Русское безграничье. Репортажи из зоны СВО

Там свистит что-то

Июнь 2022 года. Мой первый день в Донецке после начала СВО. И первый день в качестве военного корреспондента. Всю весну я искал возможность поехать сюда и вот – стою в очереди за сим-картами в офисе мобильного оператора «Феникс» в Донецке. Возле окон сложены мешки с песком – на случай обстрелов.

– Сынок, не знаешь, как мне «скайп» настроить? С Москвой надо поговорить, не разбираешься? – пристает дед в кепке и безрукавке то к одному мужику, то к другому, притираясь ближе к занятым оформлением симок сотрудницам. Мужики крутят головами, отхмыкиваются, деда не пропускают.

– Я из Петровского района. У нас там война, где я живу! Позавчера ужас был, – говорит дед, делая шажок к стойке.

– А я где живу, по-твоему? – устало отвечает ему худой дядька.

– Здравствуйте! Как оформить симку? – входит офицер в камуфляже с погонами.

– Военным без очереди, – говорит сотрудница. Очередь молча расступается. Военный заполняет анкету и идет в кассу оплачивать покупку. За ним следом уходит дородная гражданка, и я оказываюсь рядом со стойкой.

Но тут открывается дверь, и в офис влетают две испуганные женщины:

– Там свистит что-то! У вас есть подвал?

– Быстро! От стекол отойдите, – кричат сотрудницы. Посетители отпрыгивают от окон вглубь спасительного помещения.

Я стою далеко от окна и близко от конторки, где оформляют симки. Что делать, не знаю. Место в очереди терять жалко. Растерянно верчу в руках паспорт.

Сотрудница тоже колеблется, то ли взять мой паспорт, то ли бежать в укрытие. За окном что-то ухнуло, но не сильно. Она сердито хватает паспорт.

– Сказали же всем: не выходить без надобности из дома! – ворчит она на толпу. – Неужели связь так важна?

Очередь виновато молчит, но не расходится. Конечно, важна. Сидеть под обстрелами, да еще и без связи с родными, что это за жизнь?..

– На углу улицы Орешкова и Университетской ранило женщину. Возле Дома правительства, – переговариваются в очереди.

Информация о прилетах распространяется в Донецке быстро. Всего 15 минут, и об этом написано в одном из местных телеграм-каналов, расходится в десятки других, обрастает подробностями, фотографиями, видео. Говорят, что часть этих донецких каналов ведет противник, чтобы отслеживать результаты своей «работы».

В городе грохочет весь день: буффф, буффф, будто запускают китайские петарды, большие и дорогие. Западные партнеры выдали украинцам дальнобойную артиллерию, и снаряды прилетают в любой район города. Издалека взметающиеся дымки кажутся не очень страшными, если не знать, что это такое.

Мои донецкие товарищи советуют:

– Во время обстрела падай на асфальт, ближе к бордюру. Или в пролом в асфальте. Осколки вдоль земли разлетаются, может, не зацепит. Спину только порежет. Аптечку возьми и жгут обязательно. Самому не понадобится, так прохожим поможешь. Прилетает с севера, с северо-запада, будь осторожнее.

Я хожу по городу по инструкции. Смотрю, откуда летит. Укрываюсь за стенами домов, но не подхожу к ним слишком близко. От взрывной волны стекла вылетают и летят вниз, как стремительные ножи гильотины. Люди часто получают ранения не от осколков снарядов, а от «вторички» – летящих стекол, щепы, кирпичей.

Куда ни посмотришь в центре Донецка, следы прилетов на асфальте, угрюмые бельма окон без стекол. Коммунальные службы все быстро ремонтируют. Вместо стекол вставляют фанеру, чинят сломанное, скручивают разорванные провода.

В этот раз прилетело в центр города. Стреляли со стороны Пе́сок. Целились в здание правительства, но чуть-чуть не достали. Посреди дороги большая яма. На тротуаре разбитый ларек с надписью «Пресса». Пострадавших увезли. Говорят, их трое, в том числе беременная женщина. Военные специалисты собирают осколки, чтобы определить тип снаряда. Представители Следственного комитета в касках и бронежилетах ползают с рулеткой. Дорожное движение никто не перекрывает. Машины едут в обе стороны, объезжая еще одну появившуюся яму.

Журналисты снимают самих себя. На все лады делятся подробностями. Для меня это непривычно. Я – новичок в военной журналистике. Снимать себя на фоне ямы от прилета мне стыдно. Но, наверное, нужно. Иначе кто поверит?

С момента прилета прошло не больше часа, а бригада уборщиков собрала осколки в три аккуратные кучи и почти засыпала яму. Через полчаса о происшествии напоминают лишь выбитые окна жилого дома напротив. Но кого в Донецке удивишь выбитыми стеклами?

Еще один прилет в квартале неподалеку. Угол Ватутина и Розы Люксембург. В то же самое время. Там собралась группка флегматичных военных. Снаряд попал в крышу нежилого дома. Пострадавших нет.

При этом Донецк не выглядит мрачным и апокалиптическим. Он летний, светящийся. Здесь много зелени, высажены цветы. Женщина моет стену дома губкой с мыльной пеной. Когда-то нам рассказывали про Европу: у них, дескать, улицы с мылом моют. Ну вот… я в Европе. По улицам бегают девушки в удивительно коротких для военного времени платьицах. Молодые пацаны катаются на велосипедах. Деды в тенистом парке играют в домино. Прилет и прилет. Ну грохнуло, и что?! Слыхали и видали. А ты не местный, что ли? Ааааа….

Рассказали историю: в Донецке обстреляли автобусную остановку, попали в автобус. Не успел автобус догореть, на остановке скопились люди. Кто-то из прохожих удивляется:

– Вы что здесь стоите?! Разве не видите, что автобус сгорел?

Пожимают плечами:

– Сгорел. Но следующий-то будет. Ехать все равно нужно.

Через пару дней бьют рядом с нашим домом, летят десятки снарядов. Мы с коллегой-журналистом Юрием прячемся под бетонной крышей у входа в здание. Можно еще забежать в подземный гараж или встать у шахты лифта. В случае прямого попадания в дом так безопаснее. Но на крыльце сидеть интереснее, можно наблюдать за тем, что происходит.

Не обращая внимания на обстрелы, по дороге спокойно, не пригибаясь и не волнуясь, идет молодой парень.

– Эй! – кричим ему. – Не хочешь к нам под бетонный козырек?

– Не, я с Петровки! – усмехается он. Этот район обстреливают давно и сильно. Люди там привыкшие.

Когда обстрелы стихают, выходим и мы с Юрой пройтись по району и вдруг слышим крик:

– Люди добрые, помогите!

Подходим, а это бабуля с палочкой:

– Ох, сынки… Где тут травматология? Я к сыну иду. Из Таганрога приехала. Солдат он, раненый. Вдруг как начало тарахтеть, я испугалась, упала… А я к сыну шла…

И тут же отстраняется:

– Ничего не скажу! Может, вы шпионы! Нет? Все равно ни фамилию, ни цифры называть не буду!

Мы успокаиваем бабушку и показываем дорогу в травматологию. Она охает и бредет, но вдруг оборачивается и зло кричит нам вслед:

– Сынки, раздолбайте вы эти Пе́ски, ради бога! Люди должны любить, а если не любят, то пошли они к черту! Ничего больше не скажу!

Мы живем в съемной квартире в Киевском районе. По району летят уже десятки снарядов. Говорят, 155‐й калибр, натовский. Бьют из американских «трех семерок» или французских «цезарей». Их недавно передали Украине.

С балкона видно, как ползет дым. Машины надрываются от рева сигнализаций. В соседнем квартале пожар. У одной из высоток в нашем дворе осыпался фасад. Люди удивленно выглядывают из разбитых окон и пытаются оценить степень ущерба. Во дворе стоят побитые осколками автомобили. Переступая через осколки во дворе, гуляет женщина с собакой.

Мы и сами такие: только стало потише, выходим, осматриваемся. А как начинается канонада, прячемся в доме, подальше от окон. Жильцы нашей 25‐этажной «свечки» собираются на лестнице с детьми и домашними животными. Лучше бы спуститься вниз, но многим идти тяжело. Лифт во время обстрелов штука непредсказуемая: вырубят электричество, и будешь в нем сидеть, пока война не закончится. Поэтому мы бегаем вверх и вниз, на боку висят аптечки, чтобы в случае чего оказать людям первую помощь.

Мы с Юрой работаем на интернет-проект Рината Есеналиева «Ледоруб» и для канала «Ваши новости». В квартире живет несколько человек: военные журналисты, ополченцы, вагнеровцы. У каждого своя работа. Сам не знаю, сколько нас – люди приезжают и уезжают, спят на полу, не снимая военной формы. Иногда в квартире никого, а иной раз – дым коромыслом, разговоры, споры, выяснение отношений, обсуждение новостей.

Очевидно, что теперь, когда наши войска выведены из-под Киева, бить врага «малой кровью на чужой территории» не получится. Стремительная военная операция обернулась кровавой войной. Удержать бы Донецк!

Каждый раз, когда город после лавины обстрелов затихает, наш товарищ, бывший вагнеровец, обзванивает знакомых бойцов на позициях и спрашивает: не начинают ли штурм украинские националисты?

– А если начнут? – спрашиваю я.

– Посажу вас с Юрой на машину до Ростова, а сам в бой! – отвечает он.

В гардеробной сложены бронежилеты, каски, спальники, съемочная аппаратура. Из окна и с балкона видны поднимающиеся на окраинах дымки, и парни мрачно и со знанием дела цедят:

– По нашей ПВО бьют, сволочи!

В один из дней в перерыве между обстрелами я слышу жужжание во дворе. Выглядываю, а там дядька косит траву газонокосилкой. Скатываюсь вниз и спрашиваю:

– Зачем?! Ведь снова начнут стрелять!

– И что теперь, траву не косить? – удивляется дядька и продолжает работу.

Мне этот ответ нравится. Работа помогает не паниковать. Вокруг хаос и апокалипсис, но люди трудятся, наводят порядок.

Когда обстрелы усиливаются, город пустеет. Перебегая от дома к дому и останавливаясь, чтобы сорвать с кустов несколько ягод спелой черешни, я добираюсь до центра. Он тоже дымится. Горожане попрятались. И только на улице недалеко от здания планетария стоит одинокая бабка, кажется, она не в себе, и играет на гармони.

Были нам и бублички, и печеньки

Едем на «жигулях», которые кажутся такими старыми, будто их выиграли в «Спортлото» еще при Брежневе.

– Доедут до Мариуполя? – спрашиваю своих спутников, бывших ополченцев.

– Не сомневайся. Главное, не останавливаться, иначе не заведемся, – отвечают почти серьезно. Мы выезжаем за город и слышим выстрелы.

– Опа, куда это они стреляют? – прищуривается один.

– Туда… – хмуро отмахивается другой. – Война, парни.

Дорога простреливается. Украинские войска стоят вплотную к Донецку.

«Жигули» разгоняются до «сотки», мчим через опасный участок. Ветки деревьев посечены осколками и валяются на дороге. Главное – не въехать в яму от прошлых прилетов, а то можно остаться без колеса.

– Тут их позиции были, а там наши, – показывает рукой водитель, известный в ДНР снайпер.

На дороге стоят бетонные надолбы. Слева и справа от дороги через каждые 10 м ярко-красные таблички «Стоп, мiни!». И это не про женские юбки.

– Правда, мины? – удивляюсь я. Вроде бы дорогу в Мариуполь расчистили, отчего мины не убрали?

– Да, может, и не было мин. Мирных пугали, кто в ДНР ездил. Хотя на волновахском посту пассажирский автобус осколками посекло. Помнишь, Порошенко по Европе ездил и дырявый кусок железа показывал? Якобы этот автобус русские из «градов» постреляли. А было так: кто-то из пассажиров вышел на обочину и растяжку зацепил. Там граната стояла, вот так, горизонтально. От нее следы.

До начала СВО пассажирское сообщение между Мариуполем и Донецком существовало, но было сложным: пересечение КПП, досмотры, поборы. Теперь дорога почти пуста. Множество машин сожжено или расстреляно в Мариуполе.

– Многие без лобовых стекол катаются, – рассказывает водитель. – Сам видел: едет грузовик, а в кабине водитель и пассажир. Оба в мотоциклетных шлемах.

Нас обгоняет цистерна с надписью «Вогненебезпечно». Номера новые, с флагом ДНР. Досталась дончанам в качестве трофея.

В ДНР сохранились вывески на украинском, хотя новые делают на русском. На дороге встречаются машины с украинскими флажками на номерах. Эти едут со стороны присоединенных областей. Некоторые водители сине-желтые флажки заклеивают, но есть и такие, кто ими бравирует. Ополченцы эти флажки недолюбливают, могут тихо ругнуться вслед, но ездить с украинскими номерами позволяют.

Слева и справа вспаханные и засеянные пшеницей поля. Озимые взошли. Этой весной никто не сеял. Среди колосьев изгородь из бетонных столбов. За ними врытые в землю доты. Попытается танк объехать оборонительную линию, повернется уязвимым боком, тут ему и прилетит из ПТУРа. ПТУР – установка с управляемой ракетой. Во время полета за ней тянется тонкая проволочка, разматываясь с катушки. Благодаря этой проволочке ракетой можно управлять без радиосвязи. Если видишь на дороге скомканную проволоку, значит, здесь шел танковый бой.

– Вон там мой поселок, – показывает водитель. – Родные живут.

– Здесь же украинцы стояли. Ты мог сюда приезжать?

– Ты что! С моей воинской специальностью сразу бы убили. В разведку сюда пару раз ходил. На полтора километра подбирался, уже крыши домов видел, а зайти не мог. После того как наши поселок взяли, зашел, конечно.

– Ну и как родня?

– Живы. Постарели только.

Водитель наш худющий, нескладный, с большими ладонями и иссушенным, но живым лицом и беззубой детской улыбкой. Зубы ему выбили пистолетом в плену. Воюет с 2014 года.

Галочки на прикладе винтовки не ставит, не поместятся. Худоба и нескладность обманчивы, в секунду он может превратиться в ловкого и быстрого хищника, с которым лучше не встречаться ночью. Сам же ополченец шутит по поводу своей внешности:

– На войне побеждают дрищи. Видел я американских наемников: крутые, накачанные, с тактической бородой и навазелиненным задом. А наш воин-победитель – кто? Либо пацан 20‐летний, либо мужичок такой, на вид вроде водопроводчика, и не скажешь по нему ничего.

О себе снайпер говорит мало, скудно. Интервью не дает, позывной просит не упоминать. Но вспоминает случай из жизни. Однажды пошел на задание во вражеский тыл: ему нужно было уничтожить расчет реактивной системы залпового огня. Подполз по траве близко как мог. Долго ждал и наконец: бах! бах! бах! Расчет лежит. Противник переполошился. Начал яростно стрелять по полю из станкового гранатомета. Трава и ветки в разные стороны летят.

– Я, как ящерица, на животе метнулся прочь. Никогда так быстро не полз! – смеется снайпер.

Его «жигули» пролетают над ямами, ускоряются в местах возможных обстрелов. Автомобиль ветхий и не крутой. Обклеенный со всех сторон буквой Z. Чтобы не подстрелили свои.

После битвы за Мариуполь в городе полно боеприпасов. Из асфальта торчат неразорвавшиеся мины, повсюду валяется оружие. Заметив военную форму, к нашей группе подходит местный парень:

– Ребята, мы взведенный гранатомет нашли. Трогать не стали, вдруг чего… Посмотрите?

Парень расчищал свою квартиру от обломков мебели и стекла. Бой шел прямо в ней. Под окнами квартиры кирпичная пристройка. На ее крыше он и обнаружил гранатомет.

Советский, 89‐го года выпуска, заряжен польской гранатой. Принадлежал морпехам ВСУ, на трубе нарисован маркером якорек. Трогать нужно аккуратно. Вдруг заминирован? А может, обожжен огнем или взрыватель заржавел от дождя? Начнешь вынимать гранату, жахнет так, что от тебя только спина останется.

К счастью, наш снайпер-ополченец – человек опытный. Мы все прячемся в глубине двора, а он выходит на открытое пространство, обхватывает гранату рукой, направляя ствол вверх. Сильно дергает, и граната беззвучно выскакивает из трубы. Все облегченно выдыхают: повезло.

Разряженный гранатомет отдаем скучающему в тени парка патрульному солдату.

Машин в центре города почти нет. Зато встречаются велосипедисты. Летом их везде много, но в Мариуполе катаются не для удовольствия. Большая часть легкового транспорта повреждена, а общественный транспорт сбежавший мэр города пустил на баррикады. Или пешком, или на велосипеде. Главное – смотреть под ноги.

Возле кафе знакомимся с охранником. Рядом стоит памятник Высоцкому в образе следователя Жеглова. Статуя сохранилась, только револьвер в руке отломан. Окна в кафе выбиты, и в аптеке по соседству тоже. Вокруг кучи мусора – осколки и обломки собирают добровольцы, помогающие коммунальным службам.

Охранник Родион следит, чтобы в разбитые окна не забирались мародеры. Пока что злодеев не видно, поэтому охранник рад поговорить с приезжими.

– Хозяйство охраняю. Диваны там, техника, бойлеры-шмойлеры. Не украдут, так попортят. Хозяин платит 400 гривен в сутки, на безрыбье и это деньги, – вздыхает Родион.

Во время штурма он не выезжал из города. Даже из квартиры не выходил. Лег в коридоре на матрас и так лежал. И мама рядом лежала на матрасе.

– У нас третий этаж, а прилетало в седьмой: мины, ракеты, – вспоминает он. – Была обычная квартира, стала студия. Через несущую стену можно к соседям зайти. Наш дом горел несколько раз. К счастью, в подъезде три мужика было, сами тушили консервами.

– Чем?!

– Закатками. Снаряд в дом залетает: если выломало седьмой этаж, то горит шестой. Я бегу туда и сразу на балкон. Смотрю: ага, стоят трехлитровочки – помидоры, огурцы. Ну, вот их в огонь и кидаю… воды-то нет. А иногда даже в квартиру не зайдешь, такая температура! Стекла выбиты, искры летят…

Вместе с мужиками Родион ходил в соседнюю 9‐ю школу за огнетушителями. Их там под стволы обыскали: «Вы че, бессмертные? Какого хрена здесь шаритесь?!» Родион насчитал в школе десять боевиков ВСУ. И три трупа. Огнетушители боевики не дали, но хоть живыми отпустили.

– Вот они говорят: «Дээнэровская армия по школам лупит», а сами-то в школах сидели! – восклицает Родион.

– Целые дома остались в Мариуполе?

– На Нахимова и за площадью Комсомола. Даже стекла не выбиты. Туда идешь, аж завидуешь: кому-то свезло. А у меня родня на Черемушках живет. Здесь на проспекте Мира через один дом есть что-то целое, а Черемушки выгорели полностью. Пока лето, хорошо: клеенку где-то кинул, сетку воткнул, до холодов бы окна вставить… Электроэнергию сделали, водичка течь начала. А то приходилось мотаться на море, там грунтовые воды выходят. Пять баклажек взял, пока дошел, чуть не помер. Потом мы колодец нашли за кладбищем. Так и ходили: на тачку 20‐литровую канистру, сам весь в канистрах, еще рюкзак, сумка, и прешь как танк. Сейчас нам водопровод вывели из подвала. Нужно спускаться, чтобы набрать, но уже удобно.

Обычный двор в Мариуполе. Стекла домов выбиты и кое-как заделаны досками, тряпками, а где-то слепо глядят черными дырами. Мы привезли гуманитарную посылку женщине, что живет в этом доме. Посылку попросили передать ее родственники из Петербурга. В квартире после взрыва поднялся потолок. Обратно бетонные плиты так и не опустились. Между потолком и внешней стеной здоровенная щель, при желании можно просунуть руку. Но желания такого нет.

Принимая посылку, женщина рассказывает, что от обстрелов пряталась вместе с сыном в коридоре. Хорошо, донецкие родственники подсказали. Будут стрелять, нельзя находиться возле внешних стен. Нужно бежать в коридор или в ванную комнату. Чем больше стен между тобой и улицей, тем лучше.

Во дворе ямы от прилетов и груды мусора. Тут и строительный, и пищевой, в основном обломки стен, оконных рам, мебели. То, что вылетело из квартир во время обстрелов, когда дом ходил ходуном.

Мусор – причина конфликтов между соседями. В кучу, принадлежащую соседнему подъезду, свой хлам подкладывать нельзя. Хотя трудно понять, где заканчивается одна куча и начинается другая.

У подъезда на лавочке сидят пенсионерки и следят за порядком. В оставшихся без окон и дверей квартирах находиться неуютно, а во дворе тепло, солнечно и кухня теперь общая на весь подъезд – готовят на костре.

У входа в дом женщины расчистили участок земли и посадили цветы. Пусть будет красиво хоть чуть-чуть. Не зря на стене висит табличка «Участник конкурса «Чистый подъезд – 2017».

Мимо проходит мужчина с оконной рамой, из которой торчат разбитые стекла, и пытается засунуть ее в одиноко стоящий мусорный бак.

– Мужчина, куда вы суете?! – прилетает ему сердитое.

– А шо такое?!

– Сюда нельзя. Сегодня мусорщики говорили, шоб вы такое носили на обочину. Туда, где дорога.

Мужчина послушно берет раму под мышку и уходит. Женщины продолжают разговор:

– …Поедь туда, так тебя закопают или в колодце утопят. А сюда они спокойно приезжали…

– …Хочется, чтобы, как раньше в СССР, было, чтобы все вместе, дружно…

– Во время штурма вы здесь жили? – вмешиваюсь в разговор пенсионерок.

– Двадцать один день в подвале сидели. Как нам Украина сказала: «Бублички и печеньки взять детям». Были нам и бублички, и печеньки! Выживали, как приходилось, друг другу помогали. Потом, когда ДНР пришла, конфеты и тушенку нам привозили. А как Россия зашла, то уже серьезнее помогала, конечно.

– С украинской стороны были попытки помочь?

– Да щас! Мы подошли к военным попросить хлеба, нам сказали: «У нас самих нет». Знаешь, как нам сказал один солдат? Я матюгаться сейчас буду, запишешь?

– Запишу.

– Здесь на мангале зять хотел чай варить, когда рядом снаряд упал ихний. У дочки моей трое детей, она выскочила мужа искать: «Вова! Вова!» А Вовы не было во дворе. Я тогда тоже выскочила, дождик еще моросил, и тут идет такой… ну… с автоматом. Я ему говорю, что ж вы делаете, здесь старики, женщины, дети. А он говорит: «Мне похеру. Я з Львова». Нормально? Поэтому я хочу, чтобы Львов то же испытал, что испытал Мариуполь от них.

– Тут страх и ужас был! – добавляет другая пенсионерка. – Тот дом горит, этот горит, наш начал гореть. Повыскакивали, как слепые котята. Ничего не видно, света нет, в дыму все.

– Дээнэровцы уже были здесь, – подхватывает третья. – Я им говорю, пропустите меня, у меня там кошка. Сгорит ведь! «А где вы живете?» – спрашивает солдат. Да в этой девятиэтажке внизу. Говорит: «Женщина, будьте внимательны.

Ползком! Наверху снайперы». Предупреждали нас. А Украина вообще ничем не помогла. Ни воды, ничем! Это что, защитники? Это не защитники, это убийцы!

– Я просто хочу сказать – пусть ты записываешь – всему миру. Пусть они испытают то, что перенесли матери Мариуполя, которые потеряли детей, внуков, близких. Тут таких много.

– И еще Зеленскому надо сказать, вот передай ему… тоже.

Пока женщины делятся накипевшим, к нашей группке подтягиваются и другие люди. Спрашивают вполголоса друг у друга:

– Привезли чего-то?

– Это волонтеры из Питера. Наши шефы. Опрос проводят. Потом о нас по телевизору расскажут.

– А-а-а, ну пусть расскажут. Я тоже скажу. И вы скажите.

– А я что скажу?! У меня ноги больные и глаза не видят…

– Произошедшее должно было нас сплотить, но получается наоборот, – вступает в беседу мужчина с седой бородой. – Люди ссорятся, чей мусор, кому убирать, кому дрова колоть, кому их носить… Как говорил Воланд, «люди остались прежними». У нас, кстати, квартирный вопрос стоит остро.

– С нами женщина была в подвале, ее увезли в больницу. Сейчас из больницы просят уйти, а ей некуда! У нее квартира сгорела, и у сына на Черемушках тоже.

– А еще в Мариуполь люди возвращаются. И начинается: а вы где были? Мы здесь под бомбами, а вы в тепле сидели в другом городе. А мы без отопления, минус семь в квартире! А вы теперь приезжаете и такие же права хотите, как у нас. Обидно! Мы ведь еще за ихними квартирами присматривали, чтоб мародеры не растащили. Двери-то все выбило.

– Мародеров мы к себе не пускали. Криком их прогоняли и матом.

– Воруют! Мы четыре месяца без пенсии, на одной гуманитарке. Я сегодня получала гуманитарку: должно быть четыре мясных консервы, а лежат только три. Уже и там воровать стали!

Женщины рассказывают, как выводят свои сбережения из украинских банков. За их домом находится сгоревший торговый центр, возле которого стоят машины с табличками «Меняем доллары на рубли. Обналичиваем». Это местные дельцы, появившиеся недавно. Они связываются с украинскими банками и перекидывают деньги с одной карточки на другую. Себе берут 20 % от суммы. Деньги выдают не сразу, а через неделю. Но люди и тому рады.

– Гуманитарную помощь вам привозят? – интересуюсь я.

– Привозят. Утром открываются ворота, и нужно метров 400 пробежать галопом, чтобы встать первыми. А перед ними встают те, кто еще в 5 утра записывался. Отдельная очередь, слава Богу, для тех, кому за 70, и тех, кто с детьми. Но до того дошло, что детей напрокат сдают за 50 гривен!

– Что-о?!

– Ну, чтобы очередь не стоять! Вот он взял на руки ребенка чужого и идет без очереди, а остальные давятся, и в конце концов им не хватает. Это потому, что стало много людей возвращаться. И еще новые территории появились, которые нужно обслуживать. Народ из сел подтягивается, пешком идут несколько часов, а им говорят: «Нет ничего. Закончилось». Вот они так по 2–3 дня без толку ходят.

– Мы в нашу администрацию ходили. Там две девочки сидят, ничего ответить не могут. Мы слышали, что нам Петербург помогать будет. Вы губернатору Петербурга передайте, чтоб отстроили нас поскорее. Попросите? Ну, спасибо вам! Идите с Богом!

Огненная баба «Азовстали»

Весна 2023 года. За прошедшее время многое изменилось. Я записался добровольцем в спецназ «Ахмат» и в бою на соледарском направлении получил осколочное ранение. После госпиталя вернулся в военную журналистику. Теперь я – военный корреспондент «Комсомольской правды». Аккредитация ДНР для работы больше не нужна, ее теперь выдает Минобороны. Донецкая республика стала частью России. Донецк еще обстреливают, но реже. Еду в Мариуполь, на этот раз на своей машине.

Трассу отремонтировали добротно. На ней почти не осталось ям от артиллерийских прилетов, большая часть заделана. Летом приходилось объезжать разбитые мосты, под обломками которых пряталась военная техника, а теперь они восстановлены. Обочины дорог выстрижены, нет табличек «Осторожно, мины!», видимо, и мин нет. Хотя желтые роботы-саперы на гусеницах кое-где ползают.

На блокпостах спрашивают только паспорт, пропускают быстро. Иногда трасса проходит близко к линии соприкосновения, поэтому к сохранившимся украинским противотанковым бетонным кольям добавились наши бетонные пирамидки – «зубы дракона».

Со мной едет Ирина, московский волонтер. Сейчас она живет в Петровском районе Донецка, одном из самых опасных.

– Раньше мы по этой дороге носились под 200 км/ч. За час до Мариуполя доезжали, – рассказывает Ирина.

– Так ведь асфальт в ямах был, как с такой скоростью ездить?! – удивляюсь я.

– А что делать? Дорога простреливалась. Несколько машин мы разбили, конечно…

Моя старая «Нива» под 200 не может, еле вытягивает 90. Натужно ревет, гремит, как мотолыга. Я с трудом слышу тихий голос Ирины. Маленькая, сухонькая, в длинной пуританской юбке, крестится на каждый храм, мимо которого проезжаем. И абсолютно бесстрашная. Она с 2014 года ездит на Донбасс, возит гуманитарную помощь, одежду, еду. Неоднократно была под обстрелами, точнее сказать – живет под ними. Знает многих командиров, и ее знают многие. А сейчас едет в Мариуполь, чтобы отвезти пять мешков с продуктами и попросить главу города дать помещение для центра психологической помощи.

Идут активные работы по восстановлению города. Разрушенные дома разбирают и сносят, чтобы на их месте построить новые. А в Невском районе, на юго-западе города, появились новые многоэтажки, в которых с осени живут люди. Восстановлены некоторые дома в центре города, а кое-где даже работают лифты.

Мариуполь менялся у Ирины на глазах. Она ездит сюда с прошлой весны, когда брали «Азовсталь».

– Мы раздавали еду на улицах, – вспоминает она. – Люди были голодные, вставали в очередь. В том числе и вэсэушники. Мы их не прогоняли.

– А как вы поняли, что они из ВСУ? – поражаюсь.

– Это было видно по лицам, по рукам. Иногда особые татуировки были заметны.

Когда «Азовсталь» освободили, Ирина с группой верующих обошла завод крестным ходом – «чтобы защитить город от зла».

– Тогда все заминировано было. Но нам военные разрешили, показали, где аккуратнее можно пройти. Где-то пришлось под вагонами проползать. А в ковше для расплавленного металла мы крест поставили. Там, где раньше у «азовцев» баба сатанинская стояла.

– Что за баба?

– Ну, огненная баба, ритуальная. Ей «азовцы» молились, обряды и мессы совершали.

Я нашел в сети фотографию этой «бабы». Стальная обнаженная женщина, объятая пламенем.

– Может, это арт-объект? – сомневаюсь.

– Не-ет, – уверенно отвечает Ирина. – Молились они ей, человеческие жертвы приносили, кровью кропили. Мы эту бабу сожгли. И крест поставили. Хотим еще в подземелье кресты поставить. Там четыре этажа вниз уходят. Бывшие хазарские катакомбы, над ними в советское время завод и поставили, чтобы их как бомбоубежище в случае чего использовать.

Мы подъезжаем к заводу. Разрушенный, обожженный, прошитый снарядами и бомбами комплекс «Азовстали» – одно из самых жутких строений, возведенных человечеством. Нагромождение конструкций, спутанные клубком трубы. Кажется, это дело рук вообще не человека. Его будто склеили лапки гигантских насекомых, ведомых негуманоидной логикой. Разбухший осиный улей, черный термитник размером с город. Глядя на него, действительно хочется перекреститься.

Останавливаться возле «Азовстали» нельзя и негде, там стоят наблюдательные посты. Но я, проехав чуть вперед, включив «аварийку», все-таки встаю на мосту, чтобы сделать фото.

– Молодой человек! – окликают меня. Из ниоткуда появляется вооруженный боец и смотрит на меня с подозрением. – Здесь нельзя снимать. Документы покажите.

Показываю паспорт, редакционное удостоверение, телефон. Еще ничего сфотографировать не успел. Часовой успокаивается:

– В ту сторону можете сделать снимок, а в эту нельзя.

Едем в Левобережный район Мариуполя, микрорайон Восточный. Здесь тоже шли бои, как и повсюду в городе. Но сам район выглядит оживленно, на улицах много машин, людей, подростков. Мариупольцы возвращаются домой. Кто из России, а кто с Украины – через Европу и опять же Россию.

По всему району заметны строительные работы. Прокладывают новые кабели, заделывают проломы в стенах, вставляют окна. Красят школы, больницы.

Мы у входа в гуманитарный центр, в котором работают три человека. Старшая здесь Алла, ей помогают молодой парень Антон и девушка Оксана, все они местные. Сами организовали этот центр. Заняли пустующий бывший магазинчик и хранят там одежду, еду, посуду, лекарства для нуждающихся. Гуманитарка приходит со всей России, присылают даже банки с вареньем, грибами от российских бабулечек, старающихся помочь, чем могут.

– Давайте ваши мешки! Антон, помогай! – кричит Алла.

Антон живет в частном секторе. По документам его дом разрушен на 83 %. Как жить в оставшихся 17 %, непонятно, но администрация обещает выделить стройматериалы. Получается, жителям многоэтажек полегче. Им за разбитую квартиру дают новую. А разрушенный дом надо восстанавливать самому.

У Аллы в 2014‐м украинские власти схватили мужа. Он до сих пор числится пропавшим без вести. Когда начался штурм города, Алла пряталась в подвале.

– Воды у нас не было, – вспоминает она. – Выбирались в балку, там колодцы с желтой водой. Люди, уезжая, оставляли дома животных. Надеялись, что скоро вернутся. А животные от голода с ума сходили. Мы выбивали окна, чтобы их выпустить…

После освобождения города Алла с другими волонтерами помогала разгребать завалы, сообщала саперам о минах и застрявших в стенах неразорвавшихся снарядах. Сейчас у нее под опекой 300 семей. Кризис уже позади, люди в основном накормлены, одеты. Но ситуации разные: есть погорельцы, многодетные… Бывает, появляются и неопределенные личности.

– Один мужчина, мятый, уже три раза приходил за едой и одеждой. Из подвалов, наверное, такие вылазят, – предполагает она.

– Вы ему тоже гуманитарку выдали?

– А он не человек, что ли? Выдали.

Помогают всем. В городе есть гуманитарные центры, но там нужно предъявлять документы, а у некоторых горожан они сгорели. Восстановление займет месяцы. В центре у Аллы помогают каждому, кто попросит. Конечно, есть и хитрецы, которые ходят от одного центра к другому и выпрашивают помощь подороже, а потом продают. Чтобы не было такого, недавно завели общую информационную базу.

Кажется, что в Мариуполе, находящемся в стороне от обстрелов, идет процесс не менее важный, чем восстановление домов и дорог. Это примирение людей. Здесь еще помнят пережитое, но уже мирно живут и работают. И видимо, хотели бы простить друг друга.

Съели осетра и выжили

Поселок Каменск, расположенный на краю Мариуполя, считается частью города. Через дорогу напротив него находится разрушающийся завод Ильича, который потихоньку пилят на металлолом. Весной 2022 года в этих местах шли бои. Здесь проходила первая линия обороны Мариуполя. В жилых домах сидели украинские снайперы, а на заводе прятались «азовцы».

Первый участок в поселке – ферма, на которой разводят осетров. Участок принадлежит Сергею Пономареву. Когда шли бои, в подвале его дома прятались соседи – 26 человек. А он их кормил осетриной. Что было, то и ели. С того времени над входом в подвал остались огромные надписи «дети», «люди» и вмятина на стальных воротах от гранаты подствольника.

Сергей встречает меня доброжелательно, показывает ферму. В бассейнах плавают ленский и русский осетры, стерлядь и бекстер (гибрид белуги и стерляди) – несколько сотен голов. Ферму Сергей построил вместе с друзьями. Они продают услуги связи, а рыба – это так, для души. Пока что осетры дохода не приносят.

Парни сами изготовили кирпичи из гранитного отсева и цемента. Сами возвели дом и все постройки. Пробурили скважины, чтобы в бассейнах была проточная вода. Сергей купил бочку 10‐граммовых мальков в поселке Спартак, что под Донецком. Там сохранились пруды, где выращивали рыбу. В 2015‐м там еще не шли бои и можно было проехать. С того времени прошло 9 лет, заметный срок. Большая часть мальков умерла, но те, что выжили, стали полутораметровыми осетрами. Один такой весит до 20 кг.

Подросшие осетры были готовы метать икру (дорогущую, черную!), но в неволе нерест нужно провоцировать искусственно. Для этого рыбе делают укол. Ее не убивают, а «доят». При правильном уходе осетр дает икру два раза в год. Вызвали специалиста со шприцем и даже успели одного осетра уколоть, но начался штурм Мариуполя. Электричество пропало, встали насосы, качающие воду. Несмотря на запуск генератора, первый нерест был обречен.

– Мы сидели в подвале, – вспоминает Сергей. – Я выскакивал во двор, бегал проверить осетров. А вокруг такая стрельба была! Вот там на третьем этаже украинские снайперы сидели, – показывает он. – А тут через поле «азовцы» с завода Ильича убегали, их российская армия с самолетов расстреливала!

Во дворе у Сергея стояла солнечная панель для выработки энергии. Кто-то из военных подумал, что это вражеский радар, и расстрелял ее. Линия фронта проходила через его двор. Приходилось кричать: «Здесь гражданские! Не стреляйте!»

Подвал в доме Сергея большой и глубокий. Не просто подвал, а подземный гараж и автомастерская. Целое бомбоубежище. Плюс запас питьевой воды: свои скважины и несколько бассейнов.

Один за другим соседи шли прятаться сюда. Сергей пускал всех. Некоторых собирал по поселку. Еле уговорил пожилую родственницу прийти к нему. Она надеялась, что дома в погребе отсидится. Но потом пришла. И слава богу, потому что в ее дом прилетела мина, он сгорел со всем имуществом.

В подвале было холодно – около 12 градусов. Грелись, накрывшись одеялами.

– Здесь моя мать спала, – показывает Сергей стоящую у стены кровать. – А здесь стояла палатка, в ней семья с ребенком пряталась, слишком холодно было.

Перегородки в подвале поставили сами, чтобы защититься от случайных, летящих в ворота пуль. В неразберихе боя кто-то запустил в ворота гранатой из подствольника. Стальные ворота чудом выдержали, осталась вмятина.

– Хорошо, что не залетела. Всех бы поубивала! – восклицает Сергей. – А то, что окна вылетели, так мы потом все починили.

Печку для готовки мужики слепили из глины, дымоход соорудили из вентиляционной трубы. Печь топили круглосуточно, но обогреть большой подвал было сложно.

Варили крупу. Съели большого осетра и 500 граммов икры. Из нее могли получиться новые мальки, а вышли бутерброды на всю большую компанию.

– Что было в холодильнике, все съели, – рассказывает Сергей. – Рыбу мороженую, кукурузу. Вино у нас собственного производства, все выпили – 500 литров!

– Сами столько выпили?! – удивляюсь я.

– Военные мимо проходили. Помогли слегка.

– У вас здесь свой виноград растет?

– Конечно! А у вас что, не растет? – недоверчиво смотрит Сергей.

– Я из Петербурга.

– А… Понятно, – с сочувствием вздыхает фермер.

Сидели в подвале с конца февраля по апрель. Потом пришли русские солдаты и сказали: «Выходите, вы под нашей защитой. Больше вас никто не обидит». Мародерства не было. Солдаты привозили еду и вещи. Приходили сюда постоянно. Чтобы отдохнуть и посмотреть, как плещутся осетры, – для успокоения нервов.

Сергей родился в Мариуполе. Он вспоминает 2014 год и говорит, что если бы Россия тогда приняла решение, то вся Украина ушла бы в Россию с удовольствием.

– В 2014 году мы выходили митинговать против Майдана. Нас милиция поддерживала, все были за российскую власть: быстрее бы пришли! – вспоминает Сергей.

Во время парада 9 мая 2014 года случилась перестрелка. Сын Сергея вместе с друзьями пошел на парад, и одному из них возле центрального универмага выстрелили в голову. Чудом остался жив. В город зашли «азовцы».

– Мы махали российскими флагами и надеялись, что придет русская армия и все будет хорошо. Но она не пришла, – с горечью говорит Сергей. – А что сделаешь без оружия?! Многих наших перебили, пересажали, позакапывали. Слышали про аэропорт? Там была пыточная, называлась «библиотека». Брата моей жены туда забрали.

По инерции жители Мариуполя еще воспринимали Украину своим государством, которое защитит от банд, от насилия. Искали защиты у киевских властей, но не находили.

Родственница Сергея, та, у которой сгорел дом, собралась ехать на операцию во Львов. Уже шла СВО, и Сергей уговаривал ее ехать лечиться в Донецк. Но она уперлась: «Поеду во Львов, только там сделают!» Уговорила сына Сергея отвезти ее туда. Сын посадил в машину ее, свою жену и тещу, и вместе поехали. К северу от Васильевки в Запорожье тогда был переход.

– Во Львове ее лечить не стали, сказали: «У вас все хорошо». И она скончалась! – вспоминает Сергей.

Осаду Мариуполя женщина выдержала, а посещение больницы во Львове нет. Сергей связался с сыном по телефону и настаивал: «Тикай оттуда!» Сын с женой и тещей бросились обратно в Васильевку. Там его остановили вэсэушники и сказали: «Женщин пропустим, а тебя нет». И в сторону отвели. То ли задержать хотели, то ли расстрелять. Но солдаты отвлеклись, и он в приграничной суматохе незаметно заскочил в автобус. Так спасся.

Я боялась открыть глаза, думала, меня уже нет

Если посмотреть на карту, Петровский район Донецка похож на выброшенного на сушу кита с хвостом. Огромный, беспомощный и несчастный. До 2014 года в этом районе проживало 100 тысяч жителей. Он и сейчас остается многонаселенным, несмотря на то что примыкает вплотную к передовой. Петровский район обстреливают ежедневно, но люди не уезжают – им некуда ехать. Те, кто мог и хотел, давно уехали. Остальные смирились с судьбой и, услышав грохот прилета поблизости, привычно думают: «Слава Богу, что не в меня!»

Здесь у многих зданий выбиты окна, вместо стекол вставлена фанера. Здесь не работает ни одна школа. Отключают электричество, ограничена подача воды. Но даже в Петровском районе есть зоны, жить в которых – самоубийство. Враг попадает сюда из любого оружия, кроме разве что ручной гранаты. Но люди живут здесь, рожают и воспитывают детей.

В одном из домов частного сектора живет семья Горошко. Веселая и дружная, они могли бы стать командой семейного телешоу: отец, мать и 6 детей. Многие из их соседей уехали или убиты.

Я беседую с Еленой Горошко. В доме все, кроме старшей дочери, она живет отдельно. Старшие сыновья возятся по хозяйству. Средняя только пришла из гостей, переодевается. Младшие играют в джедаев – рубятся на бумажных мечах.

– Как вы тут живете, на передовой? Тут БТРы ездят за забором… – удивляюсь.

– В том году к нам во двор прилетело. Вот эту стену разрушило, мы заново складывали.

– То есть вот этого окна не было, его выбило?

– Всей стены не было.

– А что прилетело?

– «Град». Мы дома были. Выходной. Старшая дочь Саша приехала, сидела за компьютером. Средняя к подружке пошла. Если бы в этот момент была в комнате, ее бы посекло осколками. У нас одна собачка сидела в будке, а другая у сарая. Обе погибли. Младшие дети научены за калитку не ходить и в случае чего бежать домой. Я слышу, летит. Думаю, где-то рядом ляжет. И такой сильный удар! Дом загудел, пол и крыша затрещали. Я боялась открыть глаза, думала, меня уже нет. Снаряд через нас перелетел, а нам ничего – это чудо. Из комнаты в столовую полетели стекла, а могли в шею, в лицо попасть.

– «Градина» во двор прилетела?

– Ударилась в забор и сдетонировала. Воронка на месте забора была, ее уже засыпали. Дети напуганы были. Я потом в церкви молилась. Пошла на прием к главе Петровского района. Мы многодетная семья. Старшему сыну Антону 18 лет, студент, его призвали, он пошел служить. Я говорю: «Что нам делать? Сына-студента забрали, муж на шахте, невыездной, отпуск ему не дают, я дома одна с детьми. Стены нет, окон нет, забора нет». Слава Богу, помогли, сразу крышу накрыли, чтобы хоть вода не текла. Предлагали нас эвакуировать.

– Куда?

– В Россию. Я говорю: «Как я поеду?! Мужа не выпустят. Сын служит. Если ему дадут отгул, я его не увижу!» А мне:

«Вам что, меньших не жалко?» Мне всех жалко, я мать, но без сына и мужа не поеду. Если ехать, то всем вместе. Муж Виталий на работе. Дом без забора, без окон. Уедешь, последнее вынесут, да и дом развалится.

Деньги на ремонт семье дали, но не сразу. Несколько месяцев пришлось пожить с пленкой вместо стены, пока все не отремонтировали. Сына-студента отпустили из армии домой. Учится в транспортном колледже.

– Другие обстрелы были?

– В мае в соседний дом попало. Крышу дома разрушило, одни стены остались. К нам даже «хаймерсы» прилетали.

– Это же тяжелая дорогущая американская ракета. ВСУ ее запускают по целям, санкционированным США. И она по вам попала?

– Да. «Скорая помощь» приехала, а в нее еще один снаряд прилетел. Два медика погибли, совсем молодые девушки, еще санитар и водитель. Украинский беспилотник летал и снимал, как попали в «скорую», они точно в нее целились. На Твардовского тоже прямое попадание в дом, директор школы погибла, и четыре человека пострадало: бабушка, дочка, внучка и муж. Тогда пять «скорых» приехало.

– Вы с соседями помогаете друг другу, если у кого-то дом разрушен?

– Конечно. Когда к нам прилетело, пришли соседи, предлагали деньги. Даже одна бабушка предлагала, хотя сама живет на маленькую пенсию. Американец Рассел Бентли приехал. Он наш сосед, а мы не знали. Говорит: «Я есть военный корреспондент». А я стою с совком над кучей стекол и думаю: «Боже, мне сейчас только интервью давать!» Он говорит: «Я есть помочь. Я хороший, добрый. У меня жена русский». И телефон дает, чтобы я с его женой Людмилой поговорила. Они тогда помогли нам сильно.

Прошлым летом 12 дней жили без света и воды. Украинцы обстреляли, били в трансформаторы. Насосы перестали работать, воду не давали. Муж Елены был на шахте, старший сын служил. Она с детьми ездила в микрорайон Текстильщик за питьевой водой. Ну, как ездили… Машины у них нет, общественный транспорт ходит плохо. Больше шли, неся в руках баклажки с водой. Был день, когда ее мужу пришлось спустить воду из отопительной батареи, чтобы семья могла помыться.

В районе есть колодец, но туда с шахт стекает техническая вода, ее нельзя использовать. Хотя некоторые, кто живет рядом, даже готовят на ней – с риском для здоровья.

– Еще сложнее было без электричества! Утром приготовила завтрак на всех, потом обед, а на ужин снова готовить, ничего не хранится. Света нет, связи нет, я к дочери на работу ездила, чтобы телефон зарядить. Ну, пережили.

Саше – 25, Антону – 19, Павлу – 17, Ане – 15, Тимофею – 9 и Андрюше летом будет 7, должен пойти в первый класс. Но школа не работает. Вместо очных занятий – дистанционка. Елена сама занимается с детьми.

– Но как это возможно? Столько детей, и все должны одновременно дистанционно учиться! Фактически из одной комнаты.

– Компьютер у нас один, пользуются по очереди. Тимофей второй класс окончил, мы с ним таблицу умножения учим. Русским языком занимаемся и английским, хотя я его сама не знаю. С Андрюшей мы читаем. Если обстрелы, то сидим и прислушиваемся. Когда у нас тихо, я говорю: «Андрюша, давай почитаем». Садики ведь сейчас тоже закрыты.

– Дети постоянно сидят дома?

– У нас в районе есть тренажерный зал. И там детская группа. Для детей это праздник – вырваться из дома, других детей увидеть. А так у нас турник во дворе, дети подтягиваются.

– Вы куда-нибудь выбираетесь всей семьей или постоянно здесь?

– Как такой семьей выбраться?! Иногда на базар, подстричься или обувь купить. Можно в парк, но там обстрелы, часто прилетает. Некуда идти. Страшно даже во дворе гулять.

– И у вас еще собака?

– Было две. Обе погибли.

– А это кто прыгает? Вы у соседей взяли?

– Там, где живет Рассел, соседа не стало. Это его была собака, ей 8 лет. Рассел звонит: «Может, возьмете?» Я говорю: «У меня дома коты! Могут не обрадоваться». Но как я могу Расселу отказать? Коты и собака нашли общий язык, друг друга не обижают. Шерсть от нее остается, надо ухаживать. Была бы вода, мы бы ее искупали. А когда воду дают на пару часов, хоть бы самим успеть помыться! И то не всегда получается. Слишком нас много.

То слева пуля щелкнет, то справа

Поселок Александровка – часть Петровского района Донецка. В прошлом он относился к райцентру Марьинка. Украинские боевики еще в 2014 году вцепились в эту окраину Донецка, а Минские соглашения позволили им укрепиться и выстроить подземную бетонированную крепость вроде военных крепостей Третьего рейха. Оттуда боевики вели прицельные и систематичные обстрелы жилых районов Донецка. Чтобы запугать и уничтожить город-миллионник, ставший символом русского сопротивления на востоке Украины.

Александровка – это передовая. Поселок расстреливали в упор, пока там не осталось 10 % домов и ни одного целого. Но в этих домах продолжают жить люди. Те, что не смогли уехать или вернулись, несмотря на попытки донецких властей вывезти людей в безопасное место.

Елена – житель Александровки, сотрудник администрации поселка. 30 марта 2022 года ее дом был уничтожен, а 2 августа разрушили дом ее родителей. Она поселилась в Петровском районе и ездит в Александровку на работу. Несмотря на обстрелы, туда ходит рейсовый автобус, и добровольно работать на этом маршруте может только безумец или святой.

– Ну куда переезжать? – вздыхает Елена. – Некуда. У меня мама осталась, тетка. Стариков не бросишь. Я их перевезла к себе. Хотя в Петровском районе не лучше. Вот вчера у рынка в машину снаряд попал, хорошо, что не разорвался. Там, где мы квартиру снимаем, все уехали. Две бабулечки остались. В дом три попадания было, окна повылетали, крышу пробило.

У Елены есть 10‐летний сын Максим. Симпатичный, добрый мальчик. Как все дети, учился в школе. Потом школа сгорела. Теперь учится дистанционно. Не выходит из дома, не гуляет во дворе, не видит одноклассников.

– Иногда по видео их вижу, когда нам стихи задают выучить, – уточняет Максим. – Еще у меня собака есть, тойтерьер. Но гулять с ней меня не выпускают, она на пеленку ходит.

В 2014 году Максиму было два года. Часть детства провел в подвале. И почти всю жизнь – в четырех стенах. Говорят, в Японии живет чуть ли не миллион молодых отшельников-хикикомори, боящихся выйти за пределы своей квартиры. Их пугает внешний мир с его опасностями и сложностями. Попробовали бы они жить в Александровке! Здесь опасный внешний мир периодически вламывается в дом через стену или потолок.

Марина – еще одна жительница Александровки. У нее трое дочерей. Старшая 17‐летняя Вика поступила в училище и живет отдельно. Средней Лере – 11, а младшей Мирославе – год и 10 месяцев.

– Там, где мы жили, через 150 метров украинский блокпост был, – рассказывает Марина. – Наш дом между двумя постами стоял, украинским и нашим. С нами, жителями, снайперы любили поиграть, как-нибудь ранить побольнее. Вокруг поселка много терриконов, вот там они сидели. Лера выросла в подвале. В 2015 году ей четыре года было. У нас в саду клубника росла. Я однажды слышу звуки такие:

вжик, вжик! Это по ней снайпер стрелял, развлекался, то слева пуля от ребенка щелкнет, то справа. Я за ней так бежала тогда! Думала, пусть лучше меня убьют, только не ребенка!

Во время обстрелов прятались в подвале. Всего в их дом попало девять снарядов, пока он не был разрушен полностью. Переселились в съемный дом, сгорел и он. Пришлось уехать к родственникам мужа на Петровку. Там, где были жилые дома, теперь стоит военная техника.

– Я слышала, что в Мариуполе людям выдают квартиры, – жалуется Марина. – А нам, дончанам, ничего не дают.

Но какой смысл строить новое жилье под обстрелами? Когда в 2014 году начались события на Донбассе, строительство в городе замерло. Подъемные краны так и застыли неподвижно.

– В этой Марьинке город под городом. Ходы в два человеческих роста. Люки, подземные переходы. Они оттуда вылезают, как жуки, потом снова исчезают. И не только Марьинка, там еще Красногоровка, Курахово. Я сама видела, как они укрепления строили, бетонировали. После того как Минские соглашения подписали, украинцы строительство начали. А мы ничего сделать не могли. Даже когда нас обстреливали каждый день. Я на наших ребят ругалась: что же вы не отвечаете?! А они: мы не можем, нас посадят.

Жизнь гражданских лиц на передовой – игра на выживание. Только без медалей за храбрость. Ни касок, ни бронежилетов. Чтобы огородами добежать до дома и не попасть под пулю, приходилось кидать дымовые шашки. Если снайперы ранили соседей, нельзя было даже вызвать «скорую», они не ездили за блокпосты. Вывозили раненых в больницу на своих машинах.

– Вот икона, – показывает Марина икону Николая Чудотворца. – Она моему мужу жизнь спасла. После разрыва снаряда осколки в ней застряли, а в него не попали. Нас так сильно обстреливали! Каждый месяц в Александровке по 2–3 человека погибает, в сентябре моего дядьку убило, в январе другого, а летом за одну неделю у меня три одноклассника погибли. И все равно люди продолжают там жить. Да я бы сама вернулась, если бы было куда! Нет больше дома.

Младшая дочь Мирослава в свои без малого два года отлично знает, что нужно делать во время обстрелов. Бежит в коридор и садится на детский стульчик.

Средняя дочь Лера выросла в подвале. Незнакома с одноклассниками, видела их только онлайн. И даже большинство своих учителей знает только по фотографиям в сети. Пока жила в Александровке, занималась танцами и даже заняла первое место на республиканском конкурсе «Звезды Донецка» в 2020 году. Но диплом и медаль сгорели во время обстрелов. А теперь какие уж танцы! Сидит в интернете, ведет фан-аккаунт в Тик-Токе. Когда подрастет, собирается стать таможенником или полицейским. С детства мечтает служить в силовых структурах.

Марина с дочками сняла квартиру еще дальше от обстрелов – в центре Донецка. Снаряды долетают и сюда.

– Если бы у врага не появились «хаймерсы» и 155‐е, страшно бы не было. Все бы уже давно закончилось, – говорит Марина.

Но у противника эта техника появилась.

Штурмуют так, что плавятся пулеметы

В конце февраля 2023 года «ахматовцы», воюющие в районе Кременной, захватили позиции противника, взяли пленных, и впервые добровольцы подразделения получили ордена Мужества. Изменение линии фронта было небольшим, но психологически важным и первым с осени прошлого года.

Тем радостнее мне было навестить их, потому что именно с этими парнями я служил той осенью в одном штурмовом взводе.

Дорога из Донецка в Кременную идет через Луганск и Лисичанск. Полгода назад я проезжал по ней в кузове грузовика и не валился на пол от тряски лишь потому, что был сжат с двух сторон плечами сослуживцев. Сейчас мне кажется, что еще сложнее ехать за рулем, пытаясь объезжать ямы. По пути – разрушенные дома, остовы подбитых машин, черные скелеты деревьев. Говорят, на дорогу иногда выскакивают украинские диверсанты. Поэтому я радуюсь нашим встречным блокпостам, рычащей бронетехнике и даже понтонной переправе на месте разрушенного моста.

Добравшись до Кременной, у располаги «Ахмата» вижу сцену. Двое патрульных задержали штурмовика: парень азиатской внешности шел по улице в балаклаве и отказался предъявить патрулю документы. «Ахматовцы» их не носят, в том числе потому, что за них, пленных или убитых, противник обещает большую награду. Патруль привел парня в штаб для выяснения личности.

– Э-э, он же тебе сказал: «Ахмат»! Что еще надо?! – обступили молодых патрульных возмущенные горцы в камуфляже. Когда каждый день рискуешь жизнью, хочется, чтобы твое имя было и пропуском, и броней.

– Я откуда знаю, что «Ахмат»? – резонно возражает патрульный. – Он в балаклаве шел. И документов нет. Может, диверсант?!

– Пойдем, не обращай внимания! – из вечерних сумерек появляется «Тихий». – Штабные разборки.

«Тихий» – позывной командира группы штурмовиков, хоть и рядового по званию. Он подчиняется только комбату «Охотнику», а больше никому. Многие стремятся попасть к «Тихому» в штурмовую элиту. По внешности не поймешь, какой он национальности: восточный разрез улыбающихся глаз, густая черная борода, как у горца, по-русски говорит без акцента. Похож на донского атамана. Наряди его в кафтан, дай полсотни казаков, и пойдет на Царьград.

Мы поднимаемся в квартиру, которая когда-то принадлежала украинскому чиновнику, сбежавшему из города с началом СВО. Квартира хорошая, с дорогим аляповатым ремонтом. Теперь завалена брониками. Бойцы бывают здесь редко, они больше на передовой. Но сегодня почти все в сборе.

«Алекс» – широкоплечий, похожий на огромного добродушного алабая. «Старок» – невысокий, сдержанный, бесстрашный. «Гога» – флегматичный, равнодушный к опасности и не представляющий для себя другого дела, кроме военного. «Ольхон» – веселый бурят, не раз проявивший себя в бою. «Череп» – воевавший еще в Чечне, о чем напоминает шрам от фугаса, рассекающий его лицо. Отсутствует только молодой и лихой «Тайга», он остался за старшего на позиции.

Парни собрались на кухне, чтобы обсудить последний боевой выход. Хрипловатый голос командира звучит громче, когда разговор заходит о недочетах. «Нет ума, штурмуй дома́» – это не про «Тихого». Он любит, чтобы все работало как часы. У бойцов это третья по счету командировка в зону СВО, они все профи. Я испытываю легкую досаду, что уже не с ними. Ведь это мне в лицо сейчас могли бы кричать: «Ну кто так передвигается-то?!»

«Алекс» показывает мне свое оружие:

– Видел такое? РПК – ручной пулемет Калашникова. Как автомат, но ствол больше и рожок на 45 патронов (у обычного калаша 30. – Авт.). У него еще ручка была, но в бою расплавилась, когда я 12 рожков подряд расстрелял. А вообще штука хорошая.

Заряжаются рации, бормочут, мигая огоньками. В клапан лежащего в углу рюкзака засунута саперная лопатка. «Алекс» кивает на нее:

– Теперь всегда беру с собой. С того раза, когда нас ранили, потому что не окопались. Сейчас у нас все есть: лопаты, ночники, тепляки…

В тот раз, о котором вспомнил «Алекс», он помогал выбираться мне – с пробитым осколком бедром, хотя сам был ранен в ногу и руку. Гнал меня 3 км, чтобы уйти до рассвета, пока обстрелы не усилились.

«Алекс» из города Камышина. Записался в «Ахмат», потому что потерял военный билет и не мог пойти служить через военкомат. Воевал под Рубежным, в Северодонецке и Лисичанске. Ранило его под Яковлевкой, но как только поправился – снова в строй. И успел принять участие в операции, за которую получил орден.

– По нам стреляли с разных сторон. Мины, пулеметы, снайперы. Передо мной дерево разорвало от снаряда, – рассказывает «Алекс». – Но мы смогли подобраться к окопам противника. Слышали, как их командир кричал своим: «Если сдадитесь, я вас лично застрелю!» Потом начал по рации вызывать огонь. Тогда «Тихий» пошел на прорыв, подбежал к окопу и командира убрал. Мы отвлекали стрельбой, чтобы он проскочил. С той стороны было шестеро, но двое ушли и раненого утащили с собой. Оставшиеся их прикрывали. Только когда их командир упал на дно окопа, они сдались.

Штурм не был бескровным. Героически погиб «Осетин». Пленных украинских нацгвардейцев заставили выносить его тело…

– «Тихий» у нас самый крутой. Его уже на задания не пускают, в большие командиры готовят, – улыбается зашедший в комнату «Гога». Он не был с парнями на том задании, поэтому «мужика» (орден Мужества. – Авт.) ему не дали. Но у него есть орден Кадырова. «Гога» бывал в окружении. Дважды брал пленных, причем однажды – немецкого наемника, вырубив его прикладом.

Когда нас, четверых раненых, эвакуировали из-под Яковлевки, «Гога» остался последним из группы. Без еды, связи, теплой одежды. Мы не знали, что с ним. А он на следующий день с другой группой «ахматовцев» уже штурмовал укрепления ВСУ и занял их.

– Там была укропская «бэха» брошенная, в ней еда лежала, – вспоминает «Гога». – Ребята поели, выпили воды – и сразу четверо погибших! Воду нацики отравили. А нам было пить нечего! Подвезти воду под обстрелами нереально. И сушняк дикий…

Может, потому, когда осенью под Кременной «Гога» встретил голодных мобилизованных, которым не успели подвезти еду, он таскал им тушенку и воду из ахматовских запасов.

– Сложнее биться стало, – вздыхает «Гога». – Раньше мы без касок ходили, сейчас невозможно. Враг тоже учится, точнее, стреляет, ставит ловушки, камеры на деревьях. Это уже не теробороновцы, а спецы. Правда, и у нас «птички» (дроны-разведчики. – Авт.) появились, по рации говорят, куда идти. Раньше-то мы просто напролом шли. Экипировка лучше стала. Что просим, сразу привозят.

В третьей командировке у «Гоги» начались проблемы с позвоночником. Когда тебе под сорок, тяжело ходить в бронике и каске, таская с собой 10‐килограммового «покемона» (пулемет ПКМ. – Авт.) и боекомплект. В этот раз он выбрал полу-пулемет РПК, полегче. Но уходить из армии не хочет, наоборот, думает подписать контракт на год.

– В первой командировке еще по дому скучал. Во второй было холодно. А сейчас тепло, друзья, адреналин, все по кайфу. Бьемся, как партизаны, в лесу. Интересно. А дома что делать?

На передовой и правда интересно: враг хитрит. Месяц назад из лесу вышел человек в камуфляже и попросил у парней воды. Ему дали напиться, а потом заметили украинский шеврон. Отвели в штаб, допросили. Сказал, что контузило, заблудился. С собой у него был телефон, и парни забыли его выключить. Приехал комбат, забрал пленного с собой. Только отъехали от штаба, через три минуты туда прилетела ракета «Хаймерс»… Телефон-то не зря был включен. Человек не заблудился, он был живой бомбой.

Сейчас в отряде «Тихого» человек двадцать. Было больше, но раненые уехали лечиться. Зато я увидел новые лица.