Дочери царя Тархана или уральские сказки

Сказка об озере Алакуль.

Часть первая: Царская звезда

В те давние времена, когда по уральским землям бродили ещё духи лесов и ветер с степи пел песни древнее самих гор, стояло на границе леса и степи царство отца Алакуль – царя Тархана. Была та земля щедра: реки несли чистые воды, леса скрывали зверя всякого, а в курганах покоились предки, охраняя покой живых.

Царь Тархан, хоть и седина уже серебрила его бороду, был силён духом и телом. Добр к подданным, но грозен к врагам. Любил он больше всего свою старшую дочь – Алакуль. Не было в тех краях девушки прекраснее: волосы её цвета спелой ржи, глаза как вода горного озера, стан пышный, походка плавная. Но была у неё одна печаль – слишком уж переживала она, если кому-то не нравилась, словно каждое неодобрение ножом резало её сердце.

Однажды весной, когда снега только сошли, явился в столицу Тархана – город Аркаим, что стоял на слиянии двух рек, – незнакомый князь. Звали его Кадыр. Приехал он с богатой свитой, верблюды его были нагружены шёлком и серебром, а взгляд его был ясен и умен. Был он молод, строен, и говорили, что земли его лежат далеко к югу, у подножья гор вечных.

– Царь Тархан. – сказал Кадыр, склонив голову, но не сгибая колен, – пришёл я посвататься к дочери твоей, прекрасной Алакуль. Возьми весь караван мой как выкуп, и ещё столько же пришлю.

Тархан посмотрел на него пристально. Богатство – дело хорошее, но не оно определяло выбор царя для дочери.

– Зачем тебе моя Алакуль? – спросил царь. – Красивых девушек в твоих землях, небось, достаточно.

– Слух о её уме и доброте дошёл до меня. – ответил Кадыр. – Видел я её сегодня утром у реки, раздавала детям пряники. Солнце играло в её волосах… Нет, не богатством я её куплю. Если захочешь, я подарю ей звёзды с неба.

Придворные зашептались. Царь же рассмеялся – смехом громким, раскатистым.

– Звёзды с неба! – воскликнул он. – Это тебе не овец стричь! Как же ты это сделаешь, юноша?

Алакуль, стоявшая за резной ширмой, сердцем почувствовала нечто. Не богатство, не лесть в словах незнакомца тронули её, а сама дерзость обещания. Выйдя из-за ширмы, она опустилась перед отцом на колени.

– Отец, дай ему один день. Всего один. Пусть попробует достать звезду. Если не сможет – уедет он с миром, а я не буду больше просить о женихах до весны.

Тархан посмотрел на дочь, на её большие глаза, полные странной надежды. И сердце его дрогнуло.

– Хорошо. – сказал он. – Один день даю тебе, Кадыр. Завтра к закату солнца должен ты принести звезду. Не принесёшь – уезжай.

Кадыр поклонился и вышел, не сказав ни слова.

Весь следующий день Алакуль провела у окна, выходящего на дорогу. Видела она, как Кадыр с утра ушёл из города пешком, без свиты. Куда – никто не знал. Солнце клонилось к закату, а его всё не было. Сердце Алакуль сжалось: пожалела она, что попросила у отца этого испытания. Лучше бы просто отказал он Кадыру, чем устраивать такое посмешище.

И вот, когда солнце уже коснулось вершин дальних гор, появился Кадыр у городских ворот. В руках он нёс что-то, завёрнутое в темную ткань. Шёл он не один – за ним шла старуха, опираясь на его руку, и мальчик-сирота, которого все в городе знали, держал край его плаща.

Кадыр прошёл прямо в царские палаты, где уже собрался весь двор.

– Ну что, князь южный? – спросил Тархан. – Где же твоя звезда?

Кадыр развернул ткань. В его руках лежал камень – необычный, тёмный, но с прожилками, которые слабо светились в сумерках зала.

– Это не звезда! – кто-то крикнул из толпы. – Это просто камень!

– Подождите. – тихо сказал Кадыр. Он задернул все шкуры на окнах, и зал погрузился в почти полную темноту. И тогда камень в его руках засветился – мягким, тёплым светом, словно крохотная звезда, упавшая с неба.

Гул прошел по залу.

– Это камень из реки, что течёт с гор. – объяснил Кадыр. – Днем он копит свет солнца, ночью – отдает. Но это не главное. – Он повернулся к царю. – Ты сказал: подари ей звезды с неба. Но разве может человек дотянуться до небес? Только делами своими мы становимся ближе к ним. Сегодня я помог этой женщине – её дом сгорел прошлой ночью. Я нашёл для неё новое жилище и дал ей шерсти на новую одежду. Этот мальчик – он голодал три дня. Я накормил его и договорился с кузнецом взять его в подмастерья. В деревне у брода помог починить мост. Всё это – маленькие звёзды человеческой доброты. Их свет, как свет этого камня, не ослепляет, но ведёт в темноте. И одну такую звезду – камень, что светится сам, – я дарю Алакуль.

Тархан молчал долго. Потом поднялся с трона, подошёл к дочери.

– Выбирай, дитя моё.

Алакуль взглянула на Кадыра. Он стоял, не опуская глаз. И в них она увидела не гордость, а тихую надежду.

– Я согласна, отец.

Так и свершилась помолвка. Камень же тот Кадыр велел вмуровать в самую высокую башню Аркаима. И каждую ночь слабый, но лунный свет исходил оттуда – как обещание, как напоминание о том, что самые далёкие звёзды можно приблизить добрыми делами.

Часть вторая: Путь на север.

Свадьба была пышной. Целую неделю пировал Аркаим, а потом молодые отправились в земли Кадыра. Путь их лежал на север, через земли, что сейчас зовутся Челяба и Кургана.

Алакуль впервые покидала родные края. Сидя в удобной кибитке, запряжённой парой белых коней, она смотрела на проходящие мимо пейзажи.

Сначала это были знакомые ей лесостепи: берёзовые рощицы, словно острова в море ковыля, реки, несущие свои воды неторопливо, курганы-стражи на горизонте. Потом земля стала болотистее. Воздух наполнился запахом влажной земли, болотных трав и цветущего багульника. И вот впереди показался город.

– Это Терен-Кала. Чуртан. – сказал Кадыр, указывая кнутом. – Город на болоте.

Алакуль загляделась. Город действительно стоял среди топей, но не хаотично, а как крепкий орех в скорлупе. Дома были построены на дубовых сваях, мосты из бревен соединяли островки твердой земли. Дым от очагов стелился низко, смешиваясь с утренним туманом. Люди передвигались по узким мосткам, а лодки скользили по каналам между домами.

– Как они смогли построить такое? – удивилась Алакуль.

– Упорством, огромным. – улыбнулся Кадыр. – Мои предки пришли сюда много зим назад. Земли были мягкие, но место – стратегическое. И решили они не бороться с болотом, а жить с ним в согласии. Видишь, как вода защищает их лучше любых стен?

И правда, подъехав ближе, Алакуль увидела, что подобраться к городу незаметно невозможно – только по узким тропам, известным местным.

Проехали они и мимо голубых озёр, лежавших в чашах древних кратеров, и мимо скал, похожих на застывших великанов, и через сосновые боры, где воздух был густ от смолы и тишины.

На третий день пути показались владения Кадыра. Алакуль ахнула. Перед ней расстилались зелёные луга, по которым бродили тучные стаи овец и табуны лошадей. Посреди луга стоял большой дом – не такой роскошный, как царские палаты отца, но крепкий, добротный, с резными наличниками и высокой крышей. Рядом – деревня, аккуратные дома с дымящимися трубами. Всё дышало покоем и достатком.

– Добро пожаловать домой. – сказал Кадыр, помогая ей выйти из кибитки.

И с этого момента для Алакуль начались самые счастливые дни её жизни.

Часть третья: Райские дни.

Первые дни в новом доме пролетели как один миг. Кадыр оказался внимательным и заботливым мужем. Каждое утро он приносил Алакуль то букет полевых цветов, то гнездо с яйцами редкой птицы, то шкурку молодого зайчонка на воротник.

Он показал ей все свои владения: пастбища, где паслись овцы с ягнятами, тёмные от роскошных грив табуны, пасеку на опушке леса, кузницу, где звенели молоты.

– Видишь этот холм? – как-то сказал он, указывая на небольшое возвышение недалеко от дома. – Там стоит летний домик. Летом мы будем там ночевать, когда жарко. Оттуда весь край виден как на ладони.

Алакуль улыбалась, и сердце её пело. Она помогала женщинам деревни стряпать, училась доить овец (чего никогда не делала в царских палатах), раздавала детям сладости, привезённые из Аркаима. Люди полюбили её сразу – за открытую улыбку, за добрые глаза, за то, что не кичилась своим происхождением.

По вечерам они с Кадыром сидели на крыльце, смотрели на звёзды, и он рассказывал ей легенды своих предков.

– Я так счастлива, рядом с тобой. – шептала Алакуль как-то ночью, прижимаясь к его плечу. – Как будто это сон.

– Это не сон. – целовал он её волосы. – И я сделаю всё, чтобы ты всегда была счастлива.

Но даже в самые светлые дни тень где-то прячется. И тень эта приехала на седьмой день их безмятежного счастья.

Часть четвертая: Тень на пороге.

Утром, когда Алакуль замешивала тесто на хлеб (она сама захотела научиться), на пороге появилась женщина. Высокая, сухая, с лицом, изрезанным морщинами, но с пронзительными чёрными глазами. Одежда на ней была дорогая, но потёртая, а взгляд обжигал, как зимний ветер.

– Мать! – воскликнул Кадыр, бледнея. – Ты… ты не писала, что приедешь.

– А я должна отчитываться перед тобой? – холодно спросила женщина. Её звали Урсул. Она обвела взглядом комнату, остановившись на Алакуль. – И это кто?

– Моя жена. – тихо сказал Кадыр. – Алакуль, дочь царя Тархана.

Урсул медленно вошла, не обращая внимания на поклон Алакуль.

– Женился. Не спросив матери. На какой-то… царской дочери. – она произнесла эти слова с такой презрительной интонацией, что у Алакуль ёкнуло сердце. – Ну что ж, посмотрим, на что она способна.

С этого момента жизнь Алакуль превратилась в непрерывную попытку угодить свекрови.

Первая попытка: Хлеб.

Алакуль, зная, как важны в этих краях хлеб да соль, решила испечь каравай сама – тот самый, тесто для которого она замешивала утром. Вложила в него всю свою любовь, все надежды. Когда хлеб, румяный и душистый, был готов, она поднесла его Урсул первой – как знак уважения.

Урсул отломила кусок, медленно прожевала.

– Пересолила, сырой. – произнесла она и бросила остаток хлеба собакам. – В нашем роду женщины умели чувствовать меру. Видно, царские дочки этого лишены.

Кадыр молчал, глядя в стол.

Вторая попытка: Прядение.

Узнав, что Урсул славится как искусная пряха, Алакуль попросила научить её. Дни напролёт она сидела за прялкой, пальцы её опухали от работы, но она старалась. Наконец, связала из своей первой пряжи шарф – тёплый, мягкий.

– Для вас дорогая свекровь. – робко протянула она его свекрови.

Урсул взяла шарф, потрогала.

– Неровно. Петли разные. Носи такое только в самом дальнем углу, чтобы люди не видели позора нашего дома. – И бросила шарф в сундук, даже не взглянув больше.

Кадыр, увидев это, только вздохнул: «Мать строга, но она желает нам добра».

Третья попытка: Лекарство.

Урсул заболела – простудилась на ветру. Алакуль, помня знания царских лекарей, собрала трав: чабрец, мать-и-мачеху, липу. Долго варила отвар, ухаживала за свекровью, не отходя от её постели.

– Пей, моя матушка, легче станет.

Урсул сделала глоток, скривилась.

– Горько. Ты что, отравить меня решила? – И выплеснула чашу в огонь. – Принеси мне ту траву, что у забора растет. Ты, царская дочка, не разбираешься в настоящих лекарствах.

Алакуль молча пошла выполнять приказ. Кадыр, проходя мимо, только пожал плечами: «Мать знает, что ей нужно».

Четвертая попытка: Пир.

Наступил праздник первых ягнят. Алакуль решила устроить пир для всей деревни, чтобы показать Урсул, как её здесь любят. Сама готовила, украшала дом, пригласила старейшин.

Пир удался на славу. Люди пели, танцевали, хвалили хозяйку. Но когда последний гость ушёл, Урсул сказала:

– Расточительство. Столько еды пропало. И зачем столько внимания этим простолюдинам? Ты – жена князя, веди себя достойно.

Кадыр, выпивший на пиру, только кивнул: «Мать права, нужно быть экономнее».

Пятая попытка: Память предков

Узнав, что род Кадыра особо чтит память предков, Алакуль расспросила старейшин, вышила сложный орнамент – родовое древо с символами рода. Работала ночами при свете лучины.

– Посмотри. – дрожащим голосом показала она вышивку Урсул. – Я постаралась передать все символы правильно.

Урсул взглянула и побледнела.

– Ты… ты перепутала порядок ветвей. Предок третьего колена стоит на месте пятого. – Голос её дрожал от ярости. – Это не ошибка, это – неуважение! Ты смеёшься над нашей памятью!

И она разорвала вышивку пополам.

Алакуль не выдержала. Она выбежала из дома, побежала к тому самому летнему домику на холме. Заперлась там, и слёзы, долго сдерживаемые, хлынули потоком.

Часть пятая: Три дня и три ночи.

Первый день Урсул сказала Кадыру: «Пусть остынет. Надоест – выйдет». Кадыр кивнул, хотя сердце его ныло. Но страх перед матерью был сильнее любви.

На второй день пошёл дождь. Не сильный, но непрерывный. Урсул велела Кадыру ехать проверять отары на дальних пастбищах. «Овец нужно спасать от непогоды, а невеста твоя сама придумала, где сидеть».

Кадыр уехал. А дождь усиливался.

Алакуль в домике не ела, не пила. Она сидела у окна и смотрела, как дождь заливает луга. Её слёзы текли ручьями, смешиваясь с дождевой водой. Она думала о том, как старалась, как хотела быть хорошей, как верила в Кадыра. И как он молчал. Всегда молчал.

На третий день вода поднялась уже так, что подтопила нижние дома деревни. Люди в паспасе спасали имущество, угоняли скот на возвышенности. Никто не вспомнил про Алакуль. Никто, кроме одного.

Юношу звали Елгиз. Лет ему было пятнадцать, сирота, работал пастухом у Кадыра. Он помнил, как Алакуль угощала его сладостями, как лечила его раненую собаку. И когда все метались, спасая добро, он поднял глаза на холм и увидел одинокий домик.

«Госпожа там» – понял он. И пока взрослые суетились, он пошёл против течения, через поднимающуюся воду, к холму.

Дверь домика была заперта изнутри. Елгиз постучал.

– Госпожа Алакуль! Это я, Елгиз!

Тишина. Потом слабый голос:

– Уходи. Все ушли. Все забыли.

– Я не забыл. – упрямо сказал юноша. – И вода… вода почти затопила деревню. Луга стали озером. Пожалуйста, выходите.

Алакуль открыла дверь. Лицо её было опухшим от слёз, глаза красными. Она выглянула и ахнула.

Там, где ещё три дня назад шумели зелёные луга, паслись овцы, стояли дома, теперь плескалось огромное озеро. Вода доходила до порога большого дома Кадыра. Люди на лодках вывозили последние пожитки.

– Это… это я? Из-за меня? – прошептала она.

– Дождь шёл три дня. – сказал Елгиз. – Но старцы говорят, что такие слёзы, как ваши, земля не может вместить без последствий.

Часть шестая: Царский гнев и правда.

Именно в этот момент на другом берегу нового озера появился отряд всадников. Во главе – царь Тархан. Он приехал навестить дочь, увидел озеро на месте, где должны быть луга, и гнев закипел в его жилах.

Подъехав к уцелевшему большому дому, он соскочил с коня.

– Где моя дочь? – прогремел он.

Урсул вышла на крыльцо. Кадыр стоял за ней, бледный.

– О, великий царь. – начала она, голосом, полным фальшивой скорби. – Горе нам! Алакуль… она утонула. В первый день дождя пошла к реке, не смогла выбраться. Мой сын пытался её спасти, чуть сам не погиб! Мы искали три дня…

Тархан окаменел. Боль пронзила его сердце острее любого меча. Но что-то в глазах этой женщины, в дрожи её сына, ему не понравилось.

И тут с холма спустились двое: Алакуль, бледная, но живая, и юноша Елгиз, поддерживающий её под руку.

Царь издал звук, среднее между рыданием и смехом, и бросился к дочери.

– Отец. – слабо улыбнулась Алакуль. – Я жива.

Тархан обернулся к Урсул. Глаза его стали как лед.

– Ты лгала. В лицо царю лгала. Почему?

Елгиз выступил вперёд. Юноша дрожал, но голос его был твёрд.

– Великий царь, госпожа Алакуль три дня была заперта в домике на холме. Её никто не искал. Ни муж её, ни люди. Все спасали овец и добро. Я нашёл её только сегодня. А слёзы её… слёзы её, смешавшись с дождём, и создали это озеро.

Наступила тишина. Было слышно, как вода плещется о ступени крыльца.

– Кадыр. – тихо сказал Тархан. – Это правда?

Кадыр молчал, опустив голову. Ответом было его молчание.

Царь глубоко вздохнул.

– Юноша. – обратился он к Елгизу. – Ты спас мою дочь, когда те, кто должен был её беречь, предали. Проси что хочешь. Полцарства? Богатство?