Пробуждение

Часть первая

Лин Юньцин сел в зелёный поезд, не подозревая, какой неожиданный поворот приготовила ему судьба в конце этого долгого пути за знаниями. На его лице ещё не стёрлись следы юношеской наивности, а в ярких глазах явно горело горячее ожидание.

Колёса грохотали, унося его всё дальше, а пейзажи родного города медленно исчезали за спиной. Вагон покачивался и слегка дрожал, и тяжёлые времена, наступившие после смерти отца, словно слабые блики в стёклах окна, мелькали в сознании четырнадцатилетнего юноши.

Лин Юньцин погрузился в воспоминания, будто собирался попрощаться с самим собой из прошлого – серьёзно и навсегда.

Глава первая

1

Пронзительный, разрывающий сердце плач нарушил тишину деревни Гуаньлун в уезде Ланнань. Траурные вопли, доносившиеся из ветхой соломенной хижины, продуваемой со всех сторон, мгновенно сжали сердца людей.

Некоторые деревенские жители, обедавшие дома, вполголоса перешептывались: «Как так получилось, что Лин Юнбинь, такой высокий и крепкий мужчина, вдруг ушёл из жизни? Теперь Сюй Сюин и пятеро детей остались одни, как они справятся?»

В январе того же года, когда перестало биться сердце горячо любимого премьера Чжоу, сердца всех жителей деревни тоже наполнились скорбью. Они сошлись на зерносушильной площадке, где рыдали все вместе, и стар и млад. Скорбь эта была столь безмерной, что даже луна, будто оплакивая уход великого человека, померкла и скрылась в густой пелене облаков. Лин Юнбинь в тот день буквально захлёбывался в слезах, задыхался от рыданий, его бил озноб и мучил кашель, а окружающие, пытаясь его поддержать, отчаянно хлопали по спине, прося успокоиться. Кто мог тогда даже вообразить, что пройдёт совсем немного времени, всего несколько месяцев, и он сам окажется в этом состоянии, по другую сторону жизни?

Деревенские жители, оставив в стороне миски и палочки для еды, покинули свои жилища и устремились к дому семьи Лин, дабы оказать помощь в организации похоронной церемонии.

Юэ Хунхуа прибыла к Линам первой. Обессиленная Сюй Сюин сидела на полу, прислонившись спиной к чёрной стене возле кровати. Шангуань Юньэ, придерживая её подбородок и набрав в рот чаю, выплеснула его ей в лицо.

Куда бы ни пошла Шангуань Юньэ, она всегда выглядела как правительница времён династии Цин: в правой руке она держала маленький фарфоровый чайник, а в левой – сигарету. Её манера поведения вызывала удивление у женщин деревни Гуаньлун, которые шептались за её спиной, но в лицо не решались сказать ни слова.

Шангуань Юньэ брызнула водой в лицо Сюй Сюин три раза, и та медленно пришла в себя. Бросилась к краю кровати, но не нашла там того, кого искала. Шангуань сказала ей:

– Дедушка Чжоу снял дверь, теперь нужно переодеть твоего мужа и положить его на неё.

Сюй Сюин кивнула, сдерживая слёзы. Она хотела сказать слова благодарности, но язык её не слушался. Сухо сглотнув, она оперлась на руку Шангуань Юньэ и поднялась, устремив пустой взгляд на своих детей.

Старшая дочь Линов, Цайпин, которой недавно исполнилось 13, была одета в мятый халат, плотно облегавший её тело. На спине у неё был туго завязан грубый пояс, а на руках она держала своего младшего брата, Юньбая, с редкими жёлтыми волосами. Цайпин, встретившись с полным отчаяния взглядом матери, не осмелилась заплакать вслух. Цайцинь, которая была на шесть лет младше, казалось, стала ещё меньше от внезапного удара судьбы. Её растерянные глаза были красными от слёз, которые она вытирала руками. Юньбай с закрытыми глазами время от времени всхлипывал, как котёнок, и Цайцинь, заразившись его плачем, содрогнулась.

Братья Юньхун и Юньцин куда-то пропали. Глаза Сюй Сюин были пустыми, словно она пыталась вернуть свою душу, ускользающую вдаль, снова и снова всматриваясь в своих детей.

Юэ Хунхуа пригляделась ко лбу Сюй Сюин, на котором виднелся синяк размером с яйцо, и с беспокойством спросила:

– Как ты умудрилась получить такой синяк? Болит? Может, я схожу домой и принесу немного масла, чтобы снять отёк?

Юэ Хунхуа говорила заботливо, но Шангуань холодно ответила:

– Чего ты ждёшь? Неси уже это масло.

Юэ Хунхуа не понимала, отчего испытывает страх перед Шангуань, и ощущала, что чересчур печётся о Сюй Сюин. Она даже себе отказывала в обычном удовольствии использовать прибережённое ею масло. «Все из-за моего неумения держать язык за зубами», – размышляла она. Нехотя она направилась в свой дом, но, заметив Лю Цуйфан, спешащую к дому Линов с хмурым выражением лица, мгновенно изобразила улыбку и поприветствовала:

– Сестра, вы так оперативно пришли помочь!

Лю Цуйфан сплюнула:

– Кому охота помогать!

Юэ Хунхуа, не обращая внимания на резкий запах, исходивший от Лю, указала на хижину и поспешно постучала себя по лбу:

– Она только что ударилась и чуть не умерла!

– Лучше бы и правда умерла! – выпалила Лю Цуйфан, словно её обожгло.

Юэ Хунхуа, обнажив жёлтые зубы, захихикала:

– Если бы она и правда умерла, тебе пришлось бы растить её детей!

Та выпалила:

– Кому сдались эти дети Линов!

Юэ Хунхуа хмыкнула, на её лице промелькнула понимающая улыбка.

Лю Цуйфан совсем не горела желанием посещать Линов. Её супруг, Чэнь Цзиньчжу, отличался трусостью, проявляя смелость лишь в брани с женой. Он сам не стремился ходить к Линам, но опасаясь осуждения со стороны жителей деревни, настоял, чтобы его жена посетила их. Лю Цуйфан, боясь, что муж может в любой момент выйти из себя, всё же с мрачным лицом переступила порог дома Линов.

Там царил хаос. Передник Сюй Сюин был мокрым от слёз, в то время как несколько старушек помогали шить траурные одежды. Время от времени они пытались утешить молодую вдову, но, вспоминая свои собственные утраты, тоже начинали плакать.

Юньбай, который был в полудрёме, вдруг закричал во весь голос. Его тело выгнулось назад, лицо налилось кровью от напряжения, а резкий плач, подобно лезвиям, вонзался в уши тех, кто находился рядом.

Цайпин покраснела до кончиков ушей. Слегка покачиваясь, она издавала тихие звуки «у-у-у», пытаясь успокоить Юньбая своими ритмичными движениями. Однако её привычный метод не сработал. Юньбай кричал во всю глотку, и было поразительно, как такое крошечное тельце может выдавать такой громкий крик.

Несколько женщин – и в доме, и на улице – поспешили к Цайпин, чтобы помочь ей развязать пояс и взять Юньбая на руки. Пять-шесть рук перебирали его, говоря ласковые слова, но ничто не могло остановить его плач.

– Дай его мне, – сказала Шангуань Юньэ, всё ещё держа маленький фарфоровый чайник в своей правой руке. Она согнула руку и передала Юньбая в руки Сюй Сюин.

– Ребёнок голоден, – уверенно произнесла Шангуань Юньэ – её авторитет был непререкаем.

Повернувшись, Сюй Сюин скрипела суставами, как старый, изношенный механизм. Она с трудом поняла, что имела в виду Шангуань, и на её бледном лице появилось выражение стыда:

– Уже два месяца, как у меня нет молока.

Туберкулёз Юнбиня длился несколько лет, и хотя его тело было слабым, как подточенный червями столб, состояние оставалось «стабильным». Кто бы мог подумать, что в этот жаркий день болезнь внезапно обострится и Юнбинь начнёт кашлять кровью. Сюй Сюин ухаживала за мужем, работала в поле, заботилась о детях и взрослых в доме. В те дни она полноценно не спала ни одной ночи.

Проблемы в доме не давали ей покоя, а мировые новости лишь усиливали тревогу. По радио передавали трагические сообщения о мощном землетрясении в Таншане, унёсшем жизни тысяч людей. Хотя Ланнань находился на юго-западе, за тысячи километров от Таншаня, новости всё равно заставили всех нервничать. В деревне ходили слухи, что «земляной дракон» пошевелился, вызвав разрушения в Таншане, и если он снова разозлится, то Ланнань тоже может перевернуться. Ночью люди порой кричали: «Землетрясение!» Собаки лаяли, и вся деревня не могла уснуть. Дети Линов просыпались и начинали плакать, а мать утешала их. Сюй Сюин иногда не спала всю ночь, боясь, что её родные, больные и маленькие, окажутся погребёнными под обломками.

После появления на свет пятого ребёнка, Юньбая, здоровье Сюй Сюин пошатнулось и молоко пропало. Как Юньбай ни старался, её грудь оставалась пустой. Грудь, которая выкормила четверых детей, теперь не могла дать ни капли молока.

Цайпин, увидев смятение матери, предложила:

– Я сварю кашу для Юньбая?

Шангуань Юньэ пропустила её слова мимо ушей. Её пронзительный взгляд был устремлён на Сюй Сюин, словно она хотела прожечь им её насквозь.

Сюй Сюин инстинктивно отвела глаза и машинально расстегнула халат. Юньбай, который уже давно закрыл глаза и капризничал с заплаканным лицом, всё же не потерял своей чуткости. Младенцы, словно маленькие ясновидящие, действуют интуитивно, и Юньбай безошибочно ухватил сосок Сюй Сюин. Его щеки двигались, то раздуваясь, то сжимаясь. И тут произошло нечто удивительное: словно горячая волна начала подниматься от ладоней и ступней Сюй Сюин, спеша и сталкиваясь, устремляясь к её груди. Сладкое молоко уже свободно текло по горлу Юньбая.

Шангуань Юньэ взглянула на Сюй Сюин с особым выражением и бесстрастно произнесла:

– Ты же мать.

Сюй Сюин, прижимая к себе мягкое тело Юньбая, ощутила, как по её носу побежали слёзы, собравшись в блестящую каплю. Она не стала их вытирать. Теперь она наконец поняла, что имела в виду Шангуань: у неё было пятеро детей, которые ещё не выросли. Другие могли умереть, но она – нет.

2

Целый день помогая семье Лин, Шангуань Юньэ ощутила усталость. Перед уходом она наказала Цайпин:

– Если что-то случится, приходи ко мне домой.

Цайпин кивнула, и в её глазах мгновенно блеснули слёзы, как будто маленькие серебряные монетки.

Когда Шангуань Юньэ только прибыла в деревню Гуаньлун, она не желала покидать дом и целый месяц просидела в своей продуваемой ветрами хижине. Деревня была расположена далеко от провинциального города, и здесь не было столько «революционных масс», способных вытащить её на улицу и заставить стоять на всеобщем обозрении. Только после месяца уединения и покоя Шангуань смогла вернуться к жизни, как будто вышла из преисподней. Теперь, по прошествии многих лет, в её душе уже имелась собственная «карта», и даже с закрытыми глазами она бы не заблудилась в Гуаньлуне.

Шангуань Юньэ подняла голову, её взгляд скользнул по высоким холмам, покрытым диким хлопком, и она тяжело вздохнула.

Когда она только обосновалась у подножия горы, по ночам её часто посещали кошмары: ей снилось, как гора обрушивается и давит её, и она даже ощущала боль, шедшую из глубины костей. С течением времени эти странные сновидения прекратились, но сегодня из-за переутомления она снова испытала то же самое неприятное чувство, словно кошмар вернулся: голова кружилась, глаза затуманились, а ноги еле держали её. Шангуань повертела головой, похлопала себя по затылку, слегка кашлянула и свернула на левую дорогу. В это время братья Лин шли по узкой тропинке справа.

Справа дороги не было, только заросли сорняков, среди которых росли лопухи и пираканта. Жители деревни Гуаньлун не знали научного названия пираканты и называли её «пищей Красной армии». Ходили слухи, что когда-то Красная армия проходила через деревню, и солдаты, измученные голодом, отказались брать у местных жителей даже зерно, вместо этого ели эти маленькие красные ягоды. Хотя пираканта могла спасти жизнь, сейчас она доставляла братьям Лин одни страдания.

– У тебя что, рук нет? Если нет рук, есть ноги, если нет ног, есть рот. Неужели ты даже хуже Юньбая? У него хотя бы четыре передних зуба есть, а у тебя и их нет! – восьмилетний Юньхун ругал четырёхлетнего брата Юньцина, таща его за собой по узкой тропинке, которая едва ли могла называться дорогой. Юньцин поцарапал шею и руки о колючие ветки пираканты, оставившие на коже кровавые следы, но шёл за братом, не отставая. Юньхун тоже поцарапался, но он был так зол, что не чувствовал боли, полностью сосредоточившись на «наказании» Юньцина.

Юньцин только что оказался в канаве, столкнутый туда Чэнь Фугуем. Он не издал ни звука, не предпринял никаких попыток выбраться. Юньхун негодовал, с каждым мгновением всё сильнее:

– Тебя вот-вот лишат жизни, а ты даже не пошевелишься, не скажешь ни слова!

Чем дольше Юньцин хранил молчание, тем сильнее кипела злость Юньхуна. «Медлительность» брата вызывала у него чувство, будто в груди прыгает непослушный кролик. С таким, как Юньцин, в будущем придётся терпеть много обид от других.

Кончина отца повергла Юньхуна в ужас. Взрослые только тем и занимались, что суетились, складывая бумажные деньги для похорон, ища траурные ткани, а тётушки и соседки, держа Сюй Сюин за руки, плакали. Но разве их слёзы могли вернуть отца? Отец больше не откроет глаза, и Юньхун, как старший сын, не мог осознать: как так получилось, что он стал самым старшим мужчиной в семье?

Юньхун увидел, как Чэнь Фугуй, сын их дяди, обижает Юньцина. Лицо у Фугуя было шире кукурузной лепёшки, и он, будучи выше своих сверстников, всегда вёл себя как задира. Фугуй никогда не испытывал симпатии к Юньцину и, не сказав ни слова, толкнул его в канаву возле мельницы. Вода в канаве была неглубокой, но Юньцин вылез оттуда весь в грязи, как чумазая обезьяна. Он не плакал, не кричал и не пытался укусить Фугуя в ответ.

Юньхун наблюдал за этим издали, со стороны огорода. Он сжал кулаки и бросился к Фугую, но тот, подхватив свою сестру Цзисян, которая сосала палец, убежал. Тогда Юньхун выместил весь свой гнев на Юньцине.

Юньхун всю дорогу отчитывал брата, а Юньцин молча терпел боль от царапин. С трудом выбравшись из зарослей пираканты, братья оказались на возвышенности, на уровне дымохода их хижины, и Юньцин вдруг сказал Юньхуну:

– Фугуй сказал, что его мать чуть не получила от отца из-за нашей матери.

Юньхун, уже измученный жаждой, не стал слушать «рассуждения» брата о словах Фугуя.

Юньхун толкнул Юньцина:

– Ты что, веришь этому дураку? Его мать такая сварливая, как она могла получить из-за нашей матери?

Юньцин опустил взгляд, его ноги были покрыты грязью и царапинами. Подняв правую, он принялся тереть ею о левую. После этого, взглянув на Юньхуна, он задал ему вопрос, в котором слышалась серьёзность:

– Брат, а что это такое смерть?

В Юньхуне вспыхнула ярость, которая, казалось, не утихала с того утра, когда отец действительно покинул их. Он был не готов к тому, что какая-то неведомая сила заставит его стать «самым старшим мужчиной в семье Лин». Мог ли он отказаться? Мог ли убежать? Казалось, в этом огромном мире не было места, где он мог бы найти ответы.

Юньхун не мог найти, с кем поговорить, и это его злило. Даже если бы он нашёл кого-то вроде дедушки Чжоу, мудрого старика, он всё равно не знал бы, с чего начать разговор. Взрослые ничего не понимали, они только сочувственно смотрели на него и говорили:

– Теперь ты должен быть опорой семьи, твоя мать и братья с сёстрами зависят от тебя.

Юньхун чувствовал себя растерянным и обиженным, его мучил внутренний гнев, и он лишь прикрикнул на Юньцина:

– Смерть, смерть, смерть! Что ты вообще понимаешь? Ты столько лет ел даром, а всё равно ничего не знаешь!

Юньхун, преисполненный ненавистью, оставил Юньцина. Юньцин наблюдал за удаляющимся силуэтом брата, не находя объяснения происходящему. Он не проронил ни слезинки, когда Фугуй столкнул его в канаву, не заплакал, изранив ноги о колючий кустарник, но теперь, глядя на знакомую кровлю своего жилища, он ощутил странную влажную тяжесть в груди. Юньцин моргнул, пытаясь разогнать туманную пелену слёз, застилавшую ему взор.

В этом тумане к нему подошла сестра Цайцинь.

Юньцин всегда питал особую привязанность к своей третьей сестре, Цайцинь. Старший брат Юньхун обычно не играл с ним, считая его медлительным и неуклюжим. Цайцинь, будучи на три года старше Юньцина, была самой младшей из всех братьев и сестёр, отличалась застенчивостью и робостью. Она постоянно сутулилась, голос её был еле слышен, подобен комариному писку, и расплакаться ей не составляло труда. Когда Юньхун повышал на неё голос, Цайцинь испытывала страх, поэтому она с удовольствием проводила время с Юньцином. В этот момент она крепко взяла его за руку, всхлипывая.

– Старшая сестра меня отругала, – пожаловалась Цайцинь младшему брату.

Юньцин тут же забыл о своей собственной боли и спросил:

– Почему старшая сестра тебя отругала?

– Она сказала, что я мешаю отцу взойти на небеса, и выгнала меня из дома.

Юньцин, будто в кромешной тьме, заметил, как кто-то чиркнул спичкой, и на мгновение увидел тусклое сияние. Он смутно стал что-то осознавать. Что такое смерть? Куда уходят после смерти? На небеса!

Юньцин посмотрел на дымоход. Его охватило недоумение: дым, поднимавшийся каждый день, когда мама готовила, – неужели это и есть смерть?

Цайцинь не хотела икать, но не могла остановиться. Даже Сюй Сюин была не лучше. Деревенская старушка Фуси, дрожащей рукой нанося масло на синяк на лбу Сюй Сюин, сурово произнесла:

– Не будь тряпкой! Твой муж умер, а ты ведёшь себя так, будто тоже хочешь умереть. Если бы Юнбинь знал, какая ты слабая, он бы пожалел, что женился на тебе!

Сюй Сюин, обмотав пальцы прозрачным платком, вытерла слёзы и тяжело вздохнула. Старушка Фуси, обычно добрая и улыбчивая, сейчас говорила так резко, словно бросала камни в Сюй Сюин:

– О чём тут плакать? Тебе уже за тридцать, а ты всё ещё не понимаешь? Чем больше ты плачешь, тем тяжелее твоему мужу. Намочишь его, отяготишь, и как он тогда сможет упокоиться?

Эти слова хотя и встревожили Цайцинь, не смогли унять поток её слёз. Вытирая лицо рукавом в процессе рассказа Юньцину, она выглядела особенно измученной – глаза, словно набухшие персики, покраснели и опухли. Они, стараясь следовать наставлениям старой Фуси, пытались контролировать себя, но Цайцинь всё равно продолжала рыдать, что вызвало раздражение у Цайпин, заявившей, что та только мешает. Разрываемая горем Цайцинь покинула дом и нашла в лице своего брата Юньцина единственную поддержку.

Брат и сестра крепко держались за руки. Юньцин всё ещё не мог понять: какая связь между смертью отца и дымом из трубы? Мама каждый день поднимает дым два раза, значит, отец скоро вернётся?

Настала ночь, и из темноты донёсся зловещий крик ворона, пронзив слух всех вокруг.

3

Небо вновь начало светлеть, а дым, вырываясь из труб домов, устремлялся к облакам. Лин Юнбинь, пролежавший на досках всю ночь, не поднялся вместе с этим дымом. Его лицо было ещё бледнее и землистее, чем вчера, когда он испустил последний вздох. В последние дни погода стояла переменчивая: жара внезапно сменялась осенней прохладой, и тело уже не могло сопротивляться тлену. Дедушка Чжоу, взглянув на календарь, сообщил, что второй день после смерти Юнбиня – самый благоприятный для похорон. Сюй Сюин, доверяя словам дедушки Чжоу, согласилась поскорее предать мужа земле.

Мужчины, которым предстояло нести гроб, обходили его по кругу, делая несколько пустых обходов. Молчаливо подгоняли новоиспечённую вдову Сюй Сюин: чем скорее они отправят Лин Юнбиня в последний путь, тем скорее смогут вернуться к своим заботам.

В этом году Лин Юнбинь покинул мир, не достигнув сорокалетия. С давних времён в деревне существовал обычай: те, кто умирает молодым, не считаются «дожившими до старости» и им не положен хороший гроб. Но даже если Лин Юнбинь не дожил до возраста, дарованного ему небом, не испытал всех тягот жизни и не насладился заботой детей, он всё равно не заслуживал такого тонкого гроба.

Гроб для Лин Юнбиня Сюй Сюин собрала по кусочкам, занимая деньги или зерно у родственников, чтобы обменять его в похоронной лавке. Хозяин лавки, изначально насупившись, требовал дополнительно двадцать цзиней риса за гроб. Сюй Сюин закрыла лицо руками, и слёзы потекли сквозь пальцы. Она склонила голову в скорби, обнажив белую шею под круглым тугим пучком волос. Несмотря на постоянное воздействие ветра и солнца, её шея оставалась такой белой, что хозяин лавки пожалел несчастного мужа. В порыве милосердия он смягчился и в итоге простил эти двадцать цзиней риса.

Несущие гроб перевели взгляд с него на Сюй Сюин. Эта женщина, облачённая в траурное белое одеяние, уже выплакала все глаза. Юнбиня всё же требовалось предать земле на горе. Помощники выкопают на склоне могилу и опустят туда гроб, казавшийся тонким, как картонная коробка. Через каких-нибудь три-пять лет подземные черви и муравьи обглодают останки Лин Юнбиня до последней косточки.

Несущие гроб смягчились, надеясь, что сестры Лин найдут Лин Юньхуна, этого несносного мальчишку, как можно скорее. Ведь какие похороны без старшего сына с погребальным знаменем в руках?

В деревне Гуаньлун погребальные знамёна применялись на похоронах практически в каждой семье, за исключением тех случаев, которые можно отнести к категории исключительных. Древние традиции предписывали использование знамени, чтобы душа умершего не испытывала привязанности к миру живых и не оставалась в нём дольше положенного срока.

Дедушка Чжоу тщательно обмыл тело Лин Юнбиня, переодел в похоронные одежды и с огорчением обнаружил, что в доме у Линов только два ветхих одеяла, на холод. Он попросил свою жену, Шангуань Юньэ, порыться дома и найти кусок белой ткани, чтобы накрыть старого Лина, а из оставшегося сделать погребальное знамя.

Дедушка Чжоу написал иероглифы на знамени, и все собрались вокруг, чтобы посмотреть. Люди хвалили каллиграфию дедушки Чжоу, говоря, что она красивее, чем напечатанные иероглифы, хотя никто не понимал, что именно было написано.

Все жители деревни, как соседи, пришли проводить Лин Юнбиня в последний путь. Двор дома Линов был маленьким, и некоторые сидели на корточках у внешней стены. Когда людей стало больше, похороны приобрели оживлённый вид. Несущие гроб взмахнули руками, и раздался звон – гроб был заколочен. Доски гроба были настолько тонкими, что гвозди входили в них с лёгкостью.

Все присели, чтобы передохнуть, пока ждали возвращения Юньхуна. Раздались шаги за дверью, и несколько мужчин вскочили, но это был не Лин Юньхун. Те, кто должен нести гроб, собирались спросить совета у дедушки Чжоу: можно ли сегодня идти на гору? Однако, увидев его суровое выражение лица, они не рискнули задать вопрос и просто сплюнули за порог.

Цайпин и Цайцинь обыскали все склоны и окрестности, но так и не нашли Юньхуна. Как старший сын, он должен нести погребальное знамя и возглавлять похоронную процессию, чтобы похороны прошли достойно. Где же этот негодник, оставивший такое важное дело?

Сюй Сюин открыла рот, но не произнесла ни слова. Под её глазами были тёмные круги, а лицо было бледным, как бумага.

– Мама, может, я понесу знамя?

Только Цайпин успела сказать это, как бабушка Фуси, вся в гневе, громко стукнула своей тростью, её глаза расширились, словно девушка произнесла что-то ужасное. Бабушка Фуси отчитала её:

– У тебя под ногами ещё трое младших братьев, как ты смеешь вмешиваться?

Цайпин обычно была робкой, просто сейчас слишком сочувствовала матери. Она понимала, что в доме есть «наследник» и у неё не было права такое говорить.

Вдруг бабушка Фуси что-то припомнила и резко развернулась. С 60 лет она перестала обрезать ногти, и её пальцы были покрыты длинными жёлтыми когтями. Она указала на Юньцина, и тот почувствовал, будто на него направили меч:

– Раз не можем найти Юньхуна, Юньцин, ты понесёшь знамя.

Юньцин с тёмным личиком слегка обнажил ряд белых зубов в удивлении. Все, кто пришёл помочь с похоронами, устремили взгляды на четвёртого ребёнка Линов. Юньцин словно оказался в центре внимания, под пристальными взглядами окружающих его людей.

Время неумолимо двигалось вперёд, и из-за отсутствия Юньхуна дальнейшее оставление тела было невозможно даже на сутки. Раз Юньхуна не было рядом, то право нести траурное знамя переходило ко второму сыну, Юньцину.

Люди осторожно разглядывали Юньцина. Сможет ли четырёхлетний ребёнок нести знамя? Сюй Сюин со слезами на глазах посмотрела вокруг, боясь принять решение, и её взгляд устало остановился на дедушке Чжоу.

Сюй Сюин была убеждена в выдающихся способностях дедушки Чжоу. Так говорил её покойный супруг, который неоднократно повторял, что даже имена их детей были выбраны дедушкой Чжоу. Юнбинь часто называл его «звездой литературы», спустившейся в деревню Гуаньлун, и считал знакомство с ним великим везением. В то время как у других в голове лишь «трава», у дедушки Чжоу хранилась целая сокровищница мудрости.

Дедушка Чжоу понял глубокий смысл во взгляде Сюй Сюин. Он не подвёл доверие Юнбиня и, хромая, подошёл к Юньцину. Тот был слишком мал, и дедушка Чжоу с больной ногой не мог присесть, поэтому он согнулся, как креветка. В глазах Юньцина, обычно видевшего только колени и ноги взрослых, вдруг появилась совершенно белая голова – редкое зрелище. Его ясные глаза спокойно встретили вопросительный взгляд дедушки Чжоу.

– Ты понесёшь знамя на гору, хорошо? – серьёзно спросил дедушка Чжоу. Его тон был ровным, как будто он разговаривал не с четырёхлетним ребёнком.

– Хорошо, – тихо ответил Юньцин. Он не понимал настоящего значения «несения знамени», но взгляды матери и окружающих не позволяли ему сказать что-то другое.

4

Юньцин нёс погребальное знамя впереди похоронной процессии, за ним шла Сюй Сюин. Цайпин несла на спине Юньбая, а Цайцинь, рыдая, шла позади семьи. Помощники, следуя указаниям дедушки Чжоу, выкопали неглубокую могилу и опустили туда гроб.

Сюй Сюин рухнула на колени. Голос её осип, словно горло опалила раскалённая кочерга, и даже глотать слюну было пыткой. Она приникла к земле, обратившись в безмолвную огромную слезу, сотрясаемую рыданиями. Сюй Сюин уткнулась лбом в холодную почву, впиваясь пальцами в землю, словно пытаясь удержать последнее мгновение с Юнбинем. Сейчас она должна была принять, как бы горько это ни было: Юнбинь ушёл навсегда, его больше нет в этом мире.

Безмолвные рыдания Сюй Сюин тронули сердца женщин, собравшихся на траурную церемонию, и по их лицам побежали слезы.

Из-за давней истории, связанной с их молодостью, Юэ Хунхуа и Сюй Сюин уже много лет находились в напряжённых отношениях. Сунь Тешу изначально хотел прийти как один из «восьми бессмертных», чтобы нести гроб и проводить Юнбиня в последний путь, но Юэ Хунхуа дома наговорила столько едких слов, что он в ярости пнул две табуретки и разбил бутылку соевого соуса. Супруги так и не пришли к согласию. Юэ Хунхуа, жалея домашнюю утварь и увидев, что муж действительно разозлился, наконец замолчала. Но Сунь Тешу всё же не пришёл на похороны, а Юэ Хунхуа, поджав губы, появилась. Вчера она даже специально принесла масло для Сюй Сюин, чтобы снять отёк. Почему бы ей не прийти?

Увидев лежащую на земле Сюй Сюин, хрипящую от боли, Юэ Хунхуа тоже ощутила лёгкую боль: «Бедная женщина, если бы тогда не отказала всем и вышла замуж за другого, а не за Лин Юнбиня, сегодня тебе бы не пришлось стоять на коленях, обливаясь слезами».

Чэнь Цзиньчжу и Лю Цуйфан тоже пришли. Цайпин позвала дядю и тётю, но Лю Цуйфан сделала вид, что не слышит, а Чэнь Цзиньчжу лишь фыркнул. Разве так легко называть его дядей? Впереди ещё столько хлопот, и он предпочёл бы раз и навсегда порвать связи с этой плачущей вдовой и её детьми.

Шангуань Юньэ сегодня не взяла с собой свой драгоценный чайник. Эта худощавая женщина холодно стояла в стороне, по-прежнему выделяясь среди всех. На её глазах не было и следа слёз, на лице не было особой печали, но никто в деревне Гуаньлун не осмеливался обсуждать, уместно ли её равнодушие для такой ситуации. Шангуань всегда действовала по своим собственным правилам, её холодность и отстранённость словно создавали вокруг неё невидимый барьер, защищающий её от чужих слов и поступков. Её действия всегда казались окружающим загадочными, будто они что-то понимали, но в то же время оставались в неведении.

Несмотря на странности Шангуань, это не мешало ей и её семье мирно сосуществовать с жителями деревни. Дедушка Чжоу был очень уважаем, и хотя он переехал из города, в нём не было и намёка на надменность. Когда он только прибыл в Гуаньлун, некоторые невоспитанные ребята дразнили его, называя «дерьможором», что было игрой слов с выражением «интеллектуальный человек». Но со временем, видя, как дедушка Чжоу трудится в поте лица, не разгибая спины часами, даже самые сильные мужчины стали его уважать и дети перестали его оскорблять.

За два дня, пока шли приготовления к похоронам Линь Юньбиня, дедушка Чжоу держался в тени. Он редко говорил, но каждое его слово имело значение, и именно он принимал все решения.

Когда гроб скрылся под землёй, собравшиеся зашептались, стараясь не встречаться взглядом с загадочной Шангуань.

«Почему же младший брат Юньхуна нёс погребальное знамя, а не он сам?»

Две женщины не удержались и начали обсуждать дела семьи Лин прямо на похоронах. Шангуань бросила на них взгляд, и они замолчали, обменявшись многозначительными взглядами.

У Юньхуна были другие планы. На рассвете он вскочил с кровати, чтобы отправиться побить Фугуя.

Фугуй должен был называть Юньхуна двоюродным братом, но с детства под влиянием родителей никогда не признавал родство с семьёй Лин и не считал их детей своими братьями, именуя их отродьями. Само собой, Лин Юньхун, сталкиваясь с таким пренебрежением Фугуя, не собирался терпеть подобное отношение.

Вчерашний вечер оставил Лин Юньхуна в ярости: ему не удалось найти Чэнь Фугуя. Как тот посмел сразу после смерти его дяди толкнуть Юньцина в грязную лужу? Он, видимо, забыл, что в семье Линов ещё есть мужчины. Для многих «месть можно отложить на десять лет», но принцип Лин Юньхуна был другим: «Месть нужно свершить сегодня, а если не сегодня, то в крайнем случае завтра». Утром он бросил траурную шапку на стол и выбежал из дома, чтобы поскорее проучить Чэнь Фугуя.

Сестры Цайпин и Цайцинь не сумели отыскать Юньхуна, так как в этот момент он волок Чэнь Фугуя на заросший склон Хуанцзинпо, где то отвешивал ему пощечины, то раздавал пинки.

– Юньцин тебе ничего плохого не сделал, чего ты так взъелся, ещё и в грязь его толкнул? – Юньхун снова пнул Фугуя, и тот зарыдал от страха. Его плач окончательно вывел Юньхуна из себя, и он швырнул комок грязи, угодив бедолаге прямо в щеку.

Чэнь Фугуй чувствовал себя виноватым, но сейчас он не мог ни выиграть, ни убежать и умолял о пощаде.

– Сейчас ты плачешь, а когда обижал Юньцина, то прямо светился от радости, да?

– Больше не буду, никогда…

Под угрозой кулаков Юньхуна Фугуй с соплями и слезами поклялся небесам, что никогда не расскажет родителям о сегодняшнем происшествии, иначе Юньхун будет бить его при каждой их встрече.

После всей этой неразберихи Юньхун упустил момент, когда ему следовало нести погребальное знамя в память об отце.

«Отомстив», с высоко поднятой головой он вернулся домой, где мать уже лежала, повернувшись лицом к стене. Её тощая спина, острая как лезвие, выделялась из-под старого серого одеяла. Она безмолвно сливалась со стенкой. Внезапно Юньхуна охватила странная нерешительность, словно эта женщина на кровати была не его матерью, а совершенной незнакомкой. Он стоял на пороге, одной ногой в комнате, другой снаружи, не решаясь войти, когда Цайпин схватила его за руку, выволокла во двор и строго спросила:

– Ты понимаешь, какой сегодня день?

Как Юньхун мог не заметить? Гроб со двора исчез, отец исчез, и погребальное знамя – тоже.

Цайпин заплакала, ухватила брата за плечи и сильно встряхнула его. Уставший, вымотанный Юньхун, только что избивший Чэнь Фугуя, почувствовал подкатывающую тошноту. Как он мог забыть про знамя? Вчера вечером дедушка Чжоу специально напомнил ему умыть лицо и шею, чтобы проводить отца в последний путь. Это была его обязанность как старшего сына.

Юньхун не в силах был объяснить, что его неожиданное исчезновение – всего лишь способ проучить Чэнь Фугуя и защитить брата. Он хранил молчание, пока из комнаты не донёсся хриплый вздох матери. Цайпин отпустила его, с силой отбросив косу, хлестнувшую Юньхуна по лицу.

Сюй Сюин провалилась в короткий сон, где ей явился Лин Юнбинь – таким, каким он был много лет назад. У него были тёмные густые брови и лучистые глаза. Сюй Сюин взглянула на него, и сердце её затрепетало. Ей показалось, что она где-то уже его встречала.

В первую брачную ночь Сюй Сюин смущённо поведала о странном ощущении, которое она испытала, когда сваха их познакомила. Юнбинь взял её за руку и, слегка запинаясь, произнёс: «Я тоже почувствовал, как будто мы где-то встречались, просто не могу вспомнить, где». Его рука была большой и тёплой, как уголёк, и она согрела её, заставив покраснеть.

В этом тёплом сне Юнбинь снова взял её за руку, мягко улыбаясь, с лёгкой застенчивостью и извинением. Это заставило Сюй Сюин, проснувшись, почувствовать ещё большую боль, потому что она понимала: больше она никогда не почувствует этой теплоты, этих мозолей, этой силы и уверенности.

После этого вздоха камень на её сердце стал легче. Она встала с кровати, и хотя её шаги были ещё неуверенными, выражение лица стало спокойнее. Она поправила волосы, оперлась на стену, подошла к двери и поманила Цайпин и Юньхуна. Дети подошли к матери, и Сюй Сюин хриплым голосом сказала им:

– Вы уже взрослые. Теперь жить будет трудно, и вам нужно помогать семье.

Цайпин с жалостью воскликнула:

– Мама!

Сюй Сюин аккуратно заправила прядь волос дочери за ухо.

Глава вторая

1

С тех пор как Лин Юнбинь покинул этот мир, в производственной бригаде его имя вычеркнули из списков на получение зерна. Исчез и его паёк. Время тянулось, словно улитка, волочащая на себе тяжёлый груз, медленно и неуклюже продвигаясь вперёд. Боль утраты близкого человека не шла ни в какое сравнение с настоящим чувством голода. На следующий день после похорон Юнбиня Сюин взяла мотыгу и пошла в поле. У неё не было возможности оставаться в постели и тихо оплакивать потерю – дети голодали, их животы урчали от пустоты, и этот звук раздавался внутри них как гром. Теперь, когда отца не стало, матери пришлось взять на себя заботу о семье.

Юньбай, которому уже исполнился год, ещё не мог есть твёрдую пищу. Даже две порции кукурузной каши в день ему не перепадало. Его животик вместо еды был полон воздуха. Он засовывал палец в рот, нервно кусал и сосал его, периодически разражаясь громким рёвом. Юньцин, если находил чтото съедобное, всегда оставлял половину для Юньбая.

Найти еду было непросто. Друзья Юньцина, с которыми он искал птичьи гнезда, тоже часто голодали. Эти ребята пяти-шести лет целыми днями бродили по деревне, готовые перевернуть землю в поисках хоть какой-то пищи.

Голод развил в детях необычайные способности. Они могли собрать горсть диких ягод с колючих кустов или найти пару плодов, которые птицы не успели склевать на верхушках деревьев.

Юньцин превосходно лазил по деревьям. Его мастерство проявлялось не только в способности взбираться на большие деревья, но и в том, что он бесстрашно лез даже на тонкие деревца, вызывавшие опасения у других, включая бамбук.

Лохань заметил в бамбуковой роще птичье гнездо и предложил Юньцину и другим ребятам отправиться туда. У Лоханя был большой живот, но он тоже был «маленьким голодающим», и его часто дразнили за это. В отличие от Чэнь Фугуя, который был настоящим толстяком, с жиром, трясущимся на животе при каждом шаге. Все знали, что его отец, Чэнь Цзиньчжу, был учётчиком в бригаде и, видимо, неплохо наживался на этом, раз мог так откормить своего сына.

Ребята, следуя взгляду Лоханя, устремили глаза на верхушку бамбука. Эрдань, который круглый год ходил с двумя полосками соплей под носом, с сожалением покачал головой:

– Мы же не птицы, как мы заберёмся на верхушку бамбука?

Лохань упрямо возразил:

– Заберёмся!

Эрдань вытянул тонкую шею:

– Если ты со своим животом туда заберёшься, я сварю тебе рыбу в ладонях!

Лохань покраснел:

– Только в прошлом году на Новый год бригада раздавала рыбу, а потом больше не давала. Где ты возьмёшь рыбу, чтобы сварить

Лохань и Эрдань вступили в словесную перепалку из-за рыбы. Юньцин прервал их:

– Если мы все вместе сожмём соседние стебли бамбука, получится что-то вроде большого дерева. А потом останется только забраться на него.

Идея, конечно, отличная, но кто полезет на это «дерево»? Ребята переглянулись, никто не спешил сделать первый шаг. У них существовало негласное правило: тот, кто забирался на дерево, получал дополнительное яйцо. Если лишнего яйца не находилось, то в следующий раз ему доставалась увеличенная порция еды. Обычно они определяли, кто полезет, с помощью игры «камень-ножницы-бумага». Но бамбук сегодня был скользким, и забраться на него было сложнее, чем на дерево.

Никто не решался лезть, и тогда Юньцин сказал:

– Я полезу.

Ребята тут же устремили на него восхищённые взгляды.

Юньцин начал карабкаться вверх. Дети, стараясь держать бамбук устойчиво, боялись, что он упадёт.

В самый напряжённый момент появился незваный гость – Фугуй. Он внезапно крикнул за спиной Эрданя, и тот, испугавшись, отпустил бамбук. Стебель качнулся, и Юньцин едва удержался. Он закричал вниз:

– Не двигайтесь! Не шумите!

Эрдань, повернувшись, повторил предупреждение: «Не шуми!» – и только заметил, что за его спиной стоит Фугуй.

Сестра Фугуя Цзисян заболела ветрянкой, и её изолировали дома. Оставшись без своей маленькой «тени», Фугуй почувствовал себя одиноким. Обычно он, пользуясь своим крупным телосложением и тем, что его отец был учётчиком, любил командовать другими детьми. Но теперь, без сестры, ему было не с кем поговорить. Увидев, как ребята стоят вокруг бамбука, он заинтересовался и подошёл к Эрданю. Но даже Эрдань, с его вечными соплями, осмелился прикрикнуть на него: «Не шуми!», Фугуй разозлился.

Он схватил один из стеблей бамбука и сильно потряс его. Юньцин, который уже почти добрался до вершины, почувствовал, как его качает, словно воздушного змея на сильном ветру. Он сжал ноги и упёрся носками в узлы бамбука, стараясь удержаться.

– Чэнь Фугуй, что ты делаешь? Убирайся отсюда! – закричал Лохань, боясь, что Юньцин упадёт. Но он не мог отпустить бамбук, в противном случае уже вступил бы в драку с Фугуем.

Фугуй подумал: «Почему я должен уходить? Наконец-то у меня есть шанс заставить их слушаться». Особенно Юньцина. В тот раз, когда он толкнул его в канаву, Юньцин даже не пикнул, словно он был каким-то героем, не боящимся огня. Фугуй ненавидел его спокойствие. Почему он такой важный? Как говорил его отец, все из семьи Лин – негодяи, они только притворяются хорошими, чтобы обмануть людей.

Фугуя и Юньцина словно соединяла незримая путами нить, тяготившая Фугуя.

Год назад Юньцин всего лишь подменил своего старшего брата нести погребальное знамя на похоронах отца, а люди уже говорили, что он «взрослый не по годам» и что «по ребёнку видно, каким он будет взрослым». Фугуй злился: «Что в нём такого особенного? Если бы я нёс это знамя, я бы сделал это лучше!» Его мать Лю Цуйфан, услышав это, рассердилась и дала ему подзатыльник. Фугуй хотел зареветь, но, увидев хмурое лицо отца Чэнь Цзиньчжу, сдержался и вышел за дверь.

Фугуй чувствовал себя обиженным: почему взрослые так несправедливы? Юньцин нёс знамя – и его хвалили, а он только упомянул об этом – и получил по голове. Из-за Юньцина он получил от матери подзатыльник, и эту обиду Фугуй запомнил.

Фугуй испытывал к Юньцину смешанные чувства: ненависть и любопытство. Юньцин был всего лишь мальчишкой без отца, в рваной одежде, худощавым и загорелым. Почему же все дети в бригаде тянулись к нему как к лидеру? Стоило Юньцину сказать «пошли», как все шли за ним. А Фугуя, помимо сестры Цзисян, никто не желал слушаться.

Фугуй злился всё больше. Он поднял голову и крикнул ребятам:

– Если вы не будете играть со мной, я продолжу трясти бамбук!

Тяньгоу, опасаясь, что Фугуй причинит вред Юньцину, поспешно согласился:

– Хорошо-хорошо, потом поиграем с тобой!

Фугуй кивнул, скрестил руки на груди и с любопытством наблюдал, как Юньцин взбирается на верхушку, достаёт яйца из гнезда и кладёт их в карман, а затем спускается вниз.

Юньцин спускался так же ловко, как и поднимался, и когда он приземлился, ребята встретили его как героя. Фугуй, толстый и неуклюжий, протиснулся вперёд и без зазрения совести выхватил из рук Юньцина самое большое яйцо. Лохань закричал:

– Бесстыдник!

Фугуй, обращаясь к Юньцину, сказал:

– Вы же согласились играть со мной? Значит, я тоже имею право на долю.

Лохань хотел продолжить ругань, но Юньцин жестом остановил его. Ребята смотрели, как Фугуй с жадностью разбил яйцо и выпил его содержимое залпом, издав стон удовлетворения. Юньцин не смог сдержаться и громко сглотнул слюну. Фугуй, выпрямившись, фыркнул:

– Чего уставился? У тебя даже отца нет, чего ты важничаешь?

2

Чэнь Фугуй был настоящим любителем говорить гадости.

Когда он говорил, что у Юньцина нет отца, это можно было списать на его глупость, но даже отдельные взрослые в деревне говорили то же самое. Некоторые произносили это не со зла, с лёгкой жалостью в голосе – они искренне считали, что проявляют доброту. Их взгляды, словно тонкие шёлковые нити, мягко обвивали Юньцина, а они сами вздыхали и гладили его по голове: «Эх, бедный мальчишка, без отца…»

Юньцин ощутил болезненное сжатие в груди, в душе его росли смятение и непонимание. Ведь у него был отец! Эти дяди и дядюшки, сейчас ласково трепавшие его по голове, тогда помогали нести гроб. Юньцин сам шёл впереди с погребальным знаменем, а в гробу лежал его отец. Почему же сейчас они говорят, что у него нет отца?

Когда его друзья вечером возвращались домой и звонко кричали «папа», им тут же отвечали грубые или ласковые голоса. Даже если отец был немым, он мог топнуть ногой или выглянуть из-за двери, чтобы ответить сыну. Юньцин знал, что, сколько бы он ни кричал, его отец не выйдет из соломенной хижины. Значит, у него действительно не было отца?

В душе Юньцина словно было разлито ведро клея – он чувствовал, что что-то не так. То, что у него было, другие грубо называли «ничем», но в этом «ничём» явно были обрывки воспоминаний об отце: ночью тот громко кашлял, сгорбившись, а мама, стоя на коленях у двери, пыталась разжать его кулак, но у неё не получалось.

Юньцин вдруг подумал: разве отца не унесли те самые дяди и дядюшки на склон холма? Они выкопали яму лопатами и мотыгами, положили отца туда и засыпали толстым слоем земли, словно одеялом, чтобы он не замёрз под землёй. Они даже размягчили комья земли, чтобы те не давили на гроб. Теперь отец не жил в доме и не спал на кровати – он нашёл себе другое место для отдыха.

Зимой трава на холме Дикого хлопка засохла. Сюин както сказала Юньцину, что, если в земле есть семена, весной, когда подует ветер, они вновь прорастут. Юньцину казалось, что отец тоже похож на семя, которое дяди закопали в землю. Если подождать немного, отец снова вырастет, и тогда у него будет папа. И никто больше не скажет, что он «мальчишка без отца».

Но чтобы семя проросло, нельзя просто ждать, пока пойдёт дождь. Отец был намного больше травинки, и ему нужно было больше воды. Юньцин начал немного сердиться на мать за её невнимательность. Она целыми днями была занята то урожаем в поле, то огородом за домом, то готовкой еды для людей и свиней, стиркой и уборкой. Кажется, она совсем забыла поливать могилу отца. Может, отец ждёт хорошего дождя, чтобы прорасти и пробиться сквозь толстый слой земли. Но мать, братья и сестры, похоже, забыли об этом важном деле.

Юньцин больше не желал сидеть сложа руки. Он не мог поднять ведро, поэтому нашёл старую треснувшую миску, зачерпнул воды из канавы и, дрожа, отнёс её на могилу отца. Половина пролилась по дороге, и мальчику пришлось ходить туда-сюда много раз, чтобы как следует полить могилу. Наконец он поставил миску и с облегчением хлопнул в ладоши, надеясь, что отец скоро «прорастёт», летом зацветёт, а осенью даст плод, который раскроется, и отец выйдет из него.

Чтобы отец быстрее «пророс», Юньцин несколько дней подряд носил воду из дома. Он боялся, что кто-то узнает его секрет. Вдруг отец не захочет, чтобы кто-то знал, что Юньцин тайно поливает его могилу, обидится и не выйдет из земли? Юньцин мысленно сказал мокрой от воды могиле: «Папа, это наш с тобой секрет. Я обещаю, что никому не расскажу».

Лето подходило к концу, и даже если Юньцин не поливал могилу, дождей, которые посылало небо, должно было хватить, чтобы отец напился. Юньцин приходил к отцу много дней подряд и не понимал: почему он всё ещё спит?

Юньцин прилёг на могилу и осмотрелся. Кроме густой травы, не было ни одного растения или цветка. Он не хотел сдаваться и снова искал: пырей, водяной рис, щирицу, клевер… Все это были знакомые ему травы, но ни одна не несла в себе следов отца, ни одно растение не имело его запаха.

Юньцин хотел крикнуть «папа» в яркое солнце, но его голос был тонким, как комариный писк, и едва вырывался из горла. Ему стало немного стыдно, и он изо всех сил старался вспомнить тёмно-красное лицо отца, его густые чёрные брови. Боялся, что, если отец действительно вырастет, он забудет, как тот выглядел.

Осенью Юньцин сидел у могилы отца, и осенний ветер приносил лёгкую прохладу. Год прошёл с тех пор, как отца не стало, и он не попробовал ни прошлогоднего урожая, ни нового риса этого года.

Юньцин тихонько растирал запачканные пальцы. Убрал все камешки с могилы отца, чтобы ничего не мешало ему расти. Но мечта, вынашиваемая несколько месяцев, разбилась. Оказалось, отец не был семенем и не мог прорасти из земли.

Над мальчиком в вышине пронеслась стая гусей. Их гортанные крики, как невесомые перья, проникли в слух Юньцина, вызывая одновременно щекотку и едва уловимую боль.

Внизу на склоне старик гнал двух быков – большого и маленького. Маленький бык был ленивым и постоянно останавливался, чтобы пощипать траву. Старик сердито хлестал его кнутом по боку. Большой бык встал перед маленьким, виляя хвостом, словно умоляя или угрожая.

Юньцин, замерев, глядел, как старик и быки удаляются. Вдруг из его глаз выкатились две горячие слезы.

Отец не выскочил из плода и не вернулся в хижину, которую сам построил. Как же теперь доказать, что у него тоже был отец? Юньцин пришёл домой, на щеках ещё блестели слёзы. Он перевернул весь дом, пытаясь отыскать хоть что-то, что могло послужить доказательством. Отец прожил жизнь, но не оставил ни одной фотографии. Если бы у него была фотография, Юньцин носил бы её с собой каждый день, и если бы ктото сказал, что у него нет отца, он бы достал снимок.

Но Юньцин ничего не нашёл. Он вздохнул, как взрослый, его взгляд и уголки губ опустились. В углу он заметил посох. Это был посох отца, который он использовал при ходьбе по горным тропам и переноске тяжестей.

Это был посох отца! В сердце Юньцина возникло волнение, похожее на лёгкую рябь на воде. Он осторожно обхватил посох руками, словно почувствовал тепло отцовских ладоней.

3

В весенне-летний период дети растут словно трава в горах и долинах: дунет ветерок – и они тянутся вверх. Но когда наступает зима, ветер заставляет их вжимать головы в плечи. Зимой холодно. Ночью северный ветер завывает в соломенных крышах, а утром землю покрывает иней и дороги становятся твёрдыми как камень. С каждым днём холодает, и неизвестно, когда же закончится эта зима. Птичьих яиц уже не найти, пищи в горах становится всё меньше, а поля перепахали уже несколько раз. Дети пытаются «собрать крошки», надеясь отыскать хоть несколько тонких корешков батата. Они ходят, ссутулившись, словно быки, вспахивающие поле, их босые ноги осторожно ощупывают землю. Но кроме комьев земли не находят ничего.

Когда желудок пуст, тело всё сильнее коченеет от мороза. У Юньцина обморозило кисти рук, пальцы, ступни и уши. Он вспоминает жаркие летние деньки и тёплое весеннее солнышко, что гнало прочь холод. Но сейчас его бьёт дрожь, и ни одна часть тела не может согреться.

У друзей Юньцина, Лоханя, Эрданя и Тяньгоу, дела тоже не ладятся. Хуже всего приходится Эрданю: из носа у него круглый год течёт, но зимой желтоватые сопли становятся прозрачными, и кажется, что это слёзы.

А вот у семьи Чэнь Цзиньчжу есть тёплые ватные куртки на зиму. Но в его глазах его любимый сын Чэнь Фугуй, надевший новую толстую ватную одежду, выглядит ещё уродливее, чем обычно.

Хлопок был хороший, ткань – новая. Но Лю Цуйфан, набивая хлопок, то ли отвлеклась, то ли у неё были срочные дела, и набила его неровно: то комьями, то пустотами. В итоге новая одежда получилась бугристой и странной на вид, а на ощупь напоминала лицо, покрытое следами оспы – неровное и шероховатое.

Чэнь Цзиньчжу, увидев, что Чэнь Фугуй выглядит как жаба, разозлился. Разве легко было добыть этот хлопок? После сдачи хлопка государству оставалось совсем чуть-чуть, и каждый в деревне мечтал сшить себе новую одежду. Если бы он не выпивал время от времени с бригадиром и не льстил ему, разве получил бы он такой хороший хлопок? Но даже самый лучший хлопок в руках его жены превращался в никчёмную, бесполезную вещь

Чэнь Цзиньчжу считал, что его жена – это женщина, которую небрежно слепило небо. Он часто сидел на краю двора, злобно куря сигарету, и жалел себя, думая: «Как я мог ослепнуть, когда выбирал жену, и связать свою жизнь с Лю Цуйфан?»

Чэнь Цзиньчжу считал, что его несчастная судьба напрямую связана с отцом Лин Юнбиня.

Более 30 лет назад Чэнь Цзиньчжу, будучи ещё ребёнком, и его мать, спасаясь от голода, добрались до деревни Гуаньлун. Он был худ, как тростинка, а волосы свалялись в колтун. Мать Чэнь Цзиньчжу, собрав последние силы, увидела густой дым из труб домов деревни и поняла, что выполнила свою задачу – привела сына в безопасное место. У въезда в деревню она упала, обессиленная болезнью и усталостью, и больше не поднялась.

Маленький Чэнь Цзиньчжу стал сиротой. В то время родитель Лин Юнбиня только что стал счастливым отцом и смотрел на мир с радостью. Увидев мальчика, плачущего рядом с мёртвой матерью, он сжалился и взял его к себе домой, накормил большой миской риса. Чэнь Цзиньчжу быстро опустошил миску и, облизывая губы, попросил добавки.

Отец Лин Юнбиня, будучи в расцвете сил, увидел, что Чэнь Цзиньчжу ест больше, чем он сам, и похвалил его, сказав, что из мальчика вырастет хороший земледелец. Чэнь Цзиньчжу съел ещё одну миску риса, набрался смелости, поставил миску, упал на колени и, поклонившись, чётко произнёс: «Отец».

Отец Лин Юнбиня не успел опомниться, как окружающие уже начали поздравлять его, говоря, что мальчик через несколько лет станет хорошим работником и вырастить его будет не в убыток. Мать Лин Юнбиня даже не успела возразить, а в семье появился ещё один сын.

Вся деревня знала историю Чэнь Цзиньчжу. Его мать-нищенку похоронили у входа в деревню, даже не поставив деревянной таблички. Сейчас, если бы его попросили указать место её могилы, он бы не смог точно вспомнить, где она находится.

Чем старше становился Чэнь Цзиньчжу, тем больше он считал, что отец Лин Юнбиня взял его только для того, чтобы он помогал по хозяйству, как безропотный вол. Эта мысль с каждым днём всё больше давила на него, словно камень, и по ночам его мучили кошмары. Он просыпался в поту, хватаясь за грудь и задыхаясь.

Чэнь Цзиньчжу, из сиротства выйдя во взрослую жизнь, обзавёлся семьёй, родил двоих детей – мальчика и девочку, однако нередко испытывал злость, причины которой ему были непонятны. Когда гнев переполнял его, он срывался на Лю Цуйфан, браня и избивая её.

Эта женщина с белыми пятнами на лице, к счастью, не была покрыта чёрными, иначе её лицо было бы словно обсыпано птичьим помётом. Женщины, в конце концов, все одинаковы, когда лежат голые в постели. У Чэнь Цзиньчжу не было высоких эстетических требований, но кроме пятен на лице у Лю Цуйфан был ещё один серьёзный недостаток: неприятный запах. Если лицо женщины можно не замечать в темноте, то запах невозможно игнорировать. Чэнь Цзиньчжу приходилось спать рядом с вонючей женщиной, страдая от этого ночь за ночью.

Чэнь Цзиньчжу раздражала Лю Цуйфан, но она всегда смотрела на него с восхищением, а на других – с пренебрежением. Ещё в молодости, когда она была девушкой, её неприятный запах отпугнул многих женихов. Родители дома качали головами и вздыхали, а она, дерзкая и уверенная, стояла посреди двора и кричала: «Для кого-то я воняю, а для кого-то благоухаю!» Откуда у неё была такая уверенность, неизвестно.

Теперь, спустя несколько лет брака и рождения детей, Чэнь Цзиньчжу всё ещё раздражался при виде Лю Цуйфан. Из-за этого постоянного раздражения он винил отца Лин Юнбиня в том, что его брак сложился так неудачно. Почему Лин Юнбинь смог жениться на красавице Сюй Сюин, а ему пришлось жениться на вонючей женщине? Чэнь Цзиньчжу не мог найти ответа, и его сердце годами не знало покоя.

Чэнь Цзиньчжу понимал, что Лин Юнбинь был любимчиком старика, а он сам – никто. Когда сваха пришла в дом и сказала, что семья Лю хочет найти зятя, старик сразу согласился, чтобы Чэнь Цзиньчжу пошёл на смотрины. Если бы это был его родной сын, разве он бы так поступил? Чэнь Цзиньчжу, зная, что он приёмный сын, всегда вёл себя скромно и привык слушаться других.

Лю Цуйфан, увидев, что Чэнь Цзиньчжу, в отличие от других женихов, не исчез после первой встречи, а продолжал приходить и помогать её семье носить воду и рубить дрова, решила, что он влюблён в неё и только ждёт подходящего момента. Лю Цуйфан всегда была решительной, и вскоре у неё созрел план.

Однажды в полдень, когда родители Лю Цуйфан ушли в гости, она решила «оставить еду» для Чэнь Цзиньчжу, который пришёл за водой. Она приготовила пельмени с луком и яйцом, подав их с острым перцем и чесноком. Чэнь Цзиньчжу, обжигая язык, ел их, а Лю Цуйфан смело приблизилась к нему. Его зубы наткнулись на её мягкие губы. Тогда он был ещё молодым парнем и не смог устоять. Запах чеснока перебил даже её неприятный запах, и они упали на пол, расстегнув штаны. Всё, что должно было случиться, случилось.

Чэнь Цзиньчжу потом жалел об этом. Он боялся, что старик рассердится на него, назовёт его «собакой, которая не знает своего места», и потому продолжал встречаться с Лю Цуйфан, хотя в душе надеялся, что всё как-нибудь уладится. Но он, взрослый мужчина, попал в ловушку, расставленную женщиной. Теперь, когда рис был сварен, ему пришлось жениться. Лю Цуйфан изза своей инициативы дала Чэнь Цзиньчжу повод для упрёков. Он плохо обращался с ней, напиваясь и избивая её, называя её «вонючей шлюхой», чтобы выпустить свой гнев.

Чем хуже Чэнь Цзиньчжу обращался с Лю Цуйфан, тем больше она жалела его, веря его рассказам о том, как его мучили в семье Лин. Даже когда он избивал её до синяков, она, плача, жалела его: «Это всё старик виноват, он довёл Цзиньчжу до такого состояния, что теперь он злится по любому поводу. Я не виню Цзиньчжу, я виню того, с кого всё началось!»

Лю Цуйфан старалась быть хорошей женой и матерью, но чем больше она старалась, тем больше нервничала, и её одежда получалась всё более уродливой. Чэнь Фугуй, надевший эту нелепую куртку, сам был доволен собой и громко окликнул Лин Юньцина, который стоял, окоченевший от холода.

4

Чэнь Фугуй широко расставил ноги и, словно царственный орёл, гордо преградил дорогу Лин Юньцину. Юньцин тыльной стороной ладони вытер покрасневший нос. Зима в этом году стояла суровая, и обморожения на его руках напоминали зрелые фрукты – тонкая кожа лопалась при малейшем прикосновении, сочилась гноем и вызывала мучительный зуд. Юньцину не хотелось говорить с Фугуем, и он нарочно не смотрел на его новую ватную куртку, боясь выдать хоть каплю зависти.

Чэнь Фугую в последнее время было тоскливо. Его сестра Цзисян непонятно почему после перенесённой оспы стала часто болеть, то и дело у неё поднималась температура. Лю Цуйфан запретила дочери выходить на улицу в такую холодную погоду и велела сидеть дома у огня. Чэнь Фугуй остался один, и на душе у него было неспокойно, как будто его царапала кошка.

Юньцин не обращал внимания на Чэнь Фугуя. Тот, однако, хитро улыбнулся, достал из кармана своей новой куртки несколько сложенных картонных коробочек из-под сигарет и смиренно предложил Юньцину:

– Давай сыграем пару раз! Если выиграешь, я пущу тебя к себе погреться у печки!

Когда Фугуй достал коробочки, глаза Юньцина загорелись. В 70–80-х годах деревенские мальчишки, у которых были новые и крепкие коробочки из-под сигарет, вызывали зависть и уважение среди других детей. Но даже если у Чэнь Фугуя были отличные коробочки, никто в деревне не хотел с ним играть.

Юньцин мог сдержать себя, чтобы не завидовать новой куртке Фугуя, но его взгляд притянули коробочки. Они были новенькими, только что сложенными, и испускали лёгкий аромат табака. Да, в деревне немногие мужчины могли позволить себе сигареты, и дядя Чэнь Цзиньчжу был одним из них. Но ещё привлекательнее коробочек было предложение Фугуя погреться у печки, если Юньцин не проиграет. Фугуй сегодня решил завлечь Юньцина в игру всеми возможными способами.

В деревне Гуаньлун в каждой семье, где были рабочие руки, зимой использовали печку для обогрева. Печка представляла собой сетчатую корзину, сплетённую из бамбука, внутри которой находился керамический горшок с углями или золой, оставшейся после приготовления пищи. Стоило приблизиться к такой печке – словно оказываешься возле маленького солнца: тепло разливается по всему телу, и окоченевшие конечности оттаивают. Но в доме Юньцина такого «сокровища» не было.

Лин Юнбинь умел плести корзины, и при жизни он сделал печку, но та старая печка была случайно разбита Юньхуном. После смерти Юнбиня Сюй Сюин одной приходилось работать в поле, и у неё не было времени учиться ремеслу плетения, чтобы сделать детям новую печку. Даже если бы Сюй Сюин попросила кого-то сплести печку, у семьи Лин зимой не хватало дров, и даже еда и вода были проблемой, не говоря уже о лишних углях.

Думая о печке, Юньцин не мог скрыть желания погреться. Фугуй, увидев выражение его лица, подышал на ладони и с важным видом заявил:

– Если проиграешь, я не стану тебя наказывать! Разве ты откажешься от такого предложения? Неужели ты, Юньцин, трус?

Тот не поддался на провокацию Фугуя – его привлекло тепло печки, и он тут же согласился на «пари».

Они присели на покрытую инеем дорогу и сконцентрировались на игре. Правила были просты: Фугуй бросал на землю одну коробочку, а Юньцин должен был ударить по ней своей коробочкой так, чтобы она перевернулась. Если это удавалось, он выигрывал. Сыграли три раза, и каждый раз Юньцин переворачивал коробочку Фугуя. Тот выпрямился и закричал:

– Не считается! Теперь ты бросай, а я буду переворачивать! Если я переверну, ты проиграл!

Коробочки принадлежали Фугую, и он устанавливал свои правила. Юньцину пришлось согласиться. Но коробочки, которые так послушно подчинялись Юньцину, в руках своего хозяина вдруг перестали слушаться. Сколько бы раз Фугуй ни пытался перевернуть коробочку Юньцина, у него ничего не получалось.

– Теперь снова ты бросай, и если перевернёшь, тогда я уже засчитаю! – снова начал капризничать Фугуй.

Юньцин пошевелил ногами, понимая, что с таким человеком, как Фугуй, невозможно договориться – у него всегда найдётся оправдание, чтобы не признавать поражение. Он положил свою коробочку перед Фугуем и поднялся, решив, что лучше просто прекратить игру.

Фугуй забеспокоился и воскликнул:

– Эй, подожди! Один раз, всего один раз! – он поднял пухлый палец. – Сыграем в последний раз! Если ты снова перевернёшь коробочку, я сразу же отведу тебя домой погреться!

– Только не обманывай, ладно, – серьёзно попросил Юньцин, подняв коробочку.

Фугуй подумал: «Не может быть, чтобы удача всегда была на его стороне!»

Встретив взгляд Юньцина, он тоже сделал серьёзное лицо и кивнул.

Щёлк! Юньцин ловким движением, используя силу ветра, перевернул коробочку Фугуя, и она легла «белым брюшком» вверх. Фугуй остолбенел, его ноздри раздулись от негодования:

– Ладно, пошли.

Юньцин, сияя от счастья, не отставая, пошёл за Фугуем. Вместе они переступили порог дома Чэней.

Глава третья

1

На Цзисян тоже была надета бугристая ватная куртка, и она сидела перед печкой, тихо греясь. Когда у неё была ветрянка, она не смогла совладать с зудом и расчесала лицо, оставив на нём с десяток маленьких шрамов. Соседки, внимательно приглядевшись к лицу Цзисян, утешали Лю Цуйфан: «Ничего страшного, когда девочка подрастёт, кожа заживёт». Лю Цуйфан была уверена в себе и в своих детях, гордо отвечая: «Чего бояться? Даже если у моей Цзисян будет лицо в оспинах, она вырастет небесной феей!» Соседки, пришедшие утешить Лю Цуйфан, услышав такие слова, с трудом сдерживая смех, поспешили удалиться, чтобы похохотать вволю. Все судачили, что у Лю Цуйфан «не все дома»: ну, дочь, похожая на неё, с таким личиком – это ещё можно было понять, но она ещё и их с дочерью безмерно прелестными небесными феями величала.

Цзисян, хотя и была маленькой, по характеру мало походила мать. Неизвестно, осознавала ли она, что окружающие её жалеют и, возможно, посмеиваются, или же это было следствием ухудшающегося самочувствия из-за болезней последних месяцев, но она становилась всё тише. Спокойная по натуре, не склонная к конфликтам, она послушно сидела дома, но в глубине души, как и её брат, мечтала о свободных прогулках, беге и играх на свежем воздухе.

Цзисян, склонившись перед печкой, увидела, как Фугуй и Юньцин переступили порог, и слегка приподняла голову, улыбнувшись братьям.

– Видишь, Цзисян пользуется печкой, так что это не я не даю тебе погреться, она же занята, – Фугуй, проиграв Юньцину, был не в духе и пытался увильнуть от своего обещания, прикрываясь сестрой.

Но Фугуй никак не рассчитывал, что Цзисян, опершись на колени, встанет и пододвинет печку к ногам Юньцина. Она не только «предала» брата, но и ласково назвала Юньцина братом. Цзисян слишком долго сидела дома и чувствовала, что «закисает», её голос звучал вяло и утомлённо:

– Грейся, я уже согрелась.

Фугуй кипел от злости, сверкая глазами и посылая сестре немые сигналы. Однако Цзисян даже не взглянула на него, села, опустив подбородок на колени, и продолжала заботиться о своём «брате Юньцине»:

– Сзади есть лавка, присаживайся.

Юньцин с благодарностью посмотрел на Цзисян. Эта маленькая девочка, несмотря на то что долго грелась у печки, всё ещё была бледной. Она сама уступила печку Юньцину, и он почувствовал в ней искренность и дружелюбие, которых так не хватало Фугую. Юньцин положил руки на бамбуковую сетку печки, и тепло приятно прошло через кожу, заставив его тело задрожать от удовольствия. Замёрзшая кровь радостно потекла к конечностям. Он повернулся к Цзисян и сказал:

– Я погреюсь немного, а потом отдам тебе.

– Грейся сколько хочешь, – Цзисян, которой Лю Цуйфан не разрешала выходить на улицу, чувствовала себя запертой. Она не была старушкой, которой достаточно просто сидеть у огня. Она завидовала брату, который мог свободно бродить по деревне. Сегодня он не только вернулся домой раньше обычного, но и привёл с собой Юньцина. Дети подсознательно боятся одиночества, и теперь, когда с ней были два брата, Цзисян чувствовала себя счастливой. Если Юньцин хочет погреться, пусть греется подольше, тогда он задержится здесь.

С того момента, как Юньцин переступил порог, Фугуя охватило сожаление. Раньше, когда он возвращался домой, замёрзший после игр на улице, Цзисян сразу уступала ему печку. Фугуй считал, что это их с сестрой право – если его нет дома, печка принадлежит Цзисян, а если он дома, то ему. Почему же сегодня здесь оказался ненавистный ему Лин Юньцин, который захватил его тёплую и уютную печку?

Фугуй забыл, что сам предложил пари и, проиграв несколько раз, привёл Юньцина домой. «Предательство» Цзисян, которая «встала на сторону чужого, а не родного брата», заставило Фугуя затаить обиду. Разве этот паршивец заслуживает того, чтобы сидеть в их доме и греться у печки?

Услышав, как Чэнь Цзиньчжу возвращается домой, Фугуй ощутил в душе смесь грусти и гнева. Он бросился к двери навстречу отцу и громко закричал:

– Папа, Лин Юньцин отобрал у Цзисян печку!

Чэнь Цзиньчжу нахмурился. Неужели семья Лин настолько бесстыдная? Они что, возомнили себя роднёй? Какие они, к чёрту, родственники, если осмеливаются вести себя так в доме Чэней?

– Пошёл вон! Как ты смеешь отбирать нашу печку! – заорал Чэнь Цзиньчжу, гневно глядя на Юньцина. Цзисян, испугавшись, заплакала.

Слёзы Цзисян ещё больше разозлили Чэнь Цзиньчжу:

– Вы, Лины, уже достаточно издевались надо мной, а теперь ещё и мою Цзисян, больную девочку, обижаете? Ты, Юньцин, до буфета-до не дорос, а уже лезешь сюда, чтобы её обижать? Видно, что ты ничем не лучше своего покойного отца и деда – все вы одного поля ягоды!

Ярость Чэнь Цзиньчжу бурлила в груди, его виски пульсировали, готовые прорвать тонкую кожу. Старые и новые обиды смешались воедино.

В доме нависла гнетущая тишина, воздух стал сухим, словно выжженная солома, и казалось, достаточно одной искры, чтобы всё воспламенилось.

Юньцин чувствовал, что атмосфера накалилась, но не сдвинулся с места. У него были свои принципы. Фугуй сказал, что он отобрал печку у Цзисян, а та, испугавшись грозного отца, зарыдала. Юньцин решил: «Я никуда не уйду. Это Фугуй проиграл в игре и сам привёл меня сюда. Если проиграл, должен признать поражение. Я не выпрашивал возможности погреться, это моя заслуга, так почему я должен уходить?»

Слюна Чэнь Цзиньчжу, летевшая из его рта, попала на обмороженное лицо Юньцина:

– Убирайся отсюда, ублюдок! Если ты ещё раз посмеешь обидеть Цзисян, то тебе несдобровать!

В глазах Юньцина тоже вспыхнула ярость, он вопросительно уставился на Фугуя, требуя, чтобы тот сказал правду. Фугуй, видя, как сестра рыдает, а отец сжимает кулаки, понял, что он «случайно» раздул ситуацию до такого масштаба, что уже не может её контролировать. Цзисян сейчас только плачет, но, когда она успокоится, может рассказать отцу, почему Юньцин оказался у них дома и грелся у печки. Тогда отец узнает, что Чэнь Фугуй не только трус, но и лгун, и начнёт его допрашивать…

Фугуй был в панике и не мог встретиться взглядом с Юньцином. В комнате была только одна печка размером с чайную чашку, и она была не рядом с ним, но Фугуй чувствовал, будто его поджаривают на углях. Ещё секунда – и сгорит дотла… Он развернулся и побежал к двери. Бегство было единственным выходом, чтобы оставить позади всех этих плачущих, злых и упрямых людей.

Дочь в слезах, сын убежал, и ярость Чэнь Цзиньчжу окончательно вырвалась наружу. Вспомнил, как когда-то он, чтобы выжить, стоял на коленях и бился лбом об землю, пока кожа на лбу не треснула, и только тогда старик согласился взять его к себе. И всё равно старик не сделал этого из доброты – разве окружающие не говорили прямо, что он взял этого «дешёвого сына», чтобы в доме появился ещё один работник, готовый пахать как вол. Разве семья Лин действительно считала его сыном? Они относились к нему как к скоту, а не как к родному человеку! Если бы они действительно считали его сыном, разве не нашли бы ему хорошую жену, вместо того чтобы он попал в ловушку Лю Цуйфан!

Чэнь Цзиньчжу думал, что наконец благодаря своим усилиям он стал учётчиком в бригаде и жизнь, казалось, налаживалась. Даже Лин Юнбинь, который с детства его угнетал, уже лежал в могиле. Он сам видел, как тонкие доски гроба Юнбиня опускали в землю, и если бы не множество глаз, наблюдавших за этим, он бы подошёл и плюнул на гроб, злобно прокричав: «Это твоя расплата!» Семья Лин заслужила наказание, и Лин Юнбинь, не дожив до сорока, стал жертвой своей судьбы. И каждое поколение Линов всё больше раздражало его: Лин Юнбинь подавлял его, а теперь Лин Юньцин продолжает издеваться над его детьми. И хотя Фугуй ел столько свиного жира, что стал толстым и сильным, он всё равно боялся Лин Юньцина и сбежал, как трус.

Рука Чэнь Цзиньчжу почти сомкнулась на горле Юньцина. Его рык прогремел летней грозой:

– Сволочь, последний раз спрашиваю: убираешься или нет?

– Я никуда не уйду. Это Фугуй пригласил меня к вам.

Юньцин, конечно, боялся. Глаза Чэнь Цзиньчжу, полные гнева, были широко раскрыты и приблизились так, что, когда он кричал, Юньцин даже видел его розовый язык. Но чем больше он боялся, тем спокойнее становился. Тогда он ещё не знал об этой своей способности, но позже, многократно сталкиваясь с опасностью, он всегда сохранял хладнокровие. Это заставило его снова задуматься, почему в тот момент, когда Чэнь Цзиньчжу чуть не убил его, он не попытался сбежать. Не хотел бежать, не хотел сдаваться. Если он не виноват, зачем позволять другим вешать на него чужие грехи?

Юньцин широко раскрыл свои ясные глаза и уставился в разъярённое лицо взрослого мужчины. Он не сделал ничего плохого и не собирался отступать.

Чэнь Цзиньчжу больше не мог сдерживать свой гнев и ногой ударил Юньцина в живот. Тот отлетел назад, упал, и в месте удара возникла острая боль.

– Папа, не бей! Папа, не бей! – Цзисян плакала и умоляла, беспомощно подняв руки и шатаясь, подошла к отцу, пытаясь остановить его. Чэнь Цзиньчжу оттолкнул её, и Цзисян упала на пол, зарыдав ещё громче.

Юньцин, получив удар, сдержал слёзы и, опираясь на руки, крикнул:

– Это твой сын пригласил меня сюда погреться!

– Ублюдок, ещё смеешь перечить! Я тебе устрою прогрев, настоящий прогрев! – Чэнь Цзиньчжу снова пнул, но на этот раз не Лин Юньцина, а печку. Та качнулась, угли высыпались и покатились к ногам Юньцина.

На Юньцине были тонкие синие штаны, и угли, как разинутая пасть, окрашенная кровью, вмиг прожгли ткань, впились в кожу на внутренней стороне бёдер, жадно кусая и обжигая. Юньцин вскрикнул от ужаса и попытался отползти, но после удара в живот у него не было сил подняться. Он мог лишь отталкиваться локтями, стараясь уползти от страшных углей.

– Ты ещё смеешь являться в мой дом и вести себя как хозяин? Ты осмелился отбирать мои вещи, ублюдок, ты смерти ищешь! – Чэнь Цзиньчжу пнул по самому горячему углю, и тот полетел в сторону Юньцина.

Твёрдые угли покатились, цепляясь за одежду и кожу. Пламя, словно дикий демон, охватило ноги и живот Юньцина, и в мгновение ока его одежда сгорела дотла. В воздухе разлился запах палёной кожи, смешанный с лёгким ароматом крови. Яркое пламя обвивало Юньцина, он не мог убежать, пытался сбить огонь руками, но на ладонях выступили прозрачные волдыри.

Юньцин дико закричал: «Мама!» – и, не выдержав мучительной боли, потерял сознание.

2

Цзисян изо всех сил била руками по ногам Чэнь Цзиньчжу, её глаза были полны слёз, она кричала:

– Папа плохой, папа плохой!

Цзисян была в отчаянии. Она понимала, что происходит, но не могла подобрать слов. Разве её брат Юньцин умер? Как её дядя Лин Юнбинь, которого под звуки музыки отнесли на гору и похоронили? Как говорила её мама: «Его тело съедят черви и муравьи»? Цзисян зашлась в рыданиях, переходящих в рвотные спазмы, и всё её тело дрожало.

Сосед Чэнь Цзиньчжу, старик Линь Лаоу, услышав шум, вышел из дома и увидел, что Юньцин превратился в огненный шар. Он сразу же побежал к выгребной яме, зачерпнул полный ковш навозной воды и вылил её на нижнюю часть тела Юньцина, потушив пламя. Юньцин не двигался, его маленькая душа словно покинула тело. У него не было сил крикнуть «мама», крикнуть о помощи и спасении.

Сюй Сюин, сидя на огороде и пропалывая грядки, вдруг услышала, как соседи кричат:

– Сюй Сюин, скорее возвращайся, с твоим сыном Юньцином что-то случилось в доме Чэнь Цзиньчжу!

Эти слова, как тонкая игла, пронзили её слух, заставив сердце сжаться от страха. У неё потемнело в глазах, и она резко вскочила.

Сюй Сюин побежала, запнулась и упала. Причёска её растрепалась, кожа на коленях содралась, но она не обращала на это внимания, поднялась и продолжила бежать.

Линь Лаоу, всё ещё держа в руках ковш, с которого капала навозная вода, кричал Сюй Сюин:

– Быстрее, быстрее, мама Юньцина!

Сюй Сюин взглянула на сына, и её глаза моментально сомкнулись, словно ослеплённые вспышкой.

Боже, это её четвёртый сын Юньцин? Он лежал на земле, как грязная и вонючая крыса, его тело было обожжено, кожа обуглена, кровь смешалась с чёрной золой и навозной водой, превратившись в отвратительную смесь чёрного, жёлтого и красного. От этого зрелища Сюй Сюин едва не упала в обморок.

Но она знала, что не может упасть. Она была единственной опорой Юньцина. Её сын, жив ли он ещё или уже мёртв, нуждался в ней. Сюй Сюин опустилась на колени, чтобы поднять его, а Линь Лаоу поспешно объяснил:

– Навозная вода дезинфицирует.

Сюй Сюин, сдерживая слёзы, кивнула. Как Юньцин оказался на полу в доме Чэнь Цзиньчжу? Как его ноги были обожжены углями из печки? Она изо всех сил старалась не потерять сознание и, повернувшись к Линь Лаоу, растерянно спросила:

– Как Юньцин оказался здесь? Что произошло?

Линь Лаоу было около шестидесяти. Услышав крики Чэнь Цзиньчжу, он почувствовал, как у него мурашки побежали по коже. Он предполагал, что Юньцин получит пару пощёчин. В конце концов, Юньцин называл Чэнь Цзиньчжу дядей, они были родственниками. Какое он, старый человек, имеет правовмешиваться в семейные дела? Линь Лаоу не ожидал, что Чэнь Цзиньчжу так разозлится на пятилетнего ребёнка и накажет его так жестоко. Теперь что ему делать? Жить по соседству с Чэнь Цзиньчжу, видеть его каждый день – как можно испортить отношения с соседом? Линь Лаоу прожил полвека, всегда избегая конфликтов и никогда ни с кем не ссорился. «Главное – мир», – думал он. Все эти мысли промелькнули в его голове, и Линь Лаоу, облизнув губы, сказал успокаивающе:

– Ладно, мама Юньцина, дети есть дети, они не понимают, что творят.

Сюй Сюин отвела взгляд от Чэнь Цзиньчжу, уставившегося на неё широко раскрытыми глазами. Со слезами на глазах она подняла Юньцина с земли. Из его окровавленного рта вырвался стон. Материнские объятия принесли Юньцину огромное утешение, и его душа, казалось, вернулась в тело. Но это утешение было мучительным. Каждое прикосновение Сюй Сюин разрывало повреждённую кожу Юньцина ещё сильнее, кровь смешивалась с навозной водой и капала на землю.

От дома Чэней до дома Линов путь составлял всего несколько десятков метров. Но Сюй Сюин казалось, что за всю свою жизнь она не проходила такого длинного пути. Юньцин в её руках был таким лёгким и одновременно таким тяжёлым. Лёгким, словно дуновение ветерка, который может улететь в любой момент, и тяжёлым, как осколок нефрита. Она не знала, как Юньцин умудрился так сильно пораниться, но сейчас главное было не выяснять причины, а спасти ему жизнь. Если судьба пошлёт сыну милость, она готова была отдать что угодно.

Сюй Сюин обрабатывала раны Юньцина. Ни на чью помощь она рассчитывать не могла. Цайпин, пытаясь удержать дёргающиеся руки и ноги брата, дрожала ещё сильнее, чем он, и только плакала. Цайцинь, испугавшись, даже не зашла в комнату, стояла за дверью и беспомощно вытирала слёзы.

Юньхун кричал, что убьёт Чэнь Фугуя, чтобы отомстить за Юньцина. Сюй Сюин боялась, что, пока Юньцин находится между жизнью и смертью, Юньхун пойдёт мстить. Что она будет делать, если он кого-то ранит или его самого ранят? Сюй Сюин схватила веник и ударила Юньхуна пониже спины, рыдая:

– Прекрати говорить такие вещи, слышишь?

Юньхун, получив удар, не сразу сдался:

– Это точно Чэнь Фугуй всё устроил, и Чэнь Цзиньчжу поджёг Юньцина!

Сюй Сюин, стиснув зубы, прошептала:

– Не лезь в проблемы, в конце концов он твой дядя…

Какой там дядя! Разве он когда-нибудь относился к Юньцину как к племяннику? Если бы в нём была хоть капля жалости, разве он так поступил бы? Глаза Юньхуна горели от ярости. Он только жалел, что ещё слишком мал. Если бы он был на десять лет старше, он бы взял кухонный нож и разрубил этого ублюдка Чэнь Цзиньчжу пополам: одну половину скормил бы собакам, а другую бросил в выгребную яму.

Дети не могли помочь Сюй Сюин заботиться о Юньцине, поэтому ей приходилось справляться самой. На коже между ног Юньцина не осталось ни одного целого участка. Когда она осторожно протирала его влажным полотенцем, словно тысячи игл впивались в его тело. Он, словно пружина, метался по кровати, оставляя на простыне свежие кровавые следы.

Цайпин, глядя на брата, не могла увидеть в нём прежнего Юньцина. Как взрослая девушка из деревни, она смутно догадывалась, что обожжённые и окровавленные увечья на половых органах Юньцина были ужасны. Она не могла помочь матери удержать дёргающегося Юньцина и выбежала из дома, добежала до бамбуковой рощи и, присев, закрыла рот ладонями, чтобы заглушить рыдания. Двое проходивших мимо жителей громко обсуждали раненого Юньцина.

– Слышали? Чэнь Цзиньчжу поджёг сына своего младшего брата, Юньцина.

– Конечно, слышали. Чэнь Цзиньчжу поступил неправильно. Даже если он и Лин Юнбинь не были родными братьями, родители Линов всё же вырастили его и спасли ему жизнь. Лин Юнбинь только недавно умер, а он уже взялся за его ребёнка.

– Юньцину, наверное, конец.

– Не говори глупостей, может, его ещё вылечат и будет как новенький.

– Их семья такая бедная, где они возьмут деньги на лекарства? Вопрос в том, сможет ли Юньцин вообще выжить.

Цайпин достала из кармана потрёпанный носовой платок, свернула его в комок и прижала ко рту. Она не совсем понимала, о чём они говорили, но знала, что её брат находится в опасности. У неё самой были страшные мысли: а что если Юньцин будет кричать и плакать, дёргая своими израненными ногами, пока не умрёт от боли?

Цайпин, потерянная и опустошённая, вышла из бамбуковой рощи и направилась домой. Мимо неё промчался смуглый юноша, спешивший домой за новой пилой для своего наставника. Мастер Ян был знаменитым плотником в округе, его величали «маленьким Лу Банем». В первый же день работы в деревне Гуаньлун ему не повезло – старая пила сломалась. Мастер Ян отругал ученика за испорченный инструмент. Ученик, огорчённый, шёл домой, но в роще увидел девушку, которая выглядела ещё более несчастной, чем он.

Цайпин ушла, а ученик остался стоять на том месте, где она только что была. Он на мгновение забыл о своих проблемах. На земле лежал белый комок, который привлёк его внимание. Он поднял его – это был смятый и ещё влажный и тёплый носовой платок.

3

На обратном пути Цайпин встретила дедушку Чжоу. Он спешил, хотя его ноги то и дело спотыкались. На его голове не было ни одного чёрного волоса, словно её покрыл снег. У Цайпин были свои заботы, поэтому она не поздоровалась с дедушкой Чжоу, он в свою очередь тоже не обратил на неё внимания. Когда его жена Шангуань Юньэ остановила его у входа в деревню, она была словно стена, но дедушка Чжоу, не сказав ни слова, обошёл её и продолжил путь.

Шангуань Юньэ была худощавой женщиной, но в её теле скрывалась невероятная сила. Она схватила дедушку Чжоу за рукав и прошипела:

– Чжоу Фэнцзао, остановись!

Дедушка Чжоу замер, как будто мгновенно очутился в глубоком озере. Его обдало ледяной водой, и он вдруг осознал, что жена зовёт не кого-то постороннего, а его самого.

Шангуань Юньэ не любила плакать. В ту холодную зимнюю ночь она уже выплакала все свои слёзы. Её глаза излучали холод:

– Чжоу Фэнцзао, разве ты не обещал мне, что никогда не вернёшься в город, не вернёшься в то место, где мы пережили столько боли, и не будешь встречаться с теми лицемерными людьми?

Мышцы на лице дедушки Чжоу дрогнули. Он действительно обещал Шангуань. Она ненавидела тот город. Что хорошего было в нём? Он превратил Чжоу Фэнцзао, бывшего профессора университета, в презренного человека, а ещё… Шангуань не смела думать о Юйдяне. Всякий раз, когда её мысли обращались к этому, её сердце разрывалось от боли. Чжоу Фэнцзао и она были родителями Юйдяня, и никто в мире не понимал эту мучительную боль лучше них. Раз он поклялся никогда не возвращаться в город, почему сейчас нарушает своё слово?

Дедушка Чжоу успокоился и тихо объяснил жене:

– В деревне нет мази от ожогов. У Юньцина до сих пор жар, ему нужны антибиотики, мазь от ожогов, лекарство юньнаньбайяо – всё это можно найти только в городе.

Шангуань Юньэ тоже видела Юньцина. Его ноги были обожжены до костей, особенно левое бедро, где не осталось ни одного целого участка кожи. Она понимала, насколько серьёзны его раны. Но они с Чжоу Фэнцзао сами много лет назад сбежали из ада. Они с трудом нашли пристанище в деревне Гуаньлун и обрели спокойную жизнь. Неужели она теперь должна нарушить свою клятву?

На лице Шангуань Юньэ смешались страх и ужас. Дедушка Чжоу похлопал по дрожащему плечу супруги и ласково утешил её:

– Не бойся, всё уже позади. Город больше не тот, что был раньше. Даже те, кто стал призраком, могут вновь обрести человеческий облик…

Дедушка Чжоу наклонился ближе и ещё тише добавил:

– Разве ты не слушала радио? С этого года в стране снова проводят вступительные экзамены в университеты. Несколько образованных молодых людей из нашей деревни уже подали заявки. Это хороший знак. Возможно…

Дедушка Чжоу недоговорил. Возможно что? Шангуань Юньэ с грустью смотрела на него. Разве уроки прошлого не были достаточно суровы? Разве не его собственные студенты тогда толпой набросились на него, избивая и обыскивая дом? Неужели он всё ещё питает иллюзии, что кто-то нуждается в старике? Даже если кому-то и нужен Чжоу Фэнцзао, сердце Шангуань Юньэ уже разбито, оно превратилось в лёд. Она ни за что не вернётся в тот город, где каждый кирпич и каждая черепица напоминают ей о Юйдяне.

Раны Юньцина были серьёзными, и дедушка Чжоу больше не стал ничего объяснять. Он кивнул жене и, прихрамывая, решительно направился в направлении города. Шангуань Юньэ стояла у входа в деревню как вкопанная. Ветер донёс до неё пронзительные крики Юньцина, и её тело содрогнулось. Материнская нежность наполнила её глаза слезами. Она больше не пыталась остановить дедушку Чжоу, не мешала ему спасать жизнь.

Вся деревня слышала крики Юньцина. Сердца людей сжимались, они качали головами и вздыхали, глядя на его раны. Крики Юньцина неслись по ветру, и Шангуань, зажмурившись, выжала из глаз горькие слёзы. Раз уж она отпустила мужа в город, теперь она всей душой надеялась, что Чжоу Фэнцзао скоро вернётся с лекарствами. Если ей вновь придётся услышать эти страшные крики Юньцина, она боится, что не выдержит и бросится в пруд или колодец.

Поскольку дома не было лекарств, Сюй Сюин могла только использовать самые простые народные методы. Она промывала раны Юньцина чистой водой, затем смачивала уголок полотенца в солёной воде и дезинфицировала. Юньцин корчился от боли, его ноги дёргались, волдыри лопались, и жёлто-белая жидкость смешивалась с кровью. Слёзы Сюй Сюин застилали ей глаза снова и снова. Дети боялись подходить к Юньцину. Сейчас он был не их братом, а чудовищем, издающим ужасные крики. Они держались подальше, но Сюй Сюин некуда было деваться. Она не могла сбежать, не могла сбросить с себя этот тяжкий груз. Она могла только терпеть удары и крики Юньцина, одной рукой удерживая его, а другой осторожно обрабатывая раны.

Крики Юньцина были не плачем, а последними звуками угасающей жизни. Стиснув зубы, Сюй Сюин продолжала обрабатывать раны, несмотря на боль и сопротивление сына. Взяв таз с грязной водой, она вышла за дверь. Домашние дела, работа в поле – всё смешалось в одно. Под крики Юньцина она вытерла слёзы плечом, заставляя себя успокоиться, и продолжала работать.

Дедушка Чжоу ещё не вернулся из города с лекарствами. У Юньцина снова и снова поднималась температура. Доживёт ли он до возвращения дедушки Чжоу? Сюй Сюин рубила свиной корм во дворе. Хриплые крики сына сливались со звуком ударов ножа по разделочной доске, создавая душераздирающую мелодию, которая, словно тонкие змейки, вползала в её уши, проникая через перепонки, через сосуды и нервы. Где бы она ни проползала, либо возникал лёд, либо поднимался чёрный дым, вызывая бурю отчаяния.

Сюй Сюин была на грани срыва. Все эти дни она неотступно сидела рядом с Юньцином, измождённая, дремала, склонив голову к краю кровати, а просыпаясь, проверяла его дыхание. Она пыталась убедить себя, что не стоит так переживать, Юньцин не был ребёнком, обречённым на смерть, он не уйдёт так легко. Но сколько бы она ни старалась, она не могла подавить страшные мысли. Когда она представляла, что Юньцин может покинуть её, как Юнбинь, её сердце сжималось от боли.

Сюй Сюин механически поднимала и опускала нож, рубила с такой силой, словно хотела уничтожить все преграды на пути Юньцина. Когда она поднесла пучок бататовых листьев к лезвию, Юньцин закричал, словно его били во сне. Его крик был таким резким и пронзительным, что рука Сюй Сюин дрогнула, и лезвие ножа прорезало кожу на указательном пальце левой руки. Кровь хлынула наружу, ярко-красная, как капли дождя, стекающие с крыши. Насыщенно-зелёные листья батата окрасились в красный.

Цайпин, вернувшись с огорода, увидела, что у матери идёт кровь из руки. Она поспешно набрала с земли горсть золы и приложила к ране, но горячая кровь быстро пропитала золу и продолжала сочиться. Цайпин в отчаянии заплакала.

– Ничего страшного, скоро перестанет, – утешала Сюй Сюин Цайпин. Та подняла голову, и их взгляды встретились. Цайпин заметила, что выражение лица матери было скорее облегчённым, чем болезненным. Это смутило её, и она не могла понять, почему мать почувствовала облегчение от того, что поранилась.

Сюй Сюин никому не расскажет, что это был её секрет с Юнбинем. Вчера ночью состояние Юньцина ухудшилось, его тело несколько раз трясло, и Сюй Сюин всю ночь сидела рядом с ним, освещая комнату керосиновой лампой. Она верила, что этот свет отгонит злых духов, не даст им забрать Юньцина. Но на рассвете Сюй Сюин не смогла больше бороться с усталостью и задремала, уронив голову на кровать. Ей приснился Юнбинь. Она давно его не видела, но теперь он казался немного полнее, его скулы не так сильно выделялись, а спина, сгорбленная болезнью, снова распрямилась. Он нежно улыбался, не сводя глаз с Сюй Сюин.

Слёзы Сюй Сюин текли, как вода из открытого шлюза. Она спросила Юнбиня, как вылечить Юньцина. Если только температура спадёт, а раны перестанут гноиться, она готова страдать вместо него. Во сне она кричала Юнбиню: «Я могу истекать кровью, готова терпеть боль, даже если это сократит мою жизнь или сделает меня больной, только умоляю, спаси нашего сына, не дай ему умереть!»

Юнбинь всё так же улыбался, будто улыбка приклеилась к его лицу. Сюй Сюин вышла из себя. Она крикнула ему: «Несмей забирать Юньцина! Знаю, тебе одиноко, но так нельзя! Если станешь плохим отцом, я… я… – Сюй Сюин подумала и нашла, чем его напугать: – Я больше никогда не буду вспоминать о тебе!»

Крик петуха разбудил Сюй Сюин. Она потянулась к Юньцину, он всё ещё горел, но его дыхание и сердцебиение не прекратились. Сюй Сюин вспомнила, как грубо обошлась с Юнбинем во сне, и её сердце сжалось от горя. Как ей хотелось взять его за руку и рассказать, как жила семья после его смерти, как Чэнь Цзиньчжу жестоко ранил Юньцина. Но вместо этого она с ожесточённым сердцем сомневалась в нём и даже угрожала ему, заставляя использовать силу умершего, чтобы оставить сына в живых. Была ли она справедлива к Юнбиню?

Только когда нож порезал её палец и кровь хлынула наружу, Сюй Сюин почувствовала, как напряжение внутри неё ослабло. Она решила, что их «сделка» с Юнбинем выполнена. Он выполнил её просьбу, она готова была пролить кровь, чтобы раны Юньцина зажили, и в ответ она, конечно, будет помнить его всю жизнь.

С лёгкой сладкой горечью Сюй Сюин подумала: «Пока я не умру, как я могу не думать о тебе, не помнить тебя?»

4

Цайцинь долго стояла у кровати, прежде чем осмелилась протянуть руку и потрогать горячий лоб Юньцина. Тело брата было таким горячим, а он всё кричал, что ему холодно. В доме было всего две кровати и два старых одеяла. Цайцинь с трудом принесла одеяло с другой кровати и накрыла Юньцина, случайно задев рану. Лицо Юньцина сразу исказилось от боли, он приоткрыл глаза, увидел третью сестру и изо всех сил сдержал стон.

– Юньцин, у тебя губы совсем пересохли, позволь, я принесу тебе воды, – Цайцинь не смогла сдержать слёз.

– Не хочу воды, – голос Юньцина звучал как у старика. Собрав остатки сил, он объяснил сестре: – Писать больно.

Цайцинь на секунду застыла и вдруг всё поняла. Она прикрыла лицо ладонями и выбежала прочь, спотыкаясь и рыдая, ненавидя себя за то, что не в силах разделить с Юньцином даже частицу его мук. Страдания он должен был переносить в одиночку.

Утром Юньцину с трудом удалось пописать. Ожоги на его половом органе уже покрылись корочкой, но горячая моча, вырываясь наружу, разорвала тонкую корку и, попав на повреждённую кожу, вызвала невыносимую, словно пытка, боль. Его тело дрожало, он хотел быстрее закончить, но боль была настолько сильной, что кружилась голова.

Юньцин больше не осмеливался пить воду, хотя его мучила жажда. Он страшился мочиться, опасаясь, что корочка снова треснет, что моча смешается с гноем и кровью, став отвратительно розовой, что боль, как тонкие лезвия, начнёт терзать его тело.

Цайцинь, плача, убежала, а Юньцин всё ещё лежал в полубессознательном состоянии. У него была высокая температура, во рту пересохло, остался только горький и сухой привкус, а боль ни на миг не утихала. Его раздражало, что в таком состоянии у него обострилось обоняние. Он почувствовал запах, становившийся всё сильнее. Почему в доме так воняет? Это не запах свинарника, не запах уборной. Юньцин долго размышлял, прежде чем понял, что этот запах исходит от его тела, запах гниения, который стремительно приближал его к упадку и смерти.

Юньцин вспомнил этот когда-то знакомый запах. Он и Лохань когда-то видели вонючую птицу на заднем холме. Она давно была уже мёртвой, её перья торчали во все стороны, но тело уже превратилось в пиршество для личинок и мошек. Белые толстые личинки ползали по трупу птицы, а некогда блестящие перья не могли остановить этих незваных гостей.

«Я медленно умираю? По капле, по минуте, может быть, завтра утром я уже не смогу открыть глаза, как та беспомощная птица, которая больше не сможет летать в небе, а только гниёт и воняет, и всё её тело будет медленно съедено по кусочкам. Птицу пожирают не только отвратительные личинки, но и ужасная смерть, невидимая смерть».

Юньцин утопал в кошмарах, один наплывал за другим. Он не хотел просыпаться, по крайней мере во сне он не так остро ощущал этот запах приближающейся смерти. Этот запах сводил его с ума сильнее, чем боль.

Перед рассветом дедушка Чжоу наконец вернулся из города с мазью от ожогов, жаропонижающими и антибиотиками. Лекарства дал старый знакомый, который шепнул ему на ухо: «Некоторые старые товарищи из центра вернулись к власти. Старый Чжоу, похоже, у тебя и Шангуань есть шанс вернуться в город». Дедушка Чжоу ничего не ответил, положил лекарства в сумку и отправился обратно в деревню Гуаньлун.

Хромая, старик Чжоу шёл день и ночь, его ноги покрылись кровавыми мозолями, но он добрался до деревни. Привезённые им лекарства сбили жар Юньцина, эффективно остановили воспаление, и состояние мальчика улучшилось.

При свете керосиновой лампы Шангуань Юньэ промывала и обрабатывала раны на ногах дедушки Чжоу. Тот старался выглядеть невозмутимым, но не мог сдержать дрожь в мышцах. Шангуань вдруг почувствовала прилив печали, отбросила ватный тампон с йодом и, обняв дедушку Чжоу, разрыдалась. Сколько он провёл в пути, столько она провела в тревоге. Её мысли беспрестанно возвращались к прошлому, и как бы она ни старалась, остановить их не могла.

Юйдянь мог остаться в живых, как и его отец, Чжоу Фэнцзао, которого его же ученики вывели на суд и сломали ногу. Однако тот выжил, покрытый позором, но полный надежды, израненный, но верующий. Но Чжоу Юйдянь был слишком юн, ему было не понять, как мир людей обратился в пылающий ад. Когда худенького Юйдяня вытолкнули на трибуну и вынудили отречься от отца, он лишь плакал, склонив голову, не в силах вымолвить ни слова. Его обвиняли, сбивали с ног, пинали. Юйдянь кричал, но продолжал плакать. Его дух, рыдая, постепенно угасал. Этот дух, обычно незримый и бесцветный, являлся тем, что позволяло человеку жить достойно, не боясь тьмы и не страшась рассвета, что наступит после ночи.

Юйдянь не пережил ту тёмную и глубокую ночь. В ту ночь Чжоу Фэнцзао сломали ногу, он кричал от боли, а мать насильно обрили налысо. Юйдянь, неизвестно как, пробился через толпу безумных людей, поднялся на самый высокий дом в городе и, не раздумывая, прыгнул в ночное небо, а затем на твёрдую землю. Возможно, он хотел сбежать, как птица, улететь от безумия, которого не мог понять.

Смерть Юйдяня оставила на сердце матери шрам, который никогда не затянется. Даже если Чжоу Фэнцзао её покинет, что останется у Шангуань Юньэ в этом безжалостном мире?

Дедушка Чжоу понимал тревогу и печаль жены. Он с трудом наклонился, обнял дрожащие плечи Шангуань и мягко утешил её: «Всё уже в прошлом, всё в прошлом».

Юньцин, принимая лекарства, постепенно залечил свои раны и даже смог выйти во двор и погреться на солнце. Зимнее солнце было для него настоящим благословением. Он поднял палец, и солнце, коснувшись его, сделало палец чистым, как будто его вымыли, с лёгким сухим ароматом соломы.

– Эх, этот проклятый Чэнь Фугуй, знает, что натворил, и сбежал к бабушке, чтобы спрятаться. Когда он вернётся, я ему устрою! – Юньхун пытался утешить брата по-своему, защитить его. Но Юньцин никак не реагировал, перебирал пальцы, наблюдая, как свет проходит сквозь них или преграждается.

«Похоже, он действительно стал дурачком от температуры», – Юньхун чувствовал, что его младший брат не заслуживает такого. Он, как старший сын, хотел поддержать семью, но, вероятно, никто не понимал его усилий. Сюй Сюин, неся миску с квашеной капустой, предложила Юньхуну сходить к дедушке Чжоу, но тот упрямо ответил: «Некогда!» – и прежде чем мать успела его отругать, исчез.

Сюй Сюин покачала головой и, повернувшись, велела Цайпин, которая развешивала бельё:

– Отнеси это и не забудь поблагодарить дедушку Чжоу и тётю Шангуань. У них добрые сердца, они спасли Юньцину жизнь.

Цайпин, неся миску с капустой, бодро направилась к подножию холма. То, что Юньцин смог вернуться с того света, облегчило сердце каждого в семье, с лиц исчезли следы тревоги. Проходя мимо ряда деревьев, Цайпин специально шагала по солнечным пятнам, пробивавшимся сквозь листву. Вдохновлённая, она напевала: «Солнце встаёт, радость приходит…»

Сзади шли несколько юношей, и один внезапно замер, заворожённо глядя на длинную косу Цайпин, развивавшуюся за её спиной.

– Цао Юньцян, на что уставился? – товарищ толкнул парня по имени Цао.

Цайпин обернулась, яркий солнечный свет ослепил её, и она увидела несколько высоких фигур. Смущённо высунув язык, она перестала петь и ускорила шаг.

Шангуань Юньэ переложила квашеную капусту в свою банку. Она раньше пробовала капусту Сюй Сюин и считала, что у неё богатый вкус.

Шангуань спросила Цайпин, как сейчас чувствует себя Юньцин, и узнав, что он в порядке, сказала: «Амитофо». Затем добавила:

– В эти дни твоя мама, наверное, сильно переживала. Ты уже выросла, помогай ей больше.

Цайпин откинула свою чёрную косу за спину, затем снова взяла её кончик и стала водить им по ладони. Вдруг она хмыкнула:

– Тётя Шангуань, в деревне говорят, что вы ни во что не верите и даже духов не боитесь, а оказывается, вы и в Будду верите?

Шангуань Юньэ сдержанно подняла чайник, сделала глоток и проговорила:

– Когда живёшь, нужно во что-то верить. Если не в это, то во что-то иное.

Цайпин не до конца уловила суть сказанного, растерянно кивнула, взяла миску и отправилась домой.

Глава четвёртая

1

На обратном пути Цайпин услышала сзади оклик: «Эй, эй!» Обернувшись, она увидела юного плотника. Мастер послал его за клеем, и по дороге парень заметил знакомый силуэт – решил окликнуть на всякий случай.

– Ты кто такой? Чего надо? – настороженно спросила Цайпин.

Плотник лишь смутно припоминал её лицо из бамбуковой рощи и не был уверен, та ли это девушка, что тогда плакала.

– Ты ничего не теряла недавно? – с сомнением пробормотал он.

Цайпин решила, что перед ней какой-то ветреный тип, и гневно сверкнула глазами. Парень поспешно достал из кармана аккуратно выстиранный носовой платок. Неужели это её платок, который она так долго искала? У неё был только один – подаренный тётушкой три года назад. Из-за переживаний всей семьи за обожжённого Юньцина она и забыла, когда и где он потерялся. Девушка схватила находку, и так они познакомились.

Через несколько дней Цайпин, неся тяжёлую корзину со свиным кормом, поднималась по склону, когда колючая лоза зацепилась за её штанину и чуть не свалила с ног. К счастью, чья-то рука вовремя её поддержала. Взобравшись на крутой склон, Цайпин с облегчением увидела, что это юный плотник.

– Как хорошо, что ты здесь проходил! – воскликнула она.

– Я… не просто так проходил, – смущённо ответил он. Цайпин удивилась и спросила, что он имеет в виду, но парень лишь молча покраснел.

Он нёс её корзину и шёл рядом, почти касаясь плеча. Ему казалось, будто он прижался к тёплой грелке в самый лютый мороз – от этого жара у него самого покраснели уши.

– Мы почти пришли, вон тот дом с соломенной крышей – мой, – сказала она, вставая на цыпочки. Юный плотник поспешно полез в карман за кусочками сахара. От тепла тела они подтаяли и прилипли ко дну кармана. Он с трудом отковыривал их, краснея всё сильнее, и Цайпин едва сдерживала улыбку.

– Они липкие… Давай я сам тебя покормлю, а то испачкаешь руки, – предложил он.

Его лицо было серьёзным, словно он, подобно старшему брату, получив что-то вкусное, решил сначала угостить младшую сестру. У Цайпин не было старшего брата, и она смутно мечтала о том, чтобы он у неё был. Но, видя, как Юньхун кричит, топает ногами и замахивается на свою сестру Цайцинь, когда чем-то недоволен, она думала, что старший брат – это что-то необязательное. Даже если бы он был, это принесло бы лишь лишние хлопоты, так что невелика потеря.

Несколько потрескавшихся кристаллов сахара блестели, словно льдинки. Цайпин соблазнилась не едой, а сверкающей красотой перед глазами. Она словно плыла во сне, а во сне любые слова и поступки простительны. Поэтому, когда её губы разомкнулись, это тоже можно было простить. Тёплые пальцы положили ей в рот сладкие крупинки, и кончик пальца юного плотника случайно коснулся губ Цайпин. И дёрнулся, будто от ожога. Девушка вздрогнула, как в ознобе, и тут же сжала губы, стараясь скрыть своё смущение.

Чтобы восстановить равновесие, Цайпин начала осматриваться – и заметила «изъян». На одной штанине юного плотника зияла дыра, сквозь которую при ходьбе мелькала голая икра. В этот момент Цайпин вновь почувствовала себя «старшей сестрой». Подняв корзину с кормом для свиней, она крикнула: «Подожди тут!» – и стремглав бросилась вниз по склону. Влетела в дом, быстро вытащила из маминой шкатулки тонкую иголку и вернулась, запыхавшись на бегу.

В ушко иглы уже была продета чёрная нитка. Поскольку у юного плотника не было других штанов, снимать их для починки было нельзя. После недолгого обсуждения он сел на землю, закинув ногу с порванной штаниной на камень, а Цайпин, склонившись, начала зашивать дырку. Закончив, она повернула голову и, почти касаясь губами его ступни, аккуратно перекусила нитку зубами.

После нескольких встреч с Цайпин юный плотник рассказал ей, как попал в ученики к мастеру Ян Лубаню. Юноша был замкнутым и никогда раньше никому не рассказывал о своём прошлом.

Он был подкидышем – мастер нашёл его в траве по дороге с работы. Мастеру и его жене было уже под сорок, а детей у них не было. Жена обрадовалась, что муж принёс здорового малыша, но уже через несколько дней начала ревновать: она уверяла, что это его внебрачный сын, которого он подбросил ей на воспитание, и теперь ей приходится «глотать эту горькую пилюлю». Мастер тщетно пытался оправдаться и в сердцах сказал: «Ладно, выбросим его обратно на дорогу – пусть волки или собаки разорвут!»

Но за несколько дней у женщины проснулся материнский инстинкт, и она, надув губы, ответила: «Мы его оставим, но называть нас родителями он не будет». Мастер удивился: «А как же?» – «Пусть зовёт нас мастером и хозяйкой». Мастер едва сдержал смех: какая забавная у неё логика! Ведь когда мальчик вырастет, он и так станет его учеником и переймёт ремесло – так что обращение «мастер» было бы естественным.

Но как мужчине понять извилистые женские мысли? Прошло 16 лет. Хозяйка растила юного плотника как сына, но внешне оставалась холодной, хмуря свои густые брови, словно хотела показать мужу: «Если это твой кровный сын, я не стану ему матерью и не буду с ним ласкова». И за все эти годы мальчик так и не назвал их отцом и матерью.

Юный плотник рос в этой двусмысленной атмосфере, и его нрав стал угрюмее, чем у сверстников. Ему казалось, что он никогда не встретит человека, которому сможет открыть душу, но познакомившись с Цайпин, неожиданно выложил ей всю свою горькую историю – словно вытряхнул горох из мешка.

Цайпин внимательно выслушала и произнесла несколько приятных слов. Казалось, они всплывали из глубины его души, а девушка лишь деликатно озвучивала их – словно предлагая освежающий сливовый напиток в летнюю жару или ставя к ногам жаровню с углями в жестокий мороз. Незаметно для себя юный плотник стал считать её одним из самых близких людей. Двое других, конечно, были мастер и хозяйка, вырастившие его, но вместе с тем подарившие столько противоречивых чувств.

– Цайпин, в следующий раз я снова приду поговорить с тобой.

– Хорошо.

Сердце юного плотника забилось сильнее. Раньше он не знал, что разговаривать с девушкой – это как сидеть у костра: даже когда можно обжечься, очарование света и тепло заставляют забыть обо всём.

Мастер Ян и юный плотник были пришлыми в деревне Гуаньлун. Закончив работу, они собирались в путь. На прощание плотник сказал Цайпин:

– Мастер делает работу на совесть, так что если в вашей деревне кому-то понадобятся плотники, наверняка позовут нас. Тогда… тогда я снова увижу тебя.

Цайпин молча опустила голову, играя кончиком своей косы. Коса была словно живая – в ней таились тысячи несказанных слов. Юный плотник не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он снова увидит эту красивую косу, и его сердце наполнил клубок из эмоций и надежд.

Мастер Ян и юный плотник шли через бамбуковую рощу вдоль высохшего русла – скоро они покинут деревню. Плотник чувствовал тяжесть в груди, и ноги будто стали свинцовыми. Он плёлся позади мастера и вдруг услышал из рощи звонкую песню: «Солнце взошло, ло-ле-ро, радость наполнила землю, оу лан ло…» Его дух воспрял, и он ускорил шаг, обогнав мастера. У выхода из деревни лежал камень размером с кровать. Плотник встал на него, вытянув шею в сторону рощи, но видел лишь изумрудную зелень. Казалось, певица знала, что он оглядывается, и запела ещё громче: «Взваливаю коромысло, лан-лан чэ, эй-хей…»

Сюин тоже услышала пение Цайпин, и песня разгладила морщины на её лбу. Она вспомнила Юнбиня. Из всех детей у Цайпин и Юньцина были приятные голоса – в отца, но ничей голос не мог сравниться с Юнбинем. Когда работа в поле утомляла всех, люди просили: «Лин Юнбинь, спой нам!» – и он без возражений запевал. Его голос был глубоким и страстным: высокие ноты взмывали в небеса, а низкие журчали как ручей. После смерти Юнбиня сваха Хуацяо наведалась к Сюин, намекая, что «жизнь длинная» и не стоит отказываться от нового замужества. Сюин вежливо отказалась. Сваха надула губы: «Что ты всё цепляешься за покойника?» Сюин промолчала. Как она могла объяснить посторонним, каким хорошим был Юнбинь? Когда работа в поле становилась невыносимой, она не решалась петь вслух, но в её голове всегда звучали его звонкие, радостные песни.

2

Время не просто бежало – оно летело на крыльях. Солнце и луна сменяли друг друга, как бы напоминая людям о скоротечности дней. В мгновение ока Юньбаю исполнилось три года. Самым употребляемым словом в его лексиконе было «голоден». Чувство голода глубоко въелось в его сердце, став неотъемлемой частью его бытия. Вторым по частоте словом было «чешется». Ещё будучи младенцем, он стал пристанищем для блох и вшей, которые бесцеремонно обитали на его теле. Беспомощный, он лишь хмурился и громко плакал. Теперь, в три года, он уже научился у своих односельчан кое-каким навыкам борьбы с паразитами.

Пользуясь хорошей погодой, Юньбай прислонился к углу стены, снял одежду и, вывернув её наизнанку, начал давить вшей ногтями. На солнце эти насекомые двигались неторопливо, и даже такие неуклюжие детские пальчики, как у Юньбая, легко их ловили. Он поднял руку, чтобы рассмотреть под солнечным светом свои ногти, окрашенные в тёмно-красный цвет, и, подражая своему четвёртому брату Юньцину, с удовлетворением щёлкнул пальцами и глубоко вздохнул.

Юньцин, вернувшись домой, увидел, как Юньбай сидит в углу и ловит вшей. Он окликнул младшего брата. Юньбай вечно недоедал, его тело было слабым и худым, а на тонкой шее непропорционально держалась большая голова. Поднять её казалось для него целым усилием. Он пробурчал Юньцину: «Четвёртый брат, я голоден».

Юньцин тоже был голоден, но вид брата пробуждал в нём ещё большее сострадание. Когда умер их отец, Юньбай ещё не был отлучён от груди, и у него не осталось никаких воспоминаний о нём. Играя с другими детьми, он иногда сталкивался с задиристыми мальчишками, которые дразнили его, говоря: «У тебя нет отца». Юньбай только плакал в ответ, а Юньцин объяснял ему: «У нас есть отец, просто он умер два года назад». Слёзы ручьями текли по щекам Юньбая, и Юньхун, увидев это, раздражённо дал ему две пощёчины, назвав плаксой. Юньцин не бил младшего брата. В его глазах Юньбай был даже несчастнее, чем он сам. Ведь он сам нёс ритуальное погребальное знамя (инхуныфань) для души отца, и эта сцена навсегда запечатлелась в его памяти. Юньбай же даже не был уверен, был ли у него отец, и постоянно спрашивал об этом мать и старших братьев и сестёр.

Юньцин развернулся и снова вышел из дома. Он только что отказался от предложения Лоханя, но теперь передумал. Ему хотелось догнать его и сказать: «Я согласен на твоё предложение, пойдём вместе».

Лохань с самого утра пришёл к Юньцину, чтобы позвать его вместе пойти воровать персики в саду на западной окраине деревни. Персики созрели, и их сладкий аромат витал в воздухе, вызывая у ребят слюнотечение. Но это была чужая собственность, как можно было просто так взять и сорвать их?

В прошлом году Юньцин столкнулся со смертельной опасностью, но смог выжить. Раны постепенно зажили, оставив лишь грубые шрамы между ног, которые никогда не исчезнут. Лохань с детства был близким другом Юньцина, но после того, как тот оправился от ожогов, он больше не участвовал в детских соревнованиях, кто сможет пописать дальше или дольше. Отец Лоханя был инвалидом, а мать – слепой, поэтому дома им было не до воспитания. Лохань был прямолинейным и считал, что Юньцин не хочет с ним общаться, потому что стыдится его.

Утром, когда Юньцин хотел справить нужду, он попытался скрыться от Лоханя, подыскав укромный уголок. Лохань, обидевшись, гневно выкрикнул:

– Взрослые говорят, что ты после поджога стал как девчонка, что твоя «птичка» улетела. Это из-за этого ты не хочешь вместе с нами писать?

Юньцин, разозлившись, спустил штаны и, указав на свой член, спросил:

– У девочек такое есть?

Лохань ухмыльнулся, поняв, что Юньцин всё ещё тот же и ничего у него не пропало. Стоя бок о бок, они вместе пописали, их струи взмывали вверх, сверкая на солнце. Лохань, заметив, что струя Юньцина бьёт ещё выше, почувствовал облегчение и необъяснимый восторг. Он спросил:

– Хочешь персиков?

Кто бы не хотел персиков? От одной мысли о сочной и сладкой мякоти во рту появлялась слюна. Лохань, наклонившись к его уху, шепнул:

– В последние дни сторож сада, Железный Молот, каждый день в обед пьёт и храпит так, что гром гремит. Мы зайдём, сорвём несколько персиков, и он ничего не заметит

Юньцин покачал головой, отказавшись от предложения Лоханя. Он считал, что идти в сад, особенно под носом у Железного Молота, было всё равно что «рыть землю под ногами у тигра».

Прозвище Железный Молот красноречиво намекало на то, что иметь дело с ним – плохая идея. Сначала его звали просто Молот – уж больно часто он его употреблял в разговоре. Да и в драке его кулаки работали как молоты, обрушиваясь на врагов. Его крики «Молот! Молот!» звучали, будто подбадривание самого себя. После подобного зрелища желающих продолжать бой почти не оставалось, все предпочитали бегство.

Если кто-то осмеливался назвать его Молотом, он не стеснялся пустить в ход кулаки, так как в деревнях на севере Сычуани это считалось оскорблением. Позже кто-то добавил к прозвищу слово «железный», и этот крепкий мужчина с радостью принял новое имя. Он считал, что это подчёркивало его силу и твёрдость характера, а Железный Молот звучало вполне подобающе его силе.

Производственная команда приставила такого человека охранять сад, чтобы пресечь пересуды и зависть. Юньцин не хотел связываться с Железным Молотом и сразу отказался. Но вернувшись домой и услышав, как Юньбай говорит «голоден», он передумал. Вспомнив слова Лоханя: «Юньцин, я вижу, твой «птичка» на месте, ты не стал девочкой, но отчего же ты стал таким трусливым? Раньше ты был смелым, даже на верхушках бамбука гнёзда разорял!» Юньцин тогда лишь фыркнул, но теперь, под палящим солнцем, в нём проснулась решимость. Направляясь к Лоханю, он подбадривал себя: «Я мужчина, чего мне бояться какого-то Железного Молота? Мой брат дома голоден, я принесу ему персиков, чтобы он порадовался».

Лохань, увидев, что Юньцин передумал, радостно и таинственно прошептал: «Я даже Эрданю и Тяньгоу не сказал, они слишком шумные. Сегодня только мы вдвоём пойдём на дело». Юньцин подумал, что Лохань наконец-то проявил смекалку. Воровать персики в саду – это не то же самое, что идти на Цзинъянган сражаться с тигром. Не нужно было собирать целую толпу.

3

Июньский зной. Полуденное солнце уже вовсю пекло, раскаляя землю до такой степени, что воздух дрожал над тропинками. Приближаясь к саду, Юньцин почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он не мог понять – это от палящего солнца или от сжимающего сердце страха? Внезапно его охватило дурное предчувствие, будто что-то не так, и он вспомнил, как старик Чжоу учил его писать.

Старик, сгорбленный и мудрый, веткой на влажном песке показал ему, как пишется его имя. «Цин в твоём имени, Юньцин, – это не просто цвет. Это оттенок молодой листвы после дождя, цвет нефрита, который носили благородные мужи древности. В старину считалось, что этот цвет несёт в себе стойкость бамбука, чистоту утренней росы и мудрость старых камней». Шестилетний Юньцин, конечно, не понимал таких сложных слов, но усердно выводил палочкой перед домом: «Лин Юньцин» – снова и снова, пока иероглифы не получались ровными. Он не знал точно, как выглядит этот загадочный «цин», но верил – цвет хороший. Отец с дедушкой Чжоу дали ему это имя, желая, чтобы тот вырос достойным человеком. А теперь он здесь, крадётся в чужой сад, как вор. Разве так поступают хорошие люди?

Лохань, в отличие от Юньцина, не страдал от подобных мыслей. Его курчавые волосы слиплись от пота, рубашка приклеилась к спине – но это было скорее от возбуждения, чем от жары. Он провёл ладонью по мокрому лбу, брызнул каплями на раскалённую землю, где они тут же исчезли с тихим шипением, и, оскалившись в ухмылке, прошептал:

– Давай быстрее, пока этот Железный Молот спит! Съедим пару персиков – и никакой жары, никакого голода! Даже пить не захочется!

От собственных слов у него слюнки потекли. Он громко сглотнул, облизнул пересохшие губы и, ловко изогнувшись, пролез под проволокой, ограждающей сад. Теперь, когда они уже здесь, пути назад не было. Лохань шёл впереди, ловко переступая между рядами деревьев, а Юньцин – следом, всё ещё сомневаясь, но покорно двигаясь за другом.

Персики висели на ветках, их розовые бока золотились на солнце, будто покрытые румянцем. Лохань не мог сдержать восторга – глаза его блестели, а руки сами тянулись к самым спелым плодам. Юньцин, стараясь не шуметь, быстро сорвал несколько штук, сунул их в просторные карманы и уже хотел предложить Лоханю уйти, но тот опередил его.

Сорвав самый красивый персик – тот, что алел на солнце, будто подрумяненный, – Лохань грубо протёр его о штанину и впился зубами в сочную мякоть. Сок брызнул ему на подбородок, но он даже не обратил внимания.

– О-о-о… – закатил он глаза от наслаждения. – Юньцин, да ты попробуй! Сладкий-сладкий! Этот толстый дурак Железный Молот сейчас храпит, как медведь в берлоге, гром не разбудит…

Его слова прервал громовой рёв:

– Кто сказал, что гром меня не разбудит?!

Лохань не ошибался в своих расчётах. Будь они здесь днём раньше – Железный Молот действительно спал бы мёртвым сном, растянувшись в тени с бутылкой самогона. Но два дня назад в саду уже побывали воры, и сторож, боясь гнева начальства, решил устроить засаду. Теперь он жаждал «поймать вора – проучить остальных», чтобы больше никто не смел покушаться на колхозное добро.

Однако была и вторая причина, по которой Железный Молот сегодня не спал – причина, которую мальчишки не могли даже предположить. Сегодня он даже не притронулся к бутылке. А ведь пил несколько дней подряд, празднуя… что? Железный Молот думал, что скоро женится.

Ему было 33 года – по меркам конца 70-х это уже «засидевшийся холостяк». Сильный, здоровый, тем не менее он никак не мог найти жену. Всё потому, что хотел не просто жену, а красавицу, а те предпочитали городских парней с пропиской, рабочих, военных или хотя бы сыновей деревенских начальников. Кому нужен этот грубый, неуклюжий верзила с лицом, словно вырубленным топором?

Но несколько дней назад на рынке произошло невероятное – молодая девушка улыбнулась ему. Не просто разок, а целых три раза! Малограмотный Молот когда-то слышал от деревенского сказочника историю про «три улыбки» – как красавица Цю Сян тремя улыбками покорила сердце художника Тан Боху. Разве хоть одна женщина, кроме его покойной матери, улыбалась ему так? Да и та чаще косилась на него с раздражением, чем с любовью.

Он узнал, что красавица из соседней деревни Минъюэ ещё не замужем. Обрадованный Молот тут же нанял сваху Хуацяо, сунул ей в руки щедрый задаток – не пожалел даже бутылку хорошего вина. Сваха, хоть и сомневалась в успехе, не смогла устоять перед такой наживкой.

Но вчера она вернулась с плохими вестями. Оказалось, девушка смеялась не потому, что он ей понравился, а потому что у него к верхней губе прилип кусочек зелёного лука. В сочетании с его узкими глазами и густыми бровями это создавало комичный эффект – он стал похож на японского солдата из тех, что показывают в кино.

Разочарованный сторож сегодня даже не смотрел в сторону бутылки. А тут ещё эти мальчишки…

– Ах вы мелкие паршивцы! – заревел он, хватая обоих за шиворот так, что у них затрещали швы на рубашках. – Вот я вам устрою экскурсию, разбойники!

Его гнев был страшен. Всё смешалось в нём – и обида на ветреную красавицу, и злость на вчерашних воров, которых он не поймал, и стыд перед начальством. Всё вылилось на этих двоих. «Раз вы осмелились, как легендарный Сунь Укун, красть небесные персики – теперь пеняйте на себя!»

Глава пятая

1

Перед тем как отправиться на «великое дело», Лохань был полон уверенности. Разве могло что-то пойти не так? Железный Молот наверняка сейчас храпит в своей сторожке, оглушённый полуденным зноем и вчерашним самогоном. Стащить несколько персиков – разве это сложно? Он и представить не мог, что этот страшный человек схватит его.

Теперь же Лохань дрожал как осиновый лист. Ноги его подкашивались и были похожи на бесформенную массу, полностью лишённую костей. Железный Молот волок его за шиворот, как мешок с картошкой. Мальчик не просто рыдал – его слёзы текли непрерывным потоком, смешиваясь со слюной и соплями. А потом случилось самое страшное – он почувствовал, как тёплая влага растекается по его бёдрам, оставляя за собой мокрый след на пыльной земле.

– Ты что, дурень окаянный?! – взревел сторож, отпрыгнув в сторону, как будто наступил на раскалённый уголь. – Я тебя ещё пальцем не тронул, а ты уже и слезами хлещешь, и штаны намочил?! Весь сад загадил! Пока не вылижешь всё дочиста – никуда не уйдёшь! Кто тебя, вора мелкого, на это дело подбил?!

От этой грозной тирады Лохань затрясся ещё сильнее. Его колени подкосились, глаза беспомощно закатились, и он завопил во всё горло:

– Гуаньинь, спаси! Нефритовый император, помоги! Лаоцзюнь, заступись! Дух земли, выручи!..

Он перечислял всех богов и бодхисатв, каких только знал – видимо, его слепая мать часто молилась, стараясь задобрить каждого. Но увы, ни одно из божеств не откликнулось на их беду.

Фруктовый сад всегда был лакомым кусочком для деревенской детворы. Железный Молот, хоть и был грубым невеждой, понимал одну простую истину: его кулаки, закалённые годами тяжёлой работы, слишком опасны для таких хрупких созданий. Обычно он просто запирал пойманных воришек в своей душной сторожке и терпеливо ждал, когда перепуганные родители придут вымаливать своих отпрысков. Всю свою ярость он тогда вымещал на взрослых – кто посмеет перечить, когда их чадо находится в его власти? Так он убивал сразу двух зайцев: и детей проучит, и родителям публичный позор устроит – куда эффективнее, чем просто отлупить провинившихся.

Но Лохань довёл его до белого каления. Сперва наделал в штаны, потом принялся орать, призывая всех святых подряд. Железный Молот скрипел зубами, чувствуя, как гнев поднимается по его спине горячей волной: если оставить этих сопливых воров в доме, к вечеру вся сторожка будет пахнуть мочой! Да и спать потом в этом амбре будет удовольствием ниже среднего.

Он достал из чулана грубую верёвку, пахнущую смолой, и, словно связывая кузнечиков для жарки, скрутил Юньцина и Лоханя спинами друг к другу. Затем поволок их к самому краю сада, где у дороги росло раскидистое персиковое дерево – идеальное место для публичного позора. Теперь каждый прохожий сможет лицезреть «плоды» воровства.

Отойдя на пару шагов, он скрестил руки на массивной груди и с удовлетворением оглядел свою работу. Раньше он просто отчитывал воришек перед их родителями, но это было слишком мягко, слишком по-домашнему. Теперь же вся деревня увидит, каково это – быть пойманным с поличным.

Лохань дёргался, как рыба в сетях, лишь сильнее вонзая верёвку в кожу Юньцина. Тот стиснул зубы – боль и страх сплелись в один огромный невидимый кокон, сдавливающий его со всех сторон. Дыхание прерывалось, в глазах начало темнеть.

Железный Молот смерил пленников холодным взглядом охотника, рассматривающего свою добычу. Лохань продолжал бормотать невнятные молитвы, пока сторож не гаркнул, перебив его речь:

– Хватит! Разве боги учили тебя воровать?! Разве в священных книгах написано, что можно брать чужое?!

Его острый взгляд, словно кинжал, переместившись, вонзился в Юньцина. Под этим пронзительным взором мальчик почувствовал, как внутри разгорается знакомый ужас. Воспоминания о пожаре – о том, как пламя обжигало его кожу, как дым заполнял лёгкие – нахлынули с новой силой. Что этот страшный человек сделает с ними? Может, сожжёт заживо прямо здесь, на глазах у всех? Юньцин с трудом сглотнул. Внизу живота нарастало давление – он отчаянно сжимался, чтобы не опозориться, как Лохань.

Но каждое его движение затягивало верёвку туже, и Лохань вскрикивал от боли, заставляя Юньцина замирать в неестественной позе.

Железный Молот был в ярости. Сколько он ещё может терпеть? Неудачное сватовство, насмешки той глупой девчонки, а теперь ещё эти сопливые воришки осмелились бросать ему вызов?! Его авторитет в деревне висел на волоске.

Он решил ждать у дороги, чтобы попросить первого встречного сообщить родителям мальчишек – пусть приходят за своими «сокровищами» и получают свою долю стыда.

Мимо сада проходил юный плотник. С тех пор как в прошлом году он познакомился с Цайпин в деревне Гуаньлун, втайне мечтал, что их снова пригласят в эти края. И вот в мае мечта сбылась – их с наставником позвали: одна семья готовила приданое для дочери, другая – мебель для свадьбы сына, обе семьи хотели модные городские модели. Плотник с утра до ночи крутился как белка в колесе, помогая мастеру. В этот момент он спешил по пыльной дороге, крепко сжимая в потной ладони разметочный шнур, торопился к дому, где работал его учитель. Неожиданно громовой голос Железного Молота остановил его. Плотник растерянно вытер ладонью пот со лба, оставив грязный размазанный след.

17–18-летнему парнишке было не по себе рядом с этим громилой. Когда Железный Молот спросил, есть ли у него время, он честно ответил, подняв шнур:

– Я как раз несу инструмент, мастеру он срочно нужен.

Железный Молот раздражённо отмахнулся от назойливой мухи, кружившей вокруг его лба:

– Да не задаром прошу! – сорвав два самых спелых персика с ближайшего дерева, он сунул их в карман юного плотника, и тот съёжился от неловкости. – Ты знаешь, чьи это дети?

При виде привязанного к дереву Юньцина у плотника ёкнуло сердце.

– Ой! – вырвалось у него непроизвольно. Он указал на мальчика: – Я его знаю.

Железный Молот с шумом гневно отрыгнул воздух.

– Ступай скажи его семье – пусть забирают своего вора, – приказал он.

Плотник, прижимая к груди драгоценный шнур, бросился бежать в сторону дома Цайпин, поднимая за собой облако рыжей пыли. Каждый его шаг отдавался тревогой в груди: «Как я скажу ей об этом? Как посмотрю в глаза?»

2

Узнав о том, что Юньцина привязали к дереву на всеобщее обозрение, Цайпин побледнела. Бросив корзину, она помчалась к саду. Плотник же, не смея задерживаться, побежал в противоположную сторону – доставить мастеру разметочный шнур.

Но беспокойство терзало его. Найдя причину отлучиться, он помчался назад в сад и столкнулся с Цайпин, идущей с опущенной головой. Юньцина рядом с ней не было.

– Где твой младший брат? – тревожно спросил он.

На лице девушки отразилась досада:

– Чем заняться не нашлось, кроме как воровать! Железный Молот отругал меня, сказал, что я не имею права забрать его, и велел позвать мать, иначе оставит Юньцина в саду на всю ночь. Не буду тебя задерживать, побегу за матерью.

– Эй, подожди, – юный плотник достал из кармана два персика и отдал ей.

Цайпин с недовольным лицом сунула их в карманы своей одежды – по одному с каждой стороны, отчего те нелепо выпирали.

Сюин поднялась с поля, услышав зов дочери. Солнце палило нещадно, и хотя на ней была поношенная соломенная шляпа, лицо покраснело от жары. После смерти Юнбиня она трудилась в поле как мужчина, нет – как вол. Было ли у неё право работать меньше? Пятеро детей. Сюин стиснула зубы и продолжала отправлять Юньхуна в школу, в этом году очередь Юньцина, через несколько лет подрастёт Юньбай… Не то чтобы она была несправедлива к дочерям – будь у неё хоть какая-то возможность, она бы и Цайпин с Цайцинь отправила учиться. Но сил у неё не хватало. Каждый рот в доме нужно было кормить. Перед смертью Юнбинь, едва дыша, не закрывая глаз, повторял: «Отправь сыновей в школу». Как бы тяжело ни было, Сюин не могла позволить троим сыновьям остаться неграмотными, не выполнить последнюю волю покойного мужа.

Цайпин, всхлипывая, рассказала матери, что Юньцина как вора выставили на всеобщее обозрение, привязав к персиковому дереву.

Сюин, не успев подвернуть спустившиеся штанины, побежала к фруктовому саду. Когда она прибежала, Железный Молот как раз во всю ругал Лоханя:

– Ты ещё смеешь у меня воды просить? Чтоб ты сегодня сгорел на солнце или сдох от жажды – так тебе и надо! Как ты посмел просить воду? Иди к чёрту!

На фоне его ругани слышалось хныканье Лоханя, но голоса Юньцина не было слышно. Увидев мать с неровно подвёрнутыми штанинами, Юньцин медленно поднял взгляд, но, дойдя до её шеи, застыл. Ему вдруг стало страшно встретиться с ней глазами – сейчас он готов был просидеть под палящим солнцем ещё три часа, лишь бы не видеть её взгляда. Он изо всех сил сжал бёдра, лицо пылало от стыда, страх накатывал волнами, как позывы в туалет. Мать всегда учила их держаться с достоинством и поступать правильно, а он что натворил? Опозорил её. Как же ей теперь больно и стыдно! И какое наказание его ждёт?

– Железный Молот, братец, – заискивающе обратилась к нему Сюин. Хотя она была старше Молота на несколько лет, по деревенскому обычаю, раз Молот называл Юнбиня дядюшкой, то её он должен был называть тётушкой. Но сейчас Юньцин был в его руках, и Сюин в душе повысила Молота в ранге, что тому явно понравилось – он только презрительно закатил глаза и фыркнул в ответ.

Сюин поспешила извиниться:

– Ребёнок ещё маленький, глупый, обидел тебя. Не сердись на него.

Железный Молот усмехнулся, скрестив руки на груди:

– Не в обиде дело, но если ты, вдова, не знаешь, как воспитывать детей, может, пораньше найдёшь им отчима?

Лицо Сюин залилось краской, но она не смела злиться, только притворилась глухой и немой и продолжила извиняться:

– Очень прошу прощения. Я его строго накажу, больше он не посмеет воровать персики.

– Ой, да не в том дело, что он меня обидел! – вспыхнул Железный Молот. – Мне жаль твоего покойного мужа Лин Юнбиня! Он в земле-то всего несколько лет лежит, а его сын уже пошёл по кривой дорожке, вырос таким уродцем. Говорят же – в детстве иголку украдёт, вырастет – золото стащит. Тогда уж в тюрьму сядет, пулю в затылок получит – никакие боги не спасут!

Железный Молот обращался и к Сюин, и к Лоханю. Лохань все это время хныкал, что сильно раздражало Молота. Гнев его нарастал, ругательства так и лились, сдержать их было невозможно. Услышав про тюрьму и пулю, любая мать пришла бы в ярость от таких проклятий. Но что она могла поделать – её сын действительно провинился, стал вором. Даже если её закидают презрительными взглядами, она должна была выстоять и принять всю злобу, которую обрушил на неё Железный Молот.

– Железный Молот, братец, будь великодушен, не обращай внимания на глупых детей. Они неправы, совершили ошибку, прости их в этот раз, – сгорбившись, униженно молила Сюин.

В глазах Молота вспыхнул гнев. Глупые? Могут делать что хотят? Как та дура, что трижды ему улыбнулась? Из-за этого «глупого» поведения его искренние чувства стали посмешищем, а он сам – жабой, мечтающей о лебедином мясе!

Сюин и не подозревала, какие мысли пронеслись в голове Железного Молота, не знала, что, наказывая воришек, он вымещал накопленную злобу. Он усмехнулся:

– Говорю прямо – твой сын вредил коллективному хозяйству. Что, пришёл и уйдёт просто так? Не выйдет!

Юньцин скрестил ноги, на лбу выступил холодный пот, губы побелели. Слыша, как Железный Молот орёт на мать, он расплакался.

Сюин, чей сын провинился, могла только униженно извиняться и умолять Железного Молота. Её волосы прилипли ко лбу из-за пота. Она приготовилась кланяться снова, как вдруг появился Дуань Фацай. Сердце Сюин сжалось – и одного Молота ей было не одолеть, а тут ещё…

Дуань Фацай, несмотря на имя («разбогатевший»), жил в крайней бедности, ленился в поле, увиливал от работы, ни на что не был годен, только языком болтал. Он был на три года младше Сюин, но использовал это в своих ухаживаниях: «Предки говорили: жена старше на три года – к богатству!» Не раз он перехватывал Сюин на дороге, бесстыдно предлагая: «Муж твой помер, ночью некому постель греть, а я на статус вдовы не обращаю внимания. Давай семьи объединим, две постели – в одну!» У Сюин при виде Дуань Фацая начинала болеть голова, она считала его настоящим бедствием. Если он вмешается, когда же она сможет забрать детей, уже изжарившихся на солнце?

Но появление Дуань Фацая неожиданно помогло Сюин. Услышав, как Молот говорит про «отчима» и «жаль, что Лин Юнбинь так неразумно поступил», он заподозрил неладное. Этому Молоту уже за 30, а жены нет – с его рябым, лоснящимся лицом. Может, он на вдову положил глаз? Этого допустить нельзя… И Дуань Фацай, покачиваясь, нагло сказал Молоту:

– Ты что, детей держишь, чтобы Сюин до ночи в саду задержать? Может, хочешь к ней пристать?

Железный Молот внезапно разозлился. Выражая крайнюю ярость, он резко начал развязывать верёвку. Юньцину было больно, он скривился, но терпел. Молот, грубо дёргая верёвку, сердито сказал:

– Мне недосуг заниматься такой ерундой! – подтолкнул, как нечисть, обоих детей к Сюин: – Проваливайте!

Та, бормоча извинения и благодарности, взяла детей за руки и поспешно ушла. Дуань Фацай крикнул ей вслед, привстав на цыпочки и склонив голову:

– Сюин, когда будет время – заходи в гости!

Сюин сделала вид, что не слышит, и ускорила шаг. Дуань

Фацай, с тоской проводив её взглядом, с усмешкой сказал Молоту:

– Вдова, а ещё стесняется!

Молот не удостоил его ответом, взял верёвку и ушёл в сторожку, оставив Дуань Фацая одного.

3

Юньцин мочился в сторону бамбуковой рощи. Мощная струя с шумом ударялась о землю, будто проливной дождь. Лохань тупо стоял рядом, выдавив из себя лишь несколько жалких капель. Сюин ждала их на тропинке с каменным лицом. Проводив Лоханя почти до дома, она специально напомнила:

– Пусть мать переоденет тебе штаны.

У Юньцина не было даже рваных ботинок, которые можно было бы носить, – он давно привык ходить босиком. Железный Молот специально привязал их у дерева с обломанными ветками и острыми камнями. Теперь ступни Юньцина были исцарапаны. Сюин вела его домой, и хотя каждый шаг отзывался болью, он изо всех сил старался не отставать.

Цайпин, увидев возвращающегося брата, взглядом умоляла мать: раз уж он вернулся, может, хватит его ругать? Но Сюин, не глядя на дочь, завела Юньцина в дом и захлопнула дверь перед носом Цайпин.

Из-за двери раздались звуки, будто осенний ветер гуляет по лесу, чередующиеся с рыданиями и криками Сюин. Юньбай испуганно вцепился в ногу Цайпин.

Войдя в комнату, Сюин приказала Юньцину встать на колени. В доме с кучей детей то один, то другой попадал в переделки, поэтому за дверью всегда лежали две розги из жёлтого дерева.

Юньцин был не похож на Юньхуна. Юньхун, с тех пор как пошёл в школу, постоянно дрался с одноклассниками. Родители пострадавших приводили их прямо домой и не успокаивались, пока на их глазах Сюин не отхлёстывала его розгами. Правда, если только она не выходила из себя, её наказания для Юньхуна были больше представлением – шума много, а реальных ударов мало. Сама Сюин не понимала, почему относилась к старшему сыну снисходительнее. Может, потому что он был теперь главой семьи?

Юньцин же редко попадал в неприятности, и соседи почти никогда не жаловались на него. Но сегодня он стал вором, был привязан к дереву на всеобщее обозрение – теперь на нём клеймо на всю жизнь.

Мысли об этом разожгли гнев Сюин. Когда Юньцин опустился на колени, розга со свистом обрушилась на его плечо. Боль пронзила, будто ожог. Он стиснул зубы, не смея пошевелиться, пока удары сыпались один за другим. Измождённый часами на палящем солнце, он из последних сил слушал сквозь слёзы материнские упрёки.

– Всё мог перенять, а ты воровству научился!.. Ещё раз увижу – не называй меня матерью! Лучше бы я тебя не рожала, чем растить вора!

По лицу Юньцина текли слёзы, но он не издал ни звука. Когда Сюин выбилась из сил, она опустила розгу и взглянула на сына. Их заплаканные глаза встретились.

– Мама, не плачь, я буду слушаться, – захлёбывался слезами Юньцин. Слова матери о том, что она отрекается от него, были страшнее любой боли. Он уже потерял отца, а теперь может лишиться и матери – тогда он станет хуже травинки, хуже песчинки. Его окровавленные руки обхватили материнские ноги, а внутри всё переворачивалось, пока он наконец не разрыдался.

«Бей, мама, только не плачь, только не отрекайся от меня! Я скорее умру, чем снова огорчу тебя!» – кричало его сердце, но вслух прорывались лишь животные вопли боли. Даже зверьё, услышав такие стоны, прониклось бы жалостью. Сюин с растрёпанными волосами опустилась на пол, её мокрое от слёз лицо было рядом с лицом сына.

– Поклянись мне сейчас же!

– Как, мама?

– Поклянись, что, если ещё раз украдёшь – не будешь сыном Лин Юнбиня, не будешь моим сыном!

– Мама, я клянусь…

Сюин крепко обняла всхлипывающего Юньцина. Каждый удар по сыну отдавался болью в её сердце. Юнбинь был честным человеком – хоть и не таким образованным, как старик Чжоу, но твёрдо знал: нельзя идти кривыми путями. Украдёшь хоть горсть зерна – и клеймо вора на всю жизнь. Вспоминая мужа, Сюин содрогалась – она не могла подвести его и должна была воспитать детей достойно.

Юньцин не понимал всей глубины материнских переживаний. Он был словно путник, прошедший через муки ради единственного мгновения – оказаться в её объятиях. В обычные дни у матери не было времени на ласку – даже самый младший, Юньбай, знал, что не стоит тянуться к ней ручками. Поэтому он привязался к Цайпин, как ко второй матери, – засыпал, уткнувшись в её подмышку, и только под её рукой, словно под одеялом, мог спокойно уснуть.

Юньбай побледнел от криков и плача за дверью. Цайпин взяла его на руки и вышла в огород. Достав из кармана персик, она протянула его малышу. Он жадно впился зубами в сладкую мякоть – никогда ещё не пробовал ничего вкуснее – и сквозь набитый рот улыбнулся сестре. Вдруг часть персика застряла у него в горле, вызвав приступ кашля. Цайпин похлопала его по спинке, и выплюнутый кусок упал на землю. Но Юньбай тут же подобрал его, стряхнул пыль и снова сунул в рот.

Цайпин смотрела на младшего брата с растерянностью и болью. Голод превратил её любимого малыша в жадного зверька.

Часть вторая

Поезд мчался вперёд, за окном мелькали поля и холмы, словно ожившие масляные полотна. Ранняя осень раскрасила землю в золотые тона, наполненные надеждой на урожай. Мысли Юньцина витали где-то далеко – казалось, это путешествие в один миг превратило его прошлое в воспоминания, а прежние мечты – в осенние плоды.

Напротив него сидели мать с сыном. Мальчишка лет шести-семи с любопытством разглядывал Юньцина, но стоило тому поднять взгляд, тут же отворачивался и принимался просить у матери:

– Мам, хочу яблоко! – но, откусив пару раз, тут же возвращал его.

– Мам, дай воды! – но, понюхав, морщился: вода в поезде пахла странно, и он отталкивал кружку.

– Мам, дай печенье! – и, съев половинку, бросил: – Оно не с шоколадом внутри!

Мать наконец не выдержала и прикрикнула на своё чадо:

– Скоро в школу идти, а ты все капризничаешь! Не стыдно?!

Юньцин отвернулся к окну. За стеклом мелькали телеграфные столбы, ровные, как шеренги солдат, – словно его собственное прошлое, плотное, неотвратимое. Вон там, за этим поворотом, когда-то и он был таким же мальчишкой, впервые перешагнувшим порог деревенской школы…

Глава шестая

1

Школьный ранец Юньцина был сшит из старого мешка для удобрений – жёлтого, с надписью «мочевина» в углу. Прочный – да, но в правом нижнем углу особенно выделялся огромный иероглиф «моча». Юньхун, давясь от смеха, показал на надпись:

– С этим пойдёшь в школу? Тебя спросят: ты что, по ночам в постель писаешь, раз у тебя на ранце написано «моча»?

– Не смей так говорить! – Цайцинь только что вернулась с поля, её худые ноги были в грязи. Задрав голову, она сделала робкое замечание. Для неё это было необычайно смело – хоть Юньхун и был старше всего на год, он давно запугивал её своим ростом и силой. Он то и дело обзывал её бестолковой деревенщиной, но сегодня из-за ранца Юньцина она вдруг осмелилась перечить.

Цайцинь схватила ранец и, зайдя в дом, принялась рыться в корзинке для шитья. Когда-то, наблюдая, как Сюин учит Цайпин штопать одежду, она украдкой переняла азы. Казалось, орудовать иглой нетрудно, но когда дело дошло до вышивки цветка, чтобы скрыть злополучный иероглиф, задача оказалась куда сложнее, чем девушка представляла. Крошечная игла в её пальцах словно превратилась в неподъёмный посох Сунь Укуна. Неуклюже, но старательно она выводила стежок за стежком, на лбу выступила испарина.

Юньцин подошёл, но Цайцинь не подняла на него глаз, а вздохнула по-стариковски протяжно:

– Юньцин, ты должен выучить много-много иероглифов. Пусть второй брат сейчас и задирается, но если ты узнаешь больше него, он не посмеет над тобой смеяться.

Она то и дело засовывала палец в рот – снова укололась непослушной иголкой. Все в деревне считали Цайцинь недалёкой, только Юньцин, выросший рядом с ней, знал: хоть третья сестра и молчит, в её душе тоже живут мечты.

– Когда я выучу много иероглифов, я научу тебя, – пообещал он.

Цайцинь снова уколола палец. Прижав ранку к губам, она ощутила на языке солоноватый привкус крови. Её улыбка, обращённая к Юньцину, была полна сложных чувств. Сюин была безграмотна, Цайпин тоже, да и все женщины Гуаньлунской деревни – имея образование или нет – жили одинаково: в детстве работа по дому, потом замужество, дети и снова работа. Поля, очаг, кухонный котёл – главное, чтобы по дому справлялись, кому какое дело, набита голова соломой или знаниями? Цайцинь понимала, что ей, девчонке, не положено мечтать о таком. Раз уж ей не суждено переступить порог школы, пусть хоть Юньцин получит образование.

– Главное, чтобы ты хорошо учился и многое понимал, – тихо сказала она. – Это дороже всего.

Год, когда Юньцин впервые пошёл в школу, стал вторым годом после восстановления вступительных экзаменов в вузы. Раньше и в городе, и в деревне к знаниям относились пренебрежительно. Школа в Гуаньлуне ютилась в обветшалом здании, учителя надолго не задерживались, а уходя, бросали ученикам: «Что вам учёба даст? Как ни старайся, деревенский парнишка так и останется деревенским».

К счастью Юньцина, к моменту его первых школьных дней сомнения в пользе учёбы уже развеялись. В прошлом году трое парней из деревни, собственными усилиями поступившие в университет, стали главной темой для разговоров. Раньше подобное было немыслимо: у всех троих имелись «трудности с биографией», у одного даже дядя служил в рядах гоминьдановцев, из-за чего всю семью считали «роднёй врага». Юньцин не осознавал масштаба изменений в стране, но прежнее пренебрежение к образованию больше не было «в тренде», и те, кого ещё вчера называли «гнилой интеллигенцией», теперь могли гордо расправить плечи.

С ранцем из мешка для мочевины, украшенным Цайцинь красным цветком, Юньцин радостно вошёл в школьный двор.

Директором школы была сорокалетняя учительница Чжао. Её второй подбородок казался невиданной роскошью в деревне, где все люди выглядели измождёнными и жёлтыми, поэтому местные жители единогласно считали её красавицей. Чжао благосклонно принимала этот титул, и когда она разговаривала с новичками, её подбородки горделиво поднимались, а голос взмывал к таким высоким нотам, что ученикам невольно чудился крик петуха на рассвете.

Классный руководитель Юньцина, учитель математики Хань, наоборот, производил впечатление доброго и отзывчивого человека. У него было трое детей, и младшая, Хань Сицзюнь, поступила в тот же класс, что и Юньцин. Она совсем не походила на деревенскую девочку – аккуратная одежда, гладко заплетённые косички с яркими шёлковыми бантами, которые сразу затмили всех одноклассниц. Уже в первый день без лишних слов все признали её «принцессой класса».

С того дня, как старик Чжоу научил Юньцина писать своё имя, тот только и мечтал о школе. Иногда он тайком перелистывал учебники Юньхуна, но тот тут же выхватывал их, насмешливо похлопывая по обложке: «Ты же ни одного иероглифа не знаешь, зачем тебе мои книги?» Юньцин краснел от стыда.

Юньхун, который был старше на четыре года, безусловно, считался самым образованным в семье. В спорах с братьями и сёстрами ему стоило только прибегнуть к «аргументу знаний», как все замолкали, давая ему поле для монолога. «В школе так учат! Вам всё равно не понять!» – важно заявлял он.

Теперь и Юньцин стал учеником. Он верил, что когда-нибудь выучит столько же иероглифов, сколько знает брат, освоит сложение, вычитание, умножение и деление и тоже сможет, сидя при свете керосиновой лампы, ловко щёлкать костяшками на стареньких счётах.

За одной партой с Юньцином сидел Цянь Цзиньбао. Они родом из одной деревни, только из разных бригад и прежде лишь мельком видели друг друга. Юньцин кивком поздоровался с новым соседом, но Цзиньбао лишь презрительно усмехнулся. Его взгляд упал на ранец Юньцина, и он затрясся от смеха, едва не упав со скамьи.

– Ты мальчик или девчонка? – захлёбывался он от смеха. – Только девчонки вышивают цветочки на ранцах!

Покраснев, Юньцин перевернул ранец, спрятав кривоватый цветок, вышитый Цайцинь, у коленей, но не сказал ни слова. Цзиньбао счёл это за высокомерие – как этот оборванец с мешком вместо ранца смеет его игнорировать? Этого он так не оставит.

До рождения Цзиньбао в семье Цянь появились на свет пять дочерей, прозванных «пять золотых цветков». Отец работал приёмщиком на зерноскладе – железная должность! Сдавая зерно, крестьяне не забывали «отблагодарить» его, чтобы их урожай прошёл проверку. Говоря о многочисленном потомстве, старик Цянь гордо заявлял: «Мне по силам и родить, и прокормить, но наследника я всё равно добьюсь!» Шестым ребёнком наконец стал долгожданный продолжатель рода, и от счастья отец чуть не потерял дар речи.

Дома Цзиньбао баловали родители и пять сестёр, в школе же он держался как юный вельможа. И вдруг этот Юньцин посмел его проигнорировать после такой безобидной шутки!

Дома Цзиньбао привык к вседозволенности и такого пренебрежения стерпеть не мог.

Школа «Гуаньлун», где учился Юньцин, раньше называлась «Храмом Гуаньлун». Высокие потолки здания были украшены росписями, но дети боялись поднимать на них глаза – среди местных ходили жуткие слухи, что эти изображения могут затянуть в себя душу того, кто будет слишком долго на них смотреть. Цянь Цзиньбао мало интересовало, каким «залом сокровищ» был этот класс раньше и какому именно божеству здесь поклонялись. Раз Юньцин ему не нравился, он только и думал о том, как бы проучить мальчишку, чтобы тот понял – сидеть за одной партой с ним, Цянь Цзиньбао, для Лин Юньцина большая честь. Размышляя о том, как проучить соседа, он время от времени вскидывал глаза к потолку, где потрескавшиеся старинные рисунки и линии словно перетекали, подобно воде.

Сосед по парте в деревенской школе был соседом в самом буквальном смысле – они не только делили один потёртый деревянный стол, но и сидели на одной длинной скамье. Цянь Цзиньбао достал линейку и ножик, важно заявил:

– Сегодня чертим настоящую «38-ю параллель»! Каждый командует на своей половине. Кто нарушит границу – получит по башке!

Юньцин указал на их старый стол: ровно посередине уже была аккуратно выцарапана вертикальная черта – наследие предыдущих старшеклассников. Разве это не готовая граница? Но Цянь Цзиньбао высокомерно поднял подбородок, придвинул линейку и оставил Юньцину лишь треть стола. Тыча пальцем в новую отметку, он отчеканил:

– Вот здесь теперь наша граница.

– С какой стати?! – возмутился Юньцин и резко вскочил. Он забыл, что они сидят на одной скамье, и его внезапный порыв оставил Цянь Цзиньбао без малейшего шанса удержаться. Тот грохнулся на пол. Удар пришёлся на копчик, и волны боли тут же разлились по спине. Цянь Цзиньбао схватился за низ спины, горько расплакался, пуская сопли и слёзы, и сквозь всхлипы невнятно завопил:

– Лин Юньцин, ты меня ударил!

Прозвенел звонок с уроков. Юньцин аккуратно сложил книги и карандаши в ранец, теперь уже не пряча вышитый цветок – пусть все видят, хоть и посмеиваются. Он покачал головой:

– Я тебя не бил. Давай помогу подняться.

Цянь Цзиньбао сердито шлёпнул его по протянутой руке. Юньцин пожал плечами и направился к школьным воротам, не удостоив обидчика больше ни взглядом, ни словом. Тот даже и вдоха не сделал от возмущения – как?! Его просто бросили здесь, да ещё и ушли, не оглянувшись?!

– Держись, Лин Юньцин! – прохрипел он вслед, потрясая кулаками. – Я тебе припомню!

2

Сюин разводила огонь в очаге, собираясь готовить ужин. В семье ели два раза в день – утром и вечером, и всегда одно и то же: кислая капуста с бататом или жидкая каша из батата с кислой капустой. Кислую капусту готовили сами: зелень с огорода рубили в большой таз, слегка присаливали и ждали, когда выделится рассол. Затем жидкость отжимали, а капусту сушили на солнце, периодически переворачивая. Высушенная, она могла храниться месяцами.

Юньцин с детства привык к этому скромному рациону. Сюин, экономная хозяйка, даже не чистила батат, а просто резала его крупными кусками и бросала в котёл вместе с мелко нашинкованной сушёной капустой. Называлось это кашей, но в обычные дни в котле не было ни зёрнышка риса. От такой еды живот сводило от голода даже после принятия пищи. Но Юньцин понимал: иметь хотя бы две скудные трапезы в день уже удача. Прошлой весной, в голодный период, у них закончились даже гнилые бататы, и семья из шести человек была на грани гибели. Тогда старик Чжоу принёс полную корзину бататов – это их и спасло.

Сюин нарезала кислую капусту, и у Юньцина непроизвольно потекла слюна – так сильно скрутило от кислого вкуса. Он подошёл и позвал:

– Мама!

– М-м? – отозвалась она, и прядь волос выскользнула из-за уха. Сюин подняла правую руку, потёрла тыльной стороной лоб, пытаясь закинуть непослушный локон назад. И в этом простом движении – когда мать подняла и опустила руку – шестилетний Юньцин вдруг понял, что его мама красивая. Раньше он этого не замечал. Для ребёнка мать – это просто мать. Та, что привела тебя в этот мир, кормит, одевает, без устали работает в поле и у печи. Которая не спит ночами у твоей постели, когда ты болеешь, и хватается за розги, если провинился. До шести лет Юньцин даже не думал, что мать – это ещё и женщина. А раз женщина, значит, бывает красивой или некрасивой. И если уж сравнивать, то его мама куда красивее, чем директриса школы, тётка Чжао.

Впервые в жизни взглянув на мать глазами маленького мужчины, Юньцин застыл на месте, словно громом поражённый. Сюин не понимала, о чём думает её сын, но его затянувшаяся неподвижность казалась ей странной.

– Что ты застыл как вкопанный? – прикрикнула она, чтобы расшевелить его. – Бегом во двор, нарви соломы для печи!

Но Юньцин не сдвинулся с места. Вместо этого маленький «мужчина семьи Лин» вдруг выпалил:

– Мама… когда я вырасту, я буду заботиться о тебе. Обещаю, ты никогда больше не будешь голодать.

Сюин повернулась и пристально посмотрела на Юньцина. Неужели её сын и вправду взрослеет? Слова у него выходят куда более осознанными, чем у его старшего брата. Где-то в глубине души потеплело – тепло это было с кислинкой, с горчинкой. Она быстро моргнула и грубовато буркнула:

– Ну и чего стоишь? Беги уже за соломой!

Юньцин вышел из кухни, и Сюин провела тыльной стороной ладони по глазам. Казалось, когда-то, после смерти Юнбиня, все её слёзы должны были иссякнуть – разве может быть иначе, если даже полноводная река Цзялинцзян не выдержала бы такого нескончаемого потока день за днём, ночь за ночью? Но разве могут слёзы когда-нибудь действительно закончиться? Пока она жива, тяжесть на её плечах не станет легче, а слёзы не перестанут литься. И всё же она продолжала жить дальше, день за днём. Пусть даже еда была скудной – кислая капуста да батат, но она делала всё, чтобы дети не умерли с голоду.

Дни шли чередой. Дети, подобно юным росткам в почве, понемногу подрастали, а их аппетиты разыгрывались не хуже, чем у телят. Одних хлопот о том, чем наполнить котёл, хватало, чтобы голова шла кругом. Порой, выбившись из сил, Сюин мечтала, как эти бесшабашные мужики, раскинуться на меже, уставиться в белые облака на синем небе – и не думать ни о чём, не говорить ни слова, будто только что родилась на свет, без груза забот и обуз. Но ни разу в жизни она не позволяла себе такой «вольности». Как и не смела думать о том, чтобы «шагнуть вперёд», сбросив с плеч пять «обуз». Она – мать этих детей, та, что привела их в этот мир. Страдания ли, счастье ли – Сюин готова была ради них на всё, взвалить на себя любую ношу.

Быть матерью – значит нести этот крест всю жизнь.

Юньцин, присев на корточки у стены, собрал в охапку сухую траву. Ветер поднял пыль, и соринка попала ему в глаз. Вспомнилось, как мать поправляла выбившуюся прядь, и сердце наполнилось тёплой, щемящей нежностью. Он помнил своё обещание, хотя оно было ещё таким детским и неопределённым: обязательно облегчить матери жизнь, когда вырастет, чтобы она больше не голодала.

Почему крестьяне, всю жизнь трудившиеся в поле, всё равно живут в голоде и нищете? Детскому разуму этого было не понять.

Между тем решения Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва, подобно свежему весеннему ветру, всколыхнули застоявшуюся жизнь деревни Гуаньлун. Среди крестьян царило смятение – что теперь их ждёт? Они всегда жили землёй, и любые перемены в земельной политике – будь то реформа или создание народных коммун – затрагивали их напрямую. Теперь вновь заговорили об изменениях. В глубине души каждый надеялся на лучшее, но опасался высказывать эти надежды вслух – как бы не накликать беду. Когда деревню Гуаньлун выбрали экспериментальной площадкой для системы «разделения земли по дворам», крестьяне в первое время не могли поверить услышанному. Тыкали мизинцами в уши, переглядывались и переспрашивали: «Неужели правда снова делить будут?»