она начинает сильно качаться, и я чуть не выпадаю за борт. Что это было? Может, большая рыба? Внимательно осматриваю поверхность реки, но никого и ничего не вижу. Сажусь обратно на своё место и понимаю, что вокруг стало тихо. Откуда-то набежали тучи, и вокруг снова стало темнее. Берега почти не видно, вода больше не плещется. Сама лодка стала плыть медленней. Берусь за вёсла и гребу дальше, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу.

Вдруг сзади слышится громкий всплеск, будто большая рыба шлёпнула по воде хвостом. Я стараюсь не обращать внимания на этот звук и изо всех сил налегаю на вёсла.

— Сынок! Васенька! Василий! Постой! — слышу позади себя знакомый голос. Тот самый голос, который я слышал, блуждая в тумане. Голос, который сопровождал меня в детстве. Мамин голос. Я невольно бросаю вёсла на дно лодки, и лодка останавливается. Резко оборачиваюсь.

Посреди реки плывёт маленький островок. На этом самом островке стоит маленькая девочка в белом платьице, держит в руках игрушку. Рядом стоит женщина в чёрном платке в большой цветочек и держит малышку за руку. Моя дочь Глашенька и моя мать.

Как они здесь оказались?!

— Мама?! Что вы здесь делаете? — кричу я.

Мать растерянно смотрит по сторонам, потом жалобно на меня.

— Помогии, Васяяя! — кричит она с островка, который отплывает всё дальше от меня. Туда, где темно, туманно и страшно.

Берусь за вёсла, чтобы развернуть лодку, но тут вспоминаются слова Провожатого: "Будь осторожен, Вась! Лукавые могут обращаться кем угодно. Не останавливайся и не оборачивайся". С ужасом понимаю, что я и остановился, и обернулся. Островок остаётся на том же месте, мать и дочь, или кто там вместо них, по-прежнему машут мне руками и умоляют спасти их.

Оборачиваюсь к берегу, от которого меня снова отнесло на большое расстояние. Там зажгли огни, и мне снова видно двух человек на берегу. Они суетятся, бегают туда-сюда, делают знаки, чтобы я плыл к берегу. Они что-то кричат мне. Я могу разобрать только "АААААААА!" "ААААААААН". Сзади, там, где проплывал остров, вдруг слышится уже знакомый вой. Я снова оборачиваюсь и больше не вижу ни островка, ни дочку с мамой. Только туман, надвигающийся плотной стеной. Он клубится, будто тянет руки, покрывает воду так, что ничего не видно. Я вижу, как там блуждают тёмные рогатые тени.

С ужасом понимаю, что это была очередная иллюзия от Нечистых, и теперь меня относит течением вслед за островком. Но я сдаваться не собираюсь - изо всех сил налегаю на вёсла. Направляюсь в сторону берега. Плыву так медленно, что ни на дюйм не приближаюсь к нему. Туман наступает на меня гораздо быстрее. Двое с факелами кидают три огненных шара в мою сторону. Все три перелетают через лодку, через мою голову и плюхаются прямо в сплошную стену. Туман с шипением отступает и остаётся далеко позади. Тени воют жалобно и устрашающе одновременно.

Я снова налегаю на вёсла. Плыть становится гораздо легче, я приближаюсь к берегу. Но кажется, что чем ближе я к песчаной полоске, тем сильнее становится течение. Лодку сносит с курса то влево, то вправо, то слегка назад.

— Помогитееее! — кричу людям на берегу.

— В лодке должна быть верёвка, кинь её сюда! — кричит один из них.

Я оглядываюсь вокруг себя, смотрю на дно и замечаю верёвку. Беру её в руки, замахиваюсь и кидаю им. Конец верёвки немного не долетает до берега, и одному из часовых приходится зайти в воду. Он морщится, как от сильной зубной боли и, кажется, немного матюкается. Потом хватает верёвку и тянет на себя. Лодка не сдвигается с места. Второй часовой подбегает и подхватывает верёвку сзади. Видно, что им тяжело, ступни скользят по песку. Лодка со скрипом, но поддаётся, плыть становится всё легче и легче.

Как только схожу на берег, часовые сразу ведут меня к костру греться. Рядом со мной сел маленький, чернявый и курносый, со смеющимися глазами, его зовут Михаил. Второй тоже чернявый, но на голову выше нас. Молчаливый. Зовут Степан, это ему пришлось залезать в воду, чтобы вытащить лодку на берег.

— Ну рассказывай, чё лодку-то остановил, Вася? — беззлобно спрашивает Михаил, открывая банку с тушёнкой. — Мы уж было подумали, что ты решил без боя сдаться Нечистым, по своей воле остаться в Безвременье!

— Я увидел своих мать и дочь. Они стояли на плывучем островке и звали на помощь, — честно отвечаю я.

— Как бы они здесь оказались? — спрашивает Степан, помешивая угольки деревянной палкой. — Они-то небось в своих постелях умерли, и похоронили их как положено, в отличие от нас...

— Да, но...мать умерла позапрошлой ночью. Я не успел увидеть её живой. Всю оставшуюся дорогу думал, что хоть мёртвыми увижу.

Степан и Михаил молча переглядываются между собой. Миша хотел было что-то сказать, я видел это по выражению его лица, но Степан отрицательно мотнул головой. Может, хотел как-то пошутить, или что-то спросить — не знаю. Степан снова посмотрел на меня и спросил

— И что? Твой Провожатый не предупреждал тебя о проказах Нечистых? О том, что они могут заманить в своё логово?

— Предупреждал! Только на меня будто снова морок навели — тяжело вздыхаю и поочерёдно смотрю на них. — Простите, братцы! Прости, Степан!

— Да ладно! — усмехается Стёпа. — Я не сержусь! Все мы не безчувственные. Просто смена тяжёлая была — новеньких много. Всех вытащи из реки, всех проводи до расположения, да ещё и успокой! — усмехается он. — То им надо ещё немного посмотреть на живых! То кто-то из ранее умерших почудится! И никому в голову не приходит, что ни тех, ни других здесь быть не может!

— Ага! Больше 300 человек встретили и проводили! — подаёт голос Михаил. — Хорошо, что нам больше эту реку переплывать не придётся! Меня бы тоже обмануть смогли...

— Больше 300 человек?! — удивляюсь я. — Откуда столько?

— Ну а что ты хотел? — фыркает Степан. — Это только с нашей части Межвременья! Фрицы прут и прут вперёд, чёрта им в душу! Наши отступают, погибают в окружении и в боях. Далеко не всех успевают похоронить по-человечески.

— А Нечистые? Они что здесь делают? Я думал, река от всего ограждает.

— Им везде ход есть! — вздыхает Миша. — Просто чем дальше от Безврменья, тем слабее их силы. Поэтому они пытаются сбить с верной дороги, пытаются увести с собой туда, где у них хватит на нас сил.

Будто в подтверждение его слов, с другой стороны реки доносится уже знакомый вой. Степан ворчит что-то вроде: "Да что они никак не угомонятся!". Мы с Мишей без всякой команды доедаем тушёнку, потом складываем вещи и тушим костёр. Потом каждый сел на своего коня, и мы поехали в расположение, как его называют Миша и Стёпа.

Я всё думаю о словах Миши. Больше 300 человек, и это только за одну ночь. Оно и понятно. Сколько молодых парней не вернулось сегодня с заданий? А скольких погибших военнопленных сбросили в яму вместе со мной? Я не решился сказать о том, что погиб во фрицевском плену, пусть даже не по своей воле. В одних только лазаретах сложно сосчитать потери. А во всём лагере военнопленных? Одно за другим снова появляются воспоминания. Как мы ходили по лесам, пытаясь найти выход к своим и натыкались на немецких часовых. Как приходилось жрать своих же лошадей без соли и кусочка хлеба. Как однажды просидели полдня в болоте, потому что нас заметили фрицы и прочёсывали лес.

Сколько моих товарищей полегло там... Вспомнил и как мы в конце-концов набрели на чуть большую группу наших товарищей и совместными усилиями попытались выйти из окружения. У скольких моих товарищей это получилось? Помню и то, как рядом со мной разорвалась граната. Я очнулся уже во фрицевской повозке, среди других таких же раненных. Чем дальше, тем страшней вспоминать. Вспомнишь картинку, и нос будто снова чует запах крови, плесени и смерти. Нет, фрицы не пытались сохранить свою человечность или наши жизни. Им важно стереть нас с лица земли. Русские, татары, чеченцы, белорусы, украинцы, удмурты, какая им к чёрту разница? Им было важно поглумиться напоследок.

Когда мы подъехали к Расположению, солнце уже совсем взошло и освещает всё вокруг.

— Это и есть Расположение? — удивлённо спрашиваю Мишу, потому что ожидал увидеть каменную крепость с высокими башнями. Вместо этого вижу только деревянный забор и дым, идущий из каменных труб.

— Ну да! — усмехается он. — А ты ожидал увидеть высокую неприступную крепость?

— Если честно, то да. Как ещё защититься от Нечистых?

— Ты недооцениваешь защиту! — хмыкает Миша. — Нечистые даже лапу не могут просунуть через щель в заборе — их сразу как кипятком обжигает!

Мы подъезжаем к Расположению, нам открывают ворота, проезжаем в Расположение и оказываемся на широкой зелёной поляне. Её полукругом обступают деревянные деревенские домики. В центре поляны возвышается плац. К нему подходят и строятся толпы мужчин, не особо обращая внимания на нас. Как объяснил Миша, в этот час все возвращаются в расположение с мест своего ночного дежурства.

Когда все становятся в строй, все разговоры потихоньку затихают. т. К плацу неспешно подходит невысокий жилистый мужчина средних лет. Среди тёмных жидких волос мелькает проплешина.

— Смиррно! — говорит звонким командным голосом. — Меня зовут Михаил Гаврилыч, я комендант этой части Межвременья. Вы можете называть меня просто товарищ Старший. Это ясно? — спрашивает он.

— Ясно! — разноголосым хором отвечает строй.

— Объясняю новоприбывшим Межвременцам и напоминаю "старичкам". Вы погибли, но ваши тела не были захоронены как положено. Просто присыпали землёй. Вы попали во временный пункт пребывания — в Межвременье. Среди Живых нас ещё называют пропавшими без вести. Вы погибли, но Ваша служба ещё не окончена. Ваш долг — охранять это место и от живых, и от Нечистых, чтобы мы здесь жили спокойно. Это ясно?

— Ясно!

— Пересменка часовых у нас утром и вечером. Дежурство несут по четыре человека! Двое в расположении у забора, чтобы вовремя открыть ворота новеньким. Двое у реки, чтоб встречать новеньких и отгонять Нечистых, если понадобится. В остальное время, вне своего дежурства, за ворота не выходить! С Нечистыми не пререкаться даже через забор. Запутают и уведут с собой в туман. А дальше и сами знаете. Спускаться к реке, чтобы повидать родных, можно один раз в год, в определённый день. Ну или если у ваших живых какие-то серьёзные проблемы. Это ясно?

— Ясно! — отвечает строй.

— Вот и хорошо! — слегка улыбается товарищ Старший. — Живых, если они появятся рядом не пугать. От них зависит, сколько вы будете жить в Межвременье. Найдут — вернётесь домой и обретёте покой. Не найдут — будете нести вечную службу, будете вечно охранять места, где погибли. Это ясно? — обращается к строю.

— Ясно! — снова отвечает строй.

— Вопросов больше нет?

— Нет! — уже не так уверенно отвечает строй.

— Ну, тогда вольно! "Старички" — можете расходиться по домам отдыхать. Новенькие, вас ожидает проверка в распределительном пункте и лазарете. Дежурные, помогите распределиться на две части, чтобы не было длинных очередей!

Все будто выдыхают, к плацу уже выходят четверо дежурных, чтобы отвести новеньких, куда положено. Вдруг из строя выходит совсем молоденький парнишка лет 18-19 и говорит громким басом:

— Товарищ Старший, разрешите обратиться!

Все тихо вздыхают. Кто уже успел отойти, на всякий случай становятся обратно. Товарищ Старший удивляется, но быстро берёт себя в руки.

— Ну задавай! — говорит он, глядя в глаза пареньку.

— А когда я смогу увидеть свою мамку и сеструху?

По строю проносится смешок — ну только что объяснили же...И зачем надо было задавать этот вопрос.

— Я же русским языком сказал! — гаркает товарищ Старший. — Раз в году, в определённый день или когда-то случится что-то серьёзное, что непонятного?

— Я это понял! — кивает парень. — Понимаете, мамку и сеструху убили фрицы в первые дни оккупации моего села. Закололи штыками за то, что они оказывали сопротивление. Я подумал, что хоть здесь с ними встречусь…

Все разом замолкают — больше не слышно ни смешка, ни вздохов. Старички, которые возмущались "дурацкий вопрос", становятся серьёзными прямо на глазах. Весь строй устремляет глаза на мальчишку и на товарища Старшего. Мальчишка смотрит умоляюще. Я тоже жду ответа, задержав дыхание, потому что тоже жду встречи…

— Как тебя зовут, боец? — товарищ Старший подходит ближе к мальчишке.

— Алексей Иванов

— Повидаться с ними пока не получится, Лёша! — похлопывает по плечу товарищ Старший. — Мы привязаны к месту, как я уже объяснял. Выйти за пределы расположения не даст туман. Он как барьер между обычными покойными и нами. Нечистые этим пользуются. Поэтому к другим родственникам никак не пройти. Прости.

Кто-то тяжело вздыхает, кто-то начинает тихонько возмущаться, "старички" стоят, молча понурив головы. Быстро бросаю взгляд на Мишу. Он виновато смотрит на меня и жмёт плечами. Они всё знали...

— Но как же так??! — выкрикивает Алексей. — Это несправедливо! Я так глупо погиб! Налетели самолёты и разбомбили весь состав. Я даже до фронта не доехал, не повоевал! Думал помру, так хоть мамку с сеструхой увижу!

— Успокойся! — твёрдым голосом говорит товарищ Старший. — У всех есть сёстры и матери — и среди живых, и среди мёртвых. А ещё дети, жёны, бабушки и прочая родня. Посмотри на строй! Здесь никто не рыдает и не рвёт на себе волосы — даже другие новоприбывшие. И ты успокойся. Придёт твоё время — вернёшься домой.

— А если меня никто никогда не найдёт?! У меня все умерли, а отец на фронте! А если он тоже погибнет?!

— Ты мужчина, Алексей! — прикрикивает на него товарищ Старший. — Прими свою судьбу, и всё станет легче! Есть целых 100 лет, чтобы вас нашли! Неужели ты думаешь, что за это время о вас никто не вспомнит?

Алексей замолчал. Больше никто не решился спросить, что будет с нами через 100 лет...